Незримый Гость

Глава 1

В одной из южных провинций Альбарона, там, где нить торгового пути уходила вдаль, к пескам пустыни Аль-Таир, в деревне Тихий Шёпот стоял трактир. Уютный, большой, в три этажа — солидное заведение. С тематическими вечерами. Но сейчас был не вечер. Местные работали, а гости… Караваны прибывали под вечер, почти всегда, либо ранним утром, когда тени утяжелены моросью и пылью, а вставать с постели так тяжело.

Но сейчас не утро.

День.

Входная дверь скрипнула как-то жалобно — визгом, похожим на вой оконных ставней старой избы, а не на трактирные створки. Массивные, монументальные, с узором древесины и той нарочитой ухоженностью, что присуща прирождённым педантам. Шарниры были смазаны — хозяин это знал, служанки это знали.

Но она скрипнула.

Небольшие продолговатые тени упёрлись в порог. Чуть отпрянули, а после уверенно скользнули внутрь. С большей тенью — той, что бывала тут каждый день и делилась историями. Простыми в сути, но облачёнными в шаль смыслов.

Не мудрец. Не тот старик из легенд, что направит героя в час нужды. Да и где найти героев в нынешнее время?

И кто такой — этот герой? Для каждого — он свой.

— Лукас, девочки, — голос Реннара был подобен перекатыванию гальки в весеннем ручье, — вот и наш друг. С очередной историей, как водится.

Долго ждать не пришлось. Сноп кудрявых искр — Кейт — уже была рядом, берясь за резные ручки того, что давно уже было не обременением. И не троном. Просто было. Естественностью восхода и заката. Хладом ночей пустыни, столь близкой к двери. Дыханием первого вздоха.

— Как раз вовремя, а то мы уже скучать начали…

Она была как всегда игрива. Живой костёр уюта и кокетства, таящий свои тайны под семью замками. Иначе не интересно. Иначе не будет игры, а игры она любила.

— Чего-то ты сегодня тихий, Реми, — жаром кухонной печи донёсся голос Маты, которая как раз покинула кухню. — Я пирожки испекла. Есть будешь?

— Спасибо, не хочу.

Кратко. Голос без верхних обертонов — те давным-давно сгорели в горле. Но голос был. Кто бы мог подумать, что тени могут говорить?

— Так не пойдёт, — Кейт была неумолима, как скрип колёс по доскам — не жалоба, а факт. Просто звук того, что движется. — Сейчас ты нам всё расскажешь. Элис, ты уже убрала у камина?

— Да, но… и так же тепло.

— Сама знаю, мышка. Так никто и не разведёт огонь.

— Ага…

— Да что же вы, как няньки, — раздался голос из-за стойки, а с ним хлопок толстого фолианта. И не понять, что было раньше — столь выверенно, едино, почти механически.

Мери.

Как всегда собрана. Вороньи волосы — в строгий пучок. Серые глаза — отблеск мёртвых звёзд за гранью небосклона. Усталость ощущалась в каждом её вздохе, но строгость была скреплена дисциплиной корсета.

— Если гостю нужна помощь, он сам попросит. Не так ли?

Реми не ответил. Его правая рука, с запястьем, устремлённым к полу, лежала на подлокотнике — не беспомощно, а якорем. Левая, слабая, едва касалась стола кончиками птичьих пальцев. Не сильных — имевших своё предназначение. Привычка длиною в три десятка с лишним лет.

Но всё же, спустя несколько песчинок, ответ слетел с уст почти расслабленно.

— Конечно, Мери, ты права. Вы… непривычно так добры.

И в этом «вы» — слов было много больше.

Реми знал вкус этой доброты. Не жестокости — ту он принял бы без вопросов. Жестокость честна. А эта ласковая забота, прикрытая состраданием… Та, что тянется помочь прежде, чем спросят. Не из злобы. Просто в их глазах — мелькание: «повезло, что не я». И в этом мелькании — удушье.

Искренность была редка, как родник в песках Аль-Таир. И дороже злата.

— Лукас, — пропищала Элис, когда он спустился из кабинета.

— Реннар уже ушёл? — Лукас кивнул в сторону двери. — Печально, да, но ничего не поделать. Дел у конюха — непочатый край.

И он был прав. Уход за лошадьми — дело непростое. Реннар привёз Реми на повозке с конюшни, а теперь спешил обратно — сено, вода, те самые лошади, что ждали корма к полудню.

Кресло замерло у камина, возле стола. Элис уже убрала стулья, пристыженно глядя в пол — слова Мери повисли в воздухе невидимым ярмом. И Кейт вдруг притихла. Озорство угасло, костра и след простыл — лишь тлеющие уголёчки зелёных глаз.

— Да ладно, чего раскисли? — Лукас улыбнулся, мгновенно разрядив обстановку в зале. — Реми ведь знает: мы не со зла. Не с лицемерием, правда?

Реми кивнул. И как-то не заметил, что Мата принесла… не крынку молока — то было бы перебором. Простую кружку. Под её стать. Не бабы деревенской, а женщины рабочей.

— Можешь не пить, да только жажду вижу, — бросила Мата и, каштановая голова склонившись к плечу, воротилась к работе.

Хотелось ей послушать? Да.

Но жизни ход, увы, шёл по своим законам. И к вечеру готовить надо много. Истории — текучие ручьи. Реальность — дуновенье ветра.

— Я… помогу? — спросила Элис робко, заметив взгляд Реми на кружку.

— Да, помоги.

И вновь ответ без прикрас. Да и не мог он, будем уж честны, попить сам. Возможно, кружку и удержал бы в руках — но поднять ко рту, увы, не сумел бы. Был от того печален? Нет. Скорее, смирением пронизано сознание. Да и не ведал жизни иной. Приняв слабость — получал силы.

Глоток. И жизнь в горло воротилась. Не магия, отнюдь. Просто спал тот груз сомнений, что свойственен мужчинам с годами.

— Ой, извини… — Элис выдохнула капелью весенней росы, задев ненароком птичью руку.

— Всё хорошо.

И правда хорошо. Пусть на мгновение, но жажду утолил. И встретил то, что придавало сил. Во взгляде Элис не было ничего. Не безразличие.

Просто ничего. Два серых облака, как небо в декабре, в тени пшеничного каскада волос.

— Всё хорошо? — повторила Кейт, решившая всё же допытаться.

— Да, так, хандра. Зачем-то посмотрел назад, на прожитые годы. И не нашёл там ничего того, что ныне есть, а ждал тогда, наивно.

Повисла пауза. Слова тут были излишни.

— Ладно, — Мери решила навести порядок, поправив очки и подведя черту, — не будем бередить то, что на душе. Ты сам привык делиться сокровенным — когда готов и лишь тем, что сам решил.

Миг. Все расселись.

Начался рассказ.

Он не начинался с «жил-был». И не был хроникой побед. Просто — родился в Альбароне мальчик, который не мог ходить.

Ноги не держали его с первого вздоха. Руки висели плетьми — локти не гнулись, кисти скрючило птичьими лапами. Мать носила его на руках до семи лет, пока сосед-переплётчик не смастерил первое кресло на колёсах. Неказистое, скрипучее, но своё.

В этом кресле мальчик впервые дотянулся до стола.

Отец работал на складе, мать стирала чужое бельё. Когда она приносила домой подённую плату — медяки, зажатые в красной от щёлока ладони, — он смотрел не на деньги. Он смотрел на её руки. И хотел их нарисовать.

Но как?

Пальцы не слушались. Уголь выскальзывал. Кисть приходилось приматывать тряпицей к ладони — и тогда, сжав кулак, он мог вести линию. Кривую, неровную, но свою.

В семь лет сосед-переплётчик подарил ему настоящую бумагу. Три листа. Плотную, белую, с ласковым шорохом. Реми продержал их два месяца — ждал, когда появится рисунок, достойный такой бумаги.

Не дождался. Нарисовал кошку, спящую на подоконнике. Кошка вышла кривая, спина провалилась, хвост задрался не туда.

Мать заплакала. Сказала — от радости.

Он тогда не поверил. Решил — от жалости.

В двенадцать его отдали в подмастерья к старику, про которого говорили, что он «писал самого губернатора, да только глаза уже не те». Старик жил на окраине, в доме с большими окнами — чтобы удобнее было въезжать в кресле. У него тоже были скрюченные пальцы — подагра согнула их в дугу. Он держал кисть, зажав её в кулаке, и всё равно выводил линии чище, чем здоровые мастера в центре города.

При первой встрече старик долго смотрел на Реми — на его кресло, на его руки, на то, как он придерживает подбородком съезжающую со стола папку.

— Таланта нет, — сказал он наконец. — Есть упрямство. Это лучше.

Реми остался.

Четыре года он тёр пигменты, мыл кисти, натягивал холсты на подрамники. Спал в чулане, на сундуке с ветошью. По ночам, когда старик засыпал, Реми подкатывал кресло к окну, зажигал свечной огарок и рисовал. Углём, зажатым в кулаке. Сангиной, примотанной к ладони. Пальцем — если не находил ничего другого.

К шестнадцати он мог набросать портрет с натуры за четверть часа. К восемнадцати — делать копии старых мастеров так, что отличить мог только сам старик. И тот ворчал: «У тебя теплее выходит. У оригинала — холод. У тебя — жизнь».

Реми не понимал, о чём он. Просто работал.

А потом старик умер.

Тихо. Во сне. Реми принёс утром чай, а мастер сидел в кресле у окна, и лицо его было спокойным. Только чашка выпала из скрюченных пальцев.

Мастерскую продали. Реми перебрался в комнатушку на окраине, к тому самому переплётчику. И впервые решил: пора показать себя.

Он участвовал в конкурсах.

Малых и великих. Учился у других мастеров — у каждого была своя история болезни. Сломанные спины, ампутированные пальцы, параличи, тремор, слепота на один глаз. Они рисовали — кто левой, кто зубами, кто привязывая кисть к культе. Они понимали друг друга без слов.

И Реми побеждал. Снова. Снова. Снова.

Его ставили в пример. Писали в газетах: «Феноменальное упорство! Дух, побеждающий плоть!» Приходили господа в дорогих сюртуках, смотрели на его кресло, на его руки — и качали головами. Умилялись. Оставляли монеты в банке для пожертвований.

Никто не покупал его картин.

Однажды на открытии выставки важный господин с тростью долго смотрел на портрет старика — тот самый, что Реми писал полгода.

— Это ваш учитель? — спросил он.

Реми кивнул.

Господин вздохнул:

— Жаль, что не застал. Говорят, он был великим мастером. А вы… вы очень стараетесь. Это видно.

Портрет он не купил.

Реми тогда вернулся в каморку, сполз с кресла на пол — единственный способ сидеть без спинки — и просидел так до утра. Перебирал в памяти все победы, все хвалебные статьи, все умилённые взгляды. И вдруг увидел то, чего не замечал раньше.

Его хвалили не за рисунок. Его хвалили за то, что он вообще смог его сделать.

Он был для них не художником. Он был экспонатом. Калекой, который трогательно пытается. Духом, побеждающим плоть. Феноменальным упорством.

А рисунки — просто доказательством. Подтверждением: «Смотрите, даже такой — и то смог. А вы, здоровые, чего нюни распустили?»

Никому не было дела до линий, светотени, композиции. До того, что на портрете старика тень от оконного переплёта падает точно на шрам над правой бровью — тот самый, что остался после драки в молодости, когда мастер заступился за девушку-натурщицу. До того, что в чашке на подоконнике — ряска, потому что старик любил наблюдать за водомерками. До того, что пальцы, сжимающие подлокотник, помнят годы работы, годы боли, годы нежелания сдаваться.

Никому не было дела.

Реми собрал все картины — те, что не продал и не раздарил. Связал в стопку бечёвкой. Как мог. Сложил костёр.

Поджёг.

Огонь взметнулся жадный, весёлый. Бумага коробилась, темнела по краям, вспыхивала с тихим шипением. Пламя лизало портрет старика, пейзажи предгорья, натюрморты с яблоками, этюды материнских рук. «Водомерки» сгорели первыми — тонкая бумага, один миг, и только пепел кружит в воздухе.

Реми смотрел в огонь и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не больно. Пусто. Будто узел, затянутый годами, наконец разрезали.

Он не заметил, как подкатил переплётчик. Старый, седой, с въевшейся в пальцы кожей. Снял с плеча плащ, накинул Реми на плечи. Сказал тихо:

— Довольно.

Реми не ответил. Он смотрел, как догорает последний лист.

— Это был твой выбор, — сказал переплётчик. — Теперь живи с ним.

Реми жил.

Он «ушёл» из города. Перебивался случайными заработками — правил чужие рисунки, ретушировал портреты заказчиков, которые требовали «убрать морщины и усталость». Потом вовсе перестал брать в руки уголь. Потом — перестал искать работу с рисунком.

Потом осел в «Незримом Госте».

Здесь его никто не знал. Для местных он был просто тенью у камина — странный гость, который много молчит, мало ест и редко просит о помощи. Который однажды заговорил — и оказалось, что у него есть голос. И истории.

Он рассказывал о путешественниках, драконах, древних проклятиях, затерянных городах в песках Аль-Таир. О героях, что ищут своё место в мире.

Он никогда не рассказывал о себе.

До сегодняшнего дня.

— …и вот я здесь, — Реми замолчал.

Тишина в трактире стала плотной, осязаемой. Даже угли в камине притихли.

Реми поднял взгляд.

Кейт смотрела на него широко раскрытыми глазами — озорство угасло, осталась растерянность. Элис сжалась в комочек на краю лавки, теребя передник так сильно, что побелели костяшки. Лукас утратил улыбку, взгляд его ушёл внутрь себя. Мери застыла у стойки с тряпкой в руке. Мата стояла в проёме кухни, замерев с горшком.

Никто не произнёс ни слова.

И в этой тишине Реми вдруг отчётливо увидел то, что пряталось за их лицами.

Они ждали историю. Ту самую, которую он рассказывал всегда. О героях, ищущих путь. Красивую, увлекательную, с финалом, где герой непременно обретает себя и спасает мир.

А он рассказал правду.

Без героя. Без спасения. Без красивых финалов.

И в их глазах мелькнуло то же, что он столько лет видел в глазах городских господ.

«Мы ждали другого».

Не злость. Не осуждение. Просто лёгкое, почти неосознанное разочарование. Словно им предложили сладкий пирог, а дали горький хлеб. Вкусно? Возможно. Но не то, чего хотелось.

Реми опустил взгляд на свою правую руку.

Пальцы дрожали.

— Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел вас печалить. Просто… сегодня что-то нашло.

— Нет, — голос Элис прозвучал неожиданно твёрдо. Она подняла голову. — Не извиняйся. Пожалуйста.

Все обернулись к ней.

Элис покраснела до корней волос, но не отвела взгляда. Смотрела на Реми — прямо, впервые без робости.

— Я не знала, — выдохнула она. — Про рисунки. Про конкурсы. Про то, что ты… что вы… Я просто думала, что вы всегда здесь были. Что вы просто… такой.

— Какой? — переспросил Реми.

— Красивый, — выпалила Элис и замерла, осознав, что сказала вслух.

Повисла новая тишина. Совсем другая.

Кейт фыркнула — не удержалась. Лукас прикрыл рот ладонью. Мери, кажется, едва заметно покачала головой — но в уголках её губ дрогнуло тепло.

А Мата просто вышла из кухни, подошла к столу и поставила перед Реми тарелку. С пирожками. Горячими, с румяным боком и паром, поднимающимся тонкими спиралями.

— Ешь, — сказала она. — Остынут — невкусно.

— Я же сказал, что не хочу есть.

— А я сказала — ешь.

Она не улыбалась. Не смотрела с жалостью или умилением. Просто стояла рядом, уперев руки в бока, и ждала.

Кивок и Элис помогла.

— Вкусно, — сказал он.

Мата хмыкнула и воротилась на кухню.

— Так, — Кейт вдруг хлопнула ладонями по столу. Зелёные глаза её снова разгорались. — Во-первых, Элис, мы потом с тобой отдельно поговорим про «красивый». Во-вторых, Реми, ты теперь каждую неделю будешь рассказывать по одной истории из своего прошлого. В-третьих…

Она запнулась.

— В-третьих, тот господин с тростью был дурак. Твой портрет старика я бы в золотую раму вставила и над камином повесила. Прямо здесь.

И указала пальцем на стену над очагом.

— Ты его не видела, — напомнил Реми.

— И не надо. Я и так знаю.

Лукас улыбнулся открыто.

— А я бы купил тот пейзаж, с предгорьем. Где тени фиолетовые, длинные. Звучит красиво.

— Он сгорел.

— Ну, значит, нарисуешь новый.

Реми не ответил. Он смотрел на свои руки — прямую, негнущуюся правую и слабую, птичью левую. Смотрел долго.

— Возможно, — сказал он наконец. — Когда-нибудь.

Мери надела очки, поправила их на переносице. Взглянула на Реми поверх страниц.

— Ты каждый день приходишь, — сказала она негромко. — Рассказываешь истории. Пьёшь чай, который тебе тащат, и ешь пирожки, которые ты вроде не просил. И никто из нас ни разу не подумал: «повезло, что не я».

Реми поднял голову.

— Правда?

— Правда. — Мери говорила ровно, как о факте. — Мы думали: «повезло, что есть ты».

В трактире «Незримый Гость» снова стало тихо. Но теперь — по-другому. Не после неловкого слова, а когда всё важное уже сказано и можно просто дышать.

За окном ветер наконец улёгся. Пыль перестала биться в стёкла. Солнце нашло щель в облаках и протянуло в зал длинный золотой луч. Он лёг на столешницу, высветил синие завитки на кружке, коснулся скрюченных пальцев, лежащих на подлокотнике.

Реми смотрел на этот луч.

И тень его смотрела тоже.