Невыносимая жестокость

Глава 1

В одном тёмном-тёмном средневековье, где дамы прекрасны, рыцари храбры, а замки надежны, где вера крепка, враги свирепы, хозяева щедры, а пиры богаты, где у рассказчика по усам текло…

А, в общем, в одной весьма средневековой реальности было дело.

В Зале гербов, или как его называл Его преосвященство епископ Колдерский, Зале Правосудия, под строгим взглядом портретов седых предков, потомки оных шумно праздновали победу!

За длинными деревянными столами кричали, галдели и пили славные воины, побросав на пол мечи и латы. Через оружие и доспехи перешагивали и перепрыгивали юркие слуги. Невпопад пиликали и рвали струны захмелевшие менестрели. Чинно хихикали благородные дамы. Ржали дворовые девки. Чадили камины. Янтарное пиво для люда попроще, и рубиновые вина для господ познатнее лились рекой и смешивались, не разбирая титулов и породы. Румянобокие кабанчики, пышущие жаром лебеди с хрустящей корочкой и всякая ботва без счету таяли на глазах, чтобы тут же уступить место наполненным снедью подносам, тарелкам, пиалам.

И только во главе стола были занятом делом, а не пустым весельем.

Хозяин замка, Ричард Гневный, могучий, рыжебородый великан, коршуном нависал над толстеньким монастырским писарем. Для кипы бумаги и увесистой серебряной чернильницы здесь даже освободили место, спихнув на пол серебряные подносы да золотые вилки. Так что за аппетитной лебедяжьей ножкой приходилось тянуться.

— … И храбро повел свою армию в пять тысяч крепких воинов в атаку! Атаку, бездарь, через «а»! — Ричард ткнул пальцем и чернильные буквы утонули в сочном жирном пятне.

— Не многовато ли, сын мой? — епископ Колдерский отправил очередную виноградину в рот и причмокнул. — У нас от силы тыщонка наберется, да и то вместе с деревенскими бабами с вилами да ездовыми волами.

— Маловато! — рявкнул Ричард. — Пиши больше. Десять тысяч славных воинов!

— «Крепких» же было, — жалобно пискнул писарь, изрядно утомленный и изголодавшийся на вкусных запахах.

— И крепких, и славных! Чай буквы не за монеты покупаешь, или жаль тебе букв, чтобы воспеть нашу великую победу? Славных, ирод, славных, через «а»!

Ричард вырвал из-под пера очередной лист бумаги, скомкал и швырнул в сторону.

— Дурак! Переписывай! Ты историю творишь, понимаешь, историю! О, горе мне! — рухнул на стул Ричард и смачно отхлебнул из кубка.

Пиво.

Поморщился. Поискал глазами слугу и напоказ вылил на пол.

И снова обиженно заскрипело перо, и потекли буквы, заученные писарем уже наизусть. Новый скрип и царапанье, и новый поток слов. Но дальше первой страницы продвинуться никак не удавалось. Зато каждый раз Ричард Гневный вел войско все большее на битву все более лютую.

— Все сам, все сам, никто не поможет, — ворчал Ричард Гневный, зыркая на горстку приближенных.

— Я сразу предложил подсмотреть, что до нас писали в истории. Не первую битву описываем, — отозвался заскучавший Эдун Без Имени.

Бастарденок, конечно, а что делать, если супруга законная одних девок нарожала, аж восемь штук! Пришлось, пришлось все грехи молодости перебрать и лепить теперь из этого… Ну хоть что-нибудь лепить. И если на мечах пацан рубился —загляденье, то тонкие науки политики и экономики не давались приемному сыну рыбака и кухарки. Вся надежда на будущую свадьбу. Женить его на дочке соседа, а та уж никуда не денется, вылепит из супруга благородного.

Точно! Не денутся. Оба.

— Цыц! Не отвлекай меня! Подсмотреть? Да что они в настоящей истории понимали, предки! Дальше пиши, писарь! Поля засеял солью, дабы ни ростка пшеницы не взошло на мертвой земле.

— Да не захмелел ли ты, сын мой? Солью? Целые поля? Откуда деньжищам таким взяться. Потомков за простачков не держи, у нас даже деревенские дурачки цену соли знают.

— Твое преосвященство, ты на чьей стороне? Правды или истории? Все, все должны знать, как с врагами расправлялись храбрые сыны земли Вистании. Пусть читают! Пусть страшатся даже мысль недобрую подумать в нашу сторону! А то написал мой прадед Абнер Тихий о своей победе над Пайсом Глупым две строчки, и что я имею сейчас? Соседи совсем распоясалась, то в леса мои полезут, то в реки сети свои загребущие запустят, до девок попрут. Э, нет. Я не таков! Засеял солью!

— Солью, пожертвованную церковью, — зевнул Эдун Без Имени. — Церква-то завсегда богатая, на нее не подумают, что брешет.

— Вот! Вот! Устами наследника! Дописывай! Дальше — крестьян вражеских угнал в рабство. Всех. Даже мёртвых из могил выкопали и угнали… Хотя… Про мёртвых не надо.

— Ричард, ты фантазию-то попридержи. Допустим, с солью и церковью я согласен, но где это видано, что в нашем просвещенном веке людей в рабство угоняли? Что о нас подумают потомки?

— Не гневи меня, Твое преосвященство. Во гневе я страшен! Угоняю в рабство скот, крестьян, соль… Тьфу, соль это другое. Угнал и точка. Да куда ты точку лепишь, полудурок? Переписывай! Да за какие же грехи мне такие мучения, с утра уже сидим!

— Могу перечислить, — сощурился епископ, забормотал под нос и принялся загибать пальцы.

— Иди ты… Не при детях будет сказано. К матери! Так, где мы там, хм… Ага, пиши, милостью своей и мудростью, выдал он деву Хейлу за старшего сына, а леди Хильде сохранил жизнь и взял ее второй супружницей…

Леди Хейла, поперхнувшись, в ужасе переглядывалась с Эдуном, а вот леди Хильда смерила разгорячившегося творца истории взглядом довольно заинтересованным. Ричард Гневный дернулся; под столом, аккурат в незащищенное место, метко воткнулась вилка, самой что ни на есть главной супружницы.

Но чем не пожертвуешь ради семьи, стерпится, слюбится, — думал про себя Ричард.

И продолжил:

— … А врага злобного, Генриха Мрачного, не пощадил. Казнил смертью лютою, велев живьём кожу содрать на площади.

— Я попросил бы… — оторвался от кубка с вином Генрих Мрачный, доселе покорно сносивший все предыдущие казни на голову свою и своего рода.

— Содрал! И засыпал солью! А ты проиграл, сиди и не вякай!

— Уж я это припомню в следующий раз, когда моя очередь настанет творить историю, или ты думаешь всегда будешь у меня в шашки выигрывать?

— Дети мои, не ссорьтесь, в истории место хватит всем, — Его преосвященство развел руки в примиряющем жесте. — О стольких великих битвах предстоит вам рассказать, столько описать невыносимых жестокостей для врагов и соседей!

Епископ улыбнулся каждому: и Ричарду, и Генриху, и даже леди Хильде. Ну а вдруг.

Он-то точно знал, что вечером, а лучше завтра, на свежую голову, возьмёт чистый пергамент и лично напишет историю. Станет она правильной, какой ему, епископу, надобно. Но про соль — мысль добрая, прославит церковь в веках, покажет богатой и могущественной, ссужавшей соль для полей даже таким известным личностям как Ричард Гневный. Совсем вымарывать такого яркого персонажа из истории нельзя, пригодится, хотя семисот… нет, лучше пятисот воинов ему достаточно.

А затем отправится пергамент в заветный сундучок, накрепко запертый на три замка, где и будет дожидаться встречи с благородными потомками. Которые, разумеется, оценят его, епископа, мудрость, щедрость и силу.

И соль.