Неведомое

Часть первая. Неведомое

Прыгун выбрался из норы и осмотрелся. Было холодно — утро только начиналось.

Тёплое лишь самым краем показалось из-за дальней горной гряды. Да и Тёплым оно ещё не стало, а тем более — Горячим, как зовут его днём. А как же назвать его ночью? Или вот сейчас, когда тепла от него ещё нет? Светило… Так называет его Выдумщик…

Ну вот ещё! Только мыслей о Выдумщике ему и не хватало! Да ещё в такой день… Прыгун тряхнул массивной головой на короткой, основательной, как и у всех его сородичей, шее и начал переступать всеми шестью ногами.

Конечности его ещё не обрели обычной гибкости и подвижности, утренняя скованность давала себя знать, но таким образом Прыгун хотел отвлечься от мыслей о Выдумщике; и даже более того — сделать вид, что он вовсе и не вспоминал о нём.

Лучше уж подумать о Красавице. Прыгун припомнил какой гладкий и блестящий у неё панцирь, какие крепкие, но в то же время стройные и длинные ноги, как уверенны и точны все её движения. Действительно — Красавица.

А Выдумщик говорит, что раньше такого слова не было, что его придумал прежний Выдумщик. И многих других слов не было тоже…

Да что же это такое?! Никуда ему не деться от противного Выдумщика! Надо было подчиниться, когда Старый, да и другие Старшие, говорили: не подходи к Выдумщику, не слушай его. Но Прыгун, как и многие дети и подростки, ничего не мог с собой поделать.

Они дразнили Выдумщика и швыряли в него камнями — оттого и панцирь у него весь в царапинах, а потом им становилось скучно и чего-то не хватало без его странных новых слов и непонятных рассказов.

И они снова приходили к нему, и он начинал говорить, словно и не прекращался его прежний рассказ. А они слушали: сначала не глядя на него, потому что им было стыдно.

Но чего они стыдились — того ли, что обижали Выдумщика, или того, что снова слушают его, — они и сами не знали. Вскоре, забыв обо всём, они уже смотрели на него во все глаза и придвигались поближе, и ловили каждое слово — понятное или непонятное — всё равно, и даже начинали задавать вопросы, когда он замолкал.

Но наконец, переполнившись новым и непонятным, они снова начинали злиться — то ли на Выдумщика, то ли на самих себя — за то что вновь поддались ему. И снова он виделся им таким, каким и являлся на самом деле: старым, никчёмным, презренным, выжившим из ума, бормочущим какие-то слова, не имеющие смысла.

Нет ничего хуже, чем быть Выдумщиком. Одно только неясно: почему они каждый раз возвращаются к нему? Впрочем, не все. Вот, например, Красавица никогда его не слушает. И Пловец тоже.

Прыгун вздрогнул всем телом. У него есть только одна возможность завоевать Красавицу: с честью выдержать сегодняшнее испытание и стать Мастером. Способности у него есть. Даже Выдумщик говорил, что есть.

Тьфу ты! Опять Выдумщик. Ну никуда от него не деться. Плохо это. Плохой знак. Пока не поздно, надо подумать о важном, о главном. Ведь для этого и поднялся сегодня раньше всех, хотя, наверное, разумнее было бы выспаться как следует. Но он просто не мог спать. Ни на миг не мог забыть о предстоящей ночи, когда должна решиться его судьба.

Да, на этот раз выбор пал на него. Именно он — один-единственный в целом поколении — должен увидеть Неведомое и принести весть о нём своему племени.

В долгом, длинном, как целая жизнь, году есть всего одна ночь, когда появляется оно — Неведомое. Уже десять лет прошло, как узнали о нём, о Неведомом, — узнали случайно.

Один из них, из Делающих Орудия, по какой-то причине не успел вернуться домой — в безопасную нору — до наступления ночи. Сородичи его погоревали, а утром отправились на поиски панциря — он был не по зубам даже Голодным, которые рыскали по ночам целыми стаями.

Но вместо пустого, до блеска выскобленного панциря, они нашли самого Увидевшего (так его стали звать после той ночи) — живого и почти здорового. Конечно, он был едва жив от страха, голода и холода, но когда поел и согрелся, страх остался позади, и Увидевший начал рассказывать.

Он говорил, что ему удалось найти подходящую расщелину и забраться в неё, а рядом с расщелиной как раз росла Пахучая Трава; и хотя он видел рыщущих в поисках добычи Голодных и Острозубов, ни один из них не приблизился к его укрытию.

Это было важно. Пахучая Трава сбивает с толку опасных зверей. Делающие Орудия и раньше думали об этом, но окончательно убедились только на примере Увидевшего.

После этого он стал Мастером. Мастер — этот тот, кто придумывает или делает что-то новое и полезное. Например, как сделать ещё теплее и надёжнее дом, больше заготовить и лучше сохранить зимние запасы, да мало ли ещё чего — всего и не перечислишь. И хотя Увидевший больше ничегошеньки не придумал за всю свою жизнь, он навсегда остался Мастером.

Прыгун вздохнул. Он считал это не вполне справедливым. Ведь ему просто повезло. А о Неведомом Увидевший так и не сумел рассказать. Повторял только, что оно появилось на кормовых кустах. Сначала оно было почти незаметным, потом… оно увеличилось, а потом… постепенно исчезло — но это уже ближе к утру.

Делающие Орудия поначалу не придали особого значения его словам. Он был слишком напуган, слишком замёрз… Говорят, страх одного Острозуба превращает в десять.

Ой, ведь это опять Выдумщик, его слова…

Прыгун покачался немного на сильных ногах, потянулся, расправил суставчатые трёхпалые руки. Два нижних глаза он прикрыл, верхние рассеянно осматривали давно знакомые окрестности.

Невообразимое многообразие оттенков серого цвета, камни — всех форм и размеров, причудливо изогнутые колючие кусты, цепляющиеся за каменистую почву с тем же неизменным упорством, что и ноги его соплеменников. Неподалёку журчит ручей, чуть дальше он впадает в холодную речку, полную вкусной рыбы, но суровую и коварную по отношению к рыболовам. Да и весь окружающий мир был суров и полон опасностей.

Прыгун смотрел вокруг и привычно отмечал: там надо будет поискать съедобные корешки, здесь — скоро дозреют побеги; в ручье — сеть — надо будет проверить, и ловушки — вон там, за камнями; а ещё дальше — опасное место: может устроить засаду Острозуб; за тем холмом развелось много Голодных: в одиночку не стоит ходить туда даже взрослым, надо следить за детьми…

А Выдумщик говорит, что их мир — красив. И кривые кормовые кусты, все утыканные острыми шипами — тоже красивы. Но в эту ночь — единственную за весь длинный, нескончаемый год — они станут прекрасными, необыкновенными — это значит небывалой, никем не виданной красоты. Тоже новые слова. Хотя их, кажется, придумал кто-то из прежних Выдумщиков… Ну чего ещё от них ждать?

Нет, уж он-то, Прыгун, сумеет разобраться с этим Неведомым, понять наконец, что оно такое, чего от него ждать. Полезно ли оно или опасно — вот главный вопрос.

Старшие учат: всё важное в мире делится на полезное и опасное; и думать стоит только о том, как извлечь пользу из первого и уберечься от второго. Тот, кто думает об этом успешно, становится Мастером, и его все уважают; а тот, кто думает и говорит о бесполезном, становится Выдумщиком, и все издеваются над ним, и нет, наверное, ни одного Делающего Орудия, кто хотя бы раз в жизни не швырнул в него камня.

Но почему, почему каждый, кто отправлялся посмотреть на Неведомое, не мог потом ничего рассказать?! Ничего разумного, по крайней мере. И хуже того — каждый становился Выдумщиком… Только самый первый, Увидевший, с которого всё и началось, избежал этой участи.

Прыгуну стало страшно…

Нет, с ним этого не случится. Он способный, он сообразительный и вполне разумный — даже Старый так говорит, а Старый редко кого-нибудь хвалит. У него получится. И он станет Мастером, и Красавица достанется ему, а не глупому, хотя и ловкому, Пловцу.

На этой мысли Прыгун почти совсем успокоился. А тем временем Тёплое действительно стало Тёплым — началось настоящее утро. Из норы, один за другим, выбрались родичи, из других нор — соплеменники. Для Делающих Орудия наступал ещё один долгий день, полный обычных забот. И привычное течение этого дня окончательно успокоило Прыгуна.

Сегодня он мог позволить себе побездельничать. Надо было хорошо питаться и беречь силы. Младшие, поглядывая на него с боязливым почтением, натаскали столько еды, что за целый день Прыгун смог съесть не более половины.

Время текло в блаженном сытом оцепенении. Надо только стараться, чтобы в поле зрения не попал Выдумщик. И ещё — Неуклюжая. Припадая на две левые ноги, она всегда ходит за Выдумщиком, если только не увяжется за ним — Прыгуном.

Вот уж кого не назовёшь красивой: панцирь какой-то приплюснутый и слишком тёмный — без блеска, а о ногах и говорить нечего: слишком толстые и неловкие, а две ноги короче, чем нужно — это у неё от рождения. Выдумщик говорит: она же не виновата. Конечно, не виновата, и Прыгун даже заступался за неё несколько раз, когда Младшие дразнили или Одногодки норовили обидеть. Но всё равно — смотреть на неё неприятно.

Несколько дней назад Неуклюжая придумала, как улучшить ловушки. Старшие говорят: она умная, может даже умнее всех среди поколения прошлого года, к которому относился и Прыгун. Но Старый не позволит ей стать Мастером, потому что она слишком много слушает Выдумщика и многому учится у него.

И всё-таки Прыгуну было приятно, что он нравится Неуклюжей. И немного жалко её. Может он бы и побольше её пожалел, если бы не старался не думать о ней, не замечать, не видеть. Особенно сегодня.

Наступил вечер. Горячее снова стало Тёплым. Начались приготовления.

Прыгуна проводили к расщелине — той самой, где когда-то спрятался Увидевший. Его натёрли Пахучей Травой, которую специально набрали женщины, и помогли втиснуться в узкую трещину.

Младшие приволокли целые груды мха: они уже несколько дней собирали его в ожидании этого дня, вернее — ночи. И теперь, в награду за труды, им позволили самим затыкать мхом все пустоты между телом Прыгуна и камнями, а особенно — у него под животом.

Да, ему будет куда теплее, чем бедняге Увидевшему. После такой обильной еды и весь обложенный мхом, может быть, он и вовсе не замёрзнет. И уж во всяком случае смерть от холода ему точно не грозит.

Напоследок Прыгуна заставили проглотить ещё несколько кусочков рыбы и тщательно укрепили между камнями долблёнку с водой — так, чтобы он мог взять её свободной рукой. Пищу оставлять нельзя — Голодные могут почуять, несмотря на Пахучую Траву. Даже рот Прыгуну протёрли мокрым мхом и намазали Травой. Было неприятно, но терпимо.

Родичи ещё немного потоптались рядом, пожелали ему добра, неуклюже путаясь в словах и чего-то смущаясь. Он поблагодарил их за заботу, и они потянулись домой — в уютные безопасные подземные гнёзда — сначала медленно, но потом всё быстрее, хотя время ещё было.

Дольше всех с ним оставался Старый: всё что-то говорил, давал указания.

— Ты вверх не смотри — пользы от этого никакой, — доносилось до Прыгуна много раз уже слышанное, неинтересное. — Ну и что, что там искры, — привычно и настойчиво бубнил Старый. — Давно известно: их не достать. Нет от них проку, но и опасности нет. Запомни: главное — польза!

Прыгун с ленивым удивлением думал о том, что за весь день ни Выдумщик, ни Неуклюжая ни разу не попались ему на глаза — даже во время приготовлений их не было видно. Наверное, Выдумщик понял, что ему не хочется его видеть — он догадливый… да и она — тоже… не то что Старый. Но наконец и он ушёл.

Прыгун остался один. Вечерний свет угасал. Страха не было, не было и нетерпения. Время текло медленно, и это было хорошо. Он добросовестно старался думать о самом важном — о пользе, но не мог. Тишина пропитала его насквозь и всё в нём замерло.

Небо темнело, искры, о которых он столько слышал, стали проступать на нём, разгораясь всё ярче. (Конечно же, Прыгун сразу забыл о наставлениях Старого, да тот и сам вряд ли верил в их исполнимость.)

Да, Прыгун слышал, что их много, очень много, слышал, что они яркие, а Выдумщик, который видел их собственными глазами, прибавлял к этому много разных непонятных слов, и они казались Прыгуну лишними и ненужными. А теперь…

Он попытался вспомнить слова Выдумщика. Теперь они были ему нужны — очень нужны. Ему казалось, что — ещё немного — и что-то лопнет у него внутри, где-то в груди, кажется.

Прекрасные… невероятно прекрасные… невозможные… небывалые… — шептал Прыгун, позабыв обо всём, не замечая шныряющих вокруг Острозубов и Голодных.

Многоцветные россыпи крупных ярких звёзд мерцали и ласково подмигивали Прыгуну — его мир находился в относительной близости к центру Галактики, о чём он, разумеется, и не подозревал. Но это и не имело значения, и если бы Прыгун узнал сейчас о природе звёзд и строении Галактики, это не разрешило бы его вопросов, не исцелило бы его муки.

Сладкая боль, мучительная радость — об этом говорил Выдумщик, и Прыгун отчётливо вспомнил его слова, которые считал доказательством безумия.

Теперь ему открылось главное горе Выдумщика — оно не в том, что его обижают и считают глупым и бесполезным.

Оно — в вопросах, которые некому задать; в чувствах и мыслях, которые невозможно выразить — они бьются и пульсируют внутри, они рвутся наружу, но нет слов, чтобы их передать, и нет никого, кто мог бы их понять, потому что ты бессилен… бессилен… Нет слов… И ты мучаешься, как роженица, которая не в силах разрешиться.

Что-то мучительно росло у Прыгуна внутри, заполняя его целиком — слепящим светом, болью, счастьем, одиночеством.

Зачем… — прошептал он. — Для кого? Откуда? Как… — и снова затих.

Он был песчинкой в огромном мире… и он был — всем, что окружало его, огромный мир хотел поместиться в нём, найти в нём выражение, обрести речь и смысл.

Старый говорит: мы отличаемся от животных умом, мы делаем орудия, улучшаем свои дома и, узнавая новое, извлекаем из него пользу.

Прыгун посмотрел на Острозуба, вынюхивающего добычу среди камней. Он тоже думает о пользе: о еде, норе, детях и безопасности. И только об этом.

Старый говорит — польза главное, а всё остальное — неважно. Значит, мы отличаемся от Острозубов тем, что заботимся о пользе успешнее, чем они?

А Выдумщик говорит: в нас есть то, чего не увидеть глазами. Как-то он это назвал… какое-то такое слово придумал, оно ещё показалось Прыгуну смешным…

Душа. Он сказал, что у нас есть не только тело, но и душа, и она… она… может чувствовать… красоту и ещё что-то такое… такое…

Прыгун заметил, что скребёт камень, позабыв о всякой осторожности. Он затих. Кажется, Острозуб ничего не заметил — потрусил дальше, скользнув по расщелине внимательным и пустым взглядом, в котором на миг отразился свет мириад звёзд.

Вот оно… вот, — Прыгун сжал пальцы, чтобы снова не выдать себя ненароком, — то, что болит, бьётся, мучается у него внутри — ведь это же не тело! Значит, это она — душа. Значит, она — есть…

Но для кого же, зачем, откуда эта красота, если её никто не видит? Вернее, не замечает. Острозубу она безразлична.

Что-то такое ещё говорил Выдумщик… Что у мира есть Мать, как есть она у каждого из них. Есть Огромная Великая Добрая Сила, которая… как же он говорил? — которая…

Хорошо, что Выдумщик ещё жив — он расспросит его. Прыгун вздрогнул всем телом — мысль о будущем подействовала на него, как жестокий удар.

Неужели… — Прыгун даже дышать перестал и внутренний холод сковал его — неужели теперь он сам станет… Выдумщиком… Нет! Только не это!

И тут… Прыгун заметил, что с кормовым кустом что-то происходит, и весь обратился в зрение. Ведь в конце концов именно для этого он здесь.

Многочисленные тёмные утолщения, всегда появлявшиеся весной на концах тонких веточек, вдруг разбухли и… Они расширялись, росли, разворачивались…

Прыгун не верил своим глазам.

Что-то светлое, нежное, трепещущее одело сухой и колючий куст. Он никогда не видел ничего подобного. В его каменистом суровом мире даже листья были жёсткими, а трава — сухой и грубой.

А это… он не мог прикоснуться к нему, но он знал — оно… оно сомнётся под неосторожной рукой и… растает. как тает крохотная тонкая льдинка под детскими пальцами — исчезает, не успев удовлетворить любопытство.

Прыгуну казалось, что он слышит тихий шелест, с которым разворачивается, становясь всё больше и пышней оно — Неведомое.

И где оно только помещалось? — подумал он, замирая от счастья. — Неужели под грубой корой этих уродливых выростов?

Колючий куст почти совсем скрылся из виду. Прыгун подумал, что Неведомое похоже на облако, только ещё красивее. Кажется, что-то такое говорил и Выдумщик, но тогда Прыгун его не понял, а главное — не поверил.

Незнакомое чувство овладело им при мысли о Выдумщике. Как будто он его отец или лучший друг, нет — ещё сильнее, ещё больше… Что же это?

Выдумщик пережил то же, что и я, он видел всё это, он думал и чувствовал… Он один может понять меня. Да, он может.

Прыгуну стало легче. И очень жаль Выдумщика. Как одиноко ему. Говорят, раньше было хуже. Старый с удовольствием рассказывал, что первого Выдумщика просто изгнали, потому что сочли его безумным. Изгнанный обречён на скорую смерть — Делающие Орудия не должны слушать безумных.

Но следующего Выдумщика не прогнали, хотя и почти не слушали его. Всё меняется. Теперь почти все дети каждый день бегают к Выдумщику, а иногда даже взрослые приходят его послушать.

Или вот Неуклюжая — она никогда не видела Верхних Искр, не видела Неведомого, но кажется, что она понимает Выдумщика, и его, Прыгуна, она наверное смогла бы понять. А Красавица — нет. Она никогда не поймёт. С ней нельзя и говорить об этом.

Прыгуну стало грустно, тоскливо. Неужели он должен отдать свою будущую счастливую жизнь за одну эту ночь? За Неведомое, которое так и осталось — Неведомым, непонятным, недоступным.

Оно ранило его, как острый камень; оно подарило ему что-то — невидимое, неясное, а взамен — Красавица, положение Мастера, всеобщее уважение?..

Да нет же! Всё очень просто: надо сказать Старому и всем остальным, что Неведомое — бесполезно. И всё.

Красавица достанется ему, а не Пловцу, ведь он наконец разрешил вопрос о Неведомом. Потом он станет Мастером, потом… потом…

А ведь Выдумщик скоро умрёт. Прыгун припомнил, что видел на его панцире не только царапины, но и тонкие трещинки — первые предвестники смерти.

А у Старого панцирь гладкий — он, наверное, доживёт до конца года. И когда на свет появятся дети этого года, в том числе его, Прыгуна, и Красавицы, они будут слушать Старого. Он расскажет им о пользе, а про Верхние Искры и про Неведомое не скажет ни слова. И никто больше не увидит их, разве что когда-нибудь — случайно. И все новые слова, что придумали Выдумщики — забудут…

А Неуклюжая — что станет с ней? Ведь её никто не выберет — никому из Молодых она не нужна. Возьмут ли её на зимовку, если она останется бездетной? И захочет ли она сама бороться за жизнь после смерти Выдумщика?

Прыгун долго смотрел на Неведомое и думал, что почувствовала бы Неуклюжая, если бы увидела его? Со-чувствие… Это же новое слово! Оно значит: чувствовать вместе с другим, стараться понять, что чувствует он… или она.

Прыгун представил, как бы она обрадовалась, если бы услышала новое слово. А если бы услышала обо всём, что он видел в эту ночь… Она была бы так счастлива… И Прыгун тоже почувствовал себя счастливым.

А Старый говорит: раньше таких, как она, прогоняли. И ведь он говорил это прямо при ней — она слышала. И только молча закрывала глаза. Все пять глаз, будто хотела спрятаться, исчезнуть.

Почему-то тогда Прыгун не думал о том, что она чувствует. Он ещё не знал этого слова — сочувствие. И если он не захочет стать Выдумщиком, никто больше его не узнает. Мастер не должен выдумывать бесполезные вещи.

Главное — польза.

Приближалось утро. Неведомое, словно светившееся своим собственным мягким светом, поблекло — жизнь зримо уходила из него. Оно как-то обмякло и медленно осыпалось.

Прыгун понял: скоро от него останутся только те непонятные, расползающиеся под пальцами клочки неизвестно чего, которые обнаруживались на утро после этой единственной в году ночи под кормовыми кустами. Эти клочки очень быстро истлевали, превращаясь в ничто к тому времени как Тёплое становилось Горячим.

Верх медленно светлел; Верхние Искры угасали. Всё. Прыгун вздохнул с грустью и облегчением. Он никогда не забудет эту ночь, но она не стоит целой жизни, которая ждёт его.

Он принял решение и со спокойной печалью наблюдал, как приближается, начинается и наконец всё вокруг охватывает утро.

Вскоре за ним пришли. Пока родичи помогали ему выбраться из расщелины, никто ни о чём не спрашивал его. Все, даже Старый, смутно ощущали торжественность момента и потому ждали, когда Прыгун утвердится на собственных ногах и соберётся с мыслями.

— Ты видел Неведомое? — наконец спросил его Старый.

— Да, я видел Неведомое, — твёрдо ответил Прыгун.

— Так скажи нам — что оно такое? — продолжал Старый. — Полезно ли оно, опасно или… бесполезно?

Прыгун был уверен, что Старый намеренно выделил последнее слово — подсказал ответ, удобный для всех, а более всех — для самого Прыгуна.

Прыгун молчал, и никто не торопил его. Он смотрел на них. На родичей и соплеменников, на Старого, Выдумщика, Красавицу, Неуклюжую, Пловца.

В глазах одних он видел интерес, любопытство, в других — безразличие, а в глазах Выдумщика — боль; но странную боль, вроде она была не его собственная, а боль Прыгуна…

Сочувствие, — вспомнил Прыгун. — Вот что это такое. Или, может быть, со-страдание.

— Да, я видел Неведомое, — повторил Прыгун.

— Оно — прекрасно.

Часть вторая. Пятна на моей шкуре

Я родился, когда мир был молод. Я накрывал юные звёзды лапами, любуясь, как они мерцают. Звёзды походили на весёлых светлячков, хотя тогда я и не знал ещё этого слова. Как и многих других.

Я просто играл со своими братьями.

Мы лепили планеты, как человеческие дети лепят снежки. Мы катались на каруселях спиральных галактик. Галактики-шары были нашими большими мячами. В прятки лучше всего играть в туманностях. Чёрные дыры — особое развлечение. От них захватывает дух! Мы запускали кометы. Мы жили.

Но мы не знали слов, не знали ни боли, ни счастья, ни горя. Однажды детство закончилось. Мне захотелось узнать больше, заглянуть глубже.

Я увидел планету, на которой копошились забавные существа, маленькие, беспомощные, недавно выбравшиеся из первобытного океана. Я наблюдал за ними. Братья звали меня, но мне наскучили догонялки и прятки, мне не хотелось больше показывать свою силу — я и так знал, что она велика.

Братья говорили, что моё могущество тает, а сам я уменьшаюсь.

Я стал плотнее, у меня появилась шкура, а вместе с ней — и уязвимость. Братья звали меня… Но я не мог вернуться. Не мог, потому что не хотел.

Однажды я понял, что пути назад нет и не будет, мне никогда не вернуться к моим братьям, и они поняли это. Тогда я впервые испытал боль и ощутил тоску. Кажется, они тоже. Потому что они заплакали — прошёл метеоритный дождь. Он обрушился на мою планету, ставшую для меня и домом, и тюрьмой, он оставил первые пятна на моей шкуре…

Я наблюдал за растениями и животными, я плескался в океане, катался на вихрях, грелся в клубах горячего пепла, вздымаемых вулканами, играл с молниями. Но вскоре я заметил, что растения и животные умирают. Я узнал, что они испытывают боль и страдают от голода, что жизнь их — кратчайший миг… Тоска обрушилась на меня…

Я бежал, не разбирая пути, я хотел изменить мир, но не знал, как это сделать. Я мчался, пробуждая вулканы, вызывая землетрясения и цунами. А когда понял, что моя бешеная скачка наделала ещё больше бед, мне стало ужасно больно и я заплакал. Жгучие слёзы падали мне на грудь, оставляя пятна на моей шкуре…

Тогда я решил спрятаться, скрыться, я стал ещё меньше, ещё слабее. Лучше быть слабым, чтобы не стать причиной страданий для многих. По ночам я выходил из своих подземных убежищ и играл в лунном свете, я носился по лесам, пугая хищников, блики лунного света оставили новые пятна на моей шкуре.

Мне было одиноко. Я начал выходить и днём. Я уже не был таким сильным и таким огромным, я мог больше не бояться, что случайно вызову ураган или землетрясение. Играя на Солнце, я ловил солнечных зайчиков — из них получились самые нежные и радостные пятна на моей шкуре.

А потом на моей планете начались войны. И я узнал, что такое Зло, что такое гнев, жестокость и ненависть. Я испытал жажду мести и хотел, чтобы зло было отомщено, но чем больше одни мстили другим, тем больше становилось зла, боли и смерти…

Мою шкуру забрызгало кровью, залило слезами, горькие слёзы потерь и кровь убитых оставили на ней самые чёрные, несмываемые пятна, жгучие пятна на моей шкуре…

Меня обожествляли, мне приносили дары, меня молили о помощи и покровительстве. Иногда я и правда помогал, но меня слишком часто просили о смерти врагов, а я не хотел убивать. И ещё чаще просили меня о жизни друзей и родных, но я не мог её сохранить.

Слёзы бессилия оставили горькие, словно присыпанные золой, пятна на моей шкуре, а слёзы гнева на злых и неразумных оставили обжигающие угольно-чёрные пятна.

И однажды я решил полностью отказаться от своей силы. Если она не способна изменить мир — зачем она мне? Наверное, для этого нужно больше понимания, — подумал я. Для понимания нужно стать тем, кого хочешь понять, — решил я.

И вот — я родился — слабым, беспомощным, кратко живущим существом. На память о прошлом остались лишь пятна на моей шкуре.

Меня зовут леопардом. Меня называют ласковым убийцей. Да, я должен убивать, чтобы жить. Но я не испытываю удовольствия от мучений жертвы. Я убиваю одним ударом.

Я прожил всего несколько лет, кратких, как дуновение, земных лет. И вот, сегодня память вернулась ко мне, пришло знание. И понимание увенчало то и другое. Сегодня я вспоминаю о будущем и заглядываю в прошлое. Времени нет. На глубине, где даруется понимание, всё уже произошло и — ничего ещё не произошло.

Я знаю, что это значит. Сегодня последний день моей жизни. Этой жизни. За ней будут другие. Я вижу себя человеческим младенцем. Я проживу человеческую жизнь. Возможно, их будет много — этих жизней. Возможно, я снова встречу кого-то из своих братьев.

Ведь их детство тоже закончилось. Они тоже узнали добро и зло и получили свои пятна, по которым можно было бы прочесть их путь, полный радостей и бед, разочарований, боли, восторга и счастья.

Только познав добро и зло, можно сделать выбор, только сделав выбор, можно измениться, только изменившись, можно изменить мир.

Завтра меня убьют. Я вижу это. Из моей пятнистой шкуры сошьют модное пальто. Правда, одной моей шкуры будет мало…

Надо несколько шкур, несколько убитых леопардов нужны на одно бесполезное, но, несомненно, красивое пальто.

Жаль, что модница, которая его наденет, ничего не сможет прочесть по моим пятнам.

Хотя бы вот эти — со светлой сердцевинкой, похожие на цветы, — они могли бы рассказать ей о радости жизни, о солнечных зайчиках и лунных бликах, о цветах и бабочках. Но она не умеет читать по пятнам. Завтра капли моей крови станут последними пятнами на моей шкуре…

Часть третья. Охота

Отец мой был егерем. До этого он лесником служил.

Работал честно — лес налево не гнал и браконьеров гонял. Даже ранен был. Ну и жили они с матерью: с хлеба на картошку перебивались — двое детей, да что говорить…

Мать уж так не хотела, чтобы он на новое место переходил. Предложили ему — в заказник — егерем. Отец — к ней. Они всё вместе решали, дружно жили…

Она — в слёзы. Не хотела. Но потом согласилась. Тут уже я был на подходе. Нищета… А там — совсем другая жизнь. Да-а…

В тот заказник "шишки" всякие на охоту приезжали. Те самые, что нам с трибун про светлое будущее рассказывали. Не хочу о них говорить. Да я и знал не много — врать не буду.

Ну, слышал, конечно, приезжали такие, чьи имена в газете "Правда" на первой полосе печатали. Отдыхали, значит, от трудов своих тяжких.

Набьют зверя целые горы — вот им и отдых. Радуются, хвалятся… А чем хвалиться-то? Того зверя им егеря сгоняли… А радоваться — чему?.. Да что говорить… Не они первые — и при царях то же самое было.

Я то время не очень хорошо помню. Отец подолгу пропадал — ну, когда эти приезжали. Домой возвращался мрачный, даже с матерью говорить не хотел, а мы — дети — и сами не подходили.

Помню свой страх, когда он таким приходил. Хотя отец ни нас, ни мать никогда не обижал, грубого слова не сказал. Но тут… мы чувствовали — не подходи.

Постарел он быстро на этой работе — до срока. Высох как-то, поседел. А ведь мужик крепкий был, здоровый. Не знаю, чем бы всё это кончилось, но как-то ему удалось вырваться.

Я думаю, он ради матери старался, ну и ради нас — детей. Сам для себя не стал бы. Спился бы, наверное, да и всё. Там бы пьющего держать не стали, конечно. Это "отдыхающим" всё можно, а они — должны быть, как сапёры — чуть что не так… Страшно подумать…

Так вот… Ушёл он оттуда. Уж и не знаю, как его отпустили. Переехали мы — в лесничество его взяли; мать в библиотеку устроилась — в посёлке. Дети старшие — мои брат с сестрой — уже подросли…

Ничего жили, скромно, тихо. Старшие учиться уехали. Уж мать любила нас… но не хотела, чтобы мы в деревне оставались. Сама их, грубо говоря, выпихнула в город. Ну и правильно сделала, всё у них нормально. Сейчас-то внуки уже у самих.

И мне всё говорила: готовься, учись, поступай в институт, не в институт, так в техникум, и уезжай отсюда, уезжай… Мы с отцом умрём — дом продайте и не возвращайтесь. Вот так.

Я тогда думал: это она, в бедности, в простой избе нажившись, желает нам, так сказать, лучшей жизни… В городе кино, театр, квартиры с удобствами, всё такое… Потом только понял — о другом она думала, о другом.

Стрелять-то меня отец научил. И стрелял я… что твой снайпер. Не хвалюсь — хвалиться мне нечем, наука эта мне легко далась. В генах, что ли, заложено…

А что мать? Да, матери это не нравилось. Но отец сказал — должен уметь с оружием обращаться, на всякий случай. Да-а… Но по живому я никогда не стрелял — до того самого "случая". Отец говорил: оружие — для защиты или если уж есть нечего — тогда другое дело. А мать…

Я однажды в пролетавшую ворону прицелился, и ведь попал бы — точно знаю. А тут мать — как закричит:

— Ты что, паразит, делаешь?! Ты куда, гад такой, нацелился?! Мешает она тебе?!

Я чуть ружьё не выронил с перепугу. И откуда она взялась, как узнала? На кухне должна быть — окно там на другую сторону, и здесь сейчас ей ничего не надо. И не ругала она меня словами такими никогда — ни до ни после. Хотите верьте — хотите нет. Не было у неё такой дурной привычки.

Вы уж простите меня, старика, обещал страшный случай рассказать, а сам… Не старик, говоришь? Да вообще-то, конечно, шестьдесят лет — не старость, если здоровье есть. Но для вас — я-то знаю — и сорокалетние — старики.

Да и страшный он, может, только для меня. Теперь ужасов любых — навалом, и придуманных, и настоящих… А про свою семью я начал потому, что без этого не понять.

Ну вот, институт я не потянул, а в техникум поступил. Уехал в городок небольшой — там неподалёку. А мать всё хотела, чтобы подальше, чуть ли не в Москву. Удивлялся я сильно, ведь видел — тоскует она без нас.

Скоро и умерли они, как одни остались. Отец сначала, мать за ним — быстро…

Ну мы, конечно, собрались — дети и другая родня. Но дом продать, как родители велели, не поднялась рука.

Сад был хорош… Яблони, вишни, смородина… У сестры у старшей уже ребёнок родился, да и брат невесту нашёл. А тут такой дом, сад… Соседи были хорошие — попросили присмотреть.

И ружьё отцовское тоже не продали. А ведь мать говорила мне: избавься от него — хоть подари, хоть в речку выбрось. Сама-то она после отцовых похорон слегла… А я пожалел. Отличное было ружьё.

И вот проходит лет эдак пять. Я на заводе работаю, живу в общежитии. И такая меня тоска разобрала… Ведь вот он — дом родительский — рядом. Своя крыша над головой — это тебе не общежитие… А ещё лес, речка… Вспомнилось, как с отцом бродили по лесу — целыми днями.

Осенью дело было, а я как раз отпуск не отгулял — так вот всё сошлось. Ну, взял я отпуск и поехал домой. Там работы полно — починить, поправить, почистить. День-другой прокрутился, а на третий решил ружьё проверить, может, смазать надо…

Оно у отца, как положено, в закрытом ящике хранилось — в разобранном виде. Ключ у меня был. Ящик — на чердаке. Стащил я его вниз, отпер, перебирать стал. Как-то, незаметно для себя, можно сказать, собрал…

Да что теперь притворяться: тянуло меня к нему, хотелось в руки взять, тяжесть его ощутить, надёжность, силу… Знал я прекрасно, что смазано оно и сто лет свободно пролежать может без всякого ущерба. Тянуло…

И вот собрал я его, взял в руки — плотно так, надёжно в руки ложится, будто родился с ним… И вдруг — стук — в окно.

Смотрю — две знакомые образины, прости Господи, на меня в окно уставились, ухмыляются… руками показывают, мол, дверь открой.

Дядя Боря и дядя Слава — они с отцом работали в том заказнике, где "шишки"-то охотились. И дома у нас бывали частенько, хотя никто их не любил, да и не звали их, по-моему.

Но это уж такие люди: звали — не звали, рады — не рады, а они придут: и рюмку им налей, и закуску поставь, а они будут всех жизни учить, замучают и детей, и взрослых.

Дядя Боря — тот хоть молчит всё больше, высокий, жилистый, глазом зыркнет — и опять не смотрит ни на кого — то в тарелку, то в стенку, от него, помню, мне, ребёнку, не по себе делалось; но дядя Слава — ещё хуже.

Он полноватый был слегка и весь какой-то… маслянистый, общительный такой… Как ему попадёшься, так и не знаешь, куда деваться.

Открыл я им. Потом-то думал: надо было не открывать. Не стали бы они дверь ломать, в самом деле. И отец их не любил, а про мать — и говорить нечего.

Ввалились они, накрыли стол — прям, как у себя дома. Я только глазами хлопаю. Достают бутылку — помянем родителей, мол. Вроде неудобно отказаться… Всё мне, дураку, неудобно было. А кто они мне? Ну ладно. Что об этом…

Выпили мы — вроде только по сто грамм, и закуска была, а дальше всё для меня пошло в каком-то тумане… Стали они меня уговаривать поехать с ними в лес.

Сначала, вроде, на охоту, но когда я головой замотал, сказал: мне отец с матерью наказали и слово такое забыть; они тогда — родительская воля — святое дело, а мы и охотиться-то не будем.

Разрешение есть — и ладно, а мы просто — в лесу сейчас хорошо… грибов наберём… природа… всё такое. И я, дурак, согласился. Двадцать пять лет, а ума не нажил, да что говорить…

Заночевали они. Утром, затемно, будят меня — поехали. Я уж пожалел, что согласился-то, а отказаться — неудобно…

Глупый был, а вы ошибок моих не повторяйте: если сердце ёкает так, знаешь, нехорошо, и на душе так — тяжело, что ли — наплюйте на все "неудобно" — и задний ход давайте, — что бы там ни было. Так вот.

Собрался я, вернее сказать, они меня собрали и ружьё прихватили, а у забора и "газик" их стоит. Оглянуться я не успел — уже едем. Дядя Боря за рулём, а дядя Слава всю дорогу мне зубы заговаривал.

А я сижу, думаю — куда едем? Вроде они мне вчера говорили… А спросить — неудобно… Дядя Слава своими шутками-прибаутками замучает — что я со ста грамм обеспамятел. Так и не спросил.

Приехали. Газик на просёлке — рядом там, оставили, и в лес пошли. Рюкзак на меня навесили — вроде и небольшой, а по весу — ну чисто кирпичей мешок. Впереди — дядя Боря — шагает, как заведённый, а рюкзак у него поболее моего чуть не в три раза; ну а дядя Слава — то сзади, то сбоку маячит — с ухмылочкой своей обычной на меня косится. Попробуй тут пожалуйся.

Мне уж пот глаза заливает, спина отнимается, ноги гудят, а они — знай шагают. Это старики-то, можно сказать… Сколько мы шли, куда — не помню ничего. Сроду я до этого так не уставал. Пришли наконец.

Кострище там старое — на прогалине, значит. Поставили палатку, всё такое… Ну, отдышался я, смотрю… Место нехорошее: деревья вокруг всё гнутые какие-то, кривые, чёрные… И тихо… как в погребе. Осенний лес, конечно, тихий, не весна всё же, но не такой…

И вообще, сентябрь ещё не кончился, тепло, как говорится — очей очарованье и всё такое… А тут… какое очарованье?! Чем больше смотришь, тем… даже не знаю, как сказать… Тошно мне как-то стало и… страшно.

Будто смотрит на меня этот лес, тяжёлым таким взглядом смотрит, вроде как на старого врага… и молчит.

Отец, бывало, говорил — в таких местах не то что палатку ставить, и на минутку не останавливаться — где деревья кривые. Там и зверь, и птица не живёт, потому что чует — место нехорошее…

Хотел я про это сказать, да передумал: смотрю — дядя Слава ещё хитрее, маслянистее прежнего на меня посматривает, и даже дядя Боря зыркает глазом, но не как всегда — мрачно, а довольно так, усмешисто… Нет, думаю, они с этого места всё равно никуда не тронутся, нравится им тут…

Ну ладно… Я, значит, стал у них кашеварить, дрова, хворост, всё такое… А "грибники"-то эти, смотрю: раз-раз — и зайца, и другого, и белку сняли, и лису тащат — смеются, довольные такие…

Даже дядя Боря похохатывает, о дяде Славе и говорить нечего — шуточками так и сыпет. Правда, шуточки странные какие-то, я и понять не могу — о чём это он. Зато дядя Боря, видно, прекрасно понимает.

И ещё то мне странно, что зверь какой-то… очумелый, чуть ли не сам лезет под ружьё — хоть голыми руками хватай его.

— Гляди-ка, Пётр Иваныч побежал, — это дядя Боря говорит.

А дядя Слава ему:

— Вон-вон — Семён Ефимыч! Как петляет-то! Ангелину Степановну видал? Да, любила она это дело… Прибережём её пока.

И смеются. Я ничего понять не могу и спросить не решаюсь.

Так три дня прошло, а на четвёртый, днём, выбегает на нашу прогалину косуля. Красивая такая… Прямо на меня выскочила. А я…

И не знаю, что со мной сделалось, ведь и мысли у меня не было охотиться. А тут… хвать ружьё и выстрелил! Ну вот сам не знаю — зачем, почему, будто инстинкт какой! Руки сами двигались! А что это ружьё прям рядом оказалось и заряжено — тут уж, я думаю, "товарищи" мои постарались.

Я с себя вины не снимаю, а только хочу сказать, что ждали они такого случая. Ну и дождались… Тут же откуда-то из-за деревьев выскочили, рожи довольные, так и светятся… Прыг к косуле. Один говорит:

— Ты смотри — прямо в глаз! С одного выстрела, не целясь! Ну мастер! Уважаю…

А другой:

— Конечно… Двадцать поколений охотников! Пора юбилей справлять! — и хохочут оба.

А потом дядя Боря вдруг смеяться перестал и серьёзно так сказал, даже зло:

— Зря она это. Не поможет, всё равно. Наш он. Нашей крови, — и плюнул на неё — на косулю.

А я… Что я. Стоял, как говорится, как громом поражённый. Да… И смотреть на неё не могу, и не смотреть — тоже не могу. Стою и трясусь.

А потом отбежал к кустам и вывернуло меня. Да, из песни слова не выкинешь, как говорится…

Думал — смеяться надо мной будут… Но нет. Дядя Слава подошёл — заботливый такой… прям отец родной.

— Ничего, — говорит, — в первый раз — это бывает. Это ничего — привыкнешь. Чайку попьём, в себя придёшь — и будем разделывать.

Я говорю: чего разделывать?

— Как чего, — отвечает, — добычу твою. Шкура-то целая осталась, шкура хороша, — и залоснился весь, а в глазах огонь — ох, нехороший.

Нет, говорю, ничего я разделывать не стану. Я вообще этого не хотел. Дядя Боря подошёл.

— Хотел или не хотел, — говорит, — а теперь не переделаешь. Что сделано, то сделано.

Ладно, говорю, я и не отказываюсь. Только это было в первый и последний раз. А теперь мне надо домой. Там дел полно и здесь сидеть я больше не собираюсь.

Ну, сначала они меня уговаривали остаться, потом разозлились. Иди, говорят, куда хочешь, никто тебя силой не держит, а только мы из-за такого щенка не собираемся себе отдых портить. Думали, видно, что я испугаюсь.

Но я упрямый был, хотя сам-то так и не в курсе — куда они меня завезли. Ничего, думаю, компас есть, шоссе вроде в западной стороне. Доберусь до него, а там — подвезёт кто-нибудь. Короче, не пропаду.

Собрал вещички и — ходу. Не попрощался даже, только слышал, как дядя Слава мне в спину прошипел:

— До скорого, щенок упрямый. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому.

Я и не обернулся, сделал вид, что не слышу. А сам-то думаю: что же это делается такое? Что им от меня нужно? Зачем я им?

Иду по компасу — точно на запад, да я и без компаса держать направление хорошо умел, — иду и всё думаю. Почему это они зверей человечьими именами называли, да ещё по имени-отчеству? И почему сказали, что в моём роду двадцать поколений охотников?

Отец как-то говорил, что у нас охотничий род, но цифр никаких не называл, а с ними и вовсе не стал бы откровенничать. Придумали они это? Зачем?

А главное — самое больное — прям занозой застряло: что это такое дядя Боря косуле — мёртвой косуле — сказал? Что это?

Да может, я зря мучаюсь, просто у них не все дома? Спятили в своём заказнике на пару, помешались на охоте. А я тоже хорош — попёрся с двумя ненормальными неизвестно куда… Ну ничего, скоро выберусь, — так я думал.

А между тем, уже смеркается, но никакого намёка ни на шоссе, ни на просёлок, ни на самую завалящую тропку — нет и не предвидится. Ну ладно, значит, думаю, я ошибся — не на западе шоссе. Всё равно я отсюда выберусь — не сегодня, так завтра. Могу и без палатки переночевать, чай, не джунгли.

А и правда, не джунгли, а пожалуй, похуже чего оказалось. Я и до этого как-то слышал, что бывает — на людей вдруг, без всякой причины, страх в лесу находит или вот — выбраться никак не могут. Не городские — о тех и говорить нечего, а бывалые. Говорят, мол, леший водит.

Леший или нет — не знаю, но поводило меня хорошо. И страху я натерпелся — врагу не пожелаешь, как говорится.

А ведь я с детства лес и знал, и любил, и подумать никогда не мог, что со мной такое может сделаться. Вот будто давит меня что-то, душит… прям вздохнуть не даёт. Временами такой ужас находил, что хотелось орать во всю глотку и бежать без оглядки.

Ну, орать я, вроде, не орал, хотя и не поручусь, а вот побегал знатно… И нет этому лесу конца — я всё на запад, а потом: глядь на компас — восток!

Да быть того не может! Ладно был отклонился, а то — на 180 градусов! Это ещё до того, как я пробежки-то начал устраивать, да-а…

Этого не опишешь… да и желания нет. А честно сказать, всего я и сам не помню. И сколько дней там мыкался — точно сказать не могу, врать не буду… Но уж никак не меньше пяти. И к стоянке меня выводило не меньше трёх раз. К той самой, где "приятели" мои обосновались.

Один раз вышел: костёр горит, дядя Боря спиной ко мне у костра сидит, а дядя Слава — напротив, лицом то есть. И вроде он меня не видит, смотрит в мою сторону, но как-то — мимо. Это ж видно, когда человек не на тебя смотрит, а вроде как рядом с тобой что-то разглядывает.

И вдруг я понял: они знают, что я здесь. Ну и что? Ну и ничего такого — охотники, но мне вдруг так жутко стало… И показалось, что у дяди Бори и не лицо уже, а волчья морда… а у дяди Славы загривок — медвежий…

Да вы ухмылочки-то не прячьте, можете и посмеяться, если хотите, я бы на вашем месте, да в ваши годы точно посмеялся…

Только если бы вы хоть на минутку почувствовали то, что я тогда… страшные истории вам бы больше никогда не понадобились — до конца жизни того страха хватило бы…

А что я? Повернулся и бежать. И казалось мне, что они за мной бегут. Не всерьёз, а так, для забавы…

Конечно, у страха глаза велики, как говорится… Я и не спорю — как в бреду был, вот и мерещилось, да только… Ну ладно, об этом после.

Ещё раз вышел к стоянке днём — никого не было. Я пошатался там, что-то из еды стащил, хотя есть мне не хотелось, в их вещи залез. Пришло мне в голову, что они компас мой испортили или подменили на порченый какой. Отыскал в их вещах компас и поменял на свой.

Странно, но косули или каких её… частей я в тот раз не видел. Хотя помню, что другое, мелкое зверьё валялось там — без всякого порядка — одни разделаны, другие — нет. Тогда меня страх подгонял: нашёл компас, да убежал.

А потом я, конечно, подумал, что так быть не должно, просто не может так быть! Ни один нормальный охотник так не сделает! Ну ладно, пусть они — ненормальные, а звери-то? Здесь ведь и волки есть, и медведи — они же почуять должны. От этой стоянки разит, как от скотобойни.

Но скоро мне опять стало не до размышлений: новый компас вёл себя не лучше старого, а пожалуй, и похуже.

В третий раз, как и в первый, к стоянке я вышел под вечер. Опять костёр, у костра охотнички мои сидят, а поодаль — косуля. Шкура содрана, и она блестит так… красным. Дай-ка мне водички, сынок… Да-а…

Опять я бежал, как сумасшедший, да и действительно — чуть не спятил.

Остановился, когда сил совсем не осталось, привалился к дереву, компас достал, фонарик включил — смотрю: стрелка-то у него крутится, ну вот как секундная — на часах. Знай себе — ходит вокруг, как и я вокруг той стоянки.

Ну тут совсем меня разобрало, да и шутка ли — несколько дней там кружил. Кажется, я смеяться начал, но что плакал — точно помню. Потом кричать начал. Не в себе был, конечно, тут уж не поспоришь. Но что кричал — помню. А вот почему — не знаю. До той минуты я этого не думал, да-а…

Что кричал, говоришь? Да как-то и неудобно рассказывать… Хотя, раз уж начал…

Лес, прости меня! — кричал. — Отпусти меня, лес! Я не хотел убивать! Отпусти меня! Прости меня! Прости нас!

Кого — нас, спрашиваешь? Я и сам точно не знаю. Может, вообще — людей, а может — предков моих, но к дяде Боре и дяде Славе это уж точно не относилось. Про них я не думал. Да-а…

А потом — отключился я. То ли заснул, то ли сознание потерял — уж и не знаю. И вижу — во сне ли, в бреду — вижу ту косулю, ну что я застрелил.

И понимаю я вдруг, так отчётливо и ясно, как это бывает во сне, что эта косуля — моя мать.

И я помню, что мать умерла, а косулей она пришла — ко мне пришла, понимаете? Чтобы вывести меня оттуда или… чтобы я её убил.

Ну как вам объяснить-то… Чтобы если уж я кого-то убью, так её. Потому что она — простит. И мне расплачиваться за это не придётся.

И вот тогда, во сне, мне вдруг ясно стало, что все эти Семёны Ефимычи и Ангелины Степановны и правда раньше людьми были — охотились они здесь. И не ради пропитания, а для удовольствия били зверя.

Охота… — и слово-то какое… Я, конечно, не филолог, но ведь раньше так частенько говорили: спать охота, гулять охота. Охота — желание, значит, по-другому. То есть — хочу и потому убиваю.

Раньше, конечно, люди кормились от леса и зверя били по нужде. И знали, между прочим: лишнее возьмёшь — отдавать придётся, да с процентами, да-а…

Вот они и отдают — сколько раз убил, столько и придётся самому зайцем дрожать, лисой, волком, медведем от пуль подыхать, да в капканах биться. А у иных того зверя битого за плечами не десятки — сотни, чуть не тысячи… Да-а…

А когда расплата их кончается, тут уж они — ружьё в руки — и за теми, кто вчера по ним стрелял… Так и крутятся… То они, то их убивают, мстят друг дружке, а остановиться не могут.

Не все, конечно, так-то, многие, конечно, расплатятся и… Что, — говоришь? Да откуда же мне знать? Я и не говорю, что так всё и есть. Просто… сон такой…

Во сне мне ясно всё было, например, что эти самые дядя Боря и дядя Слава и есть такие… вечные охотники. Вырваться они уже не могут. Сейчас они охотники — гуляют, упиваются кровью, потом — наоборот.

А у меня и правда — девятнадцать поколений охотников в роду, а я, значит, двадцатое. Но предки мои всё больше по нужде охотились, а не для забавы. Но всё равно — кровь тяжёлая мне досталась, потому и ружьё само мне в руку ложится. Такому, как я, и подходить к нему нельзя.

Откуда знаю? Да я ж говорю: во сне мне всё это как на ладони открылось. А верить я вас не прошу. Просто говорю всё, как было, а дальше — дело ваше.

Так вот… отец мой, значит, вырваться сумел. Хороший был человек, настоящий; расплатился, за что следовало, и… упокоился с миром, как говорится…

За меня только переживал и жалел, что оружие мне в руки дал. Но он ведь воевал, а война — такое дело, приходит, когда и не ждали, и не звали…

Людей, говоришь? Убивал, конечно, на войне-то. Но ведь это не мы к фашистам пришли, а они — к нам. Защищаться и защищать других — это одно, а убивать для удовольствия — совсем другое.

А мать и вовсе была — чистая душа, ни с какого бока ни при чём. Только из-за меня и пострадала.

Ну, проснулся я или, может, очнулся, перед рассветом уже. Серенько уже стало и кой чего видно. Смотрю, рядом ружьё моё валяется — перекорёженное всё, чуть не в узел завязано, да…

Я ж его с собой таскал всё это время. Во-первых, потому что моё и бросить его нельзя — я ж за него отвечаю; а во-вторых, мало ли что.

Тут и медведь, и кабан, и волки встретиться могут… в недобрый час. Отец-то меня учил, как со зверьём миром расходиться, но не всегда ж получается, особенно в таком состоянии, в каком я тогда был, да…

И я помню, что ружьё-то с плеча скинул, ну, прежде чем у леса прощенья просить. Поломать как-нибудь в горячке тоже мог бы, но не так же… На это бы ни у меня, ни у кого другого просто сил бы не хватило.

У человека — не хватило бы, а уж кто на нём душеньку отвёл, того не знаю. Может, и леший. Спасибо, что меня не тронул.

Ну вот, осмотрел ружьё, вернее то, что от него осталось, смотрю вокруг и вижу… Метрах в трёх от меня стоит между деревьями… человек, не человек — не поймёшь, а фигура такая темнеется, вроде похоже на человека.

Ну там лица, других каких подробностей я не разглядел, не рассвело ж ещё, да и… не знаю, как сказать… Вроде и не было их — ну вот очертания так видно, да и всё.

И что-то показалось мне: вроде на отца моего похоже.

Страха я не чувствовал. Я шаг — к нему, и даже вроде спросил тихонько — отец? — но в ответ ничего не услышал, врать не буду. А только фигура эта от меня отодвинулась, метра на два, но не пропала.

Так вот и двинулись — я за ней, она от меня. Только видно её всё хуже было. И вот, можете мне не верить, но точно вот как за отцом, бывало, ходил в лесу — и рост тот же, и вроде как в дождевике он с капюшоном и в сапогах.

Ну потом светлеть стало и я его видеть перестал, остановился. Смотрю, впереди ветка качается, легонько так… А ветра нет. Я к ней, а дальше — опять. Так и шёл, как будто кто-то впереди меня проходил. Вышел на прогалину.

А там егерь — уже не тень, а самый что ни на есть настоящий.

Стой, кто идёт? — говорит и ружьё вскинул. Сильно он удивился. Никак меня увидеть не ожидал. Да и ещё бы!

Оборванец какой-то, весь в грязи, щетиной зарос и от лёгкого дуновения шатается, а глаза — безумные… Ну, положим, в обычном лесу этим никого не удивишь. И ежу ясно — блуждал человек. Слава Богу, что живой, как говорится…

Но тут-то — заказник, да не простой, а тот самый, где и отец, и дядя Боря с дядей Славой служили. Только отец-то ушёл, а они остались.

Там же — охраны больше, чем деревьев, неучтённый комар без пропуска на территорию не пролетит — так отец как-то раз сказал, хотя шутил на эту тему редко.

А тут — здрасьте! — бродяга какой-то с пожёванным ружьём. Я ружьё-то бросил, руки поднял, вот так стоим и глядим друг на друга. Потом он на ружьё глядеть стал, потом — опять на меня.

Кто это, говорит, его так? Я говорю, не знаю. Заснул, было целое, проснулся — вот.

А сам кто будешь, спрашивает, и как здесь оказался? Это ж закрытый заказник, охраняемая территория.

Я, и сам не знаю почему, возьми и скажи: я, мол, Николая Петровича сын, а привезли меня сюда дядя Боря такой-то и дядя Слава такой-то. Мой отец с ними раньше егерем служил — тоже в заказнике. "Лесная тишь" называется.

Егерь-то, как это услышал, так и сел, где стоял.

Ну-ка, говорит, расскажи всё по порядку. Смотрю, мужик нормальный вроде, пожилой такой. Ну и выложил ему всё — даже про косулю, даже про сон свой и про то, как сюда за какой-то тенью шёл — всё.

Сам думаю: что ты несёшь, дурак? Тебя или посадят, или в психушку упекут. И ещё неизвестно, что хуже.

Мужик тот выслушал всё. Смотрю, лица на нём нет. Потом говорит: покажи документы. Я показал паспорт.

Вот что, говорит, парень, повезло тебе, как в сказке. Ни за что бы я таким басням не поверил, но отца твоего знал и до сих пор помню. Ты думаешь, ты где? Это та самая "Лесная тишь" и есть! А твои дядя Боря и дядя Слава — на кладбище давно.

А мне… — замялся он, но потом сказал всё же: Николай Петрович, отец твой, сегодня ночью приснился, прям, как живой.

Помнишь, говорит, что я для тебя сделал? Иди, говорит, и выведи моего сына. Я, конечно, ничего не понял, но после того сна не спалось мне, вот и пошёл бродить… Ты, парень, посиди пока здесь, мне подумать надо, а как придумаю чего, так за тобой приду.

В общем, вывел он меня. Я уж еле ноги переставлял и почти не помню, что там и как было. Окончательно пришёл в себя только в больнице. В ней же и почти весь отпуск провёл.

Дядя Игнат — так того егеря звали, что меня из заказника вызволил, — приезжал ко мне, навещал.

Компас-то, говорит, вернуть надо. Я ж его поменял. А там и гравировка на крышке — дяди Бори инициалы, да…

Как мне получше стало, дядя Игнат меня и на кладбище отвёз. У них и могилы-то рядом — у дяди Бори и дяди Славы. Они, оказывается, ещё раньше моих родителей померли, да… Компас мы там, у могилки и прикопали.

А потом к родителям моим съездили, да…

Хотите верьте — хотите нет, как говорится…

Я тут компьютер освоил тоже, интернет, то да сё. И как-то решил глянуть, что там насчёт охоты. Один сайт только и посмотрел, больше не смог просто. Хороший сайт, всё расписано, как надо.

И написано там: охота, мол, удовлетворяет духовные потребности человека в общении с природой, — вот как-то так.

И подумал я: что ж мы за люди, если такое у нас "общение" и такие "духовные", прости Господи, потребности?! Да что говорить…

А в лес я только недавно снова ездить стал. Хорошо в лесу-то, воздух, птицы, грибы, ягоды, белку видел, хорошо…