Ни слова о Сердце

Глава 1

Утро занималось красноперыми облаками, к вечеру точно будет гроза, если не хуже. Холодный ветер завывал в рассохшихся досках говорил мне о том же – а ведь ещё на исходе позапрошлого светового дня они лоснились свежим лаком. Экое безобразие, ну ничего, вряд ли хозяева будут на меня в обиде. Да они и так собирались сносить к зиме этот сарай, иначе мне здесь не сидеть. Ну а я сидел спиной к стене, изредка поблёскивая уродливой личиной на свету тусклой керосиновой лампы. Да и то сказать – на свету. Эта жестянка больше коптила чем давала света. Маска потихоньку сползала, едва держась на потёртых и уже успевших ослабнуть ремешках. Рядом со мной крутился какой-то приблудившийся хлот, пытающийся играть с монистом, которое укрывает мои кости, но каждый раз отпрыгивал как обожжённый. Кажется, он что-то чует, коснувшись покрытого въедливой грязью металла. Потешный он, в какой-то момент я даже дал ему поиграть со своим кадилом, пустым, но ещё пахнувшим горькими травами, которые я жёг этим утром. Да только он сразу сбежал, шипя и проклиная на своём зверином языке само моё нечестивое присутствие в этом мире, цхек-цхек. Ну и пускай, ну и не надо, раз уж мои инструменты не достойны его когтей и мандибул, то кто я такой, чтобы настаивать…

Тот, ради кого я и попал в это всем богами проклятое и забытое королевство вопил в центре комнаты. Изрядно же он надсаживает глотку, в попытках вдоволь проклясть моих заказчиков напоследок, уважаю. Не мудрено, завтра его бренные останки «ничего не подозревающие охотники найдут на своих скудных делянках, списав всё на проделки какого―нибудь блудного духа». Страх ― сильнейшая из человеческих эмоций, и мы тому наиупрямейшее свидетельство. А вот меня он не видел, даже тот слабый отсвет на металле, что мог бы сообщить ему о моё присутствии, был вне поля его зрения. Единственное что он мог бы воспринять был мой тяжёлый и немного излишне приторный запах трав, который постоянно вился вокруг меня. Виски заныли, так и хотелось порвать истрепанные ремни и… нет, рано. Договор был на то, что бронза не покинет меня раньше полудня. Боятся, вестимо, и правильно делают, что боятся, хек-хек. Ну ничего, всего пара гвэ, пара гвэ… хмм?..

А чего я, собственно, жду? Солдатня же уже вернулась.

―Эй, служивый, боишься же? - из соседних изб донеслась разгульная песнь. Утром заявились солдаты, вернулись домой, к родичам. И с ними и вот этот.

―М, ммм! Мммм. ― тело затряслось в знак согласия. Кто бы сомневался, хек―хек. Потрепать по щеке голой ладонью, тем самым лишая его речи, я расценил своим долгом, который нужно незамедлительно исполнить.

Синеватое пятно растеклось как гематома от сурового удара, но это было много, много хуже поврежденных сосудов кожи и мяска. Этот человек уже обречен, уже завтра его кости поднимутся, и Сердце[0] меня прогони, если это будет какой-то пошлый гуль северян, хек-хек-хек.

― Ну как, собрал дань?

А вокруг гематомы уже собирались мелкие пузырьки, отливающие той же бронзой, что я носил в себе века. Темные-темные люди, думают, что купили меня, лучше бы не мне свои обломки и оболы ссыпали, ох не мне. Ну это был их выбор, кто я такой, чтобы спасать их насильно, правда? В начавшую покрываться плесневыми разводами дверь кто-то постучался, неуверенно, но упорно. И как у селян это выходит? Уже пятое селение обрабатываю, но в каждом находился хоть один такой вот умелец. Отвлекают же!

–Кто стучится в жилище моя? - ненавижу так говорить, но личина южанина есть личина южанина, но о Сердце, как же это тупо звучит-то! – Проходи не бойся, покусаю лишь за руку! Шучу, шучу я так, успокойся, не надо за ножик хвататься так, все равно не поможет.

–Солдатики наши вернулись, кровинушки наши, кормильцы! Дары принесли, нашим и вашим, - о, а это хорошие вести. Но какие еще дары, мне же уже заплатили, – Мне тут оставить, или зайти еще можно?

–Ой заходите, заходите, понаблюдаете за моей работой, хек-хек, – ага, от первого лица, – а что по вестям с мира большого?

–Плохо, ой плохо всё, войны закончились, голод нас ждёт, мор с востока накатывает, поборы…– ох уж эта извечная песня якобы нищих крестьян. Угу, а хлоты у них такие жирные от чумных гарулов[1], вестимо, и сарай под гниль отдать их большая нужда заставила, верю. Потом еще раз поверю, наискось. Хотя за мор он правду говорит, – солдатики наши-кровинушки оборванными пришли, тощими-тощими, нищими-нищими, в призыв не заберут, работать не…

– Живой, уж знать не знаю кто ты, но хватит лить мне в уши маринад, вы уже мне заплатили, нет более нужды принижаться. – о да, конечно же я взял поперёд[2], – повторюсь, заходи. Не запускай ветер, моим костям и так холодно!

Внутрь он так и не зашел, только просунул голову в маске респиратора. Любо-дорого посмотреть, шлем целый сварганил, везде латунные заклепки, по абрису лица бронзовый обруч, выделяющий скулы шипами, прям ни дать не взять воин его святейшества Ваардука Седьмого. Плохо, можно сказать – паршиво, это усложнит мне дело. Придется растить занозу, наполнять желчью, ууу, проблем не оберешься. Еще и прямого контакта с ним найти, хотя…

–Тебя как зовут-то, несчастный? Да заходи ты – мне как раз помощник нужен, не выпускай тепло, - ага, нужен мне сиволапый мужик раздобывший, а то и вовсе укравший у проезжего пьяницы, защитную маску примерно так же, как правдивы были мои слова о холоде. То бишь, совершеннейшая и бесстыднейшая ложь. Ну право, какой холод таким как я, я и температуру не чувствовал уже порядка семи десятков малых чесов[3],- Аль боишься, что подцепишь чего?

А мужичонка и правда настороженный как хлот на охоте, и нервничал, как прихваченный на разврате козлорогий, ха! Видимо меня боялся, боялся, что подхватит какую хворь, лихоманку злую или сыпь в срамном месте. В правильном ключе думаешь, да правильно боишься, друг мой любезный. Жаль, что твой страх уже ничего не изменит - даже если я сейчас уйду, даже если заберу с собой хлота Яжку, даже если труп они выкинут за околицу, прямо в гельментову яму, а этот дом сожгут… нет. Даже если так, я уже касался их частокола, я уже прошел между их домов и касался почвы под этим домом. Не в этот чёс, так в следующий. Просочится скверной в колодцы, прорастёт гнилью в злаках и травах- не спастись им иначе чем сбежав с этого места. С этого Осколка, поправил я себя. Трое похожих сел уже пустые стоят, комочек за ребрами уже ощутимо наполся кровью. Еще тридцать, нет двадцать пять крупных смертей, и оно начнет биться. Ну или с пол сотни таких вот никчёмных душонок как этот… а как его, кстати, зовут?

–Не боится ничего Куранг сын Илштука, отродок земель Пинаарта! И уж тем более не может бояться тебя полковой офицер третьего гельментирского! – мужичок сразу преобразился, спина выпрямилась, мандраж прошел и вместе с ним и дрожь. Руки сжимали длинный сверток в масляных пятнах, явно оружейной сути. Ах вон оно что, то-то форма сидит ладно, и маска не по совпадению плотно голову прикрывает, – А любопытство не порок. Говори, некромаг, чего хочешь? Поспорил с сотоварищами, что смогу муки этой падали запомнить и им пересказать. А это – вам, мастер.

А вот это уже скверно. Странно, что я сразу по выговору не понял, что не селюк это, а самый что ни на есть храбрец из Чистых. Но за то и помощи с него по-боле будет, может даже столковаться удастся. Ну хоть оружие презентовал, целый трофейный игломёт. И где они это совершенно ненужный хлам нашли? Одно хорошо - повод будет прикоснуться.

–О, так войи славные, уже вернулись? –конечно же вернулись, только глухой бы не понял этого. Червь-Гельмент, плохо. Или хорошо – как посмотреть. Нужно побыстрее решать, вербовать такого не выйдет точно, а вот затянуть в союзники на раз. Вот бы за руку схватить! – Скрепим же знакомство рукопожатием!

– Нееет, некромаг, знаем мы вас, дотронься – а одежа уже лохмотьями повиснет, а она казенная, где я еще такой комплект найду-то? – а это уже в край скверно. Может просто выстрелить? В упор должно прошибить даже это подарочное недоразумение, - говори лучше, чем помочь?

— Стоять тихо и не попадаться на глаза мои, - поддерживать иллюзию акцента не было смысла, этот Курланг избы не покинет, - сборщику уже не помочь, а мне… да ты и сам видишь, не с чем особо.

Ну в целом я был прав – от жертвы осталось… да ничего не осталось. Вот вы видели грибной ствол? Ну из тех, на которых нагорные жители разводят зимний корм для своих лам. Для тех, кто не видел объясню – это ствол дерева, зараженный грибницей, настолько глубоко, что от него остаётся одна кора, прошитая усиками корней и по весне рассыпающийся невесомой трухой. Вот что-то такое и лежало сейчас на столе и слабо трепыхалось от внутренних тяжей и полное таких умопомрачительных запахов, что я, пожалуй, не стану им сопротивляться. Время подкрепить силы и чисто номинально выполнить заказ.

Размашистое движение, за ним в воздухе повисли медовыми каплями – внутри них уже что-то шевелилось, и я не стал их трогать. Пускай не-живут, их скорлупки еще не готовы разомкнуться миру – и градинами они улетели под потолок, где найдут приют среди балок. Я же продолжают резать, кромсать, вытягивать и поедать. Питательный суп из плоти, ни капли жизни и в остатке только пористые кости в обрывках кожи — вот все что лежало сейчас на столе.

— Мне же за это заплатили тремя кобычьими тушами, не так ли?

— Д-да, да, мастер… А ка-как? Некромаги же не, – он начал запинаться, пятиться, вслепую шаря по стене, где он думал была дверь. Наивный. Полтора адра[4] длилась эта неловкая сцена, пока он лепетал что-то невразумительное про то, что бы его выпустили и что некромаги вроде иначе разделываются со своими жертвами. Мне это надоело, и я перехватил сверток за то место, где у него был спусковая скоба.

— Да так, - стреляю навскидку, прямо через тряпьё, что намотано на ствол – мне не до точности, пробить бы форму, а там как ляжет. Успеха не случилось, стрелка чиркнула по обручу, защищающему окуляр бойца, и унеслась в притолочную тьму. Помянув Погонщика, я сбросил ризу и обнажил руки по самые локти. Теперь тряпки не мешались и я, что есть мочи, не заморачиваясь перезарядкой ударил прикладом в лицо храбреца. Окуляр треснул, достаточно, чтобы приговорить к заражению, находящемуся за ним человека. Но сам он был бодрячком, даже не запнулся, только зарычал и попытался перехватить оружие или руку, но видимо, не рассчитал скорости моего падения и схватился за усеянное шипами предплечье. Я взвыл от боли – перчатки выделяли серу и ртуть – этот паршивец захватил с собой запас черного сульфида и теперь он прожигал мои кожу и мышцы. Но я тоже не Гельментом сшит – тяну его на себя и когтистые пальцы пропарывают солёный шёлк его мундира. Всё, бой окончен, хоть он об этом еще не знает. С шипением куска сала, угодившего в угли, я разжал его сведённые судорогой пальцы и отбросил подобно тряпичной фигуре на пол, собирать свои кишки. Посмеиваясь, я переломил ствол – освобожденное от тряпок он оказался добротным и достойным повторного использования оружием— я наскоро заложил в него пару новых снарядов. Готово, время вдохнуть полной грудью свежий сельский воздух. Делать мне тут более нечего.

Дверь скрипнула, выпуская меня наружу, где уже меня ждал староста с двоими своими подручными, уже занёсшими над головами грозного вида топоры, явно не для рубки дров скованных.

— О, а я вас как раз ждал, хотел рассказать, что заказ я с успехом выполнил, - натянутое веселье вроде должно было их отвлечь, но это не сработало, - Куранг может подтвердить, цхе-цхе-цхек.

— Ты пошто нашего покалечил, изверг? Кашдва, Молпе порубите-ка мосаря некромага, пока он тут еще делов не наделал. Только маску ему не сшибите.

— Живые, вас не учили, как правильно с магиками обращаться? – того, что я вобрал в себя из сборщика и того, что успел забрать у Куранга вполне хватало, чтобы не только восстановить руку, но и не опускаться вновь до обычного ближнего боя, - Их нужно уважительно встретить у ворот поселения, - не глядя разрядил в одного стреломёт, оказавшимся дробным, - договориться, устроить на ночлег, помочь всячески в делах его потусторонних, - другого же угостил своими же пальцами, что будто еще один заряд стрелок пробили горло, - и вручив причитающееся две смены ночи и дня сопровождать по трактам и дорогам.

Опешивший от скорости с какой я расправился с обоими его живыми руками, староста даже пискнуть не успел, только вскинул костяные протезы, в надежде, что они хоть от тлена защитят. Куда там, поднял его за шею как птенца лаисты, даже веса не почувствовал.

— Я бы ушёл, с миром, не приведи ты сюда солдат, старый дурак. Отвечай, пока твоей трахеей не полакомились птицы!

—Мосарь-мин[5] некромаг, это не я! Они должны были вер... кхарх, они должны были задержаться у переправы! Я лично слал Туваана, он должен был срезать паромщику канаты! И он срезаАаааааа – слова превратились в крик, потом в визг. Последний отблеск огня, дрент’тажского, не Неугосимого, потух на слизистой оболочке, и старик упал. Не хочу ждать- он вновь поднимется, его шея и лицо густо покрывает испарина, кожа твердеет и расходится жесткими волокнами. – да Сердценосный. Что прикажешь?

Последнее не было сказано звуками и словами. Облачко спор, треск и подергивание линий, но я понял его четче, чем когда тот был человеком. Сердечные не знают лжи, Изгнанные не умеют утаивать. Точнее не так, он был из Пришедших, скоротечных и тупых. К вечеру его круг завершится, но сейчас я не откажу себе в удовольствии направить его руки на свое дело.

— Скажи, что помнишь из прошлого?

— Всё. Я рожден Укатой Ифтаа и Южэна Ифтаа в чёс Серебрянного хода, 23 цикл…

— Замолкни и слушай вопрос. Зачем вы меня наняли, если вы знали, что подойдут войска. Отвечай.

— Это - наши дети, они вернулись сюда по воле Пинаарта, защитив стали свободными.

— Тогда зачем был нужен я? – я уже догадался, но захотелось удостовериться, что мысль была верна.

—Это не простой сборщик тантала и цинка, это был Посол Крови. Наш иргал[6] - ларнед и нуждается в крови своих поданных. Мы не хотели омрачить жизнь наших детей потерей крови, они и так много ее отдали служа этим землям, — кажется, староста не был таким уж слабаком, частица его самости еще не потухла, еще не растворилась в образе Пришедшего.

—Услышал, - я правильно понял нарратив произошедшего, — а теперь убей тех, кого хотел спасти.

Несмотря на ненависть в глазах обращенного тело поднялось и отправилось в сторону гула пиршественных столов. Слава Сердцу, кто-то уже достал лютни и маршевые барабаны; нашу, с позволения, беседу никто не слышал, и раздувшаяся фигура вожака и отца почти успела достигнуть костров. Он рухнул, не дойдя и трех шагов до круга света – я не заметил, как день превратился в дождливые сумерки — что было абсолютно правильным решением. Он должен был подготовить мне путь, сплести дорогу, а не бездарно уйти в небытие захватив пару односельчан. А теперь — повеселимся.

На стреломёте, в пазухах на цевье, осталось еще шесть зарядов – в лучшем случае семь-восемь смертей, и я все же решился положиться на него, в самом начале, пожалуй. Немного, зная, что тут собралось добрых шесть десятков простецов и тридцать вооруженных, но хорошо принявших на грудь воев и сложивших свои стволы в кучу, возвышавшуюся около источника. Надеюсь, подумал тогда я, успею наполнить себя быстрее, чем они вспомнят о них. И мое ружьё застрекотало, выпуская десяток игл, разрезанных на выходе, которые, к сожалению, почти все ушли в молоко. Обидно, забери их каувенширов[7] племя, но многого я на них и так не ставил. Две молодые женщины, упавшие в жадное чрево Пришедшего, вполне удовлетворили мои ожидания и с четвертушкой сосуда я мог начать резню.

Ни огромных скачков, ни текущего бега, все крайне прагматично и быстро – я вскочил на путь, сотканный из волокон Пришедшего и как глайдер гельментщиков[8] тот донес меня в один миг – не успев сойти с него я уже сорвал пару голов голыми руками и начал танец с щупами отправив в небытие сразу семерых. Я рвал их тщедушные тела, драл и ломал кости укутанные жалкими мышцами из презренного животного мяса и сала, мои руки творили Пришедших и улетали отсечённые тесаками и фальшионами, лишь чтобы через удар Сердца вновь свиться из бледного гифа и укрыться шипами гименофора[9]. Я царствовал над изможденными трудом и тяготами людьми, как ламелы возвышаются и царствуюи над почвой. Не тяготел к бессмысленной боли – страдания их настанут потом, сейчас же нужно было лишь пролить достаточно крови, чтобы Сердце отозвалось у меня под грудью звоном полного сосуда и совершило свой Прорыв. И живые самости воев земель Пинаара заполнили бы его до отказа – они были достаточно мощны, чтобы успеть отринуть дух, застилающий зрение и спирт в своей крови и все же похвататься за так не вовремя отложенное в сторону оружие. Но разве же это их спасло бы?

Стрелы свистели бешенными лаистами, и я с извращенной радостью старался ловить их своим телом, боли уже не было, а каждый новый кусочек металла врастал в меня как маленькая сверкающая чешуйка огня. Я хохотал, возвращая этот огонь обратно владельцам, я был подобен древним хлотам, что в одиночку уничтожали стаи шра’э, я был неуязвим и непобедим, я – торжествовал. Только меня все смущала странная фигура, что так выгодно пряталась в тенях от пламени. И вот мои опасения начали оправдываться – двоих, что кинули ранее в меня гранаты –, я более не видел ни среди бойцов, ни среди растерзанных останков. Они исчезли, растворились, в гуле и вспышках, чтобы прокрасться к этим уродливыми горбам. И эти двое счастливчиков смогли!

И все же, какие же они убогие. Я даже не успел лишиться маски как половина из личного состава пустила грибницы в почву, заполнила мне сосуд до краёв. Думал я так, пока нечто под соленным шёлком не оказалось пушкой. Самой такой привычной бронзовобокой бомбардой, коих сотни у срединников, и которых я в последнюю очередь ожидал видеть тут, на самой границе с югом. Видимо, это была не командировка, не отпуск, как здесь говорят, вольная. Все, кого я видел и убил, всех, кого я еще увижу и убью тут – ренегаты короны, а не славные воины. Либо я чего-то не понимаю и артиреллистам дозволено забирать с собой своих малышек с огненным чревом.

—Бесполезное…

Но додумать мысль и определить ее качество – хорошо ли это для Сердца или не особо – мне не дали, что было ожидаемо. Но и тут их ждала неудача – то ли у них и были одни лишь обычные ядра, то ли не додумались, что обычным каменным снарядом меня можно лишь разозлить. Пускай снаряд и не был цельным и даже дымил фитилём, удара я не почувствовал, лишь отлетел спиной вперёд, снеся какую-то стойку для сушки мяса. Вот тут я окончательно потерял контроль. Контузить меня не могло – моя самость уже пятнадцать малых чёсов не была привязана к состоянию тела, но вот дыра в животе, пробитые органы и раздробленный позвоночный столб не добавляли мне ни подвижности, ни хорошего настроения.

Небо потемнело от облака спор, дымным роем устремившихся вверх и накрывших дымным куполом то, что осталось от деревни. Нечто в гельментовой яме прекратило свои предсмертные конвульсии, но лишь для того, чтобы через пол тона вновь задергать конечностями и полезть наружу комом покрытой пушком плесени плоти. А вот если бы эти ядра были зеркальными, с запасом света, или хотя бы зажигательными – вот тогда бы у этих олухов были бы шансы. Не великая, честно говоря, но была бы вероятность, что те, кто сохранил свои доспехи целыми и герметичными[10] успел бы сбежать, успел бы скрыться в лесах. Но не в этот раз.

Я недооценил этих недоумков. Они решили, что то, что меня буквально располовинило и насадило на копья поломанных колей означает их победу. Как они вообще сражались бок о бок с гельментирами, если первейшее правило обращения с контагиозными объектами и сущностями гласит – не трогай руками, залей это спиртом, засыпь серой и солью, спали и только потом захорони останки так глубоко, насколько сможешь? Но нет, у них был свой, особый путь клинка Черной Змеи, не иначе. Им захотелось снять с меня маску, и они срезали истерзанные, истрепанные осколками и пулями ремни, что еще держались на моей… нет, не голове. У меня ведь всё это время ее и не было. Пучок грибных тел, мицелий трущийся друг о дружку и таким образом издающий то, что люди называют речью. И все это плотно было утрамбовано в костяной шлем, что они приняли за некромажью черепушку и закрыто стальным треугольником забрала, что помогало мне в модуляции звуков. И теперь эта конструкция развалилась, как спелый фрукт таа’швур[11], по которому что есть силы ударил тесаком сборщик воды и семян.

Звуки пропали вместе со светом. Теперь им не поможет их снаряжение – витые корни ушли в землю, острые копья из нее вышли. Подобно грибам после дождя. Они даже закричать не успели. Всё, кто не успел сбежать из обреченного селения слабо трепыхаются в тяжёлом тумане, постепенно превращаясь в обтянутые кожей скелеты, расчерченные плотной сетью «сосудов». Утром они упадут и поднимутся, сейчас же в них еще теплилась самость, последними крохами ужаса и страданий питая нежить, что придёт на их место, и которая уже образовалась под их сердцем.

Сердце довольно, Сердце получило более того, чего желало. Оно подарило мне новое тело, восстановило то, что я и сам затянул через пару гвэ и пару растянутых трупов, коих тут было сотни. Не отдал их самости Погонщику и за то был вознаграждён – я пророс тут и мог вновь прорастать в этих местах, в том доме, где испустил последний вздох сборщик крови, если случиться такое, что я погибну.

И теперь я стоял тут, посреди развороченных руин. Колодец зиял провалом в боку – крышу снесло еще в самом начале, когда один из солдат попытался кинуть в меня гранату. Цхех, у них не было шансов. Что-то заворочалось за досками – неужели кто-то настолько везучий оказался настолько глупым, что не стал убегать от меня? Или, наоборот, достаточно мудрым, чтобы не бежать от своей судьбы? А, мне все равно – отодвину и… Яжка? Как он выжил? В этом хаосе, в этой круговерте острых корней? Хотя… а знаешь что? Оставлю его в живых, храбрость и хитрость нужно поощрять. Беги малыш, беги и не возвращайся больше на эти земли. На твое спине я уже вижу следы нашей воли, но странно, в остальном он абсолютно здоров. Узревший благословляет твой бег, маленький хищник, да сплетет тебе путь Сердце.

***

По лагерю разливался сладковатый запах разложения. Стая ворон, верных спутников этого запаха, уже третий месяц преследовала их на пути в Индрог. И дело было даже не в палатке некроманта, который просто необходим в подобных вылазках, и не во въевшемся в одежду и кожу прахе бесконечных мертвецов, что уже им повстречались. Сколько бы ни хоронили они павших, сколько ни сжигали трупы, но казалось, что даже сам огонь успел пропитаться этим удушливым духом смерти.

Болезнь. Как бы они не старались, но первые заразившиеся появились уже на второй неделе их похода в земли Пинаарга. Даже несмотря на то, что последний житель этих городов умер еще в прошлом году, болезнь затаилась в холодных погребах, в тряпках, среди шкатулок с ценными бумагами… Она смотрела на них из глаз облезлых животных, что еще можно было иной раз встретить в лесах, из истлевающих остовов скотины в селах…

Глоссарий

[0] Сердце Изгоняющее или Прогоняющее – невероятно первородное божество, которое прячется в столь отдалённых глубинах субллюструмов, что туда и не всякая умершая душа добирается, не то что некромаг собирающийся вернуться в мир материальный. Воплощение самой идеи смерти и ее олицетворение иногда прорастает грибницей наверх, в самых преданных фанатиков смерти- напимер, в избранные круги некромагов южных поясов, но при этом чем выше и ближе к жизни - тем оно слабее. Из-за этого все его считают малым божеством- антагонистом Погонщика, который даже в бытии зверобогом на порядке могущественней тут, на поверхности, не говоря уж о вотчине Хтона. Говорят, это как-то связанно с плотностью самости, что на наш манер было бы вероятностной плотностью, которая в силу астрономических причин в Дрент'Таге довольно снижена, но не настолько фатально, чтобы зазвездье там было тождественно субллюструмам в абсолюте.

[1] Гаррул – тронутый Гельментом зверек, плотоядный грызун, можно представить как смесь крысы и хорька с длинными когтями-манипуляторами.

[2] Аванс – ударение на поперЁд

[3] Малый чёс – малый год, примерно в половину от обычного, ими меряют время южане, оказавшиеся в центральном поясе и середяне – в северном, дабы не путать свой возраст и летоисчисление. Такой ход имеет смысл, так как разница малого и текущего цикла может достигать мультипликативных величин- вплоть до трехкратного превосходства, текущего над родным, малым.

[4] Адр - 4.8 секунды, пятидесятая часть тэра, а тэр — это 4 минуты (пятая часть тОна), 50 Адров

[5] Мосарь-мин – милорд, обращение простеца к магику, простолюдина к титулованному, вассала к сюзерену.

[6] Между бароном и виконтом, владелец трех деревень и одного замка в среднем. Младшее звено иерархий стран срединного пояса.

[7] Каувершниры - у зверобога- Погонщика есть свои зверолюды. Сейчас они больше похожи на летающих ящеров, вроде панголинов с клювоподобными голыми мордами и перепончатыми крыльями, собственно, и получившим кличку "червей" в силу схожести с образами гельментщиков.

[8] Глайдер: диск ороговевшей плоти в оплотах свор, быстрый личный транспорт, срастающийся с пассажиром вплоть до пояса и мчащий его по внутренностям гнезда полностью игнорируя смену полов, стен и потолков. Иногда бывали эксцессы, когда люди с неподготовленным вестибулярным аппаратом не выдерживали такие методы передвижения, но в целом самый эффективный способ передвижения, когда пол – это туннель из мяса.

[9] Гиф и гименофор: структурные ткани грибных плодовых тел

[10] У них сохранилось это слово. Они понятие не имею, кто такой Гермес и что это слово вообще от него произошло, но фонетика оказалась приемлемой, и оно пережило закатную речь как есть.

[11] Таа’швур – нечто между орехом и ягодой, такое же сочное внутри как арбуз, но с косточками пригодными в пищу. На южном поясе единственный постоянный источник чистой воды, ведь даже в дожде слишком много пыли, песка и тлена, чтобы употреблять внутрь.