Никому не нужные люди

Наемник

Ты сорвешься в холодную полночи тьму

Или яркий слепящий полуденный свет,

Ты покинешь свой дом, словно узник тюрьму,

И в сплетенье дорог затеряется след.

Будешь стаптывать душу, сбивать сапоги,

И коней, и друзей не жалея менять,

Будешь клятвы давать, забывать про долги,

И чего-то по свету безумно искать.

Станет пристальней взгляд, станет крепче рука,

Беспечален, бездумен, отважен и лих,

Ты не будешь ни богу, ни черту слуга,

Потому что навек разуверишься в них.

В теплом доме, в степи, в церкви и в кабаке

Прав лишь ты и твой верный булатный клинок.

Но увидишь сквозь тьму огонек вдалеке-

На окошке своем кто-то свечку зажег.

Кто-то ждет. Не тебя. Почему в горле ком

И к глазам подступает шальная вода?

Вспомнишь милый родной, но оставленный дом,

И поймешь, что уже не вернешься туда.

Глава 1

Дождь. В Кардисе идет дождь. С утра небо обиженно супилось, но пыталось сдержаться. Когда мы выдвигались, начало накрапывать. Мокрида демонстративно раскрыла жуткий розовый зонтик с цветочками, и я спросил, за что она так жестоко мстит небесам. А сейчас идет хороший полноценный дождь. Упругие струи бьют по груди, плечам, сомкнутым векам.

- Солевейг! Вставай немедленно! Если отгребешь воспаление легких, сдам в больничку, сама лечить не буду!

Придется подниматься. Мокрида как говорит, так и делает.

Нашариваю в густой траве отброшенный меч. Подтягиваю к себе, втыкаю в землю. Переворачиваюсь. Опираясь на клинок, поднимаюсь сначала на колени, потом на ноги.

Мокрида стоит рядом, укрываясь от дождя все тем же чудовищным зонтом. В свободной руке держит сахарного петушка на палочке. Любит она их. Причем не сосет, как все приличные люди, и даже не лижет, а грызет. Смотреть страшно. При этом зубы у целительницы на зависть здоровые и красивые.

- Трэк живой?

- Что ему сделается? Пошел прибавку к гонорару выбивать, за особый риск. В контракте это есть. А вы красиво летели, лягухами.

Еще бы не летели, если сразу за вскрытой дверью нас поджидал умело скрученный воздушный заряд. Шли бы впереди стражники со всеми своими кирасами, шлемами и щитами, их бы раскидало да еще и посекло заклятыми на связь с железом острыми дисками. Где голова, где ноги. А так первыми сунулись мы безо всяких доспехов и практически без оружия. Разрядили ловушку, получив только мощный воздушный пинок. Но скаегета о наковальню не пришибешь, а я… Мы всегда знаем, что прописано в контракте. И вправе отказаться.

Оглядываюсь. Городская стража споро и без нежностей закидывает в фургон нашу «добычу» - беспатентных алхимиков. Те вопят, бурно возмущаются. Можно было б и пожалеть бедолаг, но те, кто ставит на входе воздушную мину с хорошим зарядом намагниченной картечи, явно не пряники выпекают.

Мокрида прижала подбородком ручку зонтика к плечу и вытащила из кармана еще один леденец. Обычный, в шуршащей прозрачной обертке. Протянула мне.

- Спасибо.

- Руки, ноги на месте? - лениво поинтересовалась целительница, хотя явно уже сама всё поняла. - Тогда пойдем к Трэкулу. Надоело ждать, что-то сегодня он долго копается.

Трэк и глава гильдии алхимиков стоят друг напротив друга и яростно спорят. Внешне они похожи: оба приземистые, с виду в ширину столько же, сколько в высоту. Только скаегет коренастый, а гильдеец толстый.

- Этот пункт в договоре явно лишний! Размер гонорара завышен! Не велик труд для оборотня идти по следу!

Абсолютно не велик. Всего-то нюхать всякую дрянь, на ходу менять обличия по ситуации, ломиться в дверь, за которой неизвестно кто и что находится. Всё потому, как городская стража твердо заявила, что разыскивать беспатентных в ее обязанности не входит. Вот если они в результате своей противозаконной деятельности взорвут что-нибудь в городе, тогда да, доблестные вояки, находящиеся на государственной службе, придут и преступников повяжут. За шум и недостойное поведение в общественном месте, например. А до тех пор пусть господа гильдейские сами с конкурентами разбираются. Нанимают кого-то, кто будет собирать доказательства свершенных злодеяний, отыскивать логово, проникать внутрь, взяв возможную ловушку на себя и тем самым разрядив ее. С риском для жизни, конечно. Вы же наемники. Никому не нужные люди.

Подхожу, встаю так, чтобы алхимик меня видел.

- Да, - улыбаюсь как можно дружелюбнее и шире, чтобы видны были клыки. - Оборотни способны на многое. Жаль, людям, обычным людям, никогда не понять, какое это наслаждение — гнать жертву. Особенно в полнолуние, - когти с руки, которой вежливо изымаю у гильдейца бумагу с текстом договора, я тоже убирать не стал.

Брехня всё это, никого мы никуда не гоним. Мне вообще труднее прожить без фруктов и шоколада, чем без мяса. И фазы луны на нас никак особо не действуют. Круглый светящийся блин, таращящийся в окно, просто мешает спать. Но устоявшееся мнение не перешибешь. Видя, как перекосило алхимика, я принюхиваюсь, улыбаюсь еще шире, мечтательно, и возвращаю ему документ.

- Не вижу здесь ошибок.

Теперь работодателя дожмут Трэк и Мокрида. Скаегеты знают счет деньгам, а наша целительница по первому образованию юрист.

Отхожу в сторону. Стоя с мечом в опущенной руке, я запрокидываю лицо под дождь.

Мы наемники. Никому не нужные люди. Прежде из нашей троицы человеками с полным правом могли именоваться только Мокрида и Трэкул, но лет пятьдесят назад король Адельстан, которому надоело разбираться, кто из его поданных гном, кто эльф, кто полукровка, и куда отнести обращенных, вроде оборотней, издал указ: всем, кто соблюдает законы государства Сиргарен, отныне считаться и именоваться людьми. Народ, особенно малые расы, воспринял это спокойно, только эльфы возмутились такой уравниловкой, чуть не подняли мятеж и потребовали независимости. На что коронованный самодур, сладко улыбаясь, ответил: «А и пусть катятся! Кому они нужны со своими патиссонами». Оказался прав. Фрукты-овощи у эльфов вкусные, но чтобы сколотить самостоятельное жизнеспособное государство, этого оказалось мало. В результате чуть не половина населения Тенистых рощ начала под разными предлогами постоянно отираться в метрополии. Король выждал годик, а потом по его специальному указу всех свободолюбивых и гордых в двадцать четыре часа переловили и выставили восвояси. И границу закрыли.

Эльфы взвыли и запросились обратно. Адельстан милостиво согласился принять Тенистые рощи в королевство на правах вольного баронства, но с принесением вассальной клятвы. Сидят теперь эльфы у себя дома, дуются. Только патиссонами торговать всё равно приезжают. К себе никого не пускают, да никто и не рвется.

Другая могучая раса, гномы, приняли новый указ вполне спокойно. Они уже давно не затворяются в своих подземельях, а весьма активно подвизаются на поверхности. При этом идут не только в мастеровые и финансисты. В армии их полно, весь сержантско-прапорщицкий состав из гномья. Даже на флот нанимаются, у деда, рассказывают, на корабле боцман-коротышка был. Порядок поддерживал железный.

А такие, как я, и вовсе вздохнули с облегчением. Раньше к оборотням относились хуже, чем к бродячим псам, а теперь всё, равноправные члены общества. Тем более что мы появляемся на свет в нормальных человеческих семьях. То, что оборотнем становится укушенный метаморфом — бред. Того, кто это придумал, самого, похоже, покусали. Муха као-као, вызывающая слабоумие, не иначе. Оборотничество — судьба и игра крови. Прабабушка с маминой стороны, не вытерпев головной боли, выпила, будучи беременной, успокаивающее зелье. Дедушка с папиной трижды падал с лошади, и всякий раз получал сотрясение мозга. Не смотря на это, и они сами, и их потомки прожили нормальную здоровую жизнь, и лишь у одного ребенка случился сбой, однажды в его колыбели обнаружили голубоглазого волчонка. Ничего страшного в этом нет, при правильном воспитании и уходе оборотень растет и развивается как любой нормальный ребенок. Спонтанная смена облика происходит только в догоршковом младенчестве, потом контролю учатся, так же, как письму, чтению и счету. Я знаю метаморфов, которые в сознательном возрасте ни разу не примеряли шкуру зверя, а также тех, кто добровольно надолго, а то и навсегда уходил в лес волком, чтобы быть ближе к природе. В общем, сейчас никакой дискриминации. В наемники меня привело не оборотничество.

Публика в серых отрядах подбирается на редкость разношерстная. Ограничением приема служат только возраст, физические кондиции и законопослушность. Чистоту биографии претендента проверяют тщательнее, чем при приеме на службу в королевский дворец. Да, еще женщин в положении не берут, и кормящих матерей тоже, но это состояние временное.

Объединяет наемников одно: вне службы мы никому не нужны. Сироты, изгои, отчаявшиеся неудачники, убежденные одиночки. В случае нашей гибели никто не станет ни оплакивать, ни мстить за нас. Серые отряды берутся за дела, от которых отказываются прочие, где легче лишиться своей буйной головы, чем заработать монету. Хотя платят выжившим более чем щедро.

На такой вот веселой прогулке, первой в своей жизни, я и познакомился с Трэкулом сыном Стензальта.

Честно говоря, я не должен был вернуться из этого похода. Когда сидишь в болоте с перебитой ногой, а на хвосте у отряда висят ищейки сопредельного, но не дружественного государства, шансы на спасение не то что стремятся к нулю, а просто уходят в основательный минус. Даже обернувшись волком, я бы на трех лапах далеко не ушел. Догнали бы.

Если спасение одного ставит под удар весь отряд и выполнение задания, тот, кому не повезло, остается прикрывать отход остальных. Это не закон, и даже не правило, а просто веление чести бойца. Если контракт не будет выполнен, все погибшие отдали жизни зря. Когда мы уходили на задание, нас было больше.

Соратники оставили мне лук и воткнули в кочку с десяток стрел, но все понимали, что оружие мне вряд ли понадобится. Пиявицы, начавшие потихоньку подбираться к аппетитной жертве, успели бы раньше, чем погоня. Я уже собирался скинуться волком, чтобы твари хотя бы подавились шерстью, когда ко мне подошел молчаливый средних лет скаегет из нашего отряда.

У наемников не принято прощаться. Что говорить тому, кому осталось на этом свете всего ничего времени? Всякое слово утешения, а уж тем более благодарности будет лишним. Все мы знаем, на что идем, и делаем это сознательно. А что до последней просьбы… У нас не бывает незавершенных дел и ждать вестей о нас некому.

Бородач почесал в затылке, заткнул свое оружие за пояс, пригнулся и вдруг, хэкнув, взвалил меня на плечо.

Что было дальше, помню плохо. От боли и начинающегося жара потерял сознание. Только осталось в памяти, как в минуты просветления мелькали перед глазами голенища сапог мерно шагающего скаегета. Смазанные от сырости дегтем.

Через несколько дней я очнулся в богом забытом городке, как выяснилось позже, в доме местного хирурга. Сперва подумал, что подступает предсмертный бред: вместо трясины и мшистых кочек - подушки, чистые простыни, пахнущие ромашкой. Но примерно через секунду после того, как я открыл глаза, радостный вопль дебелой девицы, сидящей у моей постели, дал понять, что вечный покой мне пока обрести не удалось.

Прибежал какой-то тип, судя по козлиной бородке и рыжим пальцам — лекарь. Легко отделаться не удастся.

Словоохотливая служанка после рассказала, что в одну прекрасную лунную ночь они с господином были разбужены диким стуком в дверь. Лупили так, что, казалось, сейчас сама стена дома рухнет. Прокравшись в прихожую, хозяин и работница немного послушали, подумали и решили самую малость приоткрыть дверь, выглянуть и тут же захлопнуть.

Не получилось. В щель мигом просунулся внушительных размеров походный сапог, а за ним вслед всклокоченная борода. Скаегет! Ночью, близ болот, где жителей каменистых пустошей с роду не водилось. Это мог быть только наемник.

По представлению мирных граждан боец серых отрядов неизменно грязен, зол, груб и матерится через слово. К пришлому скаегету относился только первый пункт. Бородач был весь заляпан тиной и неприятного вида темными пятнами. Что до всего остального… Он вежливо помог хозяевам открыть дверь пошире, вошел, огляделся, уверенно протопал в кабинет, аккуратно свалил на стол молодого парня, не то мертвого, не то без сознания, и невероятно культурным голосом попросил хозяина «посмотреть, что там с мальчишкой».

Доктор был хирургом, к тому же порядком разозленным внеурочной побудкой. Наскоро осмотрев пациента, он предложил для быстроты и простоты дела ампутировать поврежденную конечность. Скаегет философски вздохнул и положил ладонь на рукоять секиры.

В общем, лечили меня долго и муторно, потом пришлось столько же промучиться с костылями, но руки-ноги-лапы у меня в полном комплекте, что в человеческом облике, что в зверином. Правая передняя иногда подводит, но это другая история.

Скаегет, звали его, как выяснилось, Трэкул сын Стензальта, появлялся еще дважды. Первый раз, когда я пришел в себя, - служанка лекаря поведала, что прежде бородатого из дома чуть ли не выгонять приходилось, - а второй через несколько дней. Принес причитающуюся мне часть гонорара, сообщил, что отряд счастливо ушел от погони, а городок этот уже наша территория, куда иноземцы соваться не смеют. Потом удалился и вернулся с повозкой, на коей и отвез меня домой, прямиком в лапы к дядюшке.

Поправившись, я отыскал Трэкула, чтобы поблагодарить за жизнь. Застал весьма примечательную картину: скаегета пытались убить. Пришлось вмешаться. В результате, драпали мы вместе, а потом несколько дней отсиживались у знакомой Трэка, которая то вдохновенно орала на бородача на тему «Во что ты втянул ребенка», то пыталась закормить меня наваристым скаегетским щорбом. Искреннее спасибо госпоже Пандауре, но ее гостеприимное жилище мы покинули почти что с радостью.

После выяснили, что денег ни у кого из нас нет, и отправились в Кардис в штаб серых отрядов, разузнать, нет ли какой работенки.

Работенка была, и срочная, но вот незадача: отрядом может считаться группа, состоящее не менее чем из трех человек, а на примете у вербовщика не было сейчас ни одной команды, к которой мы могли бы присоединиться. Только на скамейке у стены сидела одинокая дамочка, азартно грызущая леденец на палочке. Так мы познакомились с Мокридой.

Обычно серые отряды набираются для каждого нового дела отдельно. Можно, если встретил былого соратника, позвать его с собой, всяко лучше, когда заранее знаешь, на что человек способен. Но в большинстве случаев в штаб наемников являются одиночки. А мы подряжаемся всегда втроем. Мокрида отвечает за целительство, разведку и юридическую сторону составления контракта. Трэк машет секирой, обустраивает в походах наш быт и торгуется с работодателями. У меня меч, лук и святая обязанность перед заключением контракта перекопать гору книг и других документов, легенд, замшелых мифов, народных баллад и площадных частушек, дабы выяснить, не пользуется ли интересующее заказчика место или артефакт дурной славой в веках.

Обычно мы отлично справляемся со всем.

Так привыкли друг к другу в походах, что и между ними умудряемся общаться. В среде наемников вовсе случай небывалый. Но как-то так получается. То Трэк раздобудет новый рецепт, испечет хлебушек и позовет попробовать. То Мокрида посетит выставку или театральную премьеру и жаждет поделиться впечатлениями. То мне придет новый сюжет и срочно нужен дружеский совет, обсуждение и здоровая критика, или же в лавке оружейника попадется на глаза меч, на который мне в жизни не заработать, но рассказать о таком чуде хочется.

Трепа про нас в серых отрядах хватает. Иногда приходится днями ошиваться при штабе, подкарауливая выгодное дельце или ожидая, пока в отряд наберется нужное количество людей. Чем еще заниматься, как не обмениваться новостями и не перемывать косточки ближним? Говорят и уважительно, и явно злобствуя. Сначала я переживал, что придуманные про нас гадости будут задевать Мокриду, но потом понял, что целительница может ответить любому, причем так, что сочувствовать надо тем, кто попал на острый язычок этой язвы.Что не мешает нам с Трэком бить морду всякому, кто посмеет вякнуть по адресу соратницы что-нибудь непотребное.

Так или иначе, но живем мы если не прекрасно, то вполне сносно. Главное, что живем.

Глава 2

Терпеть не могу свое полное имя. Хорошо, что используют его не часто. Попробуй в бою орать «Солевейг!», короткое и четкое «Сольв!» гораздо лучше. А те, кто объединяются в отряд на одно дело и не хотят утруждать себя запоминанием имен соратников, вовсе обходятся простым «Эй, Волк!». Полным прозванием, за исключением всяких официальных случаев, меня кличут Трэк и Мокрида, да родной дядя, не к ночи будь помянут.

Да, дядюшка… Родной брат моего безвременно почившего отца. Адмирал моря-окияна. А в отставку ему пришлось подать как раз из-за меня. Когда маменька… А, как говорит всё тот же дядя, тысяча морских чертей по левому борту, не хочу вспоминать.

И чего ж это родственнику от меня нужно, что аж письмо написать удосужился? Чтобы я одумался, покаялся и вернулся под отчий кров? Дядя сам прекрасно управляется с тем, что осталось от Туманного Озера. Я-то зачем ему нужен?

Нет, не поеду. Что я там буду делать? Объяснять старому дурню, что вовсе не из-за него ушел? И что руку тогда… Всё! Решил же — не вспоминаю!

«Солевейг! - вот так сразу, ни «любезный мой племянник», ни другого ласкового родственного слова. Узнаю дядю. - Жду твоего приезда 15-го числа сего месяца. В Туманном Озере происходят дела, требующие особого вмешательства. Пригласи кого-нибудь из своих достаточно надежных сослуживцев». И как в официальных документах — колючая сжатая роспись.

Да, не любит дядюшка лишних слов. Была б его воля, общался б с людьми исключительно командами. Чего у них там в именье могло случиться, что срочно понадобились услуги наемников? С соседями война? Утки с их стороны переплыли озеро и захватили наш берег? Как я буду кого-то вербовать, если понятия не имею, в чем состоит грядущая компания? Наш отряд подрядить? Копия контракта с нанимателем остается в штабе наемников. Если узнают, что Сольв Лусебрун нанялся к собственному дяде, до конца жизни не оправдаюсь. Могу, конечно, поработать задаром, по-родственному, но контракт заключается всеми членами отряда, с указанием имен, а с какой стати Трэк и Мокрида будут заниматься благотворительностью? Скаегету нужны деньги. Он не жадный, не алчный, как многие представители его племени, он не любит монеты, они ему просто нужны. С каждого вознаграждения отсылает семье некую сумму. Мы с Мокридой как-то раз попытались смухлевать при дележе гонорара, подсунуть сыну Стензальта долю побольше. Но кто и когда мог обжулить скаегета?

Целительница наша также не ест золотой ложкой с бриллиантового блюда черную икру.

Поразмышляв обо всем этом еще немного, я окончательно испортил себе настроение, взял лук и стрелы и отправился на ближайший пустырь.

Мое оружие меч-кацбальгер. Мне нравится, как его рукоять ложится в ладонь, нравится двигаться, ощущая, как работают мышцы, сливаясь с клинком в едином танце. В эти минуты даже пространство вокруг становится другим.

А еще оружие дает чувство защищенности.

Но когда нужно успокоиться и собраться с мыслями, я берусь за лук и стрелы.

Выстрел требует сосредоточенности. Попробуй просто одновременно удержать в руках напряженное тело лука, рвущуюся из пальцев тетиву, ходящую ходуном стрелу, если мысли и чувства вытворяют черт знает что. Спокойствие, даже отрешенность. Руки не должны дрожать, быть чрезмерно напряжены, но и слабость недопустима. Взгляд скользит вдоль древка стрелы, дальше, связывает мишень и наконечник воедино. Для выстрела есть один-единственный правильный миг, пусть даже со стороны кажется, что опытный лучник мечет стрелы одну за другой. Поторопишься — не сможешь хорошо прицелиться, помедлишь, и острие уйдет в сторону. Поймав это мгновение, отпускаешь тетиву. И вместе с летящей стрелой всё, что тебя мучило и беспокоило. Лети и не возвращайся.

Я уже заметил: в хорошем настроении сразу начинаю стрелять довольно метко, при душевном раздрае чуть не десяток стрел отправляется по разные стороны мишени. Но, чем больше успокаиваюсь, тем лучше результат, тем ближе к нарисованному красным кругу и друг к другу втыкаются наконечники.

Я никогда не представляю себе на стрельбище что и уж тем более кого-либо на месте нарисованных на щите колец. То же с мечом. В фехтовании меня привлекает строгая красота и продуманность оружия, мастерство соревнований и дружеских поединков. Я продаю свою жизнь, но не люблю убивать, ненавижу кровь и боль. Но, если уж взял в руки творение оружейников, хотя бы ради защиты, этого не избежать.

Иногда мне кажется, что также, как я, думают многие люди. Наш мир постоянно меняется, появляются новые вещи, иногда полностью вытесняющие старые, а мечи и луки как были в ходу пятьсот лет назад, так и остались. Если кто и придумывал штуку, с помощью которой можно зараз положить больше народу, изобретению этому хода не давали. Так в свое время мир ужаснулся смертоносности и подлости арбалетов, признал их жестоким оружием и полностью отказался. А сейчас, когда воинское дело всё больше становится занятием для избранных, совершенствоваться в изобретении для уничтожения себе подобных людям вовсе нет нужды.

- А, это я правильно пришел.

Есть такое старое выражение: «выскочил, как скаегет из погреба». Трэк появился очень похоже.

- Хорошо стреляешь, - одобрил сын Стензальта и, скрестив ноги, уселся рядом на землю. - Этим и занимайся. Я сейчас пришел — тебя нету. Хозяйка говорит, с утра куда-то усвистал. По роже, извиняюсь, судя, в кабак подался. Вот я думаю: не рано ли тебе винищем баловаться?

Не знаю, сколько Трэкулу лет, но вряд ли он годится мне в отцы, а тем более в дальние предки. Но ведет себя скаегет временами как ворчливый, но заботливый дедушка. Или мне так кажется. У меня деда не было, сравнить не с кем.

Кстати, о родственниках.

- Трэк, что думаешь о работенке в Туманном Озере?

- У тебя дома, что ли? - сообразил скаегет. - А что там? Сарай починить?

- Всё проще. Дяде нужны наемники.

- А дядя у тебя кто?

- Адмирал в отставке.

- О как. А он нас вообще на порог пустит? Скажет ещё — что за оборванцы приперлись.

- Во-первых, Туманное Озеро принадлежит мне, кого хочу, того и приглашаю. Во-вторых, от территории, куда можно кого-то не пустить, остались дом да парк, остальное давно нарезано на участки и отдано в аренду. В-третьих, странные у тебя представления об оборванцах. И, наконец, дядя сам предлагает контракт.

- Дядя родной? - Трэк задумчиво почесал бороду. - Как же он с тобой по контракту рассчитываться будет?

- Понятия не имею. Может, вы с Мокридой без меня сходите? Пригласите кого-нибудь третьим?

- К твоему дяде и без тебя? Как-то не тоё. Поговори с Мокридой, чему ее на юридическом пять лет учили? Так вывернет, ни один червяк не подкопается. Заодно спросишь, согласна ли она идти. Что, кстати, за дело? Может, мы за такие и не беремся.

- Понятия не имею.

Мы решили, что сразу в Туманное Озеро не поедем, остановимся для начала в гостинице в близлежащей деревушке, я встречусь с дядей, узнаю, зачем ему нужны наемники. Если работа нам подходит, тогда Мокрида и Трэк начнут колдовать над наиболее выгодными для нас условиями контракта. Если нет — просто уберемся восвояси.

Честно сказать, я бы вовсе не возвращался в родной дом. Ностальгия, воспоминания детства? Благодарю, покорно, лучше б их совсем не было.

В своей жизни я наделал много ошибок. Первая из них — что вообще народился на свет. Мама не хотела иметь детей, а когда стало ясно, что появление младенца неизбежно, надеялась, что это хотя бы будет девочка. На семейных собраниях мне потом не раз рассказывали, что редко увидишь на лице роженицы, впервые взглянувшей на своего ребенка, такое разочарование и отвращение.

Отец интересовался мной ровно до того момента, когда понял, что в колыбели лежит оборотненок. После чего вернулся на свой корабль. Лусебруны издавна служили на флоте, а оборотню там точно не место. Парусник в открытом море — замкнутый неустойчивый мирок, где гораздо чаще, чем об этом принято говорить, сходят с ума из-за оторванности от земли, однообразия пейзажа и общества, тяжкого труда, жажды. Здесь происходят бунты и поножовщины, и легко представить, что может натворить потерявшие над собой контроль существо, наделенное помимо когтей и клыков проворством и силой зверя.

Капитан парусника «Победитель гроз» сгинул вместе со своим кораблем в южных морях, когда мне сравнялось восемь лет. Через неделю мама навсегда уехала из Туманного Озера. Заботу обо мне взял на себя дядя, младший брат отца. Он не был добр и внимателен, скорее, наоборот, зато никогда долго и со вкусом не рассуждал вслух о моих недостатках, и не жаловался, что я своим появлением на свет загубил его жизнь. Хотя Сэульв Лусебрун как раз имел на это право: чтобы всерьез заняться воспитанием племянника, адмиралу пришлось выйти в отставку.

Дядя не сильно заботился о моем будущем. В школу я ходил самую обыкновенную.

Десять лет учебы можно охарактеризовать одним словом — тьма. Душная, непроглядная. Так же, как и дома, в школе я был не нужен. Хотел дружить, но никому не был интересен, хотел хорошо учиться, но по определению застрял в троечниках. Со временем пришла апатия. Я не желал уже ничего. Даже любимые прежде книги отдалились. Читал всё подряд, лишь бы перед глазами был печатный текст. Тихо ненавидел себя — глупого, нелепого. Считал дни до выпуска.

Через несколько лет я начисто уничтожил память о школе. Сжег, как клеймо каторжника, вместе со шкурой.

Потом был институт. Никто из семьи, да и сам я не верил, что поступлю. Будущую профессию выбирал исходя не из своих склонностей и интересов, а лишь бы не сдавать точные науки. А оказалось… Словно у душного темного сундука, где я сидел, согнувшись в три погибели, откинули крышку и меня выпустили в небо. Однокурсники, которые хотят общаться со мной! Преподаватели, от которых не ждешь ни окрика, ни унижений! Знания, которые действительно можно поглощать с аппетитом! Книги, на которые у меня наконец появились деньги. А сколько другого интересного было вокруг! Особый мир музеев, галерка оперного театра. Прослушав лекции по литературе и истории книги, я мчался на другой конец города, в фехтовальный зал. А по выходным умудрялся ходить на свидания. Да, один раз в жизни меня любили.

Альха… Наверное, я здорово виноват перед ней. Она действительно любила меня, а я никак не мог понять, нужна ли мне эта девочка сама по себе, или мысли о том, чтобы связать с ней свою жизнь — единственный шанс избежать одиночества в будущем. Я злился на нее за это непонимание, мне казалось, что она связывает меня моим страхом. Чтобы выжить, надо быть свободным.

Когда Альха обняла меня и прошептала: «Я хочу, чтобы однажды ты положил голову мне на плечо и уснул», шарахнулся, как от чумы.

У меня не хватило сил порвать с ней, Альха сама всё поняла и ушла, обиженная. Сейчас она замужем, есть дети. Дай судьба, не поминает меня лихом.

Возможно, боги покарали меня за Альху. С тех пор все мои попытки полюбить и быть любимым рассыпались прахом. Я не отказываюсь от знакомств с девушками, каждый раз думаю: а вдруг? Но когда очередная надежда на любовь говорит, улыбаясь: «До завтра!» и исчезает навсегда, только пожимаю плечами. Уже не больно. Мокрида ругается: «Ты становишься старым холостяком!». Может, оно и к лучшему. У меня холодное сердце.

Студенческая почти что сказка закончилась самым прозаичным образом — дипломом. Нет, это тоже было здорово. Волнение перед защитой, гордость после. Душевные посиделки на кафедре. Мы принесли пирожные, и преподаватели на нас почти обиделись: «Вы что, думали, вас к пустому столу пригласили?!». Мы с ребятами обещали не терять друг друга. Все казались себе такими взрослыми и значимыми. После было хорошее свободное лето.

А вот осенью…

Надо было устраиваться на работу, но молодого перспективного специалиста с моим дипломом и профессией никуда не брали. Со мной просто разговаривать никто не хотел.

Прежняя тьма снова подступала, цепко брала за горло. Я взлетел в небо и снова рухнул на землю, переломав крылья. Это ощущение было почти физическим.

Под конец осени, в день, когда дул холодный и сырой ветер, я стоял у гранитного парапета набережной. Перебирал в кармане мелочь, время от времени бросая в свинцовую реку монетки, и думал: раз уж я никому не нужен, то почему бы не присоединиться к таким же людям?

В вербовочном пункте было тепло и никто не приставал с вопросами. Анкета, три дня на проверку данных, и пожалуйста, патент наемника и медальон, где выбито мое имя. С этого момента Солевейг Лусебрун имел право угробиться по собственному усмотрению.

Поначалу пришлось нелегко. Навыки, которые я приобрел на любительских занятиях фехтованием в студенческие годы, были явно недостаточными. Только воинским богам ведомо, как я продрался через тренировки, сохранив руки, ноги, ребра, череп, нос и оба глаза. Дома, в одиночестве, просто позорно выл от боли, стоя на коленях и уткнувшись лбом в край кровати. Зато я до сих пор жив, и все части тела при мне. Да и репутация бойца у Сольва Волка неплохая.

Это что касается тела. Душе тоже досталось. Книжный романтизм, которым я утешал себя все предшествующие годы, разлетелся вдребезги. Жизнь и свои перспективы в ней пришлось переоценивать. Ненавижу слово «надежда». Зато умею ценить те крохи хорошего, которые мне удалось выгрызть.

Я выжил.

У меня есть друзья.

В мире существуют оружейные и букинистические лавки.

Всё.

Умильно-сладенький голосок, не предвещающий ничего хорошего.

- Солнце мое, просыпайся.

Мне на лицо шлепается мокрая тряпка. Хвала небесам, хотя бы чистая.

Не открывая глаз, привычно оцениваю собственное состояние. Валяюсь целиком, все части организма на месте, нигде не больно, только вместо башки гранитный валун, да во рту противная сладость. Мокрида, умница наша, выучилась варить зелье, полностью снимающее симптомы похмелья. Главное умудриться вовремя влить его в глотку жертве горячительных напитков.

Лежу явно на кровати, но полностью одетый и в сапогах. Раздевать наемников не рискуют даже шлюхи. Слишком много в одежках и за голенищами бойцов серых отрядов припрятано прощальных подарков для мародеров, вздумавших поживиться с трупа павшего воина.

- Мокрида, я тебя люблю. А если еще подашь завтрак в постель…

- Обойдесси, алкаш малолетний!

- Это ты от Трэка научилась? Самой-то тебе сколько лет?

В этом моя ошибка. Повторять все слова Мокриды, ее предположения о моих умственных способностях и личной жизни, не буду.

Финальным аккордом хлопает дверь.

Черт. Мокрида обиделась. Зря я так с ней, конечно. Сколько бы не было лет соратнице, это ее собственное дело, а женщин вопрос о возрасте почему-то травмирует. Придется теперь извиняться.

Стучусь в дверь в соседнюю комнату.

- Мокрида, можно?

В ответ тишина. Значит, можно. Когда нельзя, то и Трэкула сносит.

Целительница сидит на подоконнике и, глядя в ручное зеркало, яростно терзает расческой свою буйную вороную шевелюру.

- Мокрида, прости дурака. Ляпнул, не подумав, теперь раскаиваюсь.

- Искренне? - покосилась на меня целительница.

- Со всей совести.

- Хорошо, за это прощаю. Условно-досрочно.

Всё хочу спросить, как выпускница юридического факультета оказалась в серых отрядах, но не решаюсь. О таком не говорят.

- Мокрида, а что вчера было?

- Это у тебя надо спросить, - пожала плечами блюстительница нашего здравия. - Мы с Трэком мирно заселялись. Спускаемся к ужину, а ты сидишь, один, но уже в хорошей кондиции. Пялишься в пустую кружку и воешь песню про черную птицу. Причем воешь в буквальном смысле. Ты что, совсем правила забыл?

Вопреки расхожему мнению и многочисленным легендам о буйных кабацких кутежах наемников, не вяжущие лыка бойцы серых отрядов встречаются на чаще, чем високосный год. Дело не в нашем высокоморальном облике, а в чистом расчете. Для человека, чья жизнь и благополучие напрямую зависят от способности быстро подняться и крепко держать оружие, смышлености и ловкости, бессознательное состояние недопустимо. Пока лежишь на солнце пьяный, легко прощелкать выгодный контракт и будешь потом сосать лапу в безмонетный сезон, или браться за совсем уж гнилые дела. А когда работаешь в команде, и необходимость куда-то бежать, соображая на ходу, может возникнуть в любую минуту, мало кто будет рад валяющемуся сосиской соратнику. Правила наемников возникли не по чьей-либо прихоти. Тот, кто ими пренебрегает, в серых отрядах надолго не задерживается. Да и в жизни тоже.

Но я-то вчера… И главное, по какому поводу сорвался. В дом родной вернулся, память о прошлом одолела. Думать меньше надо! Обо всяких давно минувших переживаниях. Как же, право, стыдно.

- Больно? - деловито спросила Мокрида. - Где?

- Исключительно в области совести.

- Значит, еще не отмерла. Рука, кстати, как? Дай посмотрю.

Ничего приятного в том, что тебе гнут, крутят и растягивают некогда сломанные пальцы нет, но после такой процедуры у Мокриды моя несчастная лапа начинает действовать гораздо лучше. А удовольствие подобное мне перепадает не так чтобы сильно часто. В общем,стоит потерпеть.

- А Трэка почему не видно? - спрашиваю я. И отвлекусь разговором, и информацию получу, потом время терять не придется. Делать несколько дел сразу — непременное умение наемников.

- Он в церковь пошел.

- В какую церковь?

- В обычную, - фыркнула Мокрида. - В храм божий. Ты бородача дольше меня знаешь, не в курсе, что он верующий?

В курсе, чуть ли не с первого дня знакомства в курсе. Скаегеты все верующие, только в храмы ортодоксальной церкви не ходят, у них в общинах свои. Это их и определяет. А Трэкул сын Стензальта... За недостойное поведение ругает так, что хоть в лес беги, а вот безверием нашим ни разу не возмутился, о грехах не рассуждает, карами божьими не грозит, даже в церковь ходит так, будто это никого кроме него не касается. Но ведь это действительно так.

- Ну вот, так-то лучше будет, - Мокрида напоследок погладила мою руку большими пальцами. - Давно бы уже сходил к хорошему костоправу и не мучился.

- Ключевое слово — к хорошему. Где такого сейчас найдешь?

- Ты еще посетуй на дороговизну на рынке и скажи, что раньше такого не было. Ворчишь, как старый дед. По-моему, ты просто боишься врачей.

После того живодера, что правил мне пальцы в детстве, не только бояться будешь…

- Просто не люблю чувствовать себя больным.

- Сольв, это твое дело, но если однажды рука подведет тебя в бою…

- Похороните меня на высоком холме. Под правую руку положите верный меч, под левую — гитару, а на грудь стопку неизданных рукописей.

- В таком случае, - серьезно сказала Мокрида, - мой гроб будет по края засыпан театральными программками и всяческой цветной стеклянной чепухой.

- Что ж, по крайней мере, у нас будут веселые похороны.

В Туманном Озере нас встречал сам Ахиней, дядин денщик. Имя подлинное, закрепленное во всех документах. Родители хотели назвать отпрыска позатейливее, вот и отыскали в книге красивое слово. Жил бы мужик в своей родной глухой деревушке, и горя бы не знал, был бы уважаемым человеком. Но природная бойкость нрава и любознательность завели его на флот, а потом и на адмиральский флагман. И стал там Ахиней главной достопримечательностью. Был он, как уже сказано выше, любознателен, смышлен, исполнителен, с охотой брался за всякое хорошее дело, потому-то его часто поощряли и ставили в пример. А как громко и с пафосом произнесут имя отличившегося, тут же в строю раздаются неуставные смешки — молодые офицеры, а то и матросы, кто шибко грамотный, удержаться не могут. И такое нарушение дисциплины не где-нибудь, а под адмиральским вымпелом!

Когда дядя уходил с флота, он забрал Ахинея с собой. Знал: приемник на адмиральской должности такого рядом не потерпит, мигом загонит ни в чем не повинного моряка ниже трюма. А Ахинею что — в денщики так в денщики, на сушу так на сушу, главное при деле быть.

Встречая нас, Ахиней довольно улыбался. Он любит, когда приезжают гости. Но к его великому расстройству, такое в Туманном Озере случается не часто.

Дядя стоял в галерее, продолжая ряд семейных портретов. Типичный Лусебрун — крепкий, горбоносый, смуглый. Полная мне противоположность. И в смысле внешности я подвел семью.

Хорошо, что прочие родственники не соизволили явиться. Хотя нашими семейными сборищами заправляет тетушка Марджери. А я во время нашей прошлой встречи, когда она в очередной раз завела речи о моем долге продолжить славный род Лусебрунов, спросил, устроит ли семью бастард. Если да, то меньше чем за год обеспечу. После чего тетушка обозвала меня окончательно испорченным мальчишкой и всякое общение прекратила. Второй месяц уже держится.

Дядя был одет в адмиральскую форму, только без наград и регалий. Он так нарядился не для того, чтобы впечатлить наемников, всегда в ней ходит.

Трэк в качестве приветствия только мотнул своей бородищей. Но Мокрида-то, Мокрида! Какой исполненный изящества реверанс, какой трепетный взгляд из-под опущенных ресниц! Если только она вздумает окрутить дядю… Я не буду иметь ничего против.

Однако старый альбатрос почему-то не стал распушать перья перед нашей красавицей и умницей. Во время приветствия и знакомства торчал неподвижно, словно деревянная фигура, некогда украшавшая нос его корабля, потом, во время обеда, так же скованно сидел за столом. В ответ на учтивые речи Мокриды цедил что-то чуть ли не сквозь зубы. Даже обидно стало за нашу целительницу.

В среде наемников редко случаются не то что браки, даже быстротечные романы между своими. Во-первых, женщин в нашем ремесле мало. Во-вторых, все эти мускулистые свирепые девахи, весь смысл жизни которых в том, чтобы доказать всем без разбора, что они ни в чем не уступают мужикам, сильно на любителя. В третьих, трудно испытывать влечение к даме, самое волнительное воспоминание о которой - как подсаживаешь под сдобы лезущую через забор соратницу, а самого тебя вот-вот ухватит за штаны разъяренный сторожевой демон. Но вне исполнения контрактов жизнь бойцов серых отрядов отнюдь не похожа на монашескую. И если Мокрида до сих пор не замужем… А почему Мокрида до сих пор не замужем?!

Дядя чинно отложил столовые приборы в сторону.

- Солевейг, нам надо поговорить.

Ну, наконец-то. А я уже начал думать, что родич пригласил не столько меня, сколько моих соратников. Посмотреть, с кем драгоценный племянник проводит большую часть своего времени. Вполне возможно. Ведь ходили же мы с Трэком представляться Мокридиной маме.

В кабинете дядя указал мне на хозяйское кресло за столом, но я примостился на подоконнике. Не для демонстрации протеста, просто привычка всегда иметь возможность для быстрого отступления.

Родственник ничего не сказал, уселся в кресло сам. Хорошо он в нем смотрится, надежно, естественно.

- Солевейг, твоя часть доходов с Туманного Озера положена в банк.

Знаю. Каждый месяц дядюшка аккуратно пополняет мой счет теми деньгами, что удалось выжать из разоренного умирающего владения. Отдает честно, все три гроша. По мне не стоит оно тех сил, что приходится прилагать старику, продать бы оставшиеся земли и не мучиться, но предложить такое я не могу. Слишком дорого пришлось нам в свое время заплатить, чтобы Туманное Озеро осталось за мной. Не по деньгам дорого.

- Ты в любой момент можешь забрать свои деньги. Но лучше пока что оставить вклад нетронутым.

- Я знаю. Это всё?

- Нет. Через три дня на Соколином поле начинается турнир. Ты должен участвовать.

Турнир! Пусть сейчас это всего лишь развлечение, не имеющее ничего общего с реальным умением владеть оружием, от которого зависит жизнь, больше спорт, чем настоящее дело, но как же привлекательно выглядит. Развевающиеся на ветру штандарты с родовыми гербами, блеск старинных доспехов, дух рыцарства. Как же я хотел хоть однажды поучаствовать! В прошлом.

- Кому и почему я что-то должен?

Надеюсь, голос звучит достаточно твердо. Человек с принципами, а не вздорный щенок.

- Прежде всего себе. Ты же не собираешься всю жизнь наемничать? Рано или поздно придет старость. А если прежде будешь тяжело ранен, потеряешь руку или ногу? Вот тогда тебе и пригодится Туманное Озеро, всё-таки родной дом. А чтобы жить здесь как можно лучше, нужно уже сейчас зарабатывать репутацию у соседей. Чтобы о тебе думали не как о сыне твоей матери…

- Чтобы заработать хорошую репутацию, нужно рядиться в старые железяки и изображать шута на маскараде? Почему бы тогда вам самому не поучаствовать в этом действе?

Дядя кривится. Он воин, но он моряк. Я представил себе, как Сэульв Лусебрун, вооруженный морским тесаком, берет на абордаж конного рыцаря. Вот уж действительно клоунада.

- Я догадывался, что ты будешь упрямиться. Потому хочу предложить тебе и твоим соратникам контракт.

- Вы в своем уме?!

- Правила проведения турнира не запрещают участвовать в нем наемникам.

Ну что ж, раз так… То может, оно и к лучшему.

- У нас постоянный отряд. Контракт заключается только с согласия всех бойцов. Финансовую сторону вопроса вы можете обсудить с Трэкулом сыном Стензальта.

Я спрыгнул с подоконника и вышел из кабинета. Захотят соратники взять это дельце, и сойдутся Трэк с дядей в цене, тогда посмотрим. А нет, тогда еще что-нибудь придумаем, хотя бы на пару со скаегетом подрядимся в деревню дрова колоть, дело привычное.

Не успел выйти, как меня с двух сторон зажали в «клещи».

- Ну чего?

Я честно рассказал друзьям и о турнире, и о предлагаемом контракте, и о моем обо всём этом мнении. Дальше пусть сами решают.

Скаегет и целительница многозначительно переглянулись.

- А я бы непрочь взглянуть, - протянула Мокрида.

- Доспехи, говоришь? - почесал в затылке Трэк. - А править их и чинить тут есть кому?

- Это значит, что вы согласны. В том числе, полюбоваться на то, как я буду позориться на ристалище.

- Да какое позориться? - честно изумился Трэк. - Тебя ж первым копейным ударом из седла вышибут, а дальше пешие бои. А мечник ты — во!

Скаегет показал оттопыренный большой палец, а Мокрида согласно кивнула.

- Хорошо, но насчет контракта тогда договаривайтесь сами. Мне еще не хватало прослыть алчной скотиной, обирающей собственную семью.

Трэк понятливо кивнул и скрылся за дверью кабинета. Мокрида осталась.

- Сольв, - промурлыкала она медовым голоском. - А это ведь твой дом?

- Юридически мой.

- А ты не пригласишь своих друзей пожить здесь несколько дней? Отдельная комната с ванной, горячая вода, ростовое зеркало, чашки из одного сервиза. Понимаешь, девочкам иногда всё это очень нужно.

Она скроила умоляющую мину, похлопала глазками и тут же, сама не выдержав, рассмеялась.

- Да живите, конечно, пока турнир не закончится, а там видно будет. Кстати, Мокрида, давно хотел спросить: почему ты в палатке с нами спать не стесняешься, а в гостиницах всегда требуешь отдельную комнату?

- Потому, - фыркнула целительница, - что я хитрая, расчетливая и люблю комфорт. В палатке посреди леса втроем теплее и безопаснее. Ради этого можно даже потерпеть бородищу Трэка с одной стороны и твои патлы с другой. А в остальное время я ценю простые радости жизни — возможность спокойно помыться, поесть, поспать, поспать одной. К тому же вспомни запасную гномью палатку.

Случай из нашей совместной деятельности, можно считать давний. Мы тогда уже были знакомы с Мокридой, но дела с нами она брала через раз, и все городские. А тут нате вам, работа в поле, на несколько суток. Подрядились втроем, а Трэк, выдав нам снаряжение, на день задержался.

Прибыли на место, огляделись, начали организовывать лагерь. Я быстро поставил палатку для дамы и принялся возиться с другой, запасной. Замечательная вещь из личных запасов Трэкула сына Стензальта. Тип «Дружба». Для установки требуются совместные усилия как минимум двух разумных существ с высоким уровнем интеллекта. Трэк явно что-то недоговаривает, но я подозреваю, что палатка эта, купленная у гномов по дешевке, предназначена для сдачи молодыми жителями гор какого-то особо мудреного экзамена на выживание.

Мокрида, некоторое время понаблюдав за моими действиями, вежливо поинтересовалась, что вообще происходит, а главное — зачем? Объяснил как смог. Насчет чести дамы, и что мы еще не настолько с ней знакомы. С Мокридой, а не с её честью. Целительница хмыкнула и нырнула в свое убежище.

А ночью гномья палатка рухнула, приложив меня по лбу стойкой каркаса. И вырваться из плена было… Как из рухнувшей палатки. Кто пробовал, тот поймет.

Разбуженная Мокрида даже не стала выяснять подробности, а сразу велела, чтобы я прекратил придуриваться и забирался к ней в нормальную палатку. Я огрызнулся, что не сплю с боевыми товарищами. В ответ целительница заорала: «Тогда можешь считать себя жертвой изнасилования!», за шиворот вытащила меня из-под «обломков» и буквально зашвырнула в уцелевшую палатку на свободную половину. Еле успел увернуться от прилетевшего следом собственного меча.

В общем, хорошо выспались. После дня похода тебе уже безразлично, какого пола тело дрыхнет в соседнем спальнике, лишь бы оно не храпело и не лягалось. Нигде так не ощущается плечо, локоть, колено и прочие части тела друга, как в тесной палатке.

Хуже было, что утром явился Трэк. Нет, что скаегет к нам присоединился, было отлично, но какая скорбь по поводу падения нравов исказила его бородатое лицо, когда он увидел нас выбирающихся утром из одной палатки…

По части вопросов целомудрия, приличий и их соблюдения Трэкул обошел даже мою тетушку Марджори. Бородач согласится скорее ночевать под дождем в чистом поле, чем в корчме, хозяйка у которой женщина, пусть даже древняя карга. Слухи о невероятной мужской силе скаегетов и сладости утех с ними давно разносятся народной молвой. Беднягу Трэка атакуют и нежными вздохами и прямыми домогательствами. А потом кулаками и дубинами, это уже мужья и ухажеры прелестниц. Сейчас скаегет прикрывается Мокридой, а раньше, говорит, вообще было ой! Но иногда Трэкул до влюбленных дам всё же нисходит. Откуда иначе знакомство с госпожой Пандаурой?

К слову сказать, скаегет поначалу пытался отселиться в отдельное жилье, но в первую же ночь был погребен под руинами, проклял изделие гномов и больше о приличиях не задумывался.

Только успели похихикать над воспоминаниями, как вернулся сам Трэкул. Судя по довольной физиономии, запродал он меня на турнир весьма выгодно.

- Отлично! - потерла ладошки Мокрида. - Сольв, я буду за тебя болеть! И махать шарфом с трибуны.

- Спасибо, моя звезда. Только не забудь, что в руках у тебя будет полоска нежного воздушного шелка, и с гиканьем раскручивать ее над головой не совсем уместно.

От хохота трех наемнических глоток стены поместья не рухнули, но обитающие по углам пауки в панике разбежались.

Глава 3

Плох тот наемник, кто не хочет собирать информацию о предстоящем деле. Мы с соратниками без особого труда выяснили две интересные вещи: первое — турнир состоится уже через три дня, и второе — дядя заранее записал меня в участники. Был, ох, был соблазн в знак протеста тут же свалить из Туманного Озера, и пусть бы старый интриган выкручивался, как знает, но жалко стало денег, причитающихся Мокриде и Трэку. И потом… Скажу тихо-тихо: мне самому всё же хотелось поучаствовать в турнире.

Пока наша целительница полировала ногти, пыталась очаровать дядю и разглядывала витражи в окнах Туманного Озера, мы с скаегетом, закопавшись в оружейной, куда мне наконец был дан доступ, подбирали и подгоняли доспех. Для семьи, почти все мужчины которой посвящали свою жизнь морю, коллекция оказалась на редкость богатой и разнообразной. С особо интересными деталями бегали к Мокриде, показывали. Целительница кричала, чтобы мы отстали от нее со своим железом, но потом всё-таки смотрела, по-матерински снисходительно говорила что-нибудь вроде «Тебе очень идет». Никогда прежде мне не было так хорошо в родном доме.

Соратники еще успели подзаработать. Трэк проворил что-то по ремонтной части, целительница заговаривала ячмени и больные зубы. Не работа по контракту, а отдых с удобствами.

Так расслабился, что чуть не проспал турнир. Это при том, что паладину перед этим мероприятием надлежит бдеть в часовне над оружием своим. А нет, путаю, это перед посвящением в рыцари. Но, так или иначе, а дрых как медведь в берлоге.

На Соколиное поле съехалось общество со всей округи. Что характерно, с дядей, да и со мной, когда родственник меня представлял, здоровались и общались вполне охотно. Девы юные и дамы зрелые поглядывали с интересом. Как видно, ремесло наемника их не смущало. А ведь шестнадцать лет назад, после того, что сотворила маменька, Лусебруны не то что считались кем-то вроде прокаженных, но соседи изобретали самые изощренные способы, лишь бы не иметь с нами никаких дел.

Но я за несколько лет посетил родовое гнездо лишь один раз, и то, нос тогда из дому не высовывал, многое могло измениться.

Представив меня всем, кому было нужно, дядя незаметно куда-то скрылся, но вскоре обнаружился, мило беседующим с женщиной лет тридцати. Невысокая блондинка, ничего особенного, одета хорошо, но скромно, прическа волосок к волоску, чуть смущенная улыбка. Этакая серая мышка, добрая и добродетельная.

Но как на нее смотрел Сэульв Лусебрун, адмирал в отставке! Эх, Мокрида, Мокридочка, не судьба нам породниться.

Дядя припал к пальчикам собеседницы и предложил ей опереться о его руку. Но идиллия продолжалась не долго.

Наперерез парочке выдвинулся какой-то колоритный мужик. Похож на гнома, только увеличенного раза в три, при том сохранившего пропорции. Рожа такая, что и на большой дороге не часто встретишь. И, что особо занятно, в доспехе.

Я на всякий случай подобрался к дяде поближе. Но верзила воинственных намерений пока что не проявлял.

- Лусебрун! - рявкнул он громовым басом на всё поле. - Приперся-таки, старый пройдоха! Готов биться об заклад: если б ты не надеялся увидеть здесь мою сестру, то вряд ли вылез из своего вороньего гнезда! - и захохотал, довольный своей догадливостью.

От него слабо-слабо пахло какой-то травой. Наверное, моет голову отваром, как наша Мокрида, или полощет зубы. Он возвышался над дядей и его спутницей, но явной опасности не представлял, если только оглушит голосиной.

- Можешь забрать Бьянку хоть сейчас, - громыхал общительный сосед. - Только учти, Лусебрун, приданого за ней я не дам! Будете сидеть в вашем Озере, крыс разводить! Если угодно, то водяных! - и снова заржал.

Черт возьми, чисто сработано. Вон как дядя потемнел лицом. Но вызвать соседа на дуэль вроде не за что. Формально ничего оскорбительного он не говорит. Но хорошо бы выяснить имя грубияна и успеть ответить, когда он на турнире бросит вызов всем желающим. Или заставить его принять мой. Похоже, я не зря приехал в Туманное Озеро.

Верзила фамильярно хлопнул дядю по плечу и отвалил. Пожалуй, мне тоже стоит отойти подальше. Адмирала только что макнули в присутствии дамы, вряд и он будет рад тому, что его унижение видел еще и племянник.

Но родственник уже заметил меня.

- Солевейг, подойди.

Старших надо слушаться.

- Любезная Бьянка, позвольте представить вам моего племянника. Солевейг Лусебрун, законный владетель Туманного Озера.

Я поклонился, насколько позволили рыцарские латы.

- Сударыня, мое почтение.

- Бьянка де ла Нир, - представилась дядина дама сердца, робко улыбаясь и судорожно сжимая пальцами маленький расшитый бисером мешочек. - Мне кажется, я помню вас, Солевейг. Мы не могли вместе учиться в школе? Только вы были в младших классах, а я в старших.

А ведь Бьянка де ла Нир мне определенно нравится. Не мартышка, не жеманница. Большинство дам ее возраста, если и признались, что помнят меня по школе, заявили бы, что были моими одноклассницами, или, передернув, что это я готовился к выпуску, когда она еще числилась в первоклашках.

- Дорогая, вы позволите мне несколько минут поговорить с племянником конфиденциально?

Ух ты, боги света, какие слова наш морской орел знает! Не ожидал от него.

Дама с явным облегчением шмыгнула в сторону. Да, славная, но мышь. Очень серая. Исключительно зашуганное существо. Похоже, не мне одному не повезло с родственниками.

- Солевейг, я должен сказать тебе… - дядя многозначительно замолчал.

Ну что, свататься к своей Бланке или Бьянке собрался? Или уже женитесь? Так скажи прямо, я поздравлю и тихо разойдемся, а то вот-вот турнир начнется.

- Я благодарен, что ты решил выступать под гербом Лусебрунов.

Этого тоже не ожидал. Я, конечно, позор семьи, но считать меня скотиной настолько, что хватило окаянства замазать на щите гиппокампуса Лусебрунов и выйти на ристалище с пустым полем серых отрядов… Хотя я не знаю, что там намудрил с контрактом Трэкул. И дядя сам виноват, позвал меня, как наемника.

На мое счастье, как раз в этот момент прозвучали сигнальные трубы.

- После поговорим.

Выезжать на турнир мне предстояло на коне, выданным дядей — здоровенном вороном першероне, взирающим на окружающих с такой брезгливой скукой, будто не к славному племени лошадей он принадлежал, а был верблюдом, выбирающим, на кого бы плюнуть. Из какой только королевской конюшни свел Сэульв Лусебрун это чудо?

- Знатный зверюга! Не боишься? - спросил Трэк, задумчиво почесывая в затылке молотком, при помощи которого только что выправлял латы всем желающим, не озаботившимся осмотреть дедовские доспехи заранее.

- После того единорога мне уже ничего не страшно.

Ловить единорога нас подрядил один владетельный барон. Домашний любимец сбежал от его доченьки, далеко от привычного стойла не отходил, но в руки посланной за ним челяди не давался. Значит, нужно звать наемников. Дело казалось до обидного простым, особенно если не заморачиваться на поиски непорочной девственницы, которая, по слухам, одна только и может подманить чудесного зверя. Достаточно было взглянуть на хозяйку единорога, чтобы вся вера в легенду пошла прахом. Решили особо не мудрить: я в полной волчьей трансформе загоняю добычу в сеть, у которой караулят Трэк и Мокрида, дальше по обстоятельствам.

Свежим приятным утром отправились на лов.

Всё было чудесно. Пронизанный лучами восходящего солнца летний лес, пение птиц, прекрасный, как улыбка богов, единорог… Оказавшийся злобной скотиной, сразу укусившей меня. А потом еще решил не то боднуть рогом, не то лягнуть. Хорошо, что замешкался, выбирая, и я сумел унести ноги. Вернее, лапы. И драпануть по направлению к растянутой сети. Куда погнавшаяся за мной зверюга и влетела — я сумел проскочить под нижним краем.

Дело удалось? Как бы не так! Еще примерно час носились мы по поляне, уворачиваясь от беснующегося монстра, и швыряя ему яблоки и морковки, пропитанные отваром сон-травы, которые нисколько не отвлекали его от погони за врагами.

Наконец то ли зелье подействовало, то ли единорог устал. Некрасиво завалился на спину и, задрав копыта, заснул. Тут мы наконец смогли подкрасться поближе, опутать пленника рваной сетью и, с трудом взвалив на телегу, отвезти к заказчику.

Барон на радостях устроил пир. Но полакомиться нам не удалось. Пришлось быстро удирать от баронской доченьки. Очень уж мы ей приглянулись. Все трое.

- Да, единорог, конечно, посерьезнее будет, - соглашается Трэк. - Но этот тоже… Падай осторожнее. Сейчас подсадить?

- Копье подашь. Упаду — к Мокриде оттащи. Где она, кстати? В какую сторону копьем махать?

- В сторону противника, - ухмыльнулся Трэк. - Мокридка к лекарю в помощницы напросилась.

Это дело. Лекари и целители всегда как бы противопоставлены друг другу. У первых в ходу научные знания, медицинские инструменты и снадобья из аптеки, у вторых — народные верования, заговоры и травы. Но если представители двух разных лагерей объединяются, получается хорошо. Целительница может затворить хлещущую из раны кровь, что даст пострадавшему возможность добраться до хирурга, который всё зашьет.

- Сам-то поучастовать не хочешь? Тут на топорах тоже можно.

- Мне этого на контрактах хватает! - махнул рукой скаегет. - Поезжай уже. Не пуха!

- К черту.

Тронув коленями бока жеребца, я двинулся к огороженной канатами границе ристалища.

Хорошо, что я заранее озаботился и узнал правила турнира. Выяснилось, что участвовать во всех видах состязаний вовсе не обязательно. Есть, конечно, тут индивидуумы, которые не хотят пропускать ничего из многоборья, были бы соревнования по плаванию, и туда бы записались. Но с меня хватит поединков на мечах. Конь и копье понадобятся только в начале, чтобы гордо проехать мимо трибун, приветствуя зрителей. Ну, и может быть в конце, если выиграю, и надо будет выбрать королеву турнира и на острие копья преподнести ей корону. Я бы отдал награду Мокриде, не жалко, но она, обгрызая очередной леденец, удобно устроилась на травке возле лекарской палатки. Оттуда всё прекрасно видно, но вот верховому подъехать трудно. Ладно, вручу приз дядиной Бьянке, этикет позволяет.

И главное, не упустить ее братца. Имени грубияна я так и не узнал, но он скорее всего тоже де ла Нир, если только они не сводные. Надо было в детстве интересоваться соседями.

С трибуны, укрытой коврами, радостно вещал председатель общества любителей истории родного края из близлежащего городка Кортезьена. Так-так, а ристалище-то в этом году организовал Сэульв Лусебрун, за что все собравшиеся ему благодарны. Точно ведь, Соколиное поле пока еще наша земля.

Теперь понятно, почему дядя так хотел видеть меня на турнире, хотя бы и в качестве наемника. Как же, в таком деле и никто не понесет герб Лусебрунов. Самому организатору участвовать в боях невместно.

Я покосился на родственника. Дядя стоял невозмутимый, как бочка квашеной капусты, зато с какой радостью и восхищением смотрела на своего кавалера Бьянка де ла Нир!

Вот ради кого старый прижимистый краб разжал клешню.

Вообще всё происходящее мне начинает нравиться. Балаган, конечно, не серьезно, забава для мелкопоместных провинциалов. Зато какое удовольствие для владетеля дома, сада и огорода, завсегдатая чинных воскресных чаепитий в обществе, замученного детьми-троечниками, текущими долгами и кротом, поселившимся под грядкой с огурцами: извлечь из кладовки, почистить и починить древний доспех или за несколько лет собрать из подручных материалов свой, разучить основные приемы с оружием и, наконец, выехать на ристалище, ощущая себя настоящим рыцарем. Черт, да я сам фыркал и кривился только из вредности, потому как дядя записал меня на турнир, не спросив. А сейчас чувство радости и удовольствия такое, как в детстве, когда подергиваешь за нитку рвущийся в небо воздушный шарик. Их, эти шарики, тоже покупали на турнирах.

То, как было организовано мероприятие, мне тоже понравилось. В каждом виде состязаний было по несколько групп, по уровню подготовки. Если не наглеть и выбирать противника среди себе подобных, каждый участник имеет шанс на победу. Я выходил с мечом на поединки между профессионалами и еле сдюжил против городских стражников — крепкие ребята.

Покуда народ тыкал друг в друга древковым оружием, махал топорами и почему-то поставленными с ними в один список моргенштернами и прочими кистенями, я отошел к Мокриде. Рядом с целительницей уже сидел Трэк, мы просто посмотрели на бои, грызя конфеты, послушали комментарии скаегета, то язвительные, то вполне восхищенные.

Но много ж, однако, любителей истории родного края собралось на Соколином поле!

Солнце уже утомленно присело отдохнуть на верхушки окружающих ристалище деревьев, когда распорядитель объявил главное: начинаются бои вне категорий. Каждый из участников турнира, обладающий конем, копьем и полным доспехом, может объявить свой вызов, и любой, пусть даже новичок с привязанным к палке ножом, в праве его принять.

Наш прекрасный де ла Нир пока не участвовал ни в одном из состязаний, ясно, что бережет силы для эффектного выхода. Главное теперь наконец его подловить.

- Сольв, может, тебе хватит? - озаботился Трэк. - Сам же говорил, что все эти палки-скалки не твое.

- Особенно после того, - невинно поинтересовалась Мокрида, - как тебя в той деревне добры молодцы дрынами, выдернутыми из забора, отходить собирались? Ты тогда еще так выл.

- Солевейг выл для устрашения, когда этих дурней в пруд загонял, - обиделся за меня Трэк. - В промежуточной трансформе. Ты просто не видела.

- Промежуточная трансформа… Какая прелесть! И волчий вой я обожаю. Сольв, повторишь как-нибудь специально для меня? Только не стоит пугать мирных селян.

- Мирных селян? Они сами первые начали. Если б Трэк на помощь не прибежал… Не знаю, почему они ко мне прицепились.

- Конечно, не знаешь, - согласно покивала головой целительница. - Всего-навсего средь бела дня тащился по деревне к колодцу умываться недопроснувшийся, с растрепанными косами, в одну из которых была воткнута ромашка. А из-за заборов на тебя пялились деревенские девки. Сольв, это мы с Трэком знаем, что до полудня тебя будить бесполезно. На селе жизнь другая, если человек не вскочил с первыми петухами, то, значит, ночь напролет чем-то занимался. Хотя какая личная жизнь может быть у типа, к изголовью кровати которого прислонен ржавый двуручник. Ты бы его хоть закрепил как-то, что ли. А то рухнет в самый ответственный момент и набалдашником по лбу. Или по затылку…

Черт, похоже, у Мокриды действительно был к дяде серьезный интерес. Когда наша целительница расстроена, она начинает язвить. Чаще всего на одну тему.

- Трэк, давай после турнира купим этой ехидне сундук ирисок. Может, язычок ядовитый к нёбу прилипнет.

- Шиш, - приятно улыбается Мокрида. - Специально буду есть по конфетке в день и, пока они не кончатся, - а в ящике их много! - говорить вам добрые слова. А еще я хочу корону королевы турнира. Не привезешь — год будешь со мной по музеям и театрам ходить, для антуража.

- В таком случае я не могу не победить. Ты только до трибуны добеги, а то тут к тебе не подъехать.

- Забрало опустить не забудь, - заботливо посоветовал Трэк.

- Ага, - добавила целительница. - Новые ссадины на твоей роже я не переживу.

Сказать, что я за эту томно хлопающую ресницами язву и довольно подхихикающего коренастого бородача я любому глотку перерву? Никто не поверит. А зря.

Мне повезло дважды. Я успел к тому моменту, когда де ла Нир бросил открытый вызов, и я был первым, кто ответил. Оказавшийся умницей конь не заартачился, подвез меня к рыцарю-зачинщику, и я коснулся острием копья его щита. Показалось, противник многозначительно хмыкнул из-под шлема, черта с два поймешь. Но не узнать гиппокампуса Лусебрунов он не мог. И не вспомнить, кому хамил полдня назад, тоже.

Похоже, де ла Нир много о себе думает. Потому как богат. Доспех у него турнирный, при чем исключительно для конной сшибки. Больше в таком никуда не поедешь. Если это подлинник, а не новодел, дома должны быть еще другие. Если же сейчас мастерили на заказ, то… Мне за такие деньги полгода из контрактов не вылезать, при этом жить под открытым небом и питаться чистым воздухом.

Шлем «жабья голова». Умеют оружейники подмечать главное. Действительно, здорово смахивает на башку земноводного, того и гляди из узкой длинной пасти вылетит клейкий язык, погибель комарам и мухам.

Только щель эта располагается на уровне глаз, а не рта. Никогда не понимал, что в такую можно разглядеть.

Мой собственный шлем, обычный старый армет, вдруг стал нестерпимо тесен и неудобен. Душно мне! Я привык без шлема. В деле часто приходится прибегать к мгновенной частичной трансформе, а в том, что чувствительный волчий нос резко ударяется о железо, нет ничего приятного.

Я отстегнул защелки и снял шлем. Правилами турнира не запрещается. Хочет паладин получить по кумполу или сломать шею, навернувшись с лошади — его право.

Я скинул и подшлемник. Хорошо-то как! Дышится свободно, всё видно, волосы не тянет.

Патлы у меня длинные и густые, что радует. Самые обидные слова для оборотня - «облезлый хвост». Челку кое-как подкорачиваю в походах кинжалом, а остальное заплетаю в две косы. В серых отрядах народ еще не такие прически сотворяет, а все, кому хватает юмора высказаться по поводу «девочки с косичками», гарантированно получают в морду. Родственников мой вид приводит в ужас, но хватит того, что меня довольно коротко стригли все школьные годы. К этому я больше не вернусь, хватит.

Тряхнув головой, я улыбнулся миру и поехал на свой край ристалища. Начало поединка было объявлено.

Я прекрасно понимал, что копейный удар не выдержу. Даже представления не имею, можно ли от него как-то защититься или уклониться. Значит, Трэк прав: постараюсь рухнуть с коня с наименьшим грохотом и ущербом для организма, а потом возьмусь за меч. И тут уже сдохну, а покажу де ла Ниру, как днем на звезды смотреть. Чтоб навек зарекся дяде хамить. Я б нехорошего соседа и на дуэль вызвал, но ведь скажут, скажут… Наемники выступали за своего нанимателя и в судах чести, но я сильно не люблю сплетни. Хватит и турнира.

Ой, воинские боги, как же вообще эту орясину держать? Не зря к доспеху присобачен специальный крюк для опоры. А тут еще нужно с седла раньше срока не съехать, да следить, чтобы верный конь скакал куда надо.

А вороного для меня дядя точно раздобыл в каком-то специальном месте. Чудо что за конь! Не смотря на то, что всадник его держится верхом, как собака на заборе, не растерялся, в нужный момент взял с места правильным аллюром, постепенно разгоняясь, и понес меня прямиком на противника.

Чувства спутались в единый клубок, их не отделить одно от другого. Топот конских копыт; ветер в лицо; запах сухой травы и начинающих опадать листьев; стремительно надвигающийся черный василиск на сюрко де ла Нира. Именно его надо поразить копьем. Белое острие и черный коронованный змей о двух ногах и крыльях. Больше нет ничего. А мой противник? Видит ли он человека, или только геральдического гиппокампуса, морского коня?

Я получаю два удара одновременно. Тот, что приходится в грудь, под ключицу, опрокидывает меня назад. Другой выдергивает из-под локтя копье. Я попал. Но и в меня попали. Привкус крови во рту. Я лечу, запрокидываюсь в бирюзовое осеннее небо, падаю бесконечно долго, пока не касаюсь спиной ходящего ходуном крупа коня.

Тяну тело вперед и вверх, сажусь в седле. Если противник остался верхом… А, нет, вот он лежит, руки-ноги раскинул. Не шевелится. А к нему во всю прыть поспешают местный лекарь и Мокрида. О, чтоб мне провалиться! В первый раз вышел на турнир с копьем, и сразу убил человека?!

У «жабьей головы» забрала нет. Чтобы понять, что там с поверженным рыцарем, что он сломал или отшиб, нужно снять шлем. Пока Мокрида и лекарь возились с застежками, я успел спешиться и подойти поближе. С другой стороны торопилась Бьянка де ла Нир в сопровождении дяди.

Шлем с соседа стягивали осторожно. Всё-таки почти глухая железная труба, чуть не полпуда весом, и совершенно не понятно, что под ней. Не навредить бы, снимая, еще больше. Например, уронив шлем на какое-нибудь чувствительное место.

Лицо у де ла Нира было багровое, налитое дурной кровью. Глаза вытаращены, зубы оскалены, как у берсерка, рвущегося в битву.

Но ни сегодня, ни когда-либо еще драться ему уже не придется.

- Он мертв? - недоуменно спросил молодой лекарь. И тут же, отвечая сам себе, тонко взвизгнул: - Убит!

- Отравлен, - резко бросила Мокрида, проводя ладонью по почерневшим губам де ла Нира. - Тихо! Зовите шерифа.

Глава 4

Правду говорят: одни радости вкушать недостойно. Солнечный яркий день, так приятно начавшийся, завершился полным расстройством. Хорошо хоть лица, ответственные за закон и порядок на турнире, сработали быстро и четко. Местным шерифом оказался Марк Бегор, веселый усатый дядька, недавний мой соперник в бое на мечах. Несколько часов назад он, дружелюбно хлопая меня по плечу и с интересом косясь на красотку Мокриду, предлагал отметить участие в ристалище пивком в трактире, а сейчас споро велел своим подчиненным унести тело де ла Нира в шатер на краю поля, коротко переговорил с перепуганным лекарем (нет, как выяснилось, всего лишь помощником местного врачевателя), увел куда-то рыдающую Бьянку, вернулся и взялся за непосредственного участника событий. И всё на фоне непрекращающегося турнира. К потере бойца народ отнесся спокойно, привыкли, что с каждого ристалища хотя бы одного любителя истории родного края выносят, спасибо, что хоть не вперед ногами.

Молодец мужик, не дал просочиться информации и начаться панике. О смерти де ла Нира все, конечно же, узнают, но позже, и ту версию, которая будет удобна шерифу. Знаю, что такое слухи в провинции. Распространяются подобно лесному пожару, и столь же вредоносны и беспощадны.

А еще порадовало, что шериф был явно осведомлен о кодексе чести серых отрядов, и ни ему, ни кому-либо еще не пришлось объяснять, что наемники не берут заказы на убийства. А если б я и польстился на кровавые деньги, то придумал бы способ извести жертву как-нибудь попроще, не среди бела дня на глазах у изумленной публики, ткнув турнирного бойца неудобной саженной палкой, которую взял в руки в первый раз в жизни. Тупой конец которой должен был быть к тому же смазан ядом, столь лютым, что прошел сквозь железный нагрудник и несколько слоев одежды. В природе-то такой существует?

Я хотел разыскать Мокриду, но целительница, против обыкновения мрачная, сама подошла ко мне. Она вытирала руки салфеткой, от которой ощутимо несло дешевой водкой.

- Мокрида, чем его? Удалось узнать?

- Легче легкого, сразу видно. Девичьими слезами.

- Чем?!

- Растение так называется — девичьи слезы. На рассвете на кончике травинки вечно капелька висит. Как на носу у плаксы.

Излишним романтизмом наша целительница никогда не отличалась.

- Очень ядовитая?

- Как три гадюки.

- Противоядие есть?

- Теоретически. Дело в том, что человек чаще всего даже не знает, что отравлен. Ходит, занимается своими делами. А потом — мгновенная смерть.

- Можно отравиться случайно?

- Если ты не овечка, щиплющая травку на лугу, то нет, - покачала головой целительница. - Животные, кстати, обходят девичьи слезы стороной. Чуют, что ли.

Чуют… От де ла Нира разило какой-то травой. Человеческий нос этот запах вряд ли бы различил, но нюх оборотня острее.

- Мокрида, а эти… девичьи слезы чем-нибудь пахнут?

- Пахнут, характерный такой свежий запах. Держится очень долго, даже если просто взять траву в руки. Особенно хорошо чуют этот запах собаки, порошком из девичьих слез присыпают следы, чтобы сбить погоню. Сольв, ты эту Бьянку хорошо знаешь?

- Никого я тут не знаю. Мне было восемь лет, когда соседи перестали с нами общаться. Бьянка говорит, что помнит меня в школе, но для меня это время вовсе не существует. Уехал, как только закончил учебу, с тех пор в Туманном Озере был один раз, и то дома раненый сидел. Но даже если это Бьянка отравила родного брата, то чем-то другим, не девичьими слезами. От де ла Нира несло травой, как от августовского стога. Ну, это я так чую. А от Бянки — нисколько.

- Она могла замаскировать запах. Например, облиться духами.

- Она вообще не душится. И не красится.

Не переношу запаха косметики, сразу начинаю чихать. Еще и поэтому мне всегда нравилась естественная красота Мокриды.

- Не забудь рассказать об этом шерифу, - слегка недовольно велела боевая подруга. - И давай найдем Трэка. Чует женское сердце, погостим мы еще в твоем доме.

Сердце-вещун Мокриду не обмануло. Возле Узкого озера мы застряли надолго.

Как было уехать, если дядя организовал нам еще один контракт? Призвал меня в кабинет с таким торжественным видом, что я уже обрадовался: сбылась моя мечта, Сэульв Лусебрун наконец-то решился принять имение Туманное Озеро в свое полное владение. Теперь всего-то пара месяцев беготни по разным канцеляриям, чтобы оформить мой отказ от майората в пользу кровного родича, а потом хоть сгори родной дом, меня это касаться уже не будет. Хотя лучше бы дядя здесь окончательно укоренился, женился на своей Бланке или Бьянке, завел детей. И ему счастье, и Лусебрунам продолжение, и владение будет в надежных руках, и от меня наконец все отстанут.

Но всё оказалось гораздо грустней. Адмирал изничтожил все надежды сразу и окончательно:

- Солевейг, Бьянка де ла Нир хочет нанять вас для охраны.

- Куда она собирается ехать?

- Никуда. Но она опасается за свою жизнь.

- Да кому понадобится убивать такую… - я чуть было не ляпнул «серую мышь», но вовремя поправился: - безобидную леди?

- Два месяца назад де ла Ниры были прокляты. Брат Бьянки, Жакоб, оскорбил колдунью.

Так. Колдунья. Очень хорошо. Мужская разновидность — колдун. Официально та или тот, кто практикует запрещенные законом виды магии. Наемников иногда приглашают, чтобы разобраться с кем-либо из этого племени, начавшим слишком уж нагло третировать население некой местности. Дела эти большей частью не опасные, городская стража просто не хочет связываться. Во-первых, почти во всех случаях речь идет просто о мелком жульничестве и вымогательстве, суду в качестве обвинения ничего серьезного предъявить будет нечего, а во-вторых просто противно. Таких грязных, завшивленных, вонючих существ в природе больше не существует, их будто специально разводили, чтобы забрасывать в глубокий тыл врага для моментальной диверсии, но потом это запретили, как использование недопустимо жестокого оружия, а подготовленные диверсанты разбежались. И ведь вся эта колдовская братия и сестрия такая вовсе не от бедности и неустроенности. Живут отнюдь не на жалованье, имеют собственные дома, а то и не один, где-то в другом месте, подальше от того, которое выбирают для «гастролей». Именно по месту жительства наемники и должны водворять этих равноправных поданных короля Августа VIII. А нежно взяв под ручку или засунув в мешок и прогнав по дороге пинками, это уж как получится. Главное, без смертоубийства и членовредительства.

Колдуньи и колдуны это, как правило, горластые тетки средних лет или пышущие здоровьем молодые лбы. Магической силы у них никакой, а вот наглости, энергии и хитрости — валом. Приезжает такая прелесть в провинцию, и начинает пугать доверчивое население, обещая разные бедствия, от нашествия клопов и тараканов до второго всемирного пожара. Хотите избежать неприятностей — платите деньги. Ощутимого вреда в результате никакого, но на нервы действует здорово. Некоторые люди верят, пугаются, несут свои кровные, чтобы откупиться от страшной колдуньи.

Бывает, что в кодлу жуликов и хамов затесывается некто, действительно обладающий магической силой и использующий ее отнюдь не во благо человечества. Но такие на проклятия и прочее надувание щек не размениваются, бьют сразу на поражение. Потому как знают: если попадутся, ничего хорошего их не ждет.

- От проклятия шарлатанки вреда никакого, а если порчу наводила действительно сильная колдунья, она сделала бы так, что враг умер в страшных муках, но об истинной причине его гибели никто не догадался. Эти злыдни тоже люди, значит, хотят жить. Причем долго, хорошо и вкусно. И они знают, что выявленных колдунов живыми не берут. В тюрьме их все равно не удержишь, в суд не притащишь.

- Откуда знаешь? - насторожился дядя.

- Знаю, - я расстегнул ворот и показал длинный бурый шрам, идущий от ключицы к левому плечу. - Память о том, как в прошлом году мы добывали колдунью на Дрожаших болотах. Ключица в пыль, спасибо, Мокрида вовремя подхватила. А трое наших вовсе остались там под осинками. Везти в город хоронить было просто нечего. Нас было пятнадцать человек. Все люди бывалые. Вышли с луками, с сетями. Видели б вы, как тетивы тех луков начали душить их владельцев, а сети опутывать самих ловцов и тянуть тех в трясину… И раньше… при жизни… дела эта гадюка проворачивала очень серьезные. При том хитра была чрезвычайно. Как и все они. Случайно разоблачили. Будет такая персона банально подсыпать отраву, да еще такую, которую на раз распознает обыкновенная целительница? Нет. И тем более рисковать жизнью, чтобы свести счеты с провинциальным хамом. У де ла Нира фантазии не хватило б, чтобы насолить колдунье настолько.

- Жакоб был первостатейным негодяем, - задумчиво произнес дядя. - Надоел тут всем изрядно.

- Не мог его прижать кто-нибудь из соседей?

- Нет, - твердо заявил Сэульв. - Здесь такое невозможно.

Конечно. Устроить травлю ребенку соседей, не считаясь ни с возрастом, ни с личными обстоятельствами, ни с мерой вины — это можно. Просто подсунуть яд — фи, как неприлично! Милые нравы провинциальной жизни.

- Надеюсь, на этот турнир вы вызвали меня не для того, чтобы я убил вашего нехорошего земляка?

От дядиного подзатыльника привычно уклоняюсь и блокирую карающую руку локтем.

- Лучше скажите, чего боится ваша Бьянка? Если действительно дело в зловредной магии, ее не защитит и рота алебардистов. За что прокляли де ла Ниров, как всё происходило?

- Что натворил Жакоб, не знает никто. Но люди видели, как колдунья, стоя напротив его дома, грозила кулаком и кричала, что быть сему месту пусту.

- Быть пусту? А кто решил, что для этого все обязательно должны помереть? Вы женитесь на Бьянке, забираете ее к себе, брательник на радостях уезжает пьянствовать в город, челядь разбегается по своим делам, и пожалуйста — пустой холодный дом.

- Жакоб не дозволял Бьянке выйти за меня замуж. Без причины. Просто куражился.

Просто куражился. Вот и помер, не дожив до скольки-то там лет. Однако шериф не спешит брать под белы руки сестру убиенного, которой смерть родственничка очень кстати. Славный Жакоб был столь любим народом, что его гибель восприняли чуть ли не как продолжение праздника? Или пассия дяди по каким-то причинам выше подозрений?

- Так что за страхи? Но предупреждаю: если еще раз услышу про колдунью и проклятие, или что в доме вашей дамы сердца шляется дух ее безвинно или винно убиенного братца, сразу уеду, а вы зовите попа, это всё по церковному ведомству.

- Бьянка и сама не понимает. Она просто очень боится. Выросла без родителей, с братом-самодуром. Но всё же Жакоб был ей хоть какой-то защитой и опорой. А теперь она осталась совсем одна. В пустом доме. У нее там даже слуг нет, все разбежались еще раньше, одна полуглухая старуха нянька, она же кухарка, со своим муженьком, таким же ветхим дедом, садовником, конюхом, всем на свете. А скоро соседи прознают, что де ла Нир умер, при чем не своей смертью, пойдут слухи, косые взгляды. Тыже должен понимать.

Понимаю. Только мне было восемь лет.

- Да возьмите и просто увезите вашу пассию в Туманное Озеро. Если не хотите дурной молвы, обвенчайтесь, всё равно к тому идет. До города час езды, ратуша открыта пять дней в неделю, а церковь постоянно.

- Бьянка в трауре.

Черт, черт, черт. Сэульв Лусебрун, самый молодой адмирал за всю историю королевства, принявший северный океанский флот как склонную к бунтам полупиратскую банду на дырявых посудинах, и сумевший навести там такой порядок, что до сих пор дисциплину и отвагу тамошних моряков ставят в пример, не задумываясь взявший на себя ответственность за всеми отвергнутого племянника, разом пресекший начинающуюся травлю — теперь боится мнения соседей. Невеста в трауре по нелюбимому брату, значит, венчаться нельзя. Дядя может дни напролет сидеть рядом со своей дамой сердца, но заночевать в том же доме, где кроме нее постоянно живет хотя бы пара слуг, а девичью спальню оберегают прочные засовы, нельзя, неприлично. Действительно, остается только нанять посторонних людей для охраны.

- Я поговорю с Трэкулом и Мокридой. Если они согласятся, контракт подписывать с вами или с Бьянкой?

- С ней, конечно.

Трэк согласился сразу, как только узнал, в чем состоит задача. Пожав плечами, заявил, что если монета подходящая, так можно и взяться. По непостижимой скаегетской логике заказчица, платящая деньги, является не женщиной, а работодателем и опасности для его чести не представляет. Мокрида шипела и плевалась как рассерженная кошка, но, в конце концов, бородач ласковыми и обоснованными увещеваниями уговорил и ее. Убрать мнение с лица целительница, однако, не согласилась, так что отправляться на переговоры с потенциальной клиенткой предстояло мне одному. Трэк ожидаемо уперся: пока не заключен контракт заказчица считается ба… дамой! Не пойду! Но в последнюю минуту всё-таки передумал.

Дядя рвался отправиться с нами, но наемники всегда договариваются с потенциальными заказчиками с глазу на глаз, без свидетелей.

Подъездную аллею усыпали желтые листья, облетевшие с вязов. Мы брели, утопая в них по щиколотку.

Имение Сливовая Косточка. Возможно, я уже приезжал сюда раньше. Когда маменька еще была не «какой-то певичкой», а Амалией Кондрагон, бывшей звездой столичной оперной сцены. Иногда я думаю: воспринимала ли она свое замужество, жизнь в Туманном Озере, рождение ребенка как реальность, или это было для нее очередной ролью, неинтересной и не слишком удачной?

Дверь нам открыл сгорбленный шамкающий дед. Должно быть, тот самый садовник, и прочая, и прочая. Ко всему еще и дворецкий. Проводил в гостиную.

Обстановка здесь была богатой. И нарочито мужской. Ковры, развешенное на них оружие. Две перекрещенные сабли. Не новодел, хорошая сталь.

Головы кабанов и оленей. Тьфу, ненавижу охоту, а похвальбу ее трофеями еще больше.

Курительная трубка на камине.

И нигде ни вазочки, ни статуэтки, ни мирной картины, пусть самой маленькой, пейзажа или натюрморта. Никаких безделушек, некчемных, но создающих уют. Бьянка де ла Нир или вовсе не допускалась сюда, или не имела воли что-то менять.

Сама хозяйка появилась неслышно, как привидение. Не будь я наемником, привыкшим всегда держать под наблюдением все двери, да и окна тоже, не заметил бы.

Действительно, в трауре. Даже вуалетка присутствует, это-то среди бела дня, в родном доме. Или нацепила, узнав о приходе гостей?

- Сударыня.

- Господа… - запнулась, не зная, как обращаться к наемникам.

- Солевейг Лусебрун. Мой спутник — Трэкул сын Стензальта. Заказчики называют бойцов серых отрядов просто по именам. И говорят нам «вы».

- Ах вот как… Благодарю. Садитесь, господа.

Кресел было всего два. Трэк мотнул мне бородой в сторону одного из сидений, а сам отошел к дверям.

Кресло у камина было удобным, расслабляющим. На маленьком столике рядом с ним стоял поднос с бутылкой коньяка и одним стаканом. Напротив еще одно кресло, на сидение характерная продолговатая вмятина. Кое-кто любил отдыхать здесь, взгромоздив ноги повыше.

Бянка де ла Нир присела в продавленное кресло без привычки, на самый краешек. Воровато потянулась убрать выпивку, но, засмущавшись, отдернула руку.

- Сударыня, я слушаю вас.

Хозяйка Сливовой Косточки перевела испуганный взгляд с меня на подпирающего косяк скаегета и обратно.

- Разве господин Лусебрун не сказал вам? Я хотела бы нанять охрану.

- Для дома или для себя лично?

- Мне самой…

- Тогда это называется «телохранителей», - провинциальная барышня стыдливо опустила глаза, слово показалось ей двусмысленным. - При заключении контракта важна терминология. На какой срок?

- Я не знаю…

- Значит контракт, прерванный по желанию нанимателя или при необратимых изменениях условий найма. Вас беспокоит что-то конкретное?

- В последнее время в Сливовой Косточке стало страшно жить. Какие-то люди постоянно шныряют поблизости. Ночью кто-то крадется на крыльцо, пробует двери. Заглядывает в окна…

И, пробравшись в гостиную, со зловещим хохотом сыпет яд в утренний коньяк братца Жакоба. Почему шериф до сих пор не арестовал Бьянку де ла Нир?

Я пригляделся к дядиной возлюбленной повнимательнее. Из тех, чей хрупкий беззащитный облик должен вызывать в сердцах желание защищать, помогать, оберегать. Похожа на мою кузину Анжелику — тоненькую воздушную большеглазую дрянь.

Но девичьими слезами от Бьянки не пахло.

- А еще в покинутой часовне на заболоченном погосте по ночам горит огонь. Мои окна выходят на ту сторону.

Стакан валерьянки и срочно замуж, потом к законному супругу в дом. В Туманном Озере вид из окон не так чтобы очень, но ни в одно из них не видно затопленного кладбища.

- Вы подозреваете кого-то в злых умыслах?

- Нет… нет…

- Если вы захотите заключить с нами контракт, он вступит в силу через три часа после подписания. Мы поселимся в вашем доме.

Бьянка покраснела и принялась нервно теребить зажатый в кулачке платочек. Похоже, эти крошечные лоскутки тонкой ткани в промышленных масштабах тщательно украшают кружевами и вышивкой затем лишь, чтобы отдать на растерзание робким провинциальным девам.

- Присутствие в доме наемников, равно как и врача, священника и слуг мужского пола не является компрометацией для дамы. С нами будет госпожа Мокрида Орел, целительница. Прокорм и прочее за наш счет. Вы согласны?

Бьянка поднесла свой платочек к губам и судорожно кивнула.

- Об условиях оплаты с вами поговорит почтенный Трэкул.

Мы с сыном Стензальта поменялись местами. Я встал у двери, он уселся в кресло. Почти не вслушиваясь в мерный бубнеж скаегета: «Прочитайте, пожалуйста… Вам всё понятно? Распишитесь здесь… Не волнуйтесь, всё будет хорошо...», я оглядывал комнату и размышлял о том, что же мне столь категорически здесь не нравится?

Черт! Коньяк на столике! Если это не вещдок, то я мать-настоятельница ближайшего монастыря!

Я подошел к столику и, не таясь, плеснул коньяка в стакан. Сунул в посудину нос. Измененный, черный, волчий. Так нюх обостряется в разы.

Запах спиртного резкий, для меня неприятный. Не расчихаться бы. Но чистый, без всяких добавок и примесей. Нет тут травы.

Ставлю стакан на стол. Трэк смотрит на меня с пониманием, Бьянка с изумлением. Вы ждали от наемника хороших манер, сударыня?

- Угощайтесь! - пискнула дядина пассия.

- Спасибо, не употребляю.

Я поднимаю бутылку и, поболтав содержимое, смотрю на просвет. Осадка, выпавшего на дно, который должен был быть, даже если б ядовитую траву истолкли в пыль, не наблюдается. И Бьянка удивлена, но не смущена. Кто бы ни прикончил Жакоба, он сделал это без помощи данной бутылки коньяка. Шерифу есть о чем поразмыслить.

Закончив переговоры и получив аванс, Трэк хозяйственно сгреб монеты в кошель, аккуратно сложил наш экземпляр договора, засунул его за голенище и, поднявшись, поклонился Бьянке.

- Не прощаемся, сударыня. Мы скоро вернемся и приступим к выполнению своих обязанностей.

Еще раз поклонившись, скаегет потопал к выходу. Я чуть замешкался, обходя кресла.

- Солевейг, постойте.

Бьянка смотрела на меня, а пальцы ее скручивали многострадальный платочек в тонкий жгут.

- Солевейг, я вспомнила. Мы действительно учились в одной школе. В то время, когда у вас в семье произошло несчастье. Мне очень жаль. Надеюсь, в будущем…

Это тоже было. Брезгливое снисхождение, с каким нищему швыряют объедки. Гораздо хуже, чем неприкрытая злоба, издевательства, оскорбления.

- Вам жаль? Чего же? Что вы с подругами передавали друг другу то, о чем судачили ваши родители? О шлюхе Амалии — а чего еще ждать от певички? Что Лусебруны сейчас в затруднительном положении, наследник имения и герба вполне может оказаться бастардом? Искренне желаю, чтобы про ваших с дядей детей никто никогда ничего подобного не сказал.

Бьянка тихо ахнула, прижав ладони к лицу. Я вышел, не оглядываясь.

Трэк догнал меня на засыпанной листьями аллее.

- Солевейг, душа, зря ты так.

- А чего она… подлизывается? Тоже мне, добрая мачеха, чудесное людям явление.

- Бьянка, что ли, тебя тогда обижала?

- Нет. Даже не помню ее.

- Ну и зачем в таком случае? Ты похож на бездомного пса… - скаегет осекся.

- Трэкул, сколько повторять: для оборотня сравнение с собакой не обидно. Для меня тем более.

- На бездомного пса, которого обидели злые люди, и он теперь шарахается от каждой протянутой руки.

- Я злобный неблагодарный бездушный оборотень.

- Дурак ты, - вздохнул Трэк.

- Зато ты у нас образец разумности и всяческой добродетели. Как вообще…

Тут уж я вовремя замолчал, сообразив, что чуть не ляпнул то, чего себе в жизни не прощу. Меня в серые отряды загнала тоска, Трэка — необходимость выжить. Сын Стензальта изгнанник. Не знаю, что натворил добрый и совестливый мужик, но на родину ему долгие годы дороги нет. Он из скаегетов, а про их не нарушающие законы, но живущие по своим особым обычаям закрытые общины никто ничего толком не знает. А ведь у Трэка — он раз проболтался — где-то на каменистых пустошах остались жена, дочки. Не потому ли он так носится со мной и Мокридой, что мы хотя бы отчасти заменяем ему семью?

Дальше шагали молча. Я раскидывал сапогами палые листья. Растравил душу старый друг, сам того не желая. Заставил вспомнить.

Мне было восемь лет, когда мой отец вместе со своим парусником «Победитель гроз» сгинул без вести близ островов Южного архипелага. Местные жители рассказывали, что накануне был сильный шторм, и те, кто осмелился выйти на берег, видели, как в море борется с волнами пылающий корабль со сломанной мачтой. Через несколько дней в прибрежных скалах нашли обугленный кусок доски с золочеными буквами «Победитель». Больше не осталось ничего и никого.

Молния редко бьет настолько прицельно, но небеса не любят людскую гордыню. Гроза отомстила.

А через неделю после того, как в Туманное Озеро пришла черная весть, моя мать уехала с любовником.

Я помню, как накануне она в шелковом, расшитым яркими птицами халате сидела в спальне среди разбросанных всюду вещей, покачивала домашней туфлей и курила тонкую белую сигарету, вставленную в янтарный мундштук. «Иди спать!» - раздраженно велела она, и это были последние слова, которые я услышал от родительницы.

Следующие несколько дней в Туманном Озере царили суета и неразбериха. Слуги кормили меня, если вспоминали — и только. Никто ничего не объяснял и не рассказывал.

А потом в именье нагрянули родственники.

У моего деда было два родных сына. Оба, соблюдая семейную традицию, пошли служить во флот. Сэульв, родной брат отца, бороздил просторы Северного океана. Я его не помнил, а может, никогда не видел. Остальные члены семьи редко, но какое-то участие в нашей жизни принимали. К сожалению.

Женитьба моего отца, владетеля герба и манора, на приме столичной оперы, родичей возмутила и оскорбила. Лусебрун — и связался с актеркой, пусть даже ее игре на сцене аплодирует сам его величество Август VIII. Попробовали выжить выскочку из Туманного Озера, где она, проводив по истечении медового месяца мужа обратно на корабль, прочно обосновалась, но не получилось. По высокомерию, коварству и стервозности Амалия Кондрагон превосходила самых опытных дворцовых интриганок и клевать себя не позволяла. Даже беременность и рождение ребенка не заставили ее раскиснуть и сдать позиции. Маменька, хоть и воспринимала свое сидение в захолустном постепенно нищающем имении чуть ли не как заточение, покидать его не собиралась. Пока не овдовела.

Блистательная Амалия, ища новой судьбы, отбыла в неведомые дали, и замок очень быстро наполнился чужими неприятными людьми. Если раньше мне не уделяли никакого внимания, то теперь его стало слишком много. В доме не осталось уголка, где можно было бы спрятаться, побыть одному. Слежка, каверзы и дразнилки кузенов и кузин, пристальные недобрые взгляды взрослых, их жесткие замечания по любому поводу. «Отродье Амалии», «звереныш», «маленький монстр» - обсуждая меня и мое будущее, родственники в выражениях не стеснялись. Откуда в приличной семье Лусебрунов взяться метаморфу? Портрет первого в роду, Стефана, воина, барда и оборотня, убрали из галереи с глаз долой куда подальше. Ко всему, за семь поколений внешность потомков сильно изменилась, я был полной противоположностью всем ныне живущим родственникам, а вот на прародителя походил один в один. «Фу, немочь бледная! Жердь!» - шипели смуглые темноволосые троюродные и далее сестрицы, коренастые братцы хихикали, а их родительницы, мои тетушки и неродные бабушки согласно кивали.

Меня с превеликим удовольствием попросту вычеркнули бы из списков семьи, но желание заполучить Туманное Озеро не позволяло это сделать. Фамильное имение наследует старший сын старшего сына, обязательно законный. В случае, если в семье рождались только девочки, преемницей рода, герба и земли считается первая дочь. Бастарды обоего пола прав на владение не имеют. Когда владетель умирает бездетным или же по каким-то причинам решает отказаться от манора, земля переходит к следующему по старшинству брату. Когда братья заканчиваются, то к сестре. И только если у предыдущего хозяина вовсе не было законных детей, имение получает кто-то из ближайших родственников. Некоторое исключение составляет опекунство. Если небеса прибирают малолетнего аристократа, бывшего единственным ребенком, вскоре после ухода родителей, вотчина достается тому, кто о дитяте заботился. Эта же персона имеет право пользоваться землей и имуществом вплоть до совершеннолетия подопечного.

Если бы члены семьи могли договориться между собой, меня точно объявили бы бастардом. Какое мерзкое слово, шипящее и рыкающее одновременно…

Но вот незадача: по праву наследования манор никому из собравшихся принадлежать не мог. Потому и спорили родственнички, кому достанется опекунство и вместе с ним возможность всласть попользоваться благами, которое еще могло дать не до конца разоренное поместье. Меня же предполагалось отправить в закрытую школу. «Мы должны быть милосердны к несчастному созданию! - говорила, подняв очи к небесам, тетушка Марджори. - Он и без того...» Остальные горестно вздыхали и поддакивали. Предложи кто-нибудь пристрелить меня из жалости, думаю, идею бы горячо одобрили.

Однако планам этим не суждено было воплотиться. Слишком долго родственники меня делили. В Туманное Озеро заявился адмирал Лусебрун, злой, как акула. В суете про Сэульва как-то забыли. А он, показав семейству загорелый моряцкий кукиш, заявил, что оставляет флот, чтобы лично заняться воспитанием племянника, и мигом разогнал весь гадюшник к морским чертям. Некоторые особо жадные, но не сообразительные родственнички грозили подать на дядю в суд, но легче отобрать добычу у чайки-поморника, чем у Сэульва Лусебруна.

Следующие несколько лет… Я не люблю говорить о них. Во-первых, действительно трудно вспомнить что-то хорошее, а во-вторых все попытки рассказать о той жизни если и вызывают какую-то реакцию у слушателей, то только бурное возмущение. Дядя Сэульв никогда не был ни добр, ни ласков. Бросивший привычный уклад жизни, любимый флот, карьеру ради того, чтобы позаботиться о племяннике, которого ни разу в жизни не видел, адмирал Лусебрун понятия не имел, как вообще нужно обращаться с детьми. Я был сыт, одет, присмотрен, ходил в школу,но ни разу не услышал ни одного доброго слова. Северный океанский флот держался на кулаке и глотке, и дядя не задумываясь отвешивал мне затрещины. До тех пор, пока однажды я не решил защищаться. Эта привычка здорово помогла мне в дальнейшей жизни.

Да, попадало мне знатно. Но гораздо меньше, чем тем, кто хотел меня обидеть. Дядя разом пресек начинавшуюся травлю сына в прошлом блистательной, а ныне разом ставшей презренной Амалии, меня предпочитали просто игнорировать. А насколько при этом были испорчены отношения с соседями и родственниками, Сэульву Лусебруну было плевать.

Мы стояли вдвоем против всего мира, спина к спине, как в той песне, которую дядя любил напевать по вечерам. Он был единственным человеком из семьи, кто не предал меня. Мало? Для меня достаточно.

Мокрида поджидала нас, прогуливаясь перед воротами Туманного Озера.

- Ну что, наемнички, продались? И какие ж расценки сейчас в сельской местности? За десяток яиц и куль картошки еще и дровишек наколите?

- Мокридка! - искренне огорчился Трэк. - Чего злобствуешь? Вот ведь бес-девка, до чего вредная!

Целительница надула губы и демонстративно затеребила в руках платочек. Мужской, клетчатый, размеров таких, что небольшой пенек прекрасно накрывает в качестве скатерти.

- Тьфу, егоза! Идем вещи собирать, переезжаем.

Трэк увел Мокриду. Уговорит, успокоит, и скоро наша красавица, которая сейчас только что не лягается, снова придет в хорошее расположение духа.

Иногда мне кажется, что небеса специально послали Трэкула сына Стензальта нам в утешение и назидание, чтобы мы сами и жизнь наша стали лучше и правильнее.

Я тоже пошел к дому.

У нормальных людей вдоль подъездной аллеи бывают посажены липы или буки, особый шик — дубы. А у нас растут лиственницы. Выглядит это непривычно, зато какой запах после дождя! Говорят, что деревья выбирал сам Стефан. Любил он, похоже, хвойные, возле дома вон, сосны понавтыкал. Если собрать сухие шишки и бросить их в огонь камина, они начинают щелкать и светиться изнутри алым.

Ботинки скользят по бледной палой сосновой хвое, плотным слоем устилающей крышу погреба. «Не смей лазать, провалишься!».

Двойной иголкой можно, как пинцетом, подхватить букашку, упавшую в ведро с водой, и отпустить на волю.

На стволах сосен выступает прозрачная смола. Через какое-то время она застывает, становится желтой и рассыпчатой, как засахарившаяся тянучка. Ее можно выковыривать кончиком перочинного ножа и жевать. Один из любимейших вкусов детства. Немногочисленные няньки, время от времени появляющиеся в Туманном Озере, жаловались маменьке, а потом дяде, что у ребенка постоянно грязные руки. Сколько одеколона и обычной водки изведено на оттирку от смолы, сказать нельзя.

Всё-таки летом жизнь в имении проходила не дурно. Во всяком случае, здесь не было школы.

Лестницы в доме деревянные, скрипучие. Как говорит дядин денщик Ахиней - «Поющие». Я поднялся на второй этаж, в галерею.

Портрет Стефана давно вернулся на свое законное место. Предок был изображен с лютней в руках, но рядом на столе лежал меч.

Воин и менестрель. Оборотень. Всё в его жизни было на две части. Даже на портрете улыбается, а взгляд жесткий, пристальный. Безродный одиночка, добившийся славы, богатства, потомственного дворянства. Никто не знает, откуда он взялся, сам говорил, что пришел из-за моря, но в наследный лен, дарованный за заслуги перед короной, выбрал земли, лежащие подле озера, стоя на берегу которого в ясную погоду можно различить тростники у другого его края. Больше здесь воды нет, только подступающие болота, но потомки Стефана неизменно становились моряками, пытавшимися покорить четыре океана, омывающие Сиргарен. Что знал он, что помнил, о чем так и не рассказал ни друзьям, если они у него были, ни жене, ни детям? Никто сейчас не скажет, каким был Стефан Лусебрун, но остались его песни. «Я вернусь», «Баллада о брате и сестре», «Битва», «Подорожная», «Белое море», «Кара», «Вой», «Ветер ходит», «Прощальная». Мой любимый «Наемник».

С одним не согласен: незачем так уж переживать из-за того, что не дано. Если ты стал не нужен в родном доме, то можно искать другой.

Глава 5

Слухи о смерти Жакоба де ла Нира начали потихоньку расползаться по окрестностям Узкого озера. Когда мы под предводительством дяди заявились в Сливовую Косточку, там за чайным столом уже сидело шестеро гостей. Три дамочки с цепкими глазками записных сплетниц. Отчаянно скучающий сонный мужик, явно благоверный одной из них. Молодая пара, искренне сочувствующая Бьянке. Хотя по всему судя, сестрицу покойного не утешать надо, а поздравлять.

На нас избранное общество воззрилось с нескрываемым интересом. Еще бы, не каждый год в этой тихой местности кто-то решает прибегнуть к услугам наемников. Диковинка! Думаю, в ближайшее время в Сливовой Косточке будет очень много сострадающих Бьянке.

Нас пригласили к столу. Соня, взглянув на Мокриду, сразу оживился. Зато одна из дам надулась и позеленела, как весенняя жаба.

– Бьянка, милочка, – обратилась она к хозяйке Сливовой Косточки таким тоном, что все змеи в округе должны были передохнуть от отравления. – Очень предусмотрительно с вашей стороны нанять этих… господ для… охраны. Сейчас, когда Жакоба не стало, а в округе творятся такие жуткие вещи, молодой женщине опасно жить одной.

– А что у вас тут происходит? – дружелюбно спросила Мокрида, цапнув с блюда приглянувшееся пирожное.

Тут информация обрушилась водопадом. Все три кумушки и окончательно проснувшийся муженек одной из них старались во всю. Становилось просто удивительно, как в таком ужасном месте, как берега Узкого озера, еще могут жить люди. Здесь массово и бесследно исчезали куры и петухи. Нечисть устраивала свои богомерзкие пляски прямо в заброшенной часовне посреди заболоченного погоста, и даже покойники, бывшие при жизни приличными людьми, не в силах вынести такого непотребства, покидали свои могилы, но далеко уйти не могли, ибо теряли по дороге кости и головы, то есть черепа. Вампиры оборачивались летучими мышами и по ночам ломились в окна к невинным девушкам. Что, здесь кровососы не водятся? Но если нежить способна обрести крылья, то что мешает ей прилететь откуда-нибудь?

И во всем, включая общее падение нравов и подорожание сметаны на рынке, косвенным образом оказывалась повинна семья де ла Нир.

Бьянка сидела, не отрывая опущенного взгляда от своей чашки. Симпатичная пара пыталась ее как-то утешить, но все добрые слова захлебывались в потоке хорошо завуалированных обвинений и оскорблений. Дядя наливался багрянцем гнева, но почему-то молчал.

Ну а я уже кипел, как перегретый чайник. Да, сам недавно обидел Бьянку, но попросту сорвался, а тут человека, который даже не может защититься, клюют намеренно и целенаправленно. Я уже собирался со всей наемничьей прямотой сказать несколько слов, от которых гостьи вылетели бы из Сливовой Косточки как намасленные, но тут кто-то не больно, но ощутимо пнул меня в голень. Дяде со своего места не достать, Трэк обут в подбитые гвоздями сапоги, а Мокрида скорее наступила бы на ногу тонким каблучком. Неужели Бьянка? Не хочет лишнего скандала с соседями? Предпочитает перетерпеть? Ее воля. У меня контракт на охрану жизни госпожи де ла Нир, а всё остальное не мое собачье дело.

Курицы меж тем закончили кудахтать. Попробовали как-то уязвить Мокриду, но наша красавица, ослепительно улыбаясь, двумя безукоризненно вежливыми фразами с головой обмакнула противниц в столь любимую ими грязь. Трэк позволил себе одобрительно хмыкнуть, и поле боя полностью осталось за наемниками.

Гости с кислыми лицами принялись прощаться. Они уже разбирали в прихожей свои зонты и фальшиво благодарили хозяйку за чай, когда раздался звонок, и на пороге появилась еще одна персона. Похоже, что молодая женщина. «Похоже» потому как точно понять сложно: новая гостья нарядилась в стиле «я надену всё лучшее сразу» да еще и вымазала на себя добрую половину ассортимента косметической лавки.

– Могу я видеть Бьянку де ла Нир? – поинтересовалась она, обводя присутствующих быстрым взглядом темных глаз. – Я жена Жакоба де ла Нира.

Сказать, что я в тот день изменил свое мнение о Бьянке де ла Нир, будет слишком просто. Я искренне зауважал эту серую мышь, а прежде восхитился ею. Такие дела творятся, что любому впору схватиться за голову и голосить: «О, небо!», а это робкое существо, что только что в чашку с чаем от отчаяния и смущения не ныряло, с истинно королевским достоинством и спокойствием выпроваживает гостей (дядя сделал вид, что к нему это не относится) и приглашает новоявленную невестку в кабинет. Мокрида решительно заявила, что она юрист госпожи де ла Нир и прошмыгнула следом. А мы с Трэком и дядей остались сидеть в гостиной. Мальчики направо, девочки налево.

Вернулась наша разведчица не скоро. Уселась за стол, налила себе чаю, решительно взяла последнее пирожное. Откусила, запила. И только после этого соизволила слово молвить:

– Ну что, судари мои – действительно, жена. Я документы видела. Теперь-то, конечно, вдова. Обвенчался с ней Жакоб за три дня до своей гибели, и теперь она имеет все права на наследство. Если в ближайшие месяцы выяснится, что беременна, то и Сливовая Косточка достанется ее ребенку, а сама Инесса будет при нем опекуншей. Если де ла Нир не оставил завещание в пользу сестры, Бьянка по закону что-то получит, но это будут сущие крохи.

Кулак дяди впечатался в столешницу.

– Моя жена ни в чем не будет нуждаться!

– Тогда вам нужно как можно скорее оформить брак, или хотя бы забрать вашу невесту к себе. Инесса Монфакор, ныне де ла Нир, так она, во всяком случае, представилась, не производит впечатления особы, склонной к благотворительности. Пока дамы решили жить в Сливовой Косточке вместе, но не факт, что через полгода, когда вдова вступит в права наследства, она не выставит золовку за порог. И не отказывайтесь от прав Бьянки. Вряд ли Жакоб оставил завещание, но могло быть еще что-то, например, условия родителей. Вообще вся ситуация какая-то скользкая. Вам следует поговорить с нотариусом де ла Ниров или найти действительно хорошего юриста.

– Спасибо, госпожа Орел.

– Не благодарите! – фыркнула Мокрида. – Я всего лишь соблюдаю интересы свои и своего отряда, хочу, чтобы госпоже де ла Нир было чем заплатить нам по контракту.

Честно говоря, мы представления не имели, от кого и как защищать жизнь Бьянки де ла Нир, но, посоветовавшись, решили пока в темное время суток выходить в дозор, осмотреться. Поделили часы, я буду бдеть первую половину ночи, Трэк – вторую. Мы с сыном Стензальта идеальная пара караульщиков: я по возможности ложусь спать много позже полуночи, зато утром меня не добудиться, а скаегет начинает клевать носом уже с наступлением сумерек, а на рассвете свеж, как умытая росой лесная поляна. Только Мокрида обладает счастливой способностью безмятежно дрыхнуть и высыпаться в любое время. Ее забота – день и подстраховка нас по мере необходимости.

Я присмотрел себе местечко в гостиной. Если усесться прямо на пол между камином и сервантом с семейным фарфором, прислонившись к стене, будет достаточно некомфортно, чтобы не заснуть, но не так неудобно, что желание вылезти и поразмяться станет непереносимым уже через полчаса. Кроме того, отсюда я, сам оставаясь незамеченным, прекрасно вижу дверь и окна, в которые по ночам кто-то заглядывает, и, если верить слухам, ломятся вампиры.

– Хорошо обосновался! – похвалил Трэк, вручая мне большую кружку компота из сухофруктов. Бородач уже успел просочиться на кухню, как-то примириться с наличием там престарелой кухарки, убедить почтенную даму, что скаегетские блюда самые полезные и питательные, и даже начать стряпать по собственным рецептам.

– Волком оборачиваться будешь?

– Не-а. Вдруг потом придется срочно меняться обратно. А здесь дамы.

Трансформация, если говорить научным языком, бывает нескольких видов. Частичная, когда что-то меняешь во внешности по минимуму. Промежуточная, при которой оборотень сохраняет фигуру стоящего прямо человека, но покрытого шерстью и с волчьей головой. Она считается боевой, потому как способность держать оружие не уходит, но к ней добавляются все возможности звериных клыков и когтей. Нюх и слух обостряются, скорость реакции увеличивается в разы. И полная: облик абсолютно звериный, стоишь на четырех лапах, и сзади болтается хвост «поленом». Неприятность в том, что если в промежуточной трансформе габариты тела сохраняются, одежда и обувь не рвутся и не мешают, то при полной… Попробуйте резко втиснуть волка в человеческие штаны, рубашку и сапоги. Даже если получится, то вряд ли зверь в такой упаковке сможет нормально шевелиться. Потому-то, если в промежуточную трансформу оборотень может уйти в любой момент, то полная требует какого-то времени, уединенной подготовки, чтобы хотя бы раздеться. Ну и потом, когда обратно переходишь, тоже.

Есть еще и глубокая, при которой полностью перестраивается весь организм. Отсюда, говорят, и легенды о неуязвимости оборотней. Не знаю, не пробовал, но вряд ли на деле всё проходит гладко и хорошо.

– Во сколько тебя менять?

– Думаю, часиков в пять, потом покемарю.

– Опять завтрак проспишь.

– А что там планируется? Каша? Тогда да-а.

– Специально для тебя в обед из пяти круп сварю! – мстительно пообещал друг и удалился.

Давно заметил: когда занимаешься чем-то интересным или просто отдыхаешь, время улетает, как дым в трубу. Не успел взглянуть на часы, как полдня делось неизвестно куда. Когда же занятие твое скучно и монотонно, течение не то что часов, а минут и даже секунд замирает вовсе.

Я уже вторую вечность сидел на полу в гостиной Бьянки де ла Нир, вспомнил все стихи, которые учил в студенческие годы, все песни Стефана Лусебруна и собственные опусы, а светящиеся стрелки на часах едва сдвинулись. Может, хронометр сломался?

Потому-то велика была радость моя, когда я услышал тихие, но уверенные шаги. Кто-то шел из глубины дома. Размеренную поступь Трэка и быструю побежку Мокриды я распознаю сразу, в какой бы обуви и где бы друзья не ходили. Значит, это или Бьянка, или новая гостья Сливовой Косточки. Почему же дамам не спится?

Тихонько стукнула дверная ручка. В оконных стеклах мелькнуло отражение свечи. Тонкие пальцы потянулись к стоящей на подносе бутыли.

– Коньячком балуетесь?

До чего же приятно иметь дело с благовоспитанными провинциальными барышнями. Мокрида уже выдала бы гневный монолог, где первые слова: «Напугал, черт непутевый!» были бы самыми мирными. И это после того, как мне пришлось бы уворачиваться от стакана, подноса и стоящей у камина кочерги.

Бьянка де ла Нир, ойкнув, чуть не выронила бутылку. Я-то думал: почему шериф не забрал вещественное доказательство? Оказалось, хозяйка просто принесла коньяк позже, для себя.

– Я совсем немножечко! – пробормотала она. – Говорят, это может помочь успокоиться… не бояться. Только Сэульву… господину Лусебруну не говорите!

Она помнит меня по школе, училась в старших классах, когда я был еще совсем сопливым шкетом. Значит, лет на семь старше. Но сейчас сама напоминает маленькую девочку, надеющуюся, что взрослый дяденька прогонит притаившегося в шкафу буку. Только вместо куклы или плюшевого зайца испуганно прижимает к груди бутылку с коньяком.

– Сударыня, чего вы боитесь?

– Я не знаю… Кладбища…

Я поднялся и подошел к окну. Хоть бы портьеры повесили, что ли, раз уж угораздило поселиться в таком месте. Лучше уж глядеть на тяжелый пыльный бархат, чем на постепенно поглощаемый трясиной погост. Скинулись бы уже всей округой, призвали опытного мага, а когда тот разгонит мелкую болотную нечисть, дельного инженера и бригаду работяг с лопатами, чтобы выкопали дренажные канавы.

Хотя кладбище отсюда толком разглядеть нельзя, во всяком случае, ночью. Какое-то неясное серое нагромождение, не знаешь, что это, так и не догадаешься.

– Вы видите огонь? – Бьянка подошла и встала рядом.

И, словно отвечая ее словам, вдалеке вспыхнула маленькая искра. Мигнула, метнулась из стороны в сторону и замерла.

– Он похож на злой глаз, который смотрит, ищет кого-то. Меня.

У-у-у, я думал, со мной всё плохо, а вон оно как в жизни бывает.

– Госпожа де ла Нир, завтра прямо с утра собирайте вещи и уезжайте отсюда. Мы будем вас охранять, но в этом доме быть не надо, – о том, что по всему судя, хозяйкой Сливовой Косточки Бьянке оставаться не долго, я благоразумно и вежливо промолчал. – Я понимаю, что вы до венца и брака в Туманном Озере жить не захотите, а замуж за дядю выйдите только по окончании траура, но есть же у вас какие-то подруги? Или хотя бы поселитесь в каком-нибудь приличном пансионе. В городе наверняка есть почтенные старые дамы, сдающие комнаты. Никто не осудит, если на похороны брата вы прибудете не из родного дома.

– На похороны? – тонкие брови Бьянки недоуменно поползли вверх. – Но Жакоб уже погребен. На другой день после смерти он упокоился в фамильном склепе.

Утро в Сливовой Косточке началось тихо и благостно. Бьянка и Инесса затворились в своих комнатах, и было не похоже, что ни одна спешно собирается съезжать, ни другая замышляет начинать какие-либо активные действия. Доблестная охрана госпожи де ла Нир собралась в моей комнате.

– Сольв! Ну ты бы хоть сапоги снял! – разорялся Трэк. – А то валяешься прямо на покрывале. Не дома же. И как тебя только госпожа Нильс терпит? Другая хозяйка давно согнала б с квартиры.

– Не сгонит, – лениво заступилась за меня сидящая на подоконнике и покрывающая ногти пурпурным лаком Мокрида. – Старушке приятно посмотреть на молодого красивого постояльца. Тем более, булочную, молочную и зеленную лавки на той улице держат женщины. Наверняка ради Сольва скидку дают. Да и тебя еще раз увидеть надеются. Волченька, я права?

– Возможно. А кондитер точно до сих пор не может забыть твою неземную красоту и отменные знания в области взбитых сливок.

Да, явление моих друзей вся наша тихая улочка вспоминает, как событие.

Моя квартирная хозяйка, госпожа Нильс, милейшая старая дева, обладает двумя маленькими, но несомненными недостатками: она любит поговорить и, упоминая Мокриду, всякий раз принимает вид понимающий, покровительственный и заговорщицкий, только что не подмигивает. Я очень хорошо отношусь к доброй старушке, сознаю, как скудна на радости и удовольствия ее жизнь, но когда каждый завтрак сопровождается рассказами о том, как доктор Слагтер во время публичной лекции отозвался о полезных свойствах сельдерея и чем посоветовал лечить косоглазие, а вечером, когда прыгаешь через три ступеньки, предвкушая, как сейчас откроешь новую книгу, или запишешь собственную, наконец пойманную за хвост мысль, а тебя тормозят на середине лестницы и начинают высказывать неодобрение политике сопредельного государства… Хуже бывает, только когда возвращаешься с выполнения очередного контракта, а госпожа Нильс встречает тебя решительным заявлением, что она все обдумала и решила освободить мансарду, чтобы нам с Мокридой было где подвесить колыбель. Кто говорит, что я резкий, невежливый и несдержанный, пусть попробует пожить так хотя бы пару месяцев и ни разу не сорваться.

Потому новость, что квартирная хозяйка собирается уехать проведать сестру, я воспринял как подарок судьбы. Целых три дня как раз после того, как заплатили за очередной контракт и можно пока что не думать о следующем! Любимый диван, стопка книг, две большие коробки конфет с ликером, и никто не стоит над душой. Все три дня на улицу носа не высуну.

Но только я, обложившись подушками, удобно устроился на диванчике, только сунул в рот первую конфету и раскрыл наиболее привлекательную книгу, как в дверь одновременно позвонили и постучали. Причем с таким энтузиазмом, что сразу стало ясно: просто так, черти, не угомонятся. Мысленно пожелав визитерам, чтобы им по лбам кто-нибудь так постучал, и, прикинув, не перейти ли в частичную трансформу, я потащился открывать.

И сразу на пороге понял: сопротивление всё равно было бы бесполезно. За дверью стоял Трэк с кастрюлей, от которой на всю улицу распространялся запах щорба, а из-за плеча бородача приятно улыбалась Мокрида. Отряд скаегетов в хорошей экипировке выносит ворота без тарана. А для дружбы выходных не бывает.

– Сольв, чтой-то ты с утра дома и такой красивый? Ждешь кого-то? – щебетала Мокрида в прихожей, сбрасывая мне на руки легкий плащик. – А тут мы!

– Ты что тут ешь, когда хозяйка уезжает? – сурово спросил Трэк, кастрюлей вперед устремляясь на кухню.

– У тебя там кроме сладкого и чая что-нибудь есть? – задумчиво поинтересовалась целительница.

Было. На столе стоял дуршлаг с подсохшими вчерашними макаронами. Именно на него негодующе уставился скаегет.

– Ты вчера деньги получил! – прорычал он свирепым голосом. – Идем за продуктами!

Марш по лавкам нашей улицы запомнился надолго.

Однако надо ехать в город. Кое-что выяснить. Не нравятся мне похороны убиенного Жакоба, столь стремительные, что даже вдова о них не знала, да и сама Инесса – появилась неоткуда, замуж вышла за три дня до гибели благоверного.

Я давно не живу в Туманном Озере и жить не собираюсь. Мне нет никакого дела до отношений между соседями и козней их друг другу. Мне самому безразлична судьба Бьянки, в обществе попечения сирот я не состою. Но у нашего отряда контракт на охрану жизни госпожи де ла Нир, и значит, мы должны знать о ней и о том, что происходит вокруг, как можно больше.

А еще Бьянка скоро станет женой моего дяди. Единственного человека из семьи, который не предал меня. Одного из троих живущих на этом свете, кто для меня важен.

Во времена моего детства о путешествии и в крупный Кардис, до которого час езды, и в маленький Кортезьен, куда при желании и знании местности можно и пешком дойти, говорили одинаково: «Поедем в город». И ведь все понимали, в какой именно, если назначенные встречи срывались, то вовсе не по той причине, что договорившиеся имели в виду разные населенные пункты. Но иногда такая двойственность понятий всё же помогает запутать следы. Если мне из задуманного ничего не удастся, или все мои размышления окажутся пшиком, то незачем никому знать, куда и зачем я ездил. Профессиональная привычка. Да и сам по себе я скрытный и неискренний тип.

Я не подгадывал время специально, но, когда подошел к конторе шерифа, страж законности и порядка как раз собирался пообедать. Он прекрасно помнил и меня, и свое предложение отметить победу на турнире. Завоевать корону не удалось никому из нас (я так, например, четвертьфинальный поединок просто аккуратно слил, в гробу видал этот главный приз, пусть забирает тот, кому он действительно нужен), но это не повод отказываться от доброй еды и пива.

К тому же, как выяснилось позже, шериф и сам был непрочь потолковать со мной о делах наших скорбных.

– Так ты что, правда наемник? – спросил служивый, как только мы устроились за столом в трактире.

– Лицензию показать?

– Неплохо бы.

Я достал из-под рубашки медальон. Обычный металлический овал на цепочке, на крышке выбиты мое имя и личный номер в серых отрядах. Это удобнее и надежнее, чем таскать с собой бумагу. Медальон разымается на две половинки, внутри лежит прядь волос. Это не локон возлюбленной, а мой собственный. Так же, как у других наемников. В случае чего будет по чему идентифицировать тело.

– Я думал, сочиняют люди, – хмыкнул шериф. – На тебя посмотреть, на студента больше похож. Только дерешься хорошо. Косы в бою не мешают?

– Я оборотень.

Почему-то считается, что тот, кто примеряет волчью шкуру, должен и в человеческом облике обрастать почище гнома. Но щетина у нас пробивается медленно и трудно, зато патлы – стричь не успеваешь, лучше действительно заплетать. Плюс к тому лично я не люблю короткие волосы. Хватит того, что раз в неделю подкарнываю лезущую в глаза челку.

– Понятно, – шериф провел ладонью по собственному «ежику». – Слышал, ты со своей командой… бандой… как это у вас называется?

– Отряд.

– …Отрядом нанялся охранять Бьянку де ла Нир?

– Это так.

– И что? – страж порядка вонзил вилку в отбивную.

– Вы в курсе, что тело Жакоба де ла Нира уже погребено?

– В курсе. Что его теперь, потомкам для известия оставлять? Тут достаточно народу, кто охотно посмотрел бы, как черти волокут Жакоба в пекло, но зрелище сие, к сожалению, недоступно. Так что лучше его тушу убрать, пока не начала гнить. Хватит того, что при жизни сестре кровь отравлял.

– Не смотря на то, что его убили?

– Де ла Нир умер от удара, – твердо сказал шериф, откладывая вилку. – Апоплексического. Или ты настаиваешь, что от удара копьем?

Так, щенок, марш в будку, пока не получил пинка.

Я отхлебнул пива.

– Да не станете вы меня топить, смысла нет. Это ж расследование начнется. Всё, что можно тут привязать – убийство по неосторожности, в котором я прилюдно раскаюсь. Несчастный случай, воля небес! Нервы на следствии мне, конечно, помотают, и из серых отрядов я вылечу, но не велика потеря. А вот вам за укрывательство и халатность знатно влепят. А может, еще какие-нибудь нарушения по ходу обнаружатся.

– Ну ты нахал! – протянул шериф почти восхищенно.

– Просто грамотный. В нашем деле без этого никуда. Так что лучше нам договориться по-хорошему. Я не обвиняю госпожу де ла Нир в том, что это она отравила брата…

– Бьянка де ла Нир способна на многое. Но это касается только хороших поступков.

Перегнувшись через стол, шериф положил руку мне на плечо. Со стороны взглянуть – дружеский жест, двое вояк хлещут пиво и увлеченно треплются об оружии, а может быть, о бабах.

– Мы союзники до тех пор, пока ты защищаешь Бьянку, Лусебрун. Замыслишь против нее что-нибудь худое, и я уничтожу тебя, не считаясь ни с чем.

Отпустив меня, шериф, словно безмерно устав, откинулся на спинку стула.

– Бьянка – дочь Корнелия де ла Нира, моего друга. И Бельфлёр, лучшей женщины, жившей когда-либо на берегах Узкого озера.

Поговорив таким образом с шерифом, я двинул в сторону Туманного Озера, но дядю дома не застал.

– Уехал он, – поведал Ахиней. – Аккурат к вам в Сливовую Косточку подался. Давно уже, – определил бывший моряк, взглянув на солнце. – Может, как раз на пути встретишь. А лучше посиди пока, отдохни, я чайку соображу, а тем временем сам и вернется.

Идея мне понравилась. Не удобно говорить с дядей ни в Сливовой Косточке, ни, тем более, посреди дороги. Да и чая хотелось. Он в Туманном Озере отменный. В молодости капитан Сэульв Лусебрун служил в южных морях, научился разбираться в сортах чая, покупать только хорошие, а денщик его освоил искусство правильной заварки.

Откровенно довольный Ахиней поспешил на кухню, а я отправился в столовую. Прошелся туда-сюда, взял из вазочки, стоящей на буфете, пряник, откусил. Свежий.

Пряники и конфеты дядя всегда покупал для меня. Сам он сладкое терпеть не может, зато лимоны обожает, ест целиком, прямо с кожурой.

Мебель в столовой сохранилась еще со времен моего прадеда. Какой-то там знаменитый стиль. Мокрида говорила, но я не помню. Мощные, тяжелые, будто рассчитанные на рыцарей в полном доспехе, стулья. Под стать им стол и буфет. Оконные рамы такие, что чуть ли не по целому бревну в проем пихали. А вот дверь всему этому великолепию не соответствует. Лепесток, а не дверь, из тонких светлых досочек. Новых. От прежней двери не осталось даже петель.

– Солевейг, – от голоса дяди в стаканах с чаем вот-вот зазвенят льдинки. – Ты знаешь, что твоя мать, четыре года не вспоминавшая ни о тебе, ни о Туманном Озере, сегодня прислала письмо.

Я не мог отвести взгляда от белой крахмальной скатерти. Как я ждал этого письма! В первое время, когда меня хотели отправить в закрытую школу. Следующий год, когда привыкал жить с дядей. И потом еще два.

– Бросив тебя на произвол судьбы, Амалия, тем самым, отказалась от прав матери. Теперь она хочет восстановить их. Дабы получить возможность распоряжаться твоей долей имущества Лусебрунов и манором.

Скатерть смялась под смуглым дядиным кулаком. Ложечки в стаканах испуганно звякнули.

– При таком раскладе тебе, когда достигнешь совершеннолетия, уже нечем будет владеть. Прохиндейка выгребет всё до гроша. Единственный способ избежать этого – подписать отречение. Тебе уже двенадцать, ты вправе сам выбирать опекуна.

Исписанный разборчивым канцелярским почерком лист бумаги лег на стол. Рядом появились перо и чернильница.

– Прочитай внимательно и подписывай.

– Я не буду.

– Солевейг, я не стану уговаривать. Подписать придется. Ради твоего будущего.

– Она моя мать.

– Бросившая тебя и интересующаяся только деньгами.

Дядя поднялся.

– Я буду в кабинете.

Он вышел. Я остался сидеть за столом, испуганно глядя на лист бумаги, пестрый от слов, словно шкура болотной змеи.

Дядя Сэульв. Оставивший прежнюю, нравившуюся ему жизнь, чтобы спасти племянника, которого ни разу не видел. Человек, за четыре года не сказавший мне ни одного доброго слова, учащий драться, отвешивающий подзатыльники и защищающий от всего мира. Адмирал Лусебрун, в прошлом капитан парусника «Ключ», на обычной лодке с десятком храбрецов взявший на абордаж боевую галеру, дабы дать своему поврежденному кораблю возможность уйти. Он предлагает мне предать?

Я съежился на стуле. Взрослые всегда могут заставить ребенка. И уехать из родного дома туда, где он заранее будет обречен, и подписать мерзкий документ. А если я не смогу сделать это? Вот просто никак не смогу? Порву бумагу, разобью чернильницу, сломаю перо? Принесут новые. Надо что-то, что труднее заменить.

Я подкрался к толстой резной двери, приоткрыл ее. Тишина в доме. Никого нет поблизости, чтобы остановить меня. Я открыл дверь пошире, положил пальцы правой руки на косяк и, зажмурившись, толкнул тяжелую дубовую доску.

– А вот и чаек подоспел! – Ахиней торжественно поставил передо мной поднос, на котором возвышался стакан с подстаканником. Для своих только так, никаких тонких чашек с цветочками, по мнению денщика не посуда, а тьфу! – По-нашему, с лимончиком!

Ахиней всегда готовит напиток на кухне, там же разливает. Заставить его принести чайник в комнаты не могут никакие силы, ни земные, ни небесные. Лучше будет шнырять туда-сюда, наполняя новые стаканы, но от своих правил не отступит.

– Ахиней, составь компанию.

– За угощение спасибо, – серьезно кивнул моряк. – Не откажусь. Только я вот тут, в сторонке присяду. Не дело денщику за адмиральский стол лезть, чай, не у кума в гостях.

Вернувшись с еще одним стаканом и толстым ломтем хлеба, увенчанным чуть ли не полпалкой колбасы, он отодвинул стул и удобно расположился у подоконника.

– А что, например, думает об адмирале госпожа Бьянка? – солидно спросил он, отхлебнув чайку.

– Не знаю. Со мной она об этом не разговаривает.

– Вот это уже хуже, – огорчился верный денщик. – Хорошая она девушка. Тихая. Жаль будет, если наш такую упустит. А хозяйка тут о как нужна. Без ухода дом что? Хуже сундука пустого, только крысам в нем жить. На корабле хоть боцман занимается. Только я скажу: нет на берегу лучше женского пригляду. Сила на то бабенкам дана особенная.

– Сам-то ты жениться не думаешь? Есть на примете какая-нибудь красотка?

– А то! – браво подкрутил ус Ахиней. – Даже несколько. Вот привезет адмирал госпожу Бьянку в Туманное Озеро, приглядимся к ней немного, я и выберу, какая из зазноб с хозяйкой лучше уживется, посватаюсь.

– Так чего выбирать? Ступай к скаегетам, у них жен менять можно.

– К бородатым-то? – Ахиней потер бритый подбородок. – Э нет! Я тут с вашим Трэкулом потолковал, что и как. Не понравится мне у них. Скучно существуют, не душевно. А так я кралю заодно к госпоже Бьянке в горняшки сговорю. Эх, заживем же тогда!

Я представил себе Туманное Озеро, облагороженное присутствием госпожи де ла Нир и ее горничной. Ни пылинки вокруг. Вышитые подушки на диване. Кружевные занавески на окнах. Всюду вазы с цветами. Благоустроенная детская. Караул!

– А не тоскливо будет? Вы моряки, люди подвижные. И вдруг по гроб жизни на одном месте застрянете. Тут разве что-нибудь интересное происходит?

– Это точно, – пригорюнился адмиральский денщик. – Живем, конечно, как в вечном дрейфе. Одно слово – провинция.

– С соседями дядя больше не ругается?

– А что нам соседи? – ухмыльнулся Ахиней. – Сидят, как устрицы на отмели. Один баламут был – госпожи Бьянки брательник. Да может эти еще, которые в Плакучую Иву приехали. Приличные с виду люди, только от их присутствия молоко киснет.

– Какое молоко?

– Так коровье. А еще они головешку украсть хотели.

– Головешка-то кому в наше время понадобиться может? Тем более – красть. Если нечем разжечь огонь, проще просто попросить спички.

– Да не то! – махнул рукой Ахиней. – Сейчас всё обскажу.

Он уселся поудобнее и начал:

– У Сюзанны, это, то есть, одна из моих, кошка есть. Черная, будто вся в угле извозилась. Сюзанна ее по ночам выпускает, мышам на погибель. И вот слышит однажды, орет Головешка так, будто ее живьем режут. Сюзанна баба боевая, хвать кочергу, да дверь открыла. Кошка порх ей по ногам, и под кровать, а от дома вроде как бежит кто-то. А на другой день поехала моя краля на рынок молочное продавать. И вот подходят к ней городские, что целой компанией в Плакучую Иву к тамошним молодым господам приехали, сливок спрашивают. Сюзанна глядит, день жаркий, будто и не осень вовсе, а одна барышня в перчатках. Добро б в кружевных, а то плотные! А сама она, Сюзанна то есть, утром еле кошку из-под кровати выманила. А та помятая вся, драная, взъерошенная, будто ее ночью черти за хвост таскали. Смотрит моя красотка на барышню и думает: э, а не ты ли, фря такая, Головешку обидела, что рученьки-то теперь расцарапанные прятать приходится? Может, у вас, городских, мода нынче на воротники да муфты из кошачьего меха? Так шиш тебе, а не сливочки! Нету, говорит, господа хорошие, расторговалась уже, одно молоко кислое вчерашнее осталось, да и того на донышке. Те-то запереглядывались, а один, который у них вроде как главный, и спрашивает ласково так: а не ваша ли, мол, кошечка, черная такая, вчера на заборе грелась? И не согласитесь ли вы ее продать, или хотя бы сказать, где взять такого же прелестного котенка? Тут Сюзанна вовсе смекнула, что дело нечисто. Нет, говорит, кошка мне милее моей будущей свекрови, ни за что с ней не расстанусь, а другой такой на обоих берегах Узкого озера не сыскать. А как эти ушли, похватала свои горшки да крынки и быстро домой. Там стала молоко и сливки на ледник ставить, глядь – всё как есть прокисло.

– Так может оно само по себе испортилось? День, говоришь, жаркий был.

– Не, с чего ему. Сюзанна дело знает, специально в ведра и крынки ужей да жаб сажает.

Хорошо, что я так и не проникся прелестью свежего молока.

– А дальше что?

– А ничего! – развел руками Ахиней. – Головешка сметаной объелась, у мышей свой праздник. Сюзанна по ночам ее не выпускает больше. Эти, которые приехали, вроде не шалят. На заболоченный погост только каждый день ходят. Может, инженеры, сделают чего-нибудь? Кладбищу там, конечно, уже не бывать, да и хоронят давно в другом месте, а всё ж лучше, чтоб осушили, а то грех один, часовня скоро сгниет.

– Часовня, говоришь…

Часовня на заболоченном погосте до сего дня меня занимала мало. Знал, что она существует, и все. Никогда даже в ней не был. Я атеист, а храмовой архитектурой не интересуюсь и сейчас, не то что в детстве. К тому же, когда я жил в Туманном Озере, часовня была действующим культовым сооружением, куда просто так, из любопытства, не сунешься. Но теперь, пожалуй, стоит посмотреть. И не из окна Сливовой Косточки.

Дядю я так и не дождался, то ли он просто засел в дому у Бьянки, то ли решил отвезти невесту на вечер куда-нибудь развеяться. Если телохранители ее отпустили. Но вряд ли у Трэка и Мокриды есть повод сомневаться, что боевой морской офицер способен защитить девушку от чего и кого бы то ни было.

Дорога, по которой я возвращался в Сливовую Косточку, пролегала как раз мимо погоста, почти впритирку. Раньше она огибала холм, но потом некие мудрецы решили, что хорошо бы выпрямить тракт. Возвышенность срыли до основания, заодно перекрыли русло протекающего поблизости хилого ручейка и, очевидно, крепко обидели природу этим действием, потому как за погостом вдруг образовалось болото, в короткое время захватившее всю территорию вокруг.

А еще де ла Нирам открылся дивный вид на кладбище. Хорошо, хоть вдали. Зато я разглядеть торчащие из трясины верхушки надгробий мог куда как хорошо.

Чтобы мне было совсем приятно, на небо выползла толстая круглая луна, освещающая окрестности лучше любого фонаря.

Я шагал по дороге, стараясь не смотреть на сожранное трясиной место людского упокоения, где возились, завывали, хихикали новые его обитатели, которым ночь не помеха. Нападения я не боялся, покинуть пределы болота из живущей там нечисти могут разве что комары.

Жалобный крик разнесся над трясиной. Дитя человеческое, маленькая белокурая девочка, барахтаясь в бурой жиже, отчаянно протягивала ко мне руки.

Я взглянул. И пошел дальше. Пиявиц в свое время навидался больше некуда. Нижняя, скрытая от глаз часть тела этих тварей похожа на толстый змеиный хвост, оканчивающийся присоской, полной острых игольчатых зубов. Обвивает человека, бросившегося на помощь ребенку, и раздирает плоть.

Сжечь бы погань, но не захватил я с собой факел, а местных, судя по тому, что до сих пор не приняли меры, всё устраивает.

Вслед раздалось яростное шипение и всплеск. Вынырнув из трясины в трех шагах впереди, погибающее дитятко обхватило верхушку затопленного памятника беленькими чистыми ручками и алчно уставилось на меня кукольными голубыми глазками. Я показал пиявице фигу.

– Сгинь, проклятая!

Рядом с памятником заворочалась облепленная болотными растениями кочка, открыла красные буркала. Черный толстый хвост пиявицы вынырнул из трясины, треснул конкурента по жабьей башке. Забыв про меня, нечисть принялась выяснять отношения.

Пройдя еще немного, я чуть не споткнулся о бурые от старости человеческие кости, валяющиеся прямо поперек тропы. Не верю в мертвецов, сбегающих из своих могил, но непотребство здесь действительно творится знатное.

Скелет развалился так, что обойти его было невозможно. Я остановился, примеряясь, как бы перепрыгнуть через кости, не задев, как вдруг с болота налетел… легкий ветерок. А как по-другому, если не этим романтичным словом назвать чуть ощутимое движение воздуха? Только принесло оно отнюдь не аромат цветущего луга и не морскую свежесть, а запах гнили, затхлости, мертвой земли и отравленной воды. А еще полыни, окаянной травы. Откуда ей взяться на болоте, если нечисть ее терпеть не может?

Я повернулся к бывшему погосту. В нескольких десятках метров от дороги, прямо из трясины, словно черный раздутый палец утопленника, торчала часовня. Никто, не принадлежащий к болотной нечисти, не смог бы сейчас подобраться к заброшенному строению, но там, внутри, горел огонь.

Глава 6

– Солевейг, любовь моя, где же ты пропадал?

Давно знаю Мокриду, наблюдал ее во всех настроениях, но вот привычки кидаться напарнику на грудь раньше у боевой подруги не имелось. Даже если она здорово переволновалась из-за моего долгого отсутствия. Да еще наскочила так, что я буквально вылетел за порог, не успев даже понять, кто находится в столовой и что там вообще происходит. Только ударил в нос аромат дядиного трубочного табака, почти заглушенный густым тяжелым запахом незнакомых духов, а потом целительница ловко захлопнула дверь ногой и потащила меня по коридору.

– Мокрида, у нас всё хорошо?

– Нет! – рявкнула разбушевавшаяся красавица, заталкивая меня в комнату. – Как может быть хорошо, когда здесь эта… вдова Инесса?

– Она что, обижает Бьянку?

– Ваша Бьянка скоро в цукат превратится, так ее обсахаривают! Я думала, все эти «дорогая сестрица» возможны только в дурацких романах, так ведь нет. А стоило появиться твоему дяде… Вдовушка изображает из себя лучшую подругу Бьянки, но стоит той выйти, чуть из платья не выскакивает, выставляясь перед адмиралом. Я тоже не святая, но я за честную игру! А еще на тебя пялится!

– Когда? Мы общались всего ничего, только когда Инесса приехала.

– Думаешь, этого мало? Если бы ты к ней присмотрелся… Хотя нет, лучше не присматривайся. Сольв, я в твою личную жизнь не лезу, закончится дело, хоть полборделя снимай, но к этой кикиморе облезлой чтоб близко не подходил!

– Мокрида, да что…

– Ревную! Завидно мне будет, если ты на нее внимание обратишь! Эта швабра может злоумышлять против Бьянки и значит, мешать выполнению контракта! В общем, пусть думает, что ты мой. Я к тебе в случае чего и ночевать приду, приползет гадючка, так всё, место занято. Так что если хочешь спать в своей постели, а не на коврике у двери, никаких поводов веселой вдове не давай.

– Мокрида, а Трэка спасать не надо?

– Поздно. Прохиндейка к нему подкатывала, но Стензальтыч ее сразу отшил, без нежностей. Сказал, что у него ни кола, ни двора. А ты у нас владетель. Стой! Куда пошел?

– С дядей поговорить и с Трэкулом. Можно?

– Можно, – буркнула Мокрида. – Нет, подожди.

Целительница, запустив руки в свою пышную шевелюру, растрепала прическу, дернула за воротник блузку, приведя в одежду в некий беспорядок, а потом перекосила мне ремень.

– Так-то лучше. Теперь идем.

Жаль, не видела нас тетушка Марджори, она бы точно оценила старания Мокриды по высшему разряду – демонстративно упала бы в обморок. Но и на остальных наше появление произвело сильное впечатление, даже невозмутимый, видавший виды Трэк изумленно вскинул лохматую бровь. Бьянка изобразила лицом цветущий рододендрон и принялась усиленно пододвигать дяде вазочку с вареньем из эльфийских яблочек. А адмирал эту несказанную сладость зачерпнул полной ложкой. Инесса хранила молчание.

А наша целительница… Был бы у нее хвост, сейчас бы точно шествовала, победно задрав его трубой.

Я отцепился от своей… трудно теперь будет объяснить всему свету, что не любовницы… и сел за стол. Бьянка поспешно, чуть не расплескав, сунула мне чашку с чаем. Я принял, поблагодарил хозяйку и наконец взглянул на гостью Сливовой Косточки.

Ого! Это про эту особу Мокрида говорила, что та в отсутствии дядиной невесты чуть из платья перед адмиралом не выпрыгивала? На мой взгляд, вот уж кто моментально нашел бы общий язык с тетушкой Марджори и принялся с удовольствием бичевать нынешние окончательно испортившиеся нравы.

Хотя может быть, лицо Инессы только кажется таким недовольным и постным, потому что застыло, как маска, на нем столько косметики, что все эмоции кажутся нарисованными. Красивая женщина была б, если б так не мазалась.

И не душилась. Я поискал глазами, может, не заметил, а в каждом углу стоит по охапке лилий? Нет, этот воистину сногсшибательный аромат исходит всего лишь от одной дамы. Мокридина душенька может быть спокойна, к вдове Жакоба де ла Нира я близко не подойду.

Если раньше в столовой и велась какая-то беседа, то теперь она смолкла, все смотрели на меня. Ждут рассказа, где пропадал целый день, что видел, что узнал, и как это может повлиять на положение Бьянки де ла Нир. Я отпил глоток чая (и он с лилиями?! Нет, просто зеленый с жасмином), улыбнулся почтенному собранию и сказал:

– Мокрида, а за убийство с помощью магии что полагается?

– Посредством магии. То же, что за преднамеренное убийство посредством кинжала, кирпича или яда – каторга. Сроки зависят от обстоятельств свершения преступления.

Дядя хмурится, Бьянка хлопает глазами, Инесса оберегает свою штукатурку. Никто не впадает в панику по поводу того, что его причастность к вредоносной магии разоблачили. Стрела пролетела мимо. Но не совсем. Сейчас все задумаются, про меня забудут, и появится возможность улизнуть почти незаметно. А не получится, так я грубый наемник, и манеры мои оставляют желать лучшего. Я поднялся, цапнул из вазочки несколько штук домашнего печенья и, не поклонившись, покинул столовую.

Очень вовремя, еще немного, и проклятые духи с ароматом лилий меня бы точно доконали. Голова будто набита мокрой ватой, глаза заплыли, а из носа течет, словно из водосточной трубы в ливень. Незачем посторонним видеть такое, никакого уважения к бойцу серых отрядов не будет.

Распахнув окно, я высунулся наружу. Пусть хоть ветерком обдует, тогда, может, полегчает.

Заболоченный погост был виден и отсюда. С высоты даже лучше. Огонь как будто стал больше, казалось, я вопреки всем законам природы и здравого смысла вижу мечущиеся у часовни мутные тени.

Меня осторожно постучали сзади пальчиком по плечу. Дурной пример заразителен, соратники тоже сбежали с чаепития, причем вместе.

– Что это тебя так? – спросила Мокрида, серьезно, без обычного ехидства разглядывая мой бледный в красных пятнах лик. – Дышать не трудно? Сейчас траву заварю. А ты пока что оботри лицо, а лучше умойся.

Трэк протянул мне полотенце, один край которого был обильно смочен водой.

– Спасибо, – прогундосил я. – Мокрида, подожди. Что за дрянью душится Инесса?

– «Нежная лилия». Не смотря на пошлое название, не самые дешевые духончики.

– Не самые дешевые? Тогда я не понимаю, зачем Инессе вообще наследство де ла Нира? И так получается, что она богаче короля, если эту пакость духовитую ведрами льет. Или ей жить больше негде, кроме как в бочке, наполненной «Нежной лилией»? Новый вид русалок объявился?

– Так плохо? – сочувственно спросила целительница. – Инесса, конечно, переусердствовала с духами, но…

– Я вообще ничего больше не чуял!

– Пойду травку заварю, – повторила Мокрида.

Я снова навалился грудью на подоконник. Трэк стоял рядом, как верный часовой. Готовится подхватить, если я начну падать?

По вымощенному булыжником двору зацокали копыта. Дядя выводил черного коня, того самого, на котором я участвовал в турнире. Рядом с адмиралом шла Бьянка. Они остановились у ворот. Дядя, прощаясь, поцеловал хозяйке Сливовой Косточки руку, а потом вдруг обнял женщину.

Я нанюхался проклятой «Нежной лилии» до такого состояния, что мне мерещится то, чего не может быть в принципе? Мой дядя, суровый, скорый на расправу адмирал Лусебрун, если и сказавший в жизни одно доброе слово, то своему кораблю, обнимает эту засидевшуюся в девках бледную моль так нежно, что…

– Ну вот, держи, – ухватив меня за локоть, Мокрида оттащила от окна и всунула в руку чашку с теплым отваром. – Выпей и спать ложись.

– А караулить?

– Ой, не смеши. Из тебя сейчас дозорный как из варежки молоток. К тому же, пока ты где-то бегал, мы с Трэком времени не теряли. Бьянка до утра из комнаты не выйдет, а если к ней хоть в дверь, хоть в окно, не то что лезть, царапаться кто-то будет, мы сразу узнаем. Так ведь, Стензальтыч?

Скаегет важно кивнул.

Я напоследок еще раз взглянул в окно. Дядя уже простился с любимой и верхом удалялся прочь от Сливовой Косточки. Только, достигнув конца подъездной аллеи, он почему-то свернул не направо, по дороге, ведущей вдоль заболоченного погоста, а налево. Странно.

Свет в часовне не давал мне покоя. Я из-за этого даже вскочил с утра пораньше, хотя были все шансы хорошо выспаться. Ночь прошла мирно, никто не явился ни разделить со мной ложе, ни меня с него согнать.

Очень скоро я понял, что сопротивляться любопытству бесполезно, и предложил Трэку пойти посмотреть на кладбищенскую аномалию поближе. Мокрида оставалась в Сливовой Косточке на хозяйстве. Похоже, ревнивая девица только рада была, что мы уйдем и от дома и от Инессы подальше.

Нам повезло – дорога была пуста. Ни один конный, пеший или упряжка не попались навстречу и не обогнали нас.

– Так тракт-то заброшен, давно никто не ездит, – спокойно определил Трэкул, когда я высказал свое недоумение. – Мы тоже в Сливовую Косточку другой дорогой добирались.

Сыну Стензальта хватило милосердия просто сказать это, а не удивляться моему географическому кретинизму и ненаблюдательности. Прежде здесь была одна дорога, огибавшая холм. С тех пор, значит, не только возвышенность срыли, но путь, ради выпрямления и сокращения которого затеяли столь нехорошее дело, успели забросить. Молодцы. Я не стал говорить об этом Трэку, он хоть и принадлежит ныне к ортодоксальной церкви, но родился и вырос в общине скаегетов, а среди них силен культ плодородия и потому отношение к природе особое.

Зато понятно теперь, почему дядюшка поехал от дома Бьянки в другую сторону. Кому охота тащиться ночью вдоль болота, раскинувшегося на месте бывшего кладбища, когда есть другой, более приличный путь.

– А владение тут чье? – спросил хозяйственный бородач.

– Ничье. То есть, государственное. Дороги и кладбища не входят в манор. Да и границы Туманного Озера в километре отсюда, наши земли лежат по берегу. Так что нынешнее запустение – не моя вина и небрежение. Если б я даже сидел в родовом гнезде, то всё, что мог бы, это объединить соседей и подбить их на решение вопроса с дорогой. А мне вряд ли бы захотелось этим заниматься. Черт возьми, Трэк, мне незачем возвращаться, дядя отлично здесь справляется. Упирается, старый якорь, а то я давно бы передал ему права на манор. Жил бы он здесь, женился на Бьянке…

– Но ты ведь ее в чем-то подозреваешь? Рыщешь, собираешь сведения.

– Решать всё равно будет дядя. Но я не хочу, чтобы получилось… – я чуть было не сказал «как с моей матерью» – Чтобы он связался с какой-нибудь змеюкой.

– Бьянка хорошая. Я с ней разговаривал.

Да чтоб мне хвост оторвали! Трэкул сын Стензальта разговаривал с особой женского пола? Да он вообще с дамами, кроме ка с Мокридой не общается, только торгуется.

– Говорили по поводу контракта?

– Нет, просто так. Она хорошая, – повторил скаегет.

– Значит, тем более будет ладно, если дядя примет владение.

– А мне показалось, что господин Лусебрун хочет, чтобы ты жил в Туманном Озере со своей семьей, с детьми.

– Я не хочу. От детей не в восторге. А главное, мне не нравится этот мир, так зачем же делать гадость кому-то еще, притаскивая его сюда?

– Ну… – Трэк как-то погрустнел. – Даже если без детей, с женой-то жить лучше.

– Если встречу девушку, способную меня полюбить, тогда женюсь.

– А если сам влюбишься?

– Мне это не нужно.

Как объяснить доброму мудрому скаегету, которого я уважаю и которому бесконечно доверяю, что я отчаянно боюсь любви? Столько раз был отвергнут, что мне нужны… гарантии, что ли? Чтобы первый шаг был сделан не мной. Но тогда может получиться еще хуже, как с Альхой, я причиню незаслуженную боль.

– Человек с семьей – дерево с корнями, – задумчиво сказал Трэк. – Одиночка – полено, только в топку его. Пришли, что ли?

Мы стояли напротив часовни.

На первый взгляд трясина выглядит очень солидно и даже величественно. Нет здесь ни суетливого бега ручья, ни колец водоворотов на реке, ни вечной ряби озера, ни шумных морских волн. Невозмутимо спокойна гладь мертвой воды, кажется, ближе к тверди она, чем к жидкости. Но не стоит доверять ее мнимой надежности, тайная недобрая жизнь-нежизнь вечно кипит под непрозрачной поверхностью.

Присев у края топи, Трэк потянулся насколько достал и ткнул в болотную жижу рукоятью секиры. Темное отполированное ладонями скаегета древко погрузилось примерно на треть и замерло.

– Ага, – задумчиво изрек сын Стензальта. – Угу.

Он начал подтягивать к себе оружие, через равные промежутки вытаскивая и снова притапливая его, словно простукивал стену.

– Так. А здесь? Есть? Вот оно, значит, как.

Пошуровав у самых своих ног, скаегет поднялся и, вздохнув, вдруг шагнул прямо в болото. Бурая жижа едва достигала ему до щиколоток.

– Гать тут, – сообщил Трэк, не оборачиваясь. – Добротно клали. Руби две сухостоины, Солевейг, и сюда тащи, слеги сделаем. Если осторожно, так и до часовни дойдем.

Гать и вправду оказалась годной, заложенной высоко над дном болота, в сапогах можно пройти, не нахватав жижи голенищами. О том, на что опираются толстые жерди, скрытые трясиной, лучше не думать.

Днем болотная нечисть почти не показывается, большую неприятность доставляли только комары и кикиморы. Последние, похожие на тощих лохматых старушонок с длинными узловатыми пальцами и лягушачьими лапами вместо босых ног, собрались целой стаей. Полынь, щедро напиханная Мокридой нам во все карманы, не позволяла нечисти приблизиться, но злыдни расселись рядком на кочки вдоль гати и принялись визгливыми голосами обсуждать и осуждать меня и Трэка.

– Не обращай ты на них внимания, – спокойно посоветовал торящий дорогу скаегет. – Не отвечай, так они скорее от злости засохнут.

А погань болотная изгалялась вовсю.

– Ишь, патлы отрастил! И не поймешь, парень или девка!

– А второй-то, гля, рожу в бороду прячет, не иначе натворил чего!

– Куда вертихвосток-то своих девали?

– Не до вертихвосток им сейчас, вона, пьянствовать идут!

– Или грибочки жрать будут!

– Вот и расти таких! Тьфу!

– А дома, небось, дети плачут!

Идущий впереди Трэк вдруг споткнулся. Я успел подхватить друга под локоть и почувствовал, как закаменели под тканью рубахи и куртки мышцы скаегета.

– Ничего, ничего, – пробормотал бородач. – Ерунду болтают. Идем.

Болотная жижа недовольно чавкнула, отпуская дверь. Мы вошли в часовню. Я огляделся и понял, что зря позвал с собой Трэкула.

Не знаю, как должно выглядеть храмовое сооружение изнутри, но явно не подобным образом. Пол, стены и даже потолок заброшенной часовни были плотно размалеваны символами, ни к ортодоксальной церкви, ни даже к разрешенным культам и обережной магии отношения не имеющими. Всё, что напоминало о боге, было сломано или выброшено. Посреди часовни в криво нарисованной пентаграмме чернело кострище.

– Ах, святотатцы! – потрясенно выдохнул Трэк. – И не нечисть ведь, люди! Люди, Солевейг!

Растерянно озираясь, скаегет обошел испоганенную часовню. В двери заглядывали кикиморы, говорили гадости. Трэк будто не слышал.

Я не знаю, как сын Стензальта пришел к ортодоксальной вере. У скаегетов свои культы, члены закрытых общин придерживаются мировоззрения предков и не любят отступников. Но ведь было же что-то, настолько сильное, что заставило Трэкула оставить традиции своего народа. Мне, неверующему, это не понять, но чувства друга я уважаю.

В кострище валялись какие-то полуобгорешие листы. Я поднял их, по привычке читать всё, что попалось на глаза, посмотрел. Имена и фамилии, даты. Похоже, в часовне прежде хранили храмовые книги, содержащие записи обо всех людях, имевших отношение к здешней церкви.

Обрывки знакомых имен зацепили взгляд. …нка де ла Нир. …коб де ла Нир. Я почему-то решил, что брательник старше дядиной невесты, а он родился на полгода позже нее. Что? Ни одна женщина не может произвести на свет двух детей с разницей в шесть месяцев. Или де ла Ниры всё же сводные? Как сказал шериф? Бьянка дочь Корнелия де ла Нира и Бельфлёр. Лучшей женщины, жившей когда-либо на берегах Узкого озера. Видимо, для Корнелия она такой не была. Но кто мать Жакоба? И кто из двух детей законный, кому принадлежит Сливовая Косточка? Если нет рожденных в браке наследников мужского пола, майорат получает старшая дочь. Или единственная. Черт возьми, некоторые люди за именье и убить готовы…

– Солевейг, – окликнул Трэк. – Ничего мы тут не исправим, пойдем потихоньку.

– Трэкул, кто бы это ни сделал…

Друг только головой горестно покачал да махнул рукой.

Я иногда думаю: в каком из храмов в святице сейчас меньше на одну фигуру? Кто-то из небесных заступников сбежал, и бродит сейчас меж людьми, скрывая светлый лик за дремучей скаегетской бородой, а истинную благую сущность за скромным именем сына Стензальта. Но я не такой добрый и благостный, как Трэк. Найду мерзавцев.

Возвращение наше вызвало среди нечисти бурный восторг. В придачу к кикиморам набежали болотные русалки, голые скользкие девки с глинистой кожей и лохматыми зелеными волосами.

– Ой, гляди-кось, аккуратные какие попались! Интеллихенты, что ли?

– Жить здесь собрались. Из дома-то их выгнали.

– Эй, борода, подойди сюда! Поцелую!

– А мне энтот, с косами, ндравится!

Кикиморы наверняка видели тех, кто приходил сюда, кто проложил гать, обильно засовывая между толстыми жердинами стебли полыни, кто испоганил часовню. Но спрашивать нечисть бесполезно, не ответит, только начнет глумиться еще больше. Можно было б, подначивая и дразня, разозлить ехидин и заставить проговориться, но я так не умею. Сражаться с мечом в руках, в бою или честном поединке, это да, а язвить и оскорблять… Нет, не могу.

На Трэка в этом деле надежды вовсе никакой. Придется вычислять негодяев как-нибудь по-другому.

Скаегет невозмутимо шагал впереди, выпрямив спину и расправив плечи. Даже путь слегой больше не проверял.

А ведь гать наведена вполне профессионально.

Что давеча толковал Ахиней? Какая-то компания приехала в Плакучую Иву, крутятся возле заболоченного погоста. Инженеры, говоришь? Ну, молитесь на сопромат, гады…

– Бессмысленная трата времени! – решительно заявила Мокрида. — Во-первых, ваши хороводы вокруг часовни в контракт не входят, значит, шиш мы на них заработаем. Во вторых, ничего из такой засады не получится. Вдвоем ночью у болота, да к тому же на месте бывшего кладбища, ждать неизвестно кого! А если их заявится много? Или вовсе не придут? Или придут не те, кого ждать будете? Одно хорошо: хоронить вас далеко везти не придется. Сольв, ты ж прежде, раньше, чем всё разведаешь, ни на что не подписывался и нам не позволял.

– Я собирался съездить в Плакучую Иву.

– Гениально! – восхитилась Мокрида. – Только знаешь, друг мой милый, ты, как наемник, не имеешь права спрашивать мирных жителей о чем бы то ни было. Выставят тебя за порог, и на этом дело кончится. А если вдруг вспомнишь, что ты владетель манора и заявишься к соседям на чашку чая, то всё равно сомневаюсь, что кто-то будет падать перед тобой на колени и каяться в грехах.

– А… – встрял Трэк.

– А ты, Стензальтыч, лучше вообще ни во что не вмешивайся. Когда придет время праведной мести, мы тебя позовем.

Скаегет выразил бровями «Вот бес-девка!», но промолчал.

– Мокрида, что ты предлагаешь?

– Базар! – целительница многозначительно подняла палец к потолку. – Если здесь происходят такие дела, что молоко скисает, и кто-то покушается на кошек, то всё это точно обсуждается в торговых рядах. Надо только уметь слушать. И займусь этим я. Заодно отдохну от Инессы.

– А что Инесса?

– О! – закатила глаза Мокрида. – Свет еще не видывал подобной ханжи. Про ее выступление перед адмиралом я уже говорила. Так теперь вдовушка льет в уши нашей Бьянке, что неприлично незамужней девушке из хорошей семьи принимать в своем доме холостого мужчину. От нас же вовсе нужно избавиться как можно скорей, и дом с мылом вымыть. А если Бьянке удается прекратить эти разговоры, начинаются другие: платья, шляпки, туфли, сумочки. Что модно, что следует купить, и сколько это стоит. И так целый день за кофейником. Кое-что и я бы с удовольствием обсудила, но, силы небесные, сколько ж можно! У меня от всего этого уже голова болит. К тому же все эти задушевные беседы явно направлены не на то, чтобы помочь Бьянке выглядеть получше, а чтобы выяснить, есть ли у нее деньги и сколько. Жакоб содержал сестру, но не баловал, а ей явно должно было что-то перепасть от родителей. Такие мышки очень запасливы, всегда прячут что-нибудь на черный день. Вот Инесса выяснит, где норка, и запустит туда когтистую лапу. Так что, судари мои, меняемся – вы охраняете заказчицу и по возможности не даете ее охмурить, я выясняю, что там с часовней. Такой вот план.

Трэк с сомнением покачал головой.

– Вряд ли на базаре будут откровенничать с наемницей.

– С наемницей не будут. А вот… В прочем, увидите.

Полнолуние всякий раз наступает незаметно. Просто однажды ночью я не могу уснуть, а, выглянув в окно, убеждаюсь: да, вот оно – круглый белый как серебряная монета диск висит посреди неба. Я, в полном соответствии с легендами, и повыть на него пробовал, и в полную трансформу уходил, ничего не помогает, всю ночь таращусь, как дурак, а днем не понимаю, на каком я свете.

Брать у Мокриды успокоительную травяную настойку смысла нет, заснуть засну, но очухаюсь так же только к вечеру.

Говорят, что если померзнуть, а потом лечь и согреться, то дрема придет сама собой. Стоит попробовать. Дни сейчас стоят еще теплые, зато ночью отлично ощущается, что осень уже вступила в свои права.

Аккуратно обогнув поставленную Трэком сигнализацию, я вышел на крыльцо. И оказалось, что не спится не только мне.

– О, как ты кстати! – приветствовала меня сидящая на крыльце Мокрида, зябко натягивая на колени подол халата. – Поделишься курткой? Подожди, не снимай, сам замерзнешь, – остановила она меня, когда я с готовностью потянулся к пуговицам.

– Я замерзну? Да сейчас просто уйду в промежуточную трансформацию, мехом наружу.

– Нет уж, не надо мне такого счастья. Терпеть не могу небритых мужиков. Если б оборотни в человеческом обличии не были такими… гладенькими… я б тебя давно из палатки выжила.

– А Трэк?

– С его бородой приходится мириться. Она у скаегетов такая же неотъемлемая часть тела, как рука или нога. А мы сейчас разберемся. Ты садись сюда, на нагретое местечко. А я к тебе на колени. Вот так, хорошо. Полами запахни. Здорово, когда на свете есть друзья! Чего бродишь, как неприкаянный дух?

– Полнолуние. А ты почему не спишь?

– Мои окна выходят на ту же сторону, что и у Бьянки, – пожаловалась целительница. – Сейчас сдуру выглянула, увидела этот огонь в часовне. Знаешь, действительно неприятно.

– Если б я не знал, что там собираются те, кто жаждет темного могущества, решил бы, что еще и таким способом из Сливовой Косточки хотят выжить хозяйку.

– Какое темное могущество, Сольв? Ты же образованный человек, должен знать, что его не существует. Так же как и зловредной магии в чистом виде. Это все равно, что назвать какую-то вещь, вот хоть бы твой меч, кац… как?

– Кацбальгер. Кошкодер.

– Придумают же название!

– Обычное. Меч для «кошачьей драки». Наскочить, порвать противника, отпрыгнуть. Как коты между собой сражаются. Особого искусства фехтования не требует, но в большинстве случаев оно при наших делах и не требуется. В отличии от…

– О, небо! Сольв, я не прочь посмотреть, как ты тренируешься, но давай без теории! Сейчас не об этом. Твой кошкодер не может быть злым или добрым сам по себе, вне зависимости от того, для каких целей его применяют. Так же и магия. Всё зависит от человека.

– Это знаем мы. А те, кто приходил в часовню… Там классический черный алтарь, совсем как на картинке в учебнике по истории давних веков.

– Ты еще пойдешь туда?

– Да. Надо разобраться. Но без Трэка, он, бедняга, позеленел весь, как увидел.

– Когда соберешься, скажи мне. Хочу посмотреть, что за чернокнижие здесь разводят.

– Мокрида, там кикиморы.

– И что? Скажут, что я шлюха? Так я это и без того постоянно слышу. Даже соседки с тех пор, когда проведали, что я состою в серых отрядах, постоянно маме в уши дуют. К счастью, моя матушка верит родной дочери, а не тем, кто выдумывает всякие гадости.

– Мокрида, зачем тебе это? Я имею в виду жизнь наемников.

– Тут мужиков много, – просто ответила целительница. – А я замуж хочу. Только не получается как-то. Я хорошая, я пригожая, только доля такая, – с грустной улыбкой пропела она. – Даже на бородатого нашего виды имела. Кто ж знал, что он семейный. Ты мне очень нравишься. Солнечные волосы и грозовые глаза… Только тебе вообще никто не нужен.

– Клевета! За тебя и Трэка я душу заложу. И за дядю тоже.

– С собой не хитри. За дядю ты глотку перервешь. За нас со Стензальтычем жизнью рисковать будешь. А к душе своей просто близко никого не подпустишь. По-настоящему ты доверяешь только своему мечу. Так и стоишь с ним один против неба… Солевейг, ты хоть раз думал обо мне не как о боевом товарище?

Вот черт… Всегда знал, что Мокрида привлекательная женщина, но мысли даже о том, чтобы просто с ней поцеловаться, ни разу не возникало.

– Да ладно тебе, не переживай. Сама не хочу. Я все твои шрамы помню, потому что большинство ран заговаривала. А теперь представь, каково мне было бы это делать, если б я была в тебя влюблена? Точно бы свихнулась!

…От сильного рывка пуговицы разлетаются веером. Горячая женская ладонь опускается мне на грудь.

– Лежи смирно! – командует Мокрида. – Будет больно. Терпи.

Да, надо терпеть. До крови закусив губу, впиваясь пальцами в сухую землю. Целительская магия жестока, но быстра и действенна. Только когда из груди раскаленными щипцами вырывают ребра… А-а-а!

– А если придется выбирать, кого вытаскивать, тебя или Трэка? Как тогда, в Кувшинных копях? Помнишь?

…Из пламени высовывается зубастая пасть саламандры, обжигает руки раскалившийся меч, а проклятая твердолобая тварь все лезет вперед, потому как сил на полноценный удар не хватает, но вот отступать стало некуда, сзади в сапоги уперлись ступени короткой лестницы, и целых три минуты, а казалось вечность, пришлось стоять, словно посреди горящего костра, и воздуха нет вовсе, а саламандра все напирает, но наружу ее выпускать никак нельзя, приходится отбиваться на месте, и руки, кажется, уже плавятся вместе с мечом, а потом откуда-то сбоку выскакивает Трэк и широким взмахом обсидиановой секиры сносит саламандре голову. Тварь рассыпается длинной кучей пепла, но из тьмы, откуда она выползла, вылетает огненный шар и бьет Трэка в лицо. Борода вспыхивает факелом. С лестницы за моей спиной спрыгивает Мокрида с ведром, выкрикивая чеканные формулы заклинания, с размаху выплескивает воду на Трэкула. Скаегет – лицо непривычно голое, обожженное – падает на руки целительнице. Боевая подруга, путаясь в мокром, липнущем к ногам подоле, тащит его прочь из сквозной пещеры.

Сзади накатывает мерный шум шагов. Гномы наконец поняли, с кем сцепились в подземелье высланные на разведку наемники, и на помощь спешит знаменитый горный хирд. Но если он войдет в узкий коридор, ведущий в пещеру, сквозь стену плотно сдвинутых щитов прорваться не сможет уже никто.

– Здесь раненый! – кричу я, срывая голос, и поступь гномов стихает. Теперь коридор свободен, Мокрида успеет увести Трэка. Но вслед за ними устремится тот, кто надвигается на меня сейчас с другого края пещеры, тот, кто посылал саламандр. Если только я не встану у него на пути.

Раскаленный меч, выскользнув из обожженной руки, со стуком падает на камень. Я один, помощь уже не успеет. Но у меня есть клыки и когти. А у моих друзей, уходящих по узкому каменному коридору, теперь будет время.

– Солевейг! – голос Мокриды возвращает меня в настоящее. – Ты подумай, сидела у тебя на коленях, а ничего, ни тебе ни мне. Во всяком случае, в душе. Друзья мы, милый мой, навечно просто друзья, – рассмеявшись, соратница дернула меня за косу и легко вскочила на ноги. – А сейчас идем спать. Каждый в свою комнату. До завтра, дорогой!

Послав мне воздушный поцелуй, целительница убежала в дом.

Эх, Мокрида, Мокридочка… Н-да…

– Ай, молодой красивый неженатый! Позолоти ручку, яхонтовый мой, всю правду скажу, что было, что будет, чем сердце успокоится!

Молодая татирка, выскочив из-за толстого ствола вяза, загородила мне путь.

– Мокрида! Ну ты сильна…

Рассмеявшись, соратница крутанулась на одной ноге. Взметнулись пышные юбки, вороные кудри, концы яркого платка. Звякнули в лад с подвешенным к поясу бубном серьги в виде больших колец и монисто.

– За татира выйду замуж,

Хоть родная мать убей!

Карты в руки, шаль на плечи —

И обманывать людей, – пропела наша хитрюшка. – Ну, если ты меня не сразу узнал, то посторонние тем более. И вопросов меньше будет, почему это дамочка весь день по рынку шатается, а ничего не покупает. Бородатый тоже сперва не догадался!

– Да где уж тут, – добродушно проворчал подошедший Трэк, – когда ты вертишься, тряпками своими размахиваешь. Не человек, а птица из эльфийского леса. Не холодно босиком-то?

– Педикюру, конечно, хана, – приподняв аккуратную смуглую ножку, Мокрида внимательно ее оглядела. – Но так достовернее. Ничего, сейчас днем еще тепло, а до темноты я вернусь. Не скучайте тут без меня! – помахав рукой и улыбнувшись на прощание, разведчица умчалась по аллее.

Тогда мы думали, что простились до вечера.

Глава 7

Трэкул сын Стензальта не может сидеть без дела. Причем почитать средь бела дня книжечку, лежа на диване, для него достойным занятием не является. Это культурный отдых после трудового дня. А пока что солнце еще высоко!

Трэк попался мне навстречу, вооруженный двуручной пилой.

– Я тут подумал… – смущенно буркнул он. – Пока госпожа Бьянка всё равно под присмотром…

С утра в Сливовую Косточку заявился дядя и сейчас сидел с дамами в гостиной. Но если Инессе не хватает такта или сообразительности, чтобы оставить хозяйку дома пообщаться с женихом наедине, или же она просто греет уши, то мне торчать в этом избранном обществе нет вовсе никакого резона. С дядей поговорить надо, но после.

– Трэк, не знаешь, где здесь взять топор?

Не барское это дело, дрова пилить и колоть, но мне нравится. Вообще люблю возиться с деревом. Были б руки нужным концом к правильному месту приставлены, занимался бы резьбой. А так хоть так.

На заднем дворе мы выбрали бревно потолще, водрузили его на козлы и с двух сторон взялись за пилу.

Дело ладилось споро. Пила ходила легко, аккуратные чурбаки падали с козел, светлые опилки усыпали землю. Покончив с бревном, мы уселись передохнуть.

Осень. Дивная пора! Солнечно, но не жарко, золотые, желтые, рыжие и красные листья пронизанные прозрачным светом, высокое бирюзовое небо. Запах подступающих холодов, особой свежести, дерева.

– Моя последняя осень, – сказал вдруг Трэк.

Я чуть с чурбака не свалился.

– Что?!

– Последнюю осень, говорю, наемничаю, – недоуменно взглянул на меня сын Стензальта. – К зиме срок изгнания выйдет.

– Трэк! Так это ж здорово!

– Да, – бородач неуютно поерзал на деревяшке. – Только всё думаю: вы-то без меня как?

– Да как, нормально! То есть, с тобой, конечно, не в пример лучше, но ты же домой отправишься?

Я взглянул на друга и осекся. Не известно, что натворил сын Стензальта, почему соплеменники изгнали его. Может быть, когда Трэк вернется в родные каменистые пустоши, его там ждет отнюдь не теплый прием.

– Хорошо ведь! К семье поедешь?

– Да.

– Давно в изгнании?

– Пять лет.

Трэк задумчиво запустил руку в свою бородищу. Быстро она отросла со времен Кувшинных копей.

– Пять. Девчонки подросли. Петра… Она меня ждать обещала.

– Трэк, а за что тебя?

Я всегда был убежден, что за веру. Скаегеты следуют своим культам, но никто не слышал, чтобы священников и проповедников ортодоксальной церкви, отправившихся на каменистые пустоши, как-то притесняли. Но, с другой стороны, о жизни и нравах скаегетов никто, кроме самих бородачей, ничего не знает.

– С женой расходиться не захотел, – тихо ответил Трэкул.

Такой причины я не ожидал.

– У нас главное, чтоб детишки были, сыновья, – со вздохом объяснил скаегет. – Закон: если жена тебе наследника родить не может, оставь ее, возьми другую. Пандауру помнишь? Первая моя супружница. Она всегда резкая была, решительная. С детьми не заладилось, уехать решила. Меня с собой звала: давай, мол, может, на свободе жизнь по-другому пойдет. Я отказался. Струсил. Да и не любил ее никогда особо. Даже обрадовался, грешник, что уходит. Может, за радость эту бог меня и наказал. С Петрой вот любовь да ласка, но только две дочки родились. Славные девчонки, умильные, но общине от них что за польза? Роду мужчины нужны. Вот старики и велели – бери новую жену. А не хочешь, отправляйся в изгнание, небось за пять лет образумишься. Только мне Петру всё равно никто не заменит. Я подумал, в пустошах нам так и так жизни не будет. Перевезу своих сюда. В город какой-нибудь небольшой, хороший.

Трэк подобрал с земли щепку, разглядывал ее, будто действительно что-то интересное.

– Мокридке как-то сказать надо. Как думаешь, сильно рассердится? Всё ж таки столько всего вместе, а теперь вас бросаю.

– Огорчится, скорее всего, а сердиться не будет. Ты нас не бросаешь, просто… Чем заниматься будешь?

– В пекарню устроюсь, – улыбнулся Трэкул. – Потом, может, свою откроем. Это ж лучшее на свете дело – хлебушек печь.

Я собирался подловить дядю, когда тот будет покидать Сливовую Косточку, но адмирал сам нашел меня.

– Солевейг, пройдемся.

На этот раз родственник заявился в поместье своей невесты пешком. И возвращаться домой решил по неудобной, но более короткой дороге мимо бывшего погоста.

Рассказ мой о часовне слушал молча, но по лицу адмирала было понятно: жалеет, что по болотам не ходят корабли. Одна боевая галера, снаряженная катапультой с зажигательными снарядами, навела б здесь порядок быстро и эффективно.

Найденные в кострище обрывки церковной книги его заинтересовали мало. Жизни Бьянки де ла Нир это угрожать не может, а до всего остального Сэульву Лусебруну дела нет. Он не откажется от невесты, даже если та сама признается, что отравила неугодного брата.

Остановившись у межевого камня, отмечающего границу владений Лусебрунов, дядя задумчиво покачивался с носка на пятку. Ноги широко расставлены, руки заложены за спину. Как на капитанском мостике.

– Солевейг, Жакоб де ла Нир содержал сестру чуть ли не впроголодь, но сам охотно придавался всяческим излишествам. Пил, объедался, не вылезал из борделей. Не мудрено, что его, как и утверждает шериф, хватил удар. По-другому быть не могло. В обществе, где соседей принято приглашать на чай, убить родственника просто невозможно, потому что неприлично. Это понятно? Никому нет никакого дела, почему греховодник наконец на радость всем отправился к чертям. Мне – тем более.

– А как же Сливовая Косточка? Если Инесса вздумает отсудить поместье?

– Если она достойная порядочная женщина, мы сумеем договориться по-хорошему. Если же нет… Пусть подавится. Я сумею обеспечить свою жену. Главное, чтобы Бьянка не волновалась. Она уже достаточно натерпелась в этой жизни.

– Вот и забирайте Туманное Озеро. Всё равно вы за ним присматриваете, хозяйство ведете.

– Нет, – твердо ответил дядя. – Это твой дом.

– Господин Лусебрун!

Я сначала даже не понял, что это ко мне обращаются. Господин Лусебрун – это дядя. Я Солевейг, для некоторых Сольв, Волк. Но делать вид, что забыл собственную фамилию, по меньшей мере странно.

Инесса Монфакор восседала на веранде за накрытым столом. Как говорила Мокрида? Целый день за кофейником? И разговоры о платьях и шляпках? Странно для свежей вдовы. Бьянка по притеснявшему ее брату скорбит больше.

– Господин Лусебрун!

– Сударыня?

– Присядьте! – мне властным жестом указали на стул напротив. – Почему вы нас избегаете?

О, небо! Никогда больше не подарю ни одной лилии! Близко не подойду!

– Мы не гости в Сливовой Косточке, наемники, работающие по контракту. В данный момент охраняем госпожу де ла Нир.

– Ах, я говорю конкретно о вас! С вашей… напарницей, – пристальный изучающий взгляд, – мы довольно мило общались. Кстати, почему ее не видно? Скаегет скрывается на кухне, но он у вас, похоже, вообще… нелюдим, – непроизнесенное «диковатый хам» угадывается без труда. – Но вы ведь интеллигентный человек, аристократ, – ага, о том, кто является истинным владельцем Туманного Озера ей сообщить еще не успели, хорошо. – Вы не должны сторониться общества.

Я не сторонюсь. Просто общества Мокриды и Трэка мне вполне хватает.

– Выпейте кофе, – Инесса протянула мне маленькую чашечку, на две трети наполненную черной жидкостью. Никакого сахара и сливок.

Кофе я не люблю. Запах нравится, пить могу, но без особого восторга. Иногда мне кажется, что его изобрели не для питья, а чтобы часами сидеть над такими вот наперстками и корчить многозначительные рожи. То ли дело чай в Туманном Озере или травяные, с ягодами, сборы Трэка.

– Вы ведь племянник адмирала Лусебруна?

Сейчас начнется. Как получилось, что представитель древнего знатного рода оказался в наемниках? Почему родственники такое допустили? Расскажите вашу историю! Иногда я жалею, что вырос не в городских трущобах… хотя нет, это сочли бы очень романтичным… не в семье какого-нибудь мелкого конторского служащего.

– Сударыня, – отставляю нетронутую чашку. – Я должен видеть госпожу де ла Нир. Убедиться, что с ней всё в порядке.

– Наша милая Бьянка, – тщательно нарисованные губы раздвигаются в сладкой улыбке, – удалилась в свои комнаты. Она так переживает о смерти брата. Так утомлена. Не нужно сейчас ее беспокоить.

Может, я действительно злобный, подозрительный, изуверившийся в людях тип, а Инесса честна, как слово праведника, добра и заботлива? Мало ли, какие не позорящие женщину обстоятельства заставили ее выйти за Жакоба де ла Нира, а теперь она рада, что избавилась от негодяя, а сестре его искренне желает добра? И духами этими кошмарными обливается потому, что они ей нравятся. Вкусы у людей бывают разные.

Я зажал пальцами переносицу, чтобы не расчихаться за столом, и поднялся.

– Я должен лично убедиться, что с госпожой де ла Нир всё в порядке.

Взгляд, брошенный мне вслед, никак нельзя было назвать благословляющим.

В комнату к дядиной невесте я не потащился, а, обогнув дом, занял заранее присмотренную позицию. Очень удобно: густые кусты шиповника здесь подступали к окнам достаточно близко и не позволяли подобраться настолько, чтобы причинить вред обитательнице комнаты, но давали возможность наблюдать за тем, что творилось за раздвинутыми кружевными занавесками. Приняв частичную трансформу, чтобы не совсем ободраться о колючки, я нырнул в заросли.

К счастью, Бьянка сейчас не переодевалась и не делала ничего такого, что позволило бы решить, что я подглядываю за дамой. Она вообще ничего не делала. Сидела на подоконнике и романтично смотрела в сторону, насколько я мог судить, Туманного Озера. Дядя был бы счастлив.

Только странно как-то мечтательница устроилась: неудобно, скособочившись и уронив руки. А потом вдруг вовсе начала кулем валиться наружу.

Забыв о колючках, я ломанулся сквозь шиповник.

Трансформу пришлось менять на ходу, не всякая женщина обрадуется, если ее поймают серые когтистые лапы, а над воротником рубашки спасителя она увидит незнакомую волчью морду.

Испытав на себе всю нежность цветущих кустов (шипы почему-то царапали не только открытые участки кожи), я успел подхватить Бьянку до того, как она весьма чувствительно шлепнулась на землю. Не нужны дядиной невесте синяки. Сломанная шея тоже.

Глаза у нее были как у куклы: голубые, блестящие и пустые.

– Госпожа Бьянка, что ж вы так.

Однако алкоголем не пахнет. Только крепким кофе и еще чем-то травяным, болотным. Только этот запах почти не различим, отодвинут куда-то на второй план.

Тихо пискнув, Бьянка вывернулась из моих рук. Снова чуть не упала, стояла растерянная, не зная, что ей делать и говорить.

– Лучше всего вам сейчас вернуться в свою комнату. Ложитесь, что ли, правда отдыхать.

Бьянка неуверенно кивнула, и от этого ее снова повело в сторону. Она оперлась о стену.

– Да, пожалуй, я пойду…

И побрела, пошатываясь.

Если рассчитывала на то, что я, как воспитанный человек, провожу даму, подставив ей согнутый локоть, или вовсе отнесу на руках, она ошибалась. В серых отрядах правило: наемника и работодателя объединяет лишь контракт, никому нельзя давать повод думать по иному, а госпожа Инесса наверняка сейчас пристально наблюдает с террасы за входом в дом.

Бьянка снова споткнулась.

О, небо! Сейчас хозяйка Сливовой Косточки завалится и будет лежать под собственными окнами, словно сломанная кукла.

– Госпожа де ла Нир, постойте.

Росточком дядина невеста не вышла, да и веса в ней было ненамного больше, чем в маленькой девочке. Ухватив за бока, я рывком поднял ее и посадил на подоконник. По-кошачьи припав к широкой доске, Бьянка удивленно смотрела на меня сверху вниз.

– Спасибо, Солевейг.

– Не за что. Вам действительно лучше лечь спать.

А мне – найти Трэка и Мокриду. Надеюсь, целительница уже вернулась.

Трэк обнаружился на кухне, а Мокриды еще так и не было.

– Не нравится мне это, – пожаловался сидящий на высоком табурете скаегет. – Что-то я волнуюсь.

Если Трэкул чем-то озабочен, он не успокоится, пока причины волнения не будут устранены. Но куда бежать, как разыскивать Мокриду? Базар наверняка уже закрылся, а если нет, кто будет следить, куда пошла молодая татирка? За такими приглядывают, только когда они крутятся подле прилавка.

До ночи оставалось еще несколько часов, но уже совсем стемнело. Сливовая Косточка притихла, словно затаилась. В провинции рано ложатся спать. Только мы с Трэком то сидели на крыльце, то неприкаянно бродили по подъездной аллее.

– Может, она знакомых встретила? – с надеждой спросил бородач. – Или в кутузку угодила?

Мысль о том, что Мокрида сидит сейчас хотя бы и за решеткой, арестованная за бродяжничество, зато в тепле и безопасности, была приятной, но целительница как в омут канула. В омут…

Осознание пришло одновременно.

– Черт! Болото!

– Часовня!

Грохоча сапогами, нимало не заботясь о покое обитателей Сливовой Косточки, мы помчались в дом.

Мокрида никогда не пойдет с незнакомцами, но нам ли не знать, как часто люди оказываются там, куда вовсе не стремились попасть. А время всегда работает против заложников.

Я забарабанил в дверь Бьянки и, когда девушка испуганно выглянула, схватил ее за руку, вытащил из комнаты и поволок за собой.

– Идемте! Скорее!

Прав Трэк – здесь я не дома. Не успел еще устроить в комнате такой бардак, что стыдно было бы привести сюда даму.

– Госпожа де ла Нир, сегодня переночуете здесь. Запритесь, никому не открывайте, если только придет кто-то из нас троих, или адмиралу, он приедет утром, услышите его голос или увидите в окно.

Бьянка молчала, только хлопала светлыми ресницами и послушно кивала. Как она живет, такая доверчивая? Или же такое благорасположение касается только людей, обещавших ее защищать?

– Не бойтесь. О вас позаботятся.

Трэк, вооруженный секирой, уже ждал меня на дороге, ведущей к заболоченному погосту. Побежали.

Кикиморы встретили нас с восторгом.

– А, явились, красавчики!

– Поторапливайтесь, а то девку протащили уже!

– Как же, без них не начнут!

Сунув меч Трэку, я принялся скидывать одежду. Плевать, что там увидят и как прокомментируют кикиморы. В полной трансформе оборотень гораздо быстрее и ловчее.

Полынь осталась в карманах, но попробовал бы сейчас кто-нибудь не то что напасть, а просто встать мне поперек пути. Распугивая лягушек и нечисть, несся я к словно пылающей изнутри часовне. Болотная жижа достигала волку по грудь. Оседает гать-то.

Дверь скорее всего не заперта, просто закрыта, но открывается наружу, с волчьими лапами тут не справиться.

Рядом светится окно. Моей массы хватит, чтобы выбить переплет, а шерсть хотя бы частично защитит от осколков.

Не снижая скорости, прыжок. Удар. Подгнившую раму вынес целиком.

Кто ругается на то, что я тощий? Иногда быть таким очень полезно. В окно влетел, как кусок мокрого мыла в умывальник.

Посреди часовни снова горит костер. Яркий, высокий, топлива на этот раз не пожалели. В пламени что-то подозрительно трещит и постреливает. Четыре фигуры в балахонах из мешков с дырками окружили огонь и, воздев руки, завывают нечто невнятное. Еще один взыскующий темного могущества стоит чуть в стороне и замахивается большим кухонным ножом на связанную Мокриду.

Он успел обернуться на грохот выбитой рамы, но я снова прыгнул. Сшиб, подмял под себя. Нож по-прежнему оставался в руке противника, но тот даже не подумал воспользоваться оружием. Капюшон свалился с головы самодеятельного жреца. Позеленевшее от ужаса лицо, выпученные глаза и жидкие усишки, какие мои однокашники пытались отращивать на первом курсе. Надеюсь, падаль, тебе всё же есть восемнадцать, и отвечать перед законом ты и твои соучастники будете по полной. Даже если по уголовной статье вменить будет нечего, то кощунство и глумление над мертвыми отрицать не удастся. Я уже успел принюхаться и понять, что, помимо дров, поганцы напихали в костер.

Щелкнув зубами над горлом «темного жреца» (не укусил, вырвало б от омерзения), и тем окончательно вогнав его в ступор, я отскочил и огляделся.

Участники действа тупо сбились в кучу. Гуляла б здесь настоящая магия, они бы уже зажарились на собственном костре. Что с ними делать-то теперь? Пять человек.

Дверь рывком распахнулась, и на пороге возник Трэкул. Перемазанный болотной тиной, с топорщащейся бородой, скаегет был жуток сам по себе, а грозно воздетая секира страха добавляла.

Боевой клич сотряс стены оскверненной часовни:

– Вот я вас, нечестивых!

Взыскующие темного могущества снова взвыли и бестолково заметались.

А в дверях уже появился новый участник событий.

– Именем закона!

– Серые отряды, лицензия! – гаркнул в ответ Трэк, показывая шерифу медальон наемника.

– Мокридка! Не лезь! Дай человеку хоть штаны спокойно натянуть!

Уже натянул. Даже сапоги - уже. Теперь бы еще рубашку, привесить к поясу меч и можно показаться в приличном обществе.

Друг притащил не только мое оружие, но и барахлишко, но, судя по всему, оступился на гати и упал. Мокрая одежда надевается плохо.

Я торопливо облачаюсь один в пустой часовне. Адептов повязали и увели с болота стражники, освобожденную и разъяренную Мокриду утащил на безопасное расстояние Трэк, но, судя по приближающимся голосам, соратники возвращаются.

Что-то кикимор не слышно. Разбежались, или наша целительница мимоходом перетопила нечисть в ее же болоте?

Шериф сидел рядом с Трэком, задумчиво полирующим лезвие своей секиры пучком болотной травы, на большом камне у дороги и заинтересованно созерцал Мокриду, стоящую перед ними, энергично жестикулируя. На целительнице был всё тот же наряд татирки, но грязный и кое-где порванный. Никакого другого урона наша разведчица, похоже, не понесла.

– Я бы в жизни никуда не пошла с такой шушерой, но они подловили меня, навалились втроем, накинули мешок. В нем потом и вынесли. Чёрти как у вас осуществляется охрана базара! Сольв, волченька, шкура цела?

– Куртку надень, – вставил Трэк, поднимая с соседнего камня и протягивая мне названный предмет. – Простудишься.

– Шкура цела. Куртка – это кстати, спасибо. Доброй ночи, шериф. Какими судьбами?

– Жалоба поступила из Сливовой Косточки, – задумчиво ответил борец с преступностью. – На нарушение ночного покоя. Давно этих затейников пасем. Не думали, что таких конкурентов тут встретим.

– Ну извините. Кто эти властители тьмы, знаете?

– Из Плакучей Ивы компания. Сынок хозяйский и друзья его из города.

– Что теперь с ними будет?

– Суд решит. Если госпожа захочет подать жалобу…

Шериф многозначительно замолчал. Понятно, что его сейчас корчи корчат. И закон соблюсти надо, и с соседями не особо рассориться.

– Захочет, захочет, – мстительно фыркнула Мокрида. – Нечего порядочную девушку приносить в жертву да еще и лапать при этом почем зря.

– Учту, – шериф примиряюще поднял ладони. – А сейчас, судари мои, и, конечно же, прекрасная Мокрида, не пора ли вернуться в Сливовую Косточку? Не хорошо надолго оставлять госпожу Бьянку одну.

Уже в поместье, когда стучался в дверь и выпускал Бьянку, я устало подумал: зачем шериф увязался за нами? Не такое уж срочное дело с поимкой этих темных властелинов, вполне мог приехать завтра с утра или же вызвать свидетелей в Кортезьен. А так сейчас хозяйке с ним возиться. Бедняжка Бьянка и без того уже зеленая от переживаний, как травяная фея.

Мы вошли в гостиную. Шериф, стоящий у камина, опершись о кресло Жакоба, неторопливо обернулся.

– Бьянка де ла Нир, вы арестованы по подозрению в убийстве вашего брата.

В Сливовой Косточке делать было больше нечего. Мы перебрались в Туманное Озеро. Могли бы сразу вернуться в Кардис, но шериф предупредил, что еще вызовет нас по делу о темном ритуале в часовне и просил задержаться на несколько дней.

Дядя, пыхая огнем, как сифон боевой галеры, умчался в Кортезьен. Он проклинал Жакоба, шерифа, себя, не сумевшего защитить Бьянку, ханжеские провинциальные нравы. Будет теперь снова скандалить с представителями закона и пытаться увидеть любимую в зарешеченном тюремном окошке.

Я вспомнил, как тяжело далась дяде битва за Туманное Озеро и, прежде, за опекунство. Это с виду Сэульв Лусебрун грозен и непобедим, а на деле всяческие дрязги и интриги обескровливают прямодушного моряка сильнее открытых ран.

И всё-таки тогда он вступился за меня.

В какой-нибудь книге написали бы: «Пришла пора вернуть долг». Но это неправильные слова, потому как дядя никогда не считал, что я ему чем-то обязан. Он делал то, что мог, и что считал правильным.

Как и я сейчас.

Решившись, я повернулся от окна. Соратники лениво препирались.

– Трэк, не обижайся, но при всём уважении к твоим кулинарным талантам, кофе ты варишь отвратный. Пить невозможно.

– А я и не варю.

– А в Сливовой Косточке? Я бы сейчас выпила чашечку. Только настоящего. Чтобы сверху взбитые сливки пирамидкой. Присыпанные тертым шоколадом. Почему все хорошие сливки здесь, а настоящий кофе в Кардисе? Скорей бы домой. Сольв, наш здешний контракт уже можно считать выполненным?

– Я остаюсь.

Трэк и Мокрида молча смотрят на меня. Без удивления и осуждения, скорее, задумчиво.

– Я остаюсь, – повторяю я обреченно. – Нужно разобраться с этим делом до конца. Если Бьянка невиновна…

…То ее скоро освободят. Если же и вправду отравила брата, то кара будет справедливой, а дяде мои соболезнования вряд ли понадобятся. Шериф, как только узнает, что я путаюсь под ногами у профессионалов, придаст мне такое ускорение, что очухаюсь я уже где-нибудь за тысячной верстой.

Адмирал Лусебрун в свое время тоже мог отыскать множество достойных причин, чтобы не вмешиваться в судьбу племянника.

– Вы переговорите с шерифом и поезжайте. Может, в Кардисе как раз будет новый контракт. Чего время зря терять.

– Родственникам надо помогать, – задумчиво изрек Трэк. – Друзьям тоже. Мокридка, ты с нами?

– Да чтоб вам обоим провалиться на мосту к троллю в лапы без права выкупа! – с чувством произнесла целительница. – Один придурок, и другой не лучше. И я дура, что с вами, идиотами, связалась.

– Вот и славно, – потер руки довольный скаегет. – Втроем оно привычней и надежнее.

– Мокрида, это не контракт…

– Солевейг, счастье мое, – соратница подошла вплотную и цепко взяла меня за уголки воротника. – Вспомни правила хорошего тона – девушкам отказывать нельзя. А если ты сейчас скажешь, что я не девушка, а боевой товарищ, стукну тебя чем-нибудь тяжелым. Так что сделай даме приятное – заткнись!

Ближе к обеду мы с Мокридой, оставив Трэка в поместье ждать новостей, поехали в Кортезьен. Народу в вагоне паровика почти не было, все желающие попасть в город в это время уже там, можно было сесть и спокойно всё обсудить.

– Сначала поговорю с твоим дядей, – излагала план Мокрида. – Кажется, он достаточно разумный человек, чтобы не держаться за глупые предрассудки и серьезно отнестись к женщине-юристу. Тем более, ситуация такова, что и с чертом договариваться будешь. Потом порасспрашиваю шерифа. Интересный, кстати, мужчина.

– Выставит тебя шериф.

– Меня? – Мокрида улыбнулась так, что стало ясно: никуда Марк Бегор не денется от беседы если не с юристом, так с женщиной. – Заодно уговорю его разрешить мне повидать Бьянку. Не понравилось мне, как она выглядит. Хотя могло и показаться. В полутемной комнате, ночью, да и самой мне в тот момент было не очень. Может, конечно, она сутками не спит, тайком по брату в подушку рыдает. А может… Ладно, разберемся.

– Мокрида, не верю я, что такая бледная моль способна кого-то убить.

– Не знаешь ты всей вредности моли. К тому же, – соратница ехидно усмехнулась, – внешность часто обманчива. Мама до сих пор считает вас с Стензальтычем приличными людьми.

Это случилось примерно через год после нашего первого знакомства с Мокридой. Соратница вдруг заявила, что хочет показать маме, что по работе общается не только с разбойниками и головорезами, и пригласила нас в гости к почтенной родительнице, познакомиться. В назначенный день мы почистились, нагладились, нацепили галстуки, купили здоровенный букет, Трэк испек торт, и пошли.

Дом искали сами, по адресу, Мокрида должна была встретить нас уже у мамы.

Госпожа Орел-старшая обитала в ничем не примечательном с виду пятиэтажном здании. Табличек на дверях почему-то не было. Или здесь жили сплошь замкнутые и негостеприимные нелюдимы, или расчет был на то, что сейчас все грамотные и считать умеют, нужную квартиру найдут.

Поднялись на второй этаж. Оглядев друг друга еще раз, сочли внешний вид приемлемым. Трэк поавантажнее выставил вперед блюдо с тортом, я кое-как выглянул из-за букета и нажал на кнопку дверного звонка.

– Хулиганы! Вы что делаете?!

Перегнувшись через перила лестничного пролета, на нас сверху гневно смотрела Мокрида.

– Третий! Третий этаж, кому объясняла!

Не припомню, чтобы еще когда-нибудь в нашей богатой приключениями жизни мы так бегали. Трэк, выставив вперед торт, прыгал через две ступеньки. Я с букетом наперевес поспешал следом. Наверху бесновалась Мокрида. К счастью, мы преодолели два пролета и влетели в квартиру госпожи Орел до того, как внизу открыли.

Удивительно, но маме Мокриды мы понравились. Да и сама она оказалась очень милой, спокойной и приятной женщиной. И в кого только ее шебутная язва-доченька…

Разыскав в недрах служб городского суда дядю, я сдал его под присмотр Мокриде, а сам отправился дальше в свободный поиск. И для начала решил посетить местный архив.

В ратуше тишина, покой и запах кофе. Ухоженные девицы, длина ногтей которых сравнима только с высотой каблуков, вальяжно расхаживающие по коридорам, долго не могли понять, что мне от них нужно, но наконец одна снизошла к просьбам наемника и притащила некого почтенного старичка.

Это было уже хуже. Служительниц ратуши я еще мог как-то обаять, а такого старого пня не своротишь. Байка о том, что будущая родственница попросила меня получить в архиве выписку о рождении ее и брата, замшелого крючкотвора вряд ли устроит. Он решительно заявит, что все справки о жизни подданных короля Августа выдаются только им лично в руки или по запросу соответствующих организаций. А если в эти стены уже просочились слухи о том, что Жакоб убит, а сестра его арестована, дед еще и тревогу поднимет.

– Записи актов рождения… – многозначительно протянул архивариус, и я окончательно убедился, что сейчас он или коротко пошлет меня куда подальше, или будет долго и нудно выяснять, кто я, откуда и по какому праву. – И именно второй половины 60-х… Простите, молодой человек, сами вы какого года будете? Вряд ли родились ранее середины 70-х годов.

– В 74-м.

– Значит, Вольдемара, приснопамятного батюшку государя нашего Августа, уже не застали. И деяний его, конечно же, помнить не можете. В таком случае да будет вам известно, что предыдущий правитель Сиргарена под конец жизни сделался крайне религиозен, и в конце 60-х случилось чрезвычайное, но кратковременное усиление влияния храма. Даже все, без исключения записи актов гражданского состояния делали не в ратуше, а в церковных книгах. У вас, подле Узкого озера, этим занимался отец Эндрю, весьма достойный человек, сейчас, к сожалению, покойный. Вы не поверите, как много порой зависит от одной личности! После смерти отца Эндрю в церкви, где он служил, обвалилась стена. Многие говорили, что небеса отвернулись от Узкого озера, но всё гораздо проще: храм был старый, ветхий. Отец Эндрю, очень скромный и мягкий человек, не решался требовать деньги на ремонт, как-то подновлял церковь на свои средства.

– Так значит книги тех лет увидеть невозможно?

– Нет, почему же, – архивариус чуть не хихикал, потирая от удовольствия ладошки. – Все сведения тщательно продублированы и теперь хранятся здесь, у нас. А оригиналы на время ремонта церкви были перенесены в часовню на кладбище.

Где они и гнили на болоте, пока не сгорели в костре темных.

– Да, как утверждает профессор Шторм: «Хорошая копия дает оригиналу шанс на вечную жизнь», – рассеянно поддакнул я, прикидывая, как всё-таки вымогнуть у дедули выписку о семейных делах де ла Ниров.

– Вы знакомы с трудами Шторма? – изумился хранитель архивов.

– Он читал у нас на курсе историю книги.

В следующую минуту служитель ратуши повел себя так, будто я вдруг оказался его похищенным в младенчестве и внезапно вновь обретенным внуком. Меня чуть ли не впихнули в маленькую комнатушку, три четверти которой занимали стеллажи и полки, уставленные картонными папками и гроссбухами, усадили за стол, с которого были проворно убраны еще какие-то бумаги, и снабдили большой кружкой чая, несколькими баранками и баночкой клубничного варенья.

Архивариус ликовал. Шторм, бродяга, был старостой его курса! Рассказы о студенческой жизни чуть ли не полувековой давности щедро перемежались расспросами, кого из (назывались имена) я застал на кафедрах, какие предметы они читают, чем вообще сейчас занимается институт и что там происходит. Из недр шкафа был извлечен и торжественно раскрыт передо мной альбом, где я узнал на портретах некоторых наших преподавателей – какие же они здесь были молодые! Было интересно и так по-настоящему душевно, что я постыдился пользоваться новым столь удачным знакомством и просить у старика выписку.

Он сам вспомнил и, когда всё-таки пришла пора прощаться, хлопнул себя по лбу, проворно порылся в ящике с картотекой и дозволил мне лично заглянуть в конторские книги, где были аккуратно переписаны все жители берегов Узкого озера. Запись о рождении Бьянки де ла Нир нашлась там, где и предполагалась, а вот за сведениями о появлении на свет ее братца пришлось лезть в следующий гроссбух. По официальной версии Жакоб пополнил ряды семьи на полтора года позже сестры. Похоже, де ла Ниры всё-таки родные.

Шериф настороженно выглядывал из-за угла. То ли подстерегал кого-то, то ли сам прятался. И я даже знал, кто причина такого странного поведения.

– Мокрида сейчас разговаривает с дядей. С моим, – счел нужным уточнить я. – Потом хотела найти вас.

– Виделись уже, – буркнул Марк Бегор. – Слушай, Лусебрун, пойдем, пообщаемся спокойно.

Мы отправились в тот же трактир, в котором сидели в прошлый раз. Даже стол у окна заняли уже знакомый.

– Ваш контракт с Бьянкой де ла Нир уже завершен? – мрачно спросил шериф, отведав пива. – Плохо заботились о подопечной, наемники. Бьянке сейчас больше нужен врач, чем юрист.

– Думаете, в тюрьме она будет в большей безопасности?

– Не исключено.

Пристальный взгляд служителя закона я выдержал спокойно.

– Что с ней?

– Пока не известно. Наш доктор на три дня уехал на свадьбу дочери. Помощник у него молодой, мало что смыслит. Тащить Бьянку в Кардис не хочется. Может быть, госпожа Сикорс согласится помочь.

– Госпожа Сикорс?

– Слушай, Лусебрун, – шериф отставил пустую кружку в сторону. – А ты точно Лусебрун? Что-то я тебя не помню. Говоришь, что родился и рос здесь, а ни людей, ни событий не знаешь.

– Да, только в школе я ни с кем не дружил, в гости не ходил. А ведь именно так знакомятся с семьями. У нас тоже никто не бывал. Так что ни слушать разговоры взрослых, ни узнавать новости от сверстников я не мог. После школы сразу уехал, возвращался только один раз, ненадолго. Сидел дома. С перебитой ногой как-то не до прогулок и визитов. Дядя меня местными сплетнями не развлекал. Так кто такая госпожа Сикорс?

– Ванда Сикорс. Повитуха. Сейчас отошла от дел, но за шестьдесят лет приняла столько младенцев, что Кортезьен им мал, живут по соседним усадьбам. В некоторых семьях госпожа Сикорс помогала женщинам трех поколений. Голова до сих пор светлая, и медицину знает отменно, так что…

– Детей де ла Ниров принимала она? – невежливо перебил я.

– Она.

– Когда вы собираетесь к госпоже Сикорс? Можно, я с вами?

– Зачем?

– Нужно прояснить один вопрос. А потом поделюсь с вами сведениями по библиографоведению… Тьфу, сейчас общался с выпускником своего института. Некоторыми сведениями о де ла Нирах. Вам ведь разрешено и даже рекомендуется прибегать к помощи добровольных помощников?

Шериф, откинувшись на спинку стула, заинтересованно меня разглядывал.

– Лусебрун, а ты знаешь, что бывает за сокрытие важной информации?

– Знаю. И что? Запрете меня на три дня в каталажке, больше по закону права не имеете. Будете мотать нервы и себе тоже, а я скажу, что ничего не знаю, глупость сморозил. А так вместе сходим к почтенной даме, я поговорю с ней в вашем присутствии, а потом расскажу вам всё, что знаю. Обещаю вести себя хорошо.

– У вас в серых отрядах все такие наглые?

– Нет, остальные еще хуже.

Госпожа Сикорс была здорово похожа на ведьму из пряничного домика: сухая, крючконосая, с клюкой. Но взгляд добрый и внимательный. А еще невероятная память.

– Лусебрун, – утвердительно кивнула она, когда шериф меня представил. – Сын Кьера и Амалии. По-прежнему не похож ни на отца, ни на мать.

Обычно меня забывают через полчаса после окончания разговора.

На просьбу шерифа осмотреть Бьянку госпожа Сикорс благосклонно согласилась. Правда, общались они с Марком Бегором так, что меня не оставляло ощущение, что я при этой беседе лишний и сильно мешаю. Двое знающих обменивались намеками и прекрасно друг друга понимали. Но всё же можно было домыслить, что Бьянка томится отнюдь не в сыром каземате с крысами и пауками, и в убийстве брата ее никто не подозревает. Похоже, шериф просто решил спрятать госпожу де ла Нир. Но от кого и чего ради?

Страж закона уже закончил свои переговоры с повитухой и прощался, незаметно делая мне знаки, что пора и честь знать, когда я, наконец улучив момент, спросил:

– Госпожа Сикорс, ведь это вы принимали роды у Бельфлёр де ла Нир?

– Да, я.

– Оба раза?

Многозначительно вскинув бровь, почтенная дама переглянулась с шерифом.

– Только когда на свет появилась Бьянка.

– А Жакоб?

Повитуха не отвечала.

– Пожалуйста, скажите. Это очень важно для Бьянки и еще одного человека.

– Матушка Ванда, – неожиданно подержал меня шериф. – Если знаешь что-то, не молчи. Не для кого уже хранить секреты. Бьянке, что бы там ни было, это не повредит.

– Марк, ты тоже ничего не знаешь? Ты был другом Бельфлёр и Корнелия, они не рассказали тебе?

Шериф развел руками.

– Ну хорошо, – госпожа Сикорс переплела сухие пальцы. – Но должна заметить, большей частью это всё же мои выводы и домыслы. А истина в том, что я понятия не имею, где и когда родился Жакоб де ла Нир.

– Взгляните, это может быть правдой? – я выложил на стол перед повитухой обгорелые листочки из часовни и собственноручно сделанную в ратуше выписку.

– Это полная ерунда! – чистый ухоженный палец с коротким ногтем уверенно ткнул в новую бумагу. – А вот это может быть правдой. Когда Бельфлёр приехала с Жакобом, она всем говорила, что специально вернулась в установленные сроки, чтобы ребенка занесли в реестр подданных короля там, где он после будет жить. У меня уже тогда возникли подозрения. Бывают и крупные детишки, но отличить двухмесячного младенца от почти годовалого опытная повитуха как-нибудь сумеет.

– Госпожа де ла Нир куда-то уезжала?

– Считалось, что всю беременность и некоторое время после родов она провела в Каере, на южном побережье. Якобы там более подходящий климат. Но кто сказал Бельфлёр об этом? Она не приходила ко мне ни в начале беременности, ни после родов. Стала избегать меня. А ведь я принимала Бьянку, первого ребенка! Если всё проходит хорошо, то женщины потом, как правило, доверяют своим повитухам. Бельфлёр осталась довольна, мы с ней прекрасно общались почти до самого её отъезда. Я помогала с малюткой Бьянкой, а на Жакоба мне даже не дали толком посмотреть, – госпожа Сикорс возмущенно пожала плечами. – Когда Бельфлёр носила Бьянку, то пела песни, а во время второй беременности наш климат вдруг стал ей вреден.

– Матушка Ванда, так что же… – нерешительно начал шериф.

– У Бельфлёр де ла Нир никогда не было сына, – решительно отрезала повитуха. – У Корнелия – возможно. Он всегда был человеком сильных страстей, стремительным, невоздержанным. А Бельфлёр – спокойная, рассудительная. Она очень береглась во время беременности, могла из-за этого отказывать мужу. И после чувствовать себя виноватой. Может быть, имела место еще какая-то причина. Но, была ли у Корнелия длительная связь на стороне, или он всего лишь раз удовлетворил свои потребности, де ла Нир убедил жену не просто принять внебрачного ребенка в семью, но и выдать за своего. Здешнее общество не любит бастардов.

Не любит. И владения или поместье наследует только законный ребенок. Первенец, а если нет сыновей, то все права переходят к старшей дочери. Или же единственной.

Шериф решительно поднялся.

– Благодарю, матушка Ванда. Так значит, мы договорились, жду тебя завтра с утра. Лусебрун, идем.

Пришлось откланяться.

Очевидно, шериф вспомнил о каком-то неотложном деле, летел от дома госпожи Сикорс как бес от колокольного звона. Я еле поспевал следом и, когда страж закона резко остановился, чуть не натолкнулся на него.

– Я всегда догадывался! – выдохнул Марк Бегор, не глядя яростно ощипывая смородину с куста, высунувшего ветки через ограду чьего-то палисадника. – Не могла у Бельфлёр, прекраснейшей и благороднейшей женщины, родиться такая мразь, как Жакоб.

Сунул в рот горсть ягод, прожевал, поморщился.

– Я не знаю, кем была его мать, но подозреваю. Вскоре после рождения Бьянки де ла Ниры рассчитали служанку, девушку красивую, но грубого нрава и вороватую. Но чего не хватало Корнелию? Как он мог хотя бы раз променять Бельфлёр – Бельфлёр! – на эту потаскушку?! Дай взглянуть на то, что нашел в часовне, – шериф требовательно протянул руку.

Листки с датами рождения де ла Ниров рассматривал пристально, будто искал подвох.

– Так значит, Корнелий сказал правду отцу Эндрю, нашему тогдашнему священнику. Тот умер через год после возвращения Бельфлёр. В ратуше всё записывали со слов попа, ему верили, а он не мог открыть тайну своего прихожанина, но сохранил истину. А мне так ничего и не сказали… Возможно, и к лучшему, иначе вряд ли мы с Корнелием оставались бы друзьями до конца.

Сложив записки, шериф сунул их в карман.

– Пусть будут у меня, – заявил он непререкаемо. – Пригодятся.

– Если я правильно помню законы, Сливовая Косточка должна принадлежать Бьянке. Братьев у нее нет, она единственный законный ребенок.

Шериф кивнул.

– Если не было другого особого завещания. Сливовая Косточка не владение, просто поместье. Я проверю.

– Как умерли де ла Ниры?

– Когда оба ребенка официально достигли совершеннолетия, Корнелий и Бельфлёр отправились кататься по озеру на лодке под парусом, а посудина перевернулась. В Узком бьют ледяные ключи, а Бельфлёр к тому же абсолютно не умела плавать. Понимаю, о чем ты думаешь, но это точно был несчастный случай. Хоть к такому злодеянию Жакоб не причастен.

Я был согласен с шерифом. Помню, что, когда кто-то из соседей утонул, дядю, как моряка, пригласили на консультацию. Имена погибших для меня тогда ничего не значили.

– Шериф, вы кому-нибудь говорили о своих симпатиях к Бьянке де ла Нир?

– Нет. Даже с Бельфлёр я разговаривал об этом всего один раз. Она любила Корнелия, моего друга. В том, что я всегда буду оберегать и защищать их дочь, я поклялся только себе.

– От кого вы спасаете её сейчас? Ведь арест – это только повод забрать Бьянку из дома.

Какое-то короткое время шериф смотрел на меня молча, только сердито, по-кошачьи, топорщил седеющие усы.

– Я не знаю, – наконец признался он. – Но я выясню, найду. И ты, если удастся что-то разведать, не молчи и не торгуйся. Про наемников много что говорят, но ты кажешься порядочным человеком.

– Это лесть?

– Это правда.

Все слова сказаны, можно расходиться. Но Марк Бегор окликнул меня:

– Сольв, в случае чего, мы говорили о тех поганцах из часовни.

– Кстати, что они?

– Поют, как в опере. Говорят, что вовсе не собирались убивать, что девчонка сама согласилась на обряд. Валят всё друг на друга, а больше всего на крутившуюся тут летом колдунью. Она, мол, подбила, соблазнила сладкими рассказами о благах обретения темного могущества.

Колдунья. Часовня. Погост. Хотел спросить, и чуть не забыл.

– Где похоронен Жакоб?

Шериф не удивился.

– В фамильном склепе де ла Ниров на Лесном кладбище.

На заболоченном ныне погосте хоронили народ попроще, а богатые, славные делами или просто принадлежащие к местной знати упокаивались на Лесном кладбище. Я мог бы и догадаться, Лусебруны после смерти отправлялись именно сюда.

Когда-то, пару веков назад, упокоище это действительно находилось посреди леса. Сейчас деревья повырубили, осталось только прежнее название. Само кладбище больше походило на небольшую деревушку. Цветники, из-за выстроившихся аккуратными рядами домиков склепов выглядывают лица памятников и фигур небесных заступников. Даже колодец имеется.

Я потоптался у ворот, размышляя, не посетить ли, раз уж пришел, семейную усыпальницу, но решил, что не стоит. Никого из погребенных здесь я не знал. Дедушка и бабушка ушли еще до моего рождения, а тело и душу отца забрал океан.

Сразу пошел разыскивать склеп де ла Ниров.

Он мало чем отличался от других. Опрокинутые погасшие факелы и сломанные цветы на барельефе, да и помещенный в центр геральдический василиск были бы хороши по отдельности, но, собранные воедино, вызывали упорную мысль, что погром учинило чешуйчатое чудище.

По обе стороны от входа склонились мраморные плакальщицы в покрывалах. На колени одной из них был положен букетик уже чуть подвядших осенних цветов. Вряд ли он предназначался новопреставленному Жакобу.

Но откуда на пороге склепа взялись засохшие ошметки болотной тины? А еще дверь была чуть приоткрыта.

Та-ак. Возле Узкого озера всё-таки завелись вампиры? Но кровососы не выносят дневного света и за тем, чтобы двери их жилищ были тщательно закрыты, следят ревностнее, чем старые скряги-параноики.

Я примеривался, как бы половчее заглянуть внутрь, как вдруг из сумрака гробницы мне навстречу скользнула Инесса Монфакор.

Ах нет, извините, вторую неделю, как де ла Нир.

Она шарахнулась, как девка от встреченного в малиннике медведя. То ли от испуга, – что ж, имела полное право, – то ли от неожиданности. Я сам удивился.

– Сударыня? Что вы здесь делаете?

– Здесь, между прочим, похоронен мой муж! – прошипела вдова. – А вот вам чего надо?

Логично. Как бы мне теперь объяснить, что ни разграбление могил, ни охота на беззащитных женщин в декорациях кладбища в список моих грехов не входят?

– Навещал могилы предков, – я неопределенно махнул рукой по направлению к глубинам кладбища. – А теперь возвращаюсь. Ворота ведь в той стороне?

Видимо, то, что я оказался почтительным потомком, произвело на Инессу хорошее впечатление. Она благосклонно кивнула.

– Солевейг, проводите меня до дома.

А ведь Мокрида права, в обществе Инесса очень хорошо носит ханжескую маску. На людях постнее сушеной тыквы, а тут то, что она обратилась ко мне по имени, и как, взяв под локоть, прижалась бюстом к моему предплечью, могло бы сойти за интересное предложение. Но приказной тон изничтожил даже намек на очарование.

– Госпожа де ла Нир, – странно называть так кого-то кроме Бьянки, – в Кортезьене меня ждет дама, с которой уже назначена встреча. Я провожу вас до станции, помогу сесть в омнибус. Это приличный и безопасный транспорт, довезет вас почти до самой Сливовой Косточки. Вы успеете засветло, опасаться нечего.

Инесса недовольно вскинула подбородок, но, видимо, решила, что кавалер, провожающий до станции омнибуса всё же лучше, чем совсем никакого, и буквально потащила меня прочь с кладбища.

Позади в кустах что-то зашуршало. Я оглянулся. Упитанный кот, выставив из-под не успевших облететь листьев полосатую морду, пристально смотрел нам вслед. Больше в обозримом пространстве не было никого.

Глава 8

Мокрида, как и договаривались, ждала меня в кофейне напротив ратуши. Боевая подруга грустно сидела над чашкой горячего шоколада и двумя пустыми блюдцами.

- Солевейг! Я заказала для тебя пирожное, но ты шатался где-то так долго, что я его съела. А шоколад остыл. Давай повторим. Я хочу корзиночку с карамелью.

А мне нравятся кремовые трубочки.

- Ничего хорошего я тебе сказать не могу, - заявила Мокрида, отколупнув ложечкой кусочек пирожного. - На Бьянку взглянуть удалось, но она спала. Служитель говорит, так с самого утра. Лежит, как восковая кукла. Не беспокойся, живая. И не в камере, а в весьма приличной комнате, только там решетки на окнах и дверь с глазком запирается снаружи. Твой дядя так и остался сидеть в коридоре, ждать пробуждения своей принцессы.

- Ему разрешили?

- Попробовали б отказать! Но, знаешь… Если б Трэк не захватил власть на кухне в Сливовой Косточке, я бы решила, что Бьянку отравили. Или, может быть, она сама.

- Шериф договорился, что ее посмотрит здешняя повитуха, врач уехал.

Целительница упреждающе подняла ладонь.

- Расскажешь всё дома, чтобы не пришлось повторять для Трэка. Втроем нам думается лучше.

Мокрида вздохнула и занялась своей корзиночкой. Со вкусом, но без радости.

- Устала? Или кто-то обидел?

- Шериф, - буркнула наша красавица. - Не обидел, нет. Просто убежал. Пожалуй, пора мне перестать следовать маминому примеру и видеть в каждом приближающемся мужчине моего потенциального жениха. Но я ведь никого не тащу в церковь или ратушу после первой же встречи! Ну почему никому не нужна? Потому, что не хочу быть любовницей ни на одну ночь, ни на годы?

Она сидела, сгорбившись, несчастная, потерянная, еще немного, и в чашку с недопитым шоколадом закапают слезы.

- Мокрида, выходи за меня замуж.

Девушка подняла на меня спокойные сухие глаза.

- Это что, ветер сегодня такой? - задумчиво спросила она. - С утра Трэк бубнил, какая я хорошая, и если б у него уже не было семьи и любимой супруги, он бы на мне женился. Советовал обратить внимание на тебя. Хотя бы потому, что мы оба сладкоежки и любим сидеть на подоконниках. Теперь ты… Солевейг, вы со скаегетом классные ребята, но не разрушайте нашу дружбу, не сватайтесь ко мне из жалости.

- Мокрида, я честно...

- Иди ты лесом, оборотень! Лучше скажи, отчего Стензальтыч в последнее время такой дикий? Ходит, будто церковную кружку украл.

- У Трэка срок изгнания кончается, так этот чудила переживает, как ему нас оставить.

- О! О! - Мокрида захлопала в ладоши. - Наконец-то! Наконец-то я увижу женщину, завоевавшую сердце великолепного Трэкула! Или он на каменистые пустоши подастся? Поехали с ним! А то вдруг нашего бородача кто-то обижать станет. А лучше давай утащим его в Кардис. Будем все друг к другу в гости ходить.

- Трэк семью сюда перевезти собирается.

- Не говорил, чем заниматься будет?

- Хлеб печь.

- Небо! Я растолстею! Для девушки недопустимо иметь в друзьях булочника. И ты уходи, - вдруг посерьезнела целительница. - А то убьют ведь, жалко. Знаешь, что средний срок жизни в серых отрядах три года? Наемничество — это не твое. Ты ж там ради меня и Трэка. Друзей не бросают. А теперь кому в бою спину прикрывать будешь? Стряхни пыль с диплома или ступай работать тренером по фехтованию. А еще есть такая профессия — испытатель оружия. А я… Я… Что я без вас делать буду! Придется устраиваться помощницей нотариуса.А сейчас знаешь, что я тебе скажу?

- Что?

- Солевейг, - Мокрида перегнулась через стол. - Поехали домой. Не то случится страшное. Я съем еще одну корзиночку.

Мы с Мокридой посидели в кофейне еще немного, потом пошли в каталажку проведать дядю и взглянуть, как дела у Бьянки, нас, естественно, не пустили, но обещали передать господину Лусебруну и особенно шерифу всё сказанное. Потом целительница вспомнила, что читала в газете, будто в местном городском саду работает какой-то особенный фонтан с подсветкой, его вот-вот закроют на зиму, и решила, что надо обязательно успеть посмотреть. По дороге к местной достопримечательности мы наткнулись на книжный развал, а на обратном пути на цветочную лавку, где чуть не купили Трэку кактус, но вовремя вспомнили, что скаегет к ним равнодушен, зато подаренная мной большая пурпурная роза на коротком стебле пришлась Мокриде по душе, и боевая подруга сразу украсила ею свои темные кудри.

В результате всего этого мы успели только на последний паровик, а приехали вообще чуть ли не ночью. Не страшно, бывали в нашей жизни и тьма погуще, и пути похуже, чем наезженная и знакомая дорога от станции до Туманного Озера.

Шагали и шагали ровно, не торопясь, но и не нога за ногу, когда впереди вдруг возникла темная фигура и, расставив руки, двинулась навстречу.

Есть вещи, о которых не надо ни говорить, ни задумываться, они проделываются сразу, на едином коротком вдохе. Мы остановились. Я почувствовал, как Мокрида скользнула мне за спину и развернулась, глядя назад. Боевая связка. Целительница в драках не участвует, но мы с Трэком на всякий случай ее научили.

Идущий навстречу будто обрадовался нашему маневру. Расставив руки пошире, он затопал быстрее, почти побежал. Подгулявший абориген, решивший, что обрел компанию на личном празднике? Мокрида мило, но непреклонно спроваживает таких двумя-тремя фразами. Шатающийся по дорогам в поисках живой человеческой крови дух самоубийцы? Они боятся собак, но оборотень в промежуточной или даже частичной трансформе для устрашения тоже сойдет, пусть только нежить подберется поближе. Ночной грабитель, дурной настолько, что решил промышлять на вечно пустой в темное время суток дороге?

- Сольв, сзади!

Двое, с ножами. Меч с собой в город я не брал, но за голенище сапога засунут стилет. Нет времени доставать. Да и несподручно с одним узким лезвием против двух широких. Значит, когти. Надеюсь, клыки применять не придется.

Я знаю, какое впечатление производит на людей промежуточная трансформация, когда вместо бледной человеческой физиономии с, как говорят, тонкими аристократическими чертами, вдруг возникает оскаленная волчья морда. Ступор, хотя бы минутный, обеспечен. Но эти двое не испугались и не изумились. Будто знали, на кого идут. А сзади еще третий топочет.

Но через пару секунд беспокоиться нужно было только о тех, которые с ножами. Завизжав, как баньши[1], Мокрида прыгнула вперед и вцепилась топотуну в волосы. Тот заорал не хуже. Руки у него были пустые, опасаться, что поразит отважную целительницу оружием, не стоит.

А вот эти, с ножичками… Они точно знали. Один взмахнул рукой в ложном выпаде и тут же свободным кулаком заехал мне в нос. В самый черный пятачок! В человеческом-то облике получить такой удар приятного мало, а для волка это отгрести по одному из самых чувствительных мест. Искры из глаз, две части восприятия мира, зрение и нюх, временно не работают.

Но острые уши слышат лучше овальных, а торчащие на морде усы улавливают потоки воздуха.

Заслоняя Мокриду, одновременно уклоняюсь от ножа, метящего мне под ребра, и бью локтем. Ага, мой нос отомщен! Припадаю к земле, опершись на руку, подсечка — и враг лежит, лежит, лежит.

Движение в сторону и вверх, под занесенную конечность второго, разворачиваюсь винтом, перехватываю руку с ножом, дергаю, подставив плечо, вперед и вниз, так, что у врага хрустит локоть. Дяденька, вы разве не знали, что оборотни злые?

Снова топот за спиной, на этот раз удаляющийся. Дыхание Мокриды, сорванное, но без стона, значит, жива и не ранена.

Мои двое вражин тоже драпают, даже поверженный сумел подняться. Догонять не буду, смысла нет. Завтра извещу шерифа, он легко отыщет разбойничков по приметам: сломанной руке, выбитым зубам, обширному кровоподтеку на физиономии, и еще одной роже, исцарапанной и под сильно прореженной шевелюрой. Еще неизвестно, у кого, у меня или Мокриды, когти мощнее.

Да, с шерифом переговорить обязательно, и с дядей тоже. Пусть, когда с невестой вопрос решится, как-нибудь организует народ разобраться с топью. Невозможно же — до бывшего погоста вон сколько, а болотной гнилью несет из ближайшей канавы. Будут тут потом сами квакать и кикимор разводить. Впрочем, меня это волновать не должно.

У наемников не бывает паранойи, только хроническое желание выжить. Быстро осмотрев друг друга на предмет ранений и травм (Мокрида не забыла проверить даже сохранность воткнутой в волосы розы), мы, приглядываясь к каждому кусту, быстро двинулись к Туманному Озеру. Из трансформы я вышел только тогда, когда за нами закрылась дверь дома.

Трэк выслушал историю о нападении, сердито хмурясь и подергивая себя за бороду.

- Не нравится мне это! - наконец изрек он. - Мокрида, ты почему без оружия ходишь?

- А зачем мне оружие, если меня постоянно охраняет по крайней мере один воин?

- А сейчас вот?

- Что сейчас? Благополучно отбились. Еще неизвестно, чем бы кончилось дело, если б я в темноте начала размахивать острой железякой. Нам нужны трупы? А так… Н-да, Сольв, конечно же… Вместо белого личика — маска енота. Теперь, если вдруг вздумаю тебя поцеловать, так только в лоб или в подбородок. Но ничего, не бойся, если будешь меня слушаться, через пару дней всё пройдет.

- Да ладно, ерунда. Сейчас важно другое. Те типы на дороге явно напали на нас, чтобы убить. Не профессионалы, скорей всего какой-то городской сброд, может, даже любители дурманных зелий. Но если они и хотели ограбить, то трупы. И они знали, кого поджидают. Трэк?

- Тот счет в Колте закрыт два года назад, - задумчиво ответил скаегет. - Больше мы ни с кем не ссорились. Если только родня охламонов из часовни.

- Они скорее натравят адвокатов. Верно, Мокрида?

- Что? - выпускница юридического факультета будто очнулась от задумчивости. - На мой взгляд, им сейчас не выпендриваться надо, а каяться во всем, искренне и чем быстрее, тем лучше. Сольв, а что там шериф говорил?

- М-н-н, - протянула Мокрида, когда я пересказал друзьям то, что услышал от Марка Бегора. - Вменить им можно только чистую уголовщину, и то если постараться. Создание артефакта-накопителя к зловредной магии не относится.

- Артефакта-накопителя? - переспросил я, а мастеровитый скаегет согласно кивнул, правда, не понятно, поддерживая меня или Мокриду.

- Сольв, ты уроки по базовой теории магии принципиально прогуливал? Или читал под партой книжки про рыцарей? Каждый человек изначально наделен способностями к магии, но не всякий может их реализовать. Это как слышат почти все, а писать музыку способны единицы. Но если несколько человек объединены одной целью и стремятся к ее достижению, их силы увеличиваются. Знаешь, небось, что о нас болтают: будто мы удачливые, потому что всё время вместе. Так вот, при соблюдении определенных условий эту силу можно сохранить, например, в каком-нибудь предмете, а потом использовать по мере надобности кому-то одному, добавляя к своей. Такой предмет и есть артефакт-накопитель.

Мы с Трэком переглянулись.

- Вроде бы в часовне не было ничего такого… необычного.

- А вы думаете, для подобных целей нужен особый предмет? Золотой жезл, перстень с драгоценным камнем величиной с куриное яйцо или чаша из человеческого черепа? Силу можно загнать и в обычную свечку, главное, не сжечь ее раньше срока. Даже в старую тряпку, самые хитрые и умные из магов прошлого именно так и делали… Ой, мамочка моя!

- Разве твоя мама магичка?!

- Нет, вы же сами ее видели. Я не о том. Эту компанию подбила на проведение ритуала колдунья…

Мокрида не договорила. Всё и так было понятно.

Мы перерыли всю часовню. Простукивали стены и снимали полы, даже на потолочные балки лазали. Я обнюхал углы. Ничего. Если тут и заряжали артефакт-накопитель, то кто-то уже забрал его. Или же мы просто не могли распознать нужную вещь.

Все найденные предметы мы с Трэком тащили к Мокриде.

- Мы делаем явно неправильно! - простонала целительница, сидя над кучей хлама. - Ищем даже не то, что не прятали, а вообще то-не-знаю-что! Каждый гвоздь может быть артефактом!

- А главное, ищем неизвестно зачем! - проворчал Трэк. - Шериф приведет мага и справится гораздо лучше нас.

Мы смотрели друг на друга и все думали об одном.

- Нужно только узнать, - наконец решился я, - кто напал на нас на дороге, и закрыть этот счет. Завтра попрошу Марка Бегора сообщить, когда изловят злодеев, и всё, возвращаемся в Кардис.

- Ну и правильно! - с чувством заключил скаегет.

Последний вечер… Где бы ни находился ты, что бы ни предстояло тебе с утра, он всегда немного грустен. Кончается еще один кусочек жизни, ты уходишь от чего-то, ставшего если не родным, то привычным. Часто — навсегда. Перебираешь вещи и дела, пытаешься вспомнить, не забыл ли чего-либо. Ведь скоро это уже нельзя будет исправить.

Вернувшись из часовни, мы сразу разошлись по комнатам собирать вещи. Только вот после переезда из Сливовой Косточки распаковаться толком никто не успел. Деловой настрой и занятия быстро закончились, а время осталось.

Мокрида заявила, что хочет использовать последнюю возможность подышать духом лиственниц и ушла гулять по аллее.

Я, усевшись на крыльце, машинально следил за ней, бродящей меж стволов. Целительница прощалась с лиственницами так, будто всю жизнь здесь прожила.

Что не так? Контракт мы, можно сказать, выполнили, Бьянка де ла Нир жива. Шериф постарается ради дочери любимой женщины, разберется со всей здешней дьявольщиной, адептами темного знания и науськивающей их колдуньей, выпустит невесту дяди из тюрьмы, а уж пресекать слухи и сплетни адмиралу не впервой. И поведет он счастливо даму сердца под венец. А сама Бьянка… Как про нее Ахиней сказал? Тихая? Вот и хорошо, дядя, который всю жизнь боролся, наконец отдохнет душой рядом с человеком, которому ничего не надо доказывать. Ахиней привезет в Туманное Озеро Сюзанну вместе с кошкой Головешкой, и заживут все мирно и радостно.

Что мне еще надо?

Вышел Трэкул, уселся рядом.

- Я у Ахинея узнал, как он чай заваривает.

- Сможешь повторить?

- Попробую.

- Трэк, я Мокриде сказал, что ты из серых отрядов уходишь.

- А она что?

- Рада за тебя. Мечтает, что семью в Кардис привезешь.

- Да я и сам так хочу. Думаю, Петра согласится. Опять же, свои люди рядом. Ты Мокридку-то не бросай. Шебутная она, всё смеется. Только сдается мне, что ей совсем не весело. Солевейг, ты когда глаза разуешь?

- В смысле? Ты о чем?

- Не о чем, а о ком. О Мокриде, конечно.

- Вчера я предлагал ей выйти за меня замуж. Она отказалась.

Друг смотрел на меня с таким видом, будто еле сдерживался, чтобы не влепить подзатыльник.

- Дурак ты, Солевейг, - выдал он наконец. - Это ж девушка, а не меч, что купил, прицепил к поясу и пошел.

- От меча, между прочим, жизнь зависит, - огрызнулся я. - За ним ухаживать надо.

- Тем более.

Тем более. Меч не испытывает надежд, обиды, разочарования. Ему нет дела до страха и безверия хозяина. Что с того, что после тех разговоров на крыльце в Сливовой Косточке и в кофейне напротив ратуши я уже не могу думать о Мокриде, как прежде? Не надо этого, не надо. Целых два года всё было хорошо.

Черт, черт, два года общался с человеком, а видел только неунывающую острую на язык взрывную целительницу. Прав Трэк, дурак я, полено бесчувственное, которому только в топку.

Вышедший из дома Ахиней показался почти что посланцем небес.

- Солевейг, госпожа Марджори по дальногрому. Хотела с адмиралом говорить, но его ведь сейчас нет. Я сказал, что ты дома. Не надо было, наверное, а? В общем, тебя требует.

В первый раз за всю жизнь дальногром и тетушка Марджори показались мне не таким уж великим злом.

Я не успел ничего сказать, только взял рожок дальногрома, как его пришлось отставлять от себя подальше. Не знаю, зачем тетушке Марджори аппарат дальней связи, по-моему, пронзительный голос почтенной дамы и так способен долететь из Кетбери сюда.

- Солевейг! Раз уж ты всё равно в Туманном Озере, то, пока тебе нечего делать, сходи на кладбище! Вчера был день памяти тетушки — между прочим, твоей бабушки! - но Тео занят на службе, Адель не может оставить малышку, а у меня опять разыгралась мигрень. Сэульв же бродит неизвестно где! Кстати, ты не…

И пошло, и пошло. Я такой-сякой, неблагодарный, весь в мамашу, не почтил вниманием… не выказал уважения… не проникся сочувствием… не испытал восторга… Хорошо, что я всё-таки научился пропускать эти нападки мимо себя, раньше заводился, расстраивался.

Думаю, мигрени донимали бы тетушку Марджори гораздо реже, если бы почтенная дама не отдавала столько сил обличению чужих пороков. Но кто тогда скажет мне правду!

- Ты чего молчишь? - подозрительно спросила двоюродная сестра отца.

- Вас слушаю… тётя.

Тяжкий вздох был свидетельством тому, что мне нисколько не поверили.

- Отправляйся на кладбище! И передай Сэульву то, что я тебе сейчас сказала!

Всё?! Что-то новое. Раньше тетушка неизменно рекомендовала дяде меня выпороть. Естественно, для моего же блага.

Нет, неужели правда всё? Я с недоверием покосился на умолкший рожок. Всего-то двадцать минут? Легко отделался! Ради такого праздника надо не искушать судьбу и действительно посетить гробницы предков.

Люди приходят на кладбище не только для того, чтобыприбраться на могилах, посмотреть, всё ли в порядке, оставить цветы и горящие свечи. Здесь вспоминают дорогих ушедших, мысленно разговаривают с ними, рассказывают новости и советуются. Мне на погосте обращаться не к кому. Все, кто мне дорог, находятся по эту сторону земли, а из предков что-то значит разве что имя Стефана, но, где бы ни обреталась сейчас душа барда, тела его на Лесном кладбище нет. Перед смертью оборотень отдал еретическое распоряжение: труп сжечь, а пепел отпустить вместе с ветром, дующим в сторону холодных морей на северо-западе. И ведь нашелся кто-то, кто, не убоявшись гнева ортодоксальной церкви, эту волю исполнил.

Некоторые обвиняют барда чуть ли не в богохульстве, а мне такое упокоение нравится, лучше, чем быть навечно запертым в каменном сундуке склепа, и так уже основательно набитого. Надо попросить Мокриду — а глаза в последний раз мне точно закроет она, - чтобы распорядилась по примеру предка.

Внешне семейная усыпальница выглядела чистой и ухоженной. Дядя старается, не иначе. Вряд ли адмирал лично орудовал здесь щетками, но кладбищенских работников нанимает вовремя.

Я посидел на узкой скамье под мраморным портиком, почитал имена, выбитые на плите у входа. Ничего в сердце не отозвалось.

Честно старался думать о бабушке, но не получалось. Я ее не видел и не знал. Странно, но дядя никогда не говорил о своих родителях. Да, его в двенадцать лет отдали в морской кадетский корпус, но до этого он жил с семьей, и на каникулы во время учебы приезжал.

Поставив у входа в склеп фонарик с поминальной свечой, положив цветы (пришлось ободрать куст хризантем в Туманном Озере, надеюсь, не дядин любимый), и насыпав на специальную полочку хлебных крошек для птиц, я двинулся к выходу.

На кладбище, похоже, не было больше ни одного живого человека. Естественно: уже смеркается, служители закончили свои дела раньше, а для сторожа, которому надлежит по ночам гонять некромантов и некрофилов, рабочее время еще не началось. Впечатлительные дамочки, способные задремать на могилке, после заплутать в темноте в поисках выхода и кинуться за помощью к одиноко бредущему по ночному погосту незнакомому мужику, водятся только в анекдотах.

«Проводите меня, пожалуйста, а то я покойников боюсь!»

«А чего нас бояться?»

Протяжный тоскливый скрип ржавых петель пронесся над кладбищем. Это что же, ворота уже запирают? Провинция, здесь народ упокаивается… тьфу, успокаивается, конечно!.. рано. В сумерки на улице-то мало кого встретишь, не то что на погосте.

Но до ворот еще слишком далеко, чтобы слышать, что там делается, да и звук донесся явно с другой стороны.

Встав на месте, я заозирался вокруг.

Скрипела дверь склепа, украшенного разбушевавшимся василиском. А открывал ее изнутри вылезающий из семейной гробницы покойный Жакоб де ла Нир.

Так, похоже близ Узкого озера всё же завелись вампиры.

Я успел услышать шаги за спиной и даже начал разворачиваться к новой близкой опасности, но пропустил сильный удар. Последнее, что уловил, теряя сознание — запах болота, перемешанный с сильным ароматом лилий.

Одно из правил, позволяющих наемнику выжить: если не помнишь точно, как и где мирно уснул накануне, не показывай сразу, что очнулся. Сначала оцени обстановку. Что я и попытался сделать.

Прежде всего познать себя. Голова на месте, дико болит. Туловище тоже, сообщает, что бока, а точнее бок и бедро я уже изрядно отлежал. Руки есть, между прочим, связаны за спиной. Ноги тоже при мне, свободны. Острая нехватка веревок?

Теперь надо постараться понять мир и заодно проверить органы чувств. Общее ощущение — холодно. Нет, скорее, зябко, потому как сыро. Пахнет мерзко — затхлостью, перекопанной землей. Лежу в каком-то сильно неприятном месте. В склеп затащили, в нижнюю часть? Осторожно приподнимаю ресницы — и ничего не вижу. Темно, как у черной кошки в ухе, да еще эти дьяволы копченые меня носом к стенке бросили.

Откуда-то сзади, из-за плеча, пробивается слабый свет, но чтобы понять, что там, нужно повернуться, а делать это сейчас категорически нельзя. Идут.

- ...Слишком умный. Я уже говорила тебе, как он пытался пронюхать, не причастна ли я к вредоносной магии.

- Вот и доигрался. Прикопаем здесь, никто в жизни не найдет.

- Вроде очухался, сопит.

- Сейчас проверю.

Меня ухватили за плечо и резко развернули, ткнув в лицо горящую свечу, почти опалившую ресницы.

- Ага, в сознании, - довольно заключил Жакоб де ла Нир. - Дергается.

- Мне нужна кровь оборотня, и еще кое-что, что можно взять только у живого. Так что успокой его и тащи на стол, - велела Инесса.

- Сам пойдет. Эй, крысеныш, поднимайся!

- Приказывать наемнику имеет право только наш капитан!

Перекатившись, я пнул Жакоба под колено. Крепок он для трупа почти недельной давности, вон как кулаками машет. Но от дядиных затрещин я привык уворачиваться еще в детстве, а потом адмирал Лусебрун научил меня драться.

Один мощный удар всё же пропускаю, отлетаю к стене. Губу раскровянил, черт здоровый… Зато теперь есть возможность прислониться к шершавым камням, вогнать пальцы в щель между ними. Мятный холодок частичной трансформации привычно пробегает по запястьям. Волчьи лапы меньше кистей человеческих рук и в кости тоньше. Рванул из веревок сначала правую, жестоко сдирая шкуру. Есть!

Сразу в сторону, скользящим фехтовальным шагом. Руки свободны, но все тело словно опутано невидимым стягивающим жгутом, мешающим перейти в промежуточную боевую трансформу. Заклятие? Нужна хотя бы минута полного сосредоточения, но враг не собирается мне ее давать.

Воскресший Жакоб де ла Нир прет на меня как кабан на охотника. О кулачном бое с ним и думать нечего, слишком уж разнятся наши габариты. И это не шпана с дороги, которой хватило по одному удару. Сейчас бы в руку надежный кошкодер, но он остался в Туманном Озере. Враг зажмет меня в угол, и я буду в его полной власти. Помещение склепа слишком маленькое, к тому же плотно заставлено похожими на столы возвышениями с гробами усопших де ла Ниров.

Рухнув на колени, я нырнул под один из столов. Услышал, как выругался Жакоб и захохотала Инесса. Плевать, мне нужно отыграть время.

Красная короткопалая лапа просунулась в укрытие и чуть не схватила меня за сапог. Шарахнувшись, я выкатился с другой стороны.

Взгляд метался по полутемному склепу в поисках хоть чего-нибудь, что могло послужить оружием. По сторонам, вниз, вверх.

Под потолком усыпальницы протянут толстый трос. В дни погребений на нем вывешивают траурные флаги и гирлянды цветов.

Одним махом взлетел я на крышку чьего-то последнего пристанища, ухватился за трос и, раскачнувшись, впечатал оба каблука в грудь подоспевшего Жакоба.

Враг, ухнув, завалился между гробами, потревожив посмертный покой еще нескольких предков.

Нужно было снова встать на крышку, спрыгнуть по другую сторону постамента, и тогда у меня могло бы появиться столь необходимое время для трансформации.

Но пальцы, сломанные в детстве, подвели. Рука соскользнула, и я неловко рухнул на пол, припав на одно колено. Жакоб всё ещё возился в углу, но Инесса была от меня в трех шагах.

- Стой, оборотень.

Камень, на который я опирался ладонью, внезапно раскалился так, что пришлось отдернуть руку. Теперь я упал уже на оба колена.

- Так гораздо лучше, - промолвила мнимая вдова, поигрывая каким-то маленьким — в полутьме толком не разглядеть, - предметом, подвешенным на цепочку.

Артефакт-накопитель! Так вот для кого старались в часовне глупые адепты.

- Руки за спину! - велела колдунья. - Жакоб, на этот раз вяжи поосновательней. К столу тоже прикрути, биться ведь будет. Рот заткни.

Я быстро оглянулся. Де ла Нир приближался не спеша, потирая поясницу. Уверен в победе. Только я так просто всё рано не дамся.

- Именем закона!

Дверь склепа распахнулась. На пороге возник шериф Марк Брегон. Только вещал он из-за плеч Трэка и Мокриды. Наемники всегда идут на острие атаки.

Лицо колдуньи исказилось от злобы. Она начала поворачиваться к моим друзьям.

- У нее артефакт!

Зверем ли, человеком, рвануться вперед. Я успею.

Сильный удар в грудь, но я не вижу ничего и никого, кто мог бы его нанести. Заклятье… Огненный шар проникший под ребра, растет, затыкает горло.

Отчаянный крик Мокриды:

- Сольв! Волком! Скорее! Оборачивайся, гад! Глубокая трансформа!

Не получается… Простите все… Я больше не могу… Слишком больно.

Волк смотрел на меня. Красивый зверь, небольшой, но ладный, остроухий, с рыжей подпалиной на морде. Он не проявлял ни страха, ни агрессии, не лебезил и не пытался напасть. Но всё-таки было в нем что-то, неприятное и пугающее одновременно. Я присмотрелся пристальнее… Глаза! Обычно у волков они живые, умные. У этого были как тусклые латунные бляшки. Словно зачарованный, я придвинулся ближе. И понял, что смотрю на собственное отражение в неподвижной глади мертвой болотной воды.

- Солевейг! Немедленно открой глаза! Если только посмеешь умереть, Трэк напару с твоим дядей наймут некроманта, а я поучаствую! Не будет душе твоей покоя!

Угроза очень страшная, так что придется слушаться.

Я вижу нашу целительницу близко-близко, только почему-то не лицо, а грудь и плечо, платье заляпано неприятными красными пятнами.

- Мокрида! Откуда кровь?

- Это твоя.

- Тогда ладно.

Теперь понятно, почему мне так плохо. Кровь — это рана. Мокрида закроет. Она у нас красавица и умница. И Трэк хороший мужик. Повезло мне с друзьями. Обязательно скажу им об этом. Ради таких стоило вернуться. Откуда? Черт его знает, после подумаю.

Меня просили открыть глаза? Я это сделал. Сейчас опять закрою. Спать хочу.

- Нет, в сознании. Дрыхнет нахально. Так-то лучше. Трэк, давай на плечо и идем домой. Тут уже всё.

Контракт был один из самых мерзких. Хотя и вернулись все, и на своих двоих, и дельце было не гнилое, а осадочек остался. Правильно сказал наш капитан нанимателю: серый отряд не шлюха, чтобы пользовать его когда и как захочется.

Было видно, что даже у спокойного и невозмутимого Трэка на душе паскудно, мне же хотелось попросту где-нибудь закрыться и повыть.

Мы кисли несколько дней, а потом Мокрида решительно заявила, что она где-то слышала, что люди иногда ездят в лес, чтобы отдохнуть, а не пережидать шквальные заклятия, лежа в муравейнике, или устраивать засаду на верхушке ёлки.

Поехали. На берегу озера, меж сосен и валунов в человеческий рост поставили палатку. В том месте было пропасть голубики. Наверное, это был единственный раз в моей жизни, когда я добровольно поднимался рано утром. Меж рыжих сосен плыл туман, где-то наверху старался дятел, а я лазал по каменным обломкам, собирая с маленьких разлапистых кустов, торчащих изо всех щелей, сизые продолговатые ягоды.Их крепкие бока были влажны и прохладны от росы, сок окрашивал пальцы в красновато-фиолетовый цвет.

Набрав полный котелок, я нес его к палатке.

Трэк и Мокрида голубике радовались. Скаегет варил молоко с сахаром, и мы, сидя на бревнах у разгорающегося костерка, щедро заливали густой белой массой рассыпанные по кружкам ягоды.

С чувством этой прошлогодней сладости на губах я и очнулся.

Я лежал в постели, в любимой пижаме с аккуратно застегнутыми пуговичками (интересно, кто меня переодевал?), тепло укрытый и смотрел в знакомый потолок. Не дававший покоя Мокриде ржавый двуручник к изголовью прислонен не был, значит, я не в Кардисе, а в своей комнате в Туманном Озере.

- С возвращением, дорогой.

Мокрида, подперев подбородок ладонью, сидела на краю кровати.

- Как ощущения от жизни? Где больно?

Чувствовал я себя так, будто меня вывернули наизнанку, хорошенько отлупили палками и вернули в прежнее состояние.

- Везде больно.

- Это пройдет, - щедро пообещала целительница. - Заклинание «пылающий уголь» штука страшная. Ты сейчас должен был уподобиться фаршированной утке. Знаешь, когда с тушки «чулком» снимают кожу, а потом набивают собственным прокрученным мясом и запекают. Хорошо, что успел вовремя обернуться. И что возвратиться сумел.

Ага. Только что же всё-таки произошло?

- Мокрида, что такое глубокая трансформация?

- Ты что, оборотень, издеваешься?

- Нет. Больные часто ничего не знают о своей хвори, кроме диагноза.

- Это как раз к тебе относится, - проворчала целительница. - С раненым только о глубокой трансформе и разговаривать.

- Вот и не томи. Я давно хотел спросить, но всё забывал. Другие оборотни, с кем общался, ничего не говорят, или сами не знают, или считают тему неприличной. А если ты мне объяснишь, то я сразу успокоюсь. И вообще, пока болею, буду тебя слушаться.

- Сам сказал! - решила не упускать шанс Мокрида. - Вам в институте историю эпидемий читали?

- Нет, только общую.

- Тогда скажи мне, почему при Иоанне II оборотней объявили вне закона?

- Король хотел создать элитные войска. Всех совершеннолетних оборотней призывали на воинскую службу. Но потом начались нападения волков на людей. Что-то пошло не так.

- Не что-то. Государю стало мало, что его воины переходят в промежуточную боевую и даже полную трансформацию. Нужна была глубокая. А она не только полностью перестраивает организм, так, что закрываются раны и заклятия перестают действовать. Если оборотень вовремя не выйдет из такой трансформы, начинаются глубинные изменения психики. Волк, настоящий дикий зверь, вдруг оказывается в окружении людей, врагов. Нападает, чтобы защититься. Случаи бешенства были настолько частыми, что получили статус эпидемии. Из-за этого и был принят закон, предписывающий уничтожать всякого выявленного оборотня.

- И действовал он до самого указа короля Феликса: «Только тот может быть объявлен виновным, чье преступление доказано».

- Да. Тогда же эпидемия среди выживших оборотней стихла сама по себе. Со времен правления короля Адельстана не было вообще ни одного случая. Нам даже рассказывали о ней только на курсе истории целительства, без методов лечения. А тут ты лежишь, волчина, но в человеческой одежде и сапогах, хорошо хоть от слабости не можешь подняться, я обнимаю тебя, Трэк пытается укутать своей курткой, ты смотришь на нас и скалишь зубы, а мы прикидываем, что знаем из легенд про оборотней. Уже понял, что все они посвящены тем несчастным, кто по каким-то причинам уходил в глубокую трансформу? Трэк вспомнил, что чтобы вернуть обращенному волком человеческий облик, его нужно накормить хлебом. Прекрасно, но вроде как тесто должно быть замешано на материнском молоке, где бы мы его взяли? Еще помогает тело женщины. Ты же понимаешь, что его надо отнюдь не есть? Черт возьми, Солевейг, ты краснеешь и натягиваешь одеяльце до носа, а мне было каково? Да, я бы отымела волка, чтобы спасти друга, а потом утопилась в этом чертовом болоте или еще что-нибудь с собой сделала. Смотри, ляпнешь кому-нибудь об этом, сама тебя удавлю и закопаю! - Мокрида протянула руки, словно хотела схватить меня за грудки и потрясти, но просто поправила воротник.

- А потом что было?

- Потом… Ты снова обернулся человеком, и у тебя начался кровавый кашель. Заклятье так выходило. Ничего хорошего, конечно, но уже не так страшно.

Мокрида обнимала меня. Вот откуда кровь у нее на платье. А Трэк старался укрыть. Они не боялись, что бешенный волк вырвется и растерзает.

- Ладно, - вздохнула целительница. - Зато теперь знаешь, как лучше не делать. А сейчас спи. Ночь на дворе, к рассвету поворот. Давай-ка только зелье выпьем.

- Ы!

- Я тебе покажу «Ы!»! Пей давай! А не то Трэка позову, а он сам только лег. Час назад его прогнать удалось, когда стало ясно, что с тобой точно всё в порядке. Так что не упрямься, пожалуйста!

Обхватив за плечи, Мокрида приподняла меня, поднесла к губам кружку с зельем.

- Ну, давай залпом, за наше здоровье.

Отвратительное варево, что на вкус, что на запах. Зато руки у Мокриды надежные и ласковые, и плечо теплое, на таком и уснуть можно.

- Молодец, всё правильно сделал, - похвалила целительница, укладывая меня обратно на подушки.

- Мокрида, а эпидемия бешенства прекратилась, когда оборотней перестали убивать? И им можно было больше не бояться?

- Да! Солевейг! Я сама тебя сейчас пришибу! Можешь просто закрыть глаза и спать? Или помочь?

- Помоги.

- Тогда устраивайся поудобнее.

Ласковая теплая ладонь ложится на лоб.

- Спи, волченька.

Два дня я провел, как всегда хотел: никуда не ходил, валялся на кровати, читал, душевно беседовал с Трэком и Мокридой. Непрочь был бы пофехтовать, но сил физических не было в принципе. Захотелось новых впечатлений — открыл окно, высунул нос, вдохнул наполненный духом хвои воздух. Хорошо!

Дядя, убедившись, что любимый племянник помирать не собирается и находится под надежным надзором, укатил в Кортезьен встречать Бьянку, наконец выпущенную из узилища, а потом основательно застрял в Сливовой Косточке. Вот обвенчаются господин Лусебрун и госпожа де ла Нир, объединят хозяйства, а жить где будут? На два дома не разорвешься.

И мысль эта была самой глубокой за всё время спокойного существования. Когда я это осознал, стало скучно. И мы организованным отрядом двинулись к шерифу.

В ночь приключений на кладбище мои соратники вытащили Марка Бегора прямо из-под одеяла. Сработало чутье наемников и здравый смысл — приличному человеку ночью среди могил делать нечего. Трэк и Мокрида напали на дядю, удачно вернувшегося домой, убедили его связаться с шерифом по дальногрому. Совсем скоро спасательная экспедиция собралась на Лесном кладбище. Что идти нужно в склеп де ла Ниров вычисли тоже чуть ли не интуитивно. Не знаю, чем в это время занимались Жакоб и Инесса, почему не начали потрошить пленника сразу, но появление друзей оказалось для меня как нельзя кстати.

Захват преступником прошел быстро и без жертв с нашей стороны. Колдунью кулаком по темечку приложил Трэк. Переживал потом, добрая душа, что пришлось ударить женщину. Жакоба скрутила прибывшая стража.

А вот шерифу наша самодеятельность, похоже, здорово мешала. Во всяком случае, когда Трэк вежливо спросил, будут ли к нам еще вопросы и можно ли уже ехать в Кардис, Марк Бегор столь же культурно ответил, что свидетельские показания мы уже дали, посему можем быть свободны. Надо будет всё повторить на суде, но он состоится еще нескоро, так что проваливайте… э-э-э… отправляйтесь спокойно, господа, куда вам надобно, спасибо за помощь следствию.

С этим мы и уехали домой.

В конце осени Трэкул, довольный, как объевшийся гороха хомяк, сдал свой медальон наемника и отправился за семьей на каменистые пустоши, а мы с Мокридой взялись сопровождать друга. В обители скаегетов нам не сильно понравилось — очень уж неодобрительно смотрели местные на чужаков, - зато Петра, жена Стензальтыча, произвела исключительно хорошее впечатление. Веселая тётка в три обхвата толщиной, совершенно не умеющая варить щорб. Две дочки, девчонки подросткового возраста, папку за годы разлуки не забыли, и как накинулись на Трэка при встрече, так больше от него и не отходили.

В общем, переезду Трэкула сына Стензальта в Кардис все были только рады.

Вскоре после нашего возвращения Мокрида заявила, что хватит с нее ран телесных и душевных и устроилась в нотариальную контору.

Я, уже один, чтобы избежать обязательного присутствия на свадьбе дяди Сэульва и Бьянки де ла Нир, где должна была собраться вся родня, схватился за первый попавшийся контракт, в среде наемников считавшийся откровенно дурацким — поиски давно исчезнувшей полулегендарной библиотеки. Полгода болтался с экспедицией по королевству, черта лысого нашли, по причине полного отсутствия в нашем мире означенного объекта поиска, зато я окончательно понял, что мне интересно, и чем я хочу заниматься.

В Кардисе на пороге дома сразу попал в распростертые объятия Трэка и Мокриды. У друзей оказались потрясающие новости. Наша краса ненаглядная продолжала по переписке общаться с Марком Бегором, и сейчас хранитель покоя берегов Узкого озера звал нас на встречу. Не для дачи показаний.

В Кортезьене ничего не изменилось, только вместо желтых листьев на деревьях появились молодые зеленые.

Когда мы расположились в кабинете шерифа — Мокрида на стуле для посетителей, я на подоконнике, Трэк отказался от предложения принести ему табуретку и привычно прислонился к дверному косяку, - Марк Бегор оглядел нас и вдруг, рассмеявшись, махнул рукой:

- Слушайте, все разговоры по этому делу я вел с Лусебруном в трактире, так что давайте не нарушать традицию!

Стол у окна был, похоже, навечно зарезервирован за представителем местной власти.

- Господа! - торжественно провозгласил блюститель закона, подняв кружку с пивом. - Поздравляю вас с полным завершением дела Жакоба де ла Нира и Инессы Монфакор. Ваш вклад…

- Шериф! - Мокрида выразительно похлопала глазками. - Мы, конечно, очень хорошие, но, может быть, вы лучше расскажете поподробнее, что затевали эти злодеи?

Марк Бегор крякнул и, отставив кружку, с интересом взглянул на девушку.

- Госпожа Орел, вы интересуетесь как юрист?

- Как непосредственный участник событий. А Солевейг книжки сочиняет. Представляете, какой детектив он может написать, не называя имен? Или лучше с именами?

- Ну хорошо. Честно говоря, де ла Нира давно уже следовало засадить за решетку, хотя бы по совокупности деяний. Смолоду путался со всякими темными личностями, участвовал в гнусных делишках. Но официальных жалоб на него не было, а прижать владетеля не так-то легко. Соседи не хотели связываться, боялись, как бы хуже не обернулось. К тому же, все жалели Бьянку — близких родственников кроме брата нет, он хоть какая-то защита и опора. Жакоб был хитер, осторожен. Но один раз всё-таки прокололся. Причем нарушил закон отнюдь не королевства. И долг исчислялся не монетами. Что там было, выяснить пока не удалось, но де ла Нира предупредили. Да так, что за следующую проказу он отчитывался бы уже перед чертями в пекле.

Шериф помолчал, пока румяная трактирная служанка ставила перед ним новую кружку, а потом, обмакнув усы в пивную пену, продолжил:

- Даже такая самоуверенная сволочь, как Жакоб в конце концов должна была понять — пора уносить ноги. Самый верный способ исчезнуть так, чтобы не искали - притвориться мертвым. Жакоб знал, что долго с его трупом никто канителиться не будет, здешние обыватели не любят напоминаний о смерти. Одно дело обсудить усопшего соседа, и совсем другое знать, что где-то рядом лежит свежий покойник. Похоронить его побыстрее — правила хорошего тона. Но хитрецу нужны были деньги. Сливовую Косточку Корнелий оставил Жакобу. Было бы странно поступить по-другому, ведь все считали сына де ла Ниров законным. Если бы негодяй взялся за ум, начал хозяйствовать, мог бы жить вполне достойно. Но все средства семьи должны были достаться Бьянке. Братец вполне вольно ими пользовался. И вдруг конец сладкой жизни — сестра собралась замуж. И за кого! Против адмирала Лусебруна Жакобу было не вякнуть. Что получается? Земля горит под ногами, сестра скоро не будет служить прикрытием, к тому же заберет денежки. Он мог бы заставить Бьянку перевести все средства на его счет в банке, но это легко отследить, и вызвало бы ненужные толки. Да и куда б всё делось после мнимой смерти Жакоба? Нужен был кто-то, кто получил бы имущество де ла Ниров на законных основаниях.

- Инесса Монфакор?

- Она. Жакоб познакомился с ней, когда колдунья собирала дань с местных легковеров. Магических способностей у нее немного, зато знания о травах и артефактах — потрясающие. Такие б да на мирные цели! Прохиндеи действительно оформили брак, де ла Нир даже завещание написал честь по чести. Но тут перемудрил. Такие скоты, как Жакоб, убеждены, что они будут жить вечно. Он никогда не стал бы выражать последнюю волю на следующий день после свадьбы. Это было подозрительно.

- Но если Инесса уже бывала здесь, как получилось, что ее никто не узнал?

- Потому она так красилась, - лениво объяснила Мокрида. - Косметика здорово меняет внешность женщины. Мало кто может решить, что почтенная дама, любительница, как ты говоришь, «штукатурки», и чумазая бродяжка — одна и та же персона.

- Точно так, - согласился шериф. - Сначала негодяи не хотели изводить Бьянку, только обобрать. Но когда адмирал начал уделять ей внимание, Жакоб вспомнил, как Лусебрун дрался за Туманное Озеро и подумал, что тот так же вцепится в имущество невесты. Наши злодеи решили действовать наверняка. Жакоб понимал, что если просто убьет Бьянку, даже если всё будет обставлено, как несчастный случай, я его с землей сравняю. Лучше, если бы она прикончила братца. Жили вдвоем, не считая ветхих слуг, подсыпать отраву Жакобу могла только сестра. Родственников у де ла Ниров не оставалось. Продав Сливовую Косточку, «вдова» Жакоба благополучно уехала бы с деньгами. Даже если б Бьянку не осудили по закону, она, не выдержав чувства вины, покончила бы с собой. В Сливовой Косточке уже обнаружили склянку из-под настоя девичьих слез и предсмертную записку с признанием, которую госпожа де ла Нир не писала. А еще хорошие запасы кисленя.

- Кислень! - нахмурилась Мокрида. - Еще одна трава, - объяснила она нам с Трэком. - Мощное успокоительное и снотворное. В больших дозах подавляет волю.

- Да, - подтвердил шериф. - А дочь де ла Ниров и без того, вынужден признать, в некоторых ситуациях никак не образец независимости и свободомыслия. Одно непонятно: кислень имеет характерный горький привкус, как Инесса умудрялась поить им Бьянку незаметно?

- Кофе! - подняла палец Мокрида. - Вёдра крепкого кофе! Все эти дни в Сливовой Косточке стряпней занимался Трэк, но из напитков варил исключительно компот. Так ведь, Стензальтыч?

- Точно. Из сухофруктов. Инесса сама с кофейником бегала.

Всё постепенно становилось на свои места, но одно я еще не мог понять.

- Как же получилось, что Жакоба де ла Нира все посчитали мертвым?

- Это я дура, набитая опилками, всех смутила, - мрачно объявила Мокрида. - Забыла, что в лошадиных дозах тот же кислень вызывает подобие летаргического сна. А внешние симптомы очень похожи на отравление девичьими слезами. Солевейг чуял, что от Жакоба несет травой, но какой, определить не мог.

- А готовила всё Инесса? Потому и обливалась «Нежной лилией»? Чтобы скрыть запах?

-Именно, - подтвердил шериф. - Хитрая, как лисица. А вы напрасно на себя наговариваете, госпожа Орел. Так сразу определить, от чего наступила смерть, это не всякий лекарь сумеет. Я в начале даже подозревал вас в причастности. Послушайте, что вам делать в вашей нотариальной конторе? Завянете в пыли. А нам в стражу ой как нужна хорошая травница. Переходите, а? Не пожалеете!

- Я подумаю, - величественно кивнула Мокрида.

Подняли кружки и выпили за успехи стражи Кортезьена. Потом за Мокриду лично. Третий тост естественно, за прекрасных дам вообще.

- А знаете, - пригорюнился вдруг захмелевший Трэк, - мне этого Жакоба не жалко, но где-то я ему сочувствую. Убивец, негодяй, но жену свою любит. Вон как ей доверял.

- Самое веселое, - хмыкнул шериф, - что де ла Нир написал мне письмо, где подробно изложил весь план преступления и оставил послание Бьянке. Молодожены ни на грош не доверяли друг другу, и Жакоб предупредил Инессу, что если он в назначенный срок не «воскреснет», сестра передаст пакет в городскую стражу. В последствии он рассказал подельнице, где спрятано письмо, и та его просто выкрала. Верность, истинная любовь, дружба сейчас товар редкий, дорогой.

Это точно. Но иногда встречается. Главное, чтобы всё это было кому-нибудь нужно.

На улице вдруг громыхнуло так, что кружки на столе в ответ звякнули. В трактире потемнело, словно вдруг настал глубокий вечер. Мы разом повернулись к окну.

- Гроза, - сказал Марк Бегор. - Первая в этом году.

Тут же, подтверждая его слова, по подоконнику застучали тяжелые капли.

Я поднялся и, распахнув дверь, шагнул через порог. После грозы свободно дышится.

Гром в очередной раз встряхнул Кортезьен, и темные тучи тут же разорвала молния.

Почему-то вдруг захотелось, подняв меч, приветствовать ярящиеся небеса, но я знал, как опасно так поступать. Я просто положил руку на рукоять верного кошкодера.

Запрокинув лицо под холодные струи, я стою и смеюсь от беспричинной радости.

Дождь. В Кортезьене идет дождь.

Следующая книга цикла - Быть нужным.

https://author.today/work/363631