Нерушимые правила

Глава 1

Утомлённый шаман вышел из юрты и, не успев вдохнуть прохладного вечернего воздуха, он был тут же атакован Рамином.

— Как моя дочь?! — голос опытного мергена дрожал, глаза пылали.

Шаман неуверенно шагнул назад, взглянул на Рамина и в этот момент за его спиной из юрты послышался протяжный стон и женский плач. Охотник бросил напряжённый взгляд на входную дверь.

— Мясо кормящей волчицы… — мерген перевёл глаза на шамана и жёстко схватил его за руку, — … вылечит мою дочь от құрт ауруы?

— Лишить волчат матери ради… — Шаман грозно взглянул на Рамина.

— Ради моей дочери! — прокричал мерген.

— Это грех! — Шаман одёрнул руку, тяжело покачал головой и сквозь июньский вечер тихо ушёл к себе в юрту.

Спустя несколько дней охотничья артель из шести человек подъехала к лесу, который плотным ковром елей уходил в горы. Молодой охотник-сказитель по имени Гайни спрыгнул с коня и вышел вперёд из-за спин старших товарищей, которые остались в сёдлах. Охотник внимательно оглядел лес, верхушки скалистых гор, глубоко вдохнул аромат елей, смешанный с ароматом луговых трав и позднего утра. Закрыл глаза и под фырканье лошадей прочитал просьбу-заклинание к духу-хозяину леса:

Пришёл я сюда, чтобы поприветствовать Вас.

Не сердитесь, если встретите мои стрелы и пули!

Пришёл я с мыслью о добыче — не держите зла.

Дайте мне ваших зверей, птиц и рыбу.

Мне и моим детям нужна доля — не серчайте, не злитесь.

Духи деревьев, камней, ручьёв и высоких гор,

Природы, рек и гор, не держите зла.

Вкусное ваше мясо да будет нашей добычей.

Гайни закончил просьбу-заклинание, улыбнулся, достал из сумки сазсырнай в виде птицы и зазвучала мелодия. Мягкая, тёплая и бархатистая, обдающая прозрачным и светлым тембром с лёгким шипящим призвуком. Когда последний звук покинул сазсырнай, охотник-сказитель не спеша вернул инструмент в походную сумку, повернулся к артели и кивнул собратьям — Духи леса дают разрешение на промысел.

***

Охота была богатой. Кабан, тарбаганы, зайцы, тетерева, глухари, рябчики. За ужином все участники артели пребывали в приподнятом состоянии духа, кроме Рамина. Он был грознее тучи, молчалив и встревожен. Но заметно оживился, когда один из охотников сообщил, что неподалёку видел кормящую волчицу — нужно быть уважительнее к хозяйке леса, не тревожить её семью. Гайни заметил резкое изменение настроения Рамина и стал через костёр внимательно наблюдать за ним. Глаза охотника сияли, дыхание было возбуждённым и при первой же возможности он взял ружье и, озираясь, покинул стоянку. Гайни последовал за ним.

Двое осторожно шли сквозь вечерний лес, шагая по мягкой подстилке из иголок и опавших листьев. В свете уходящего дня мелькали корни, сырые пни, паутины и кусты. Гайни напряжённо вёл Рамина, чей крупный силуэт мелькал между стволами многолетних сосен. Слой за слоем охотника и «жертву» укутывали звуки сумеречного леса: шелест собственных шагов, возбуждённое дыхание, ветер в верхушках сосен, стрекотание кузнечиков, редкие крики сов, где-то рядом — краткий писк мыши, треск падающей ветки. И всё это рассеянно отзывалось по хребтам Рамина и Гайни, держа мужчин в напряжённости.

Рамин резко остановился, скинул ружье и спрятался за сосной. Гайни же мгновенно пригнулся, тихо обошёл охотника справа и, когда выглянул из-за ели, обомлел. Рамин держал на мушке кормящую волчицу. Это ради дочери! Ради моей … она будет жить! — стучало в голове у Раина, при этом ружье дрожало в его руках, фокус терялся. Соберись-соберись, один точный выстрел, соберись — зло шипел на себя мерген. В этот момент он увидел глаза волчицы и сердце замерло, время остановилось, указательный палец расслабился, плотно лёг на курок. Три-два- …

Раздался выстрел, разорвавший пополам засыпающий лес. Птицы шумно взмыли, в подлеске побежали тёмные силуэты. Рамин вздрогнул и, повернув голову вправо, увидел Гайни. Охотник-сказитель стоял во весь рост, в руках было ружье, направленное в небо. Он с укором смотрел на Рамина. Громко вскрикнула птица и охотники повернули головы туда, где все ещё была волчица. Гайни встретился с ней взглядом — бескомпромиссно-настороженным и глубоко-нежным. Через мгновение хищница скрылась в темной чаще.

Рамин диким зверем набросился на Гайни, снеся его с ног своим крупным телом. Он наносил яростные удары, орал на ошеломлённого парня — Ты виноват! Ты убил мою дочь! Проклинаю! Гайни отчаянно защищался руками-ногами, еле уводил лицо от мощных кулаков Рамина. Один из ударов — тяжёлый, безжалостный — пришёлся по походной сумке на боку Гайни. Последовал короткий, хрустящий звук. Сазсырнай! Внутри Гайни всё оборвалось.

В момент, когда сил сдерживать ярость Рамина не осталось, подоспели остальные четверо охотников, они с трудом оттащили мергена от Гайни. Староста решил раньше срока завершить охоту и с рассветом взять путь домой. Когда охотники вернулись в аул, Рамина ожидала ужасная новость.

***

Гайни дождался сумерек — того самого времени, когда духи слышат живых особенно ясно. Он нашёл место, где земля была мягкой и темной. Запах цветущей полыни и тёплой травы окутывал всё вокруг, но Гайни этого не замечал. В руках он держал завёрнутые в белый войлок осколки сазсырнай. Семь неровных частей — всё, что осталось от его инструмента — от его голоса.

Опустившись на колени, Гайни развернул ткань. Осколки в косых лучах заката казались ранами. Он провёл пальцем по краю самого крупного куска — там, где ещё вчера касались его губы. Перед глазами вспыхнули воспоминания: искажённое яростью лицо Рамина, его крики, удары, короткий, хрустящий звук.

— Прости… — голос Гайни сломался.

Руки, помнившие каждую впадинку инструмента, начали рыть ямку. Июньская земля была тёплой, податливой. Комья глины крошились под ногтями, а слезы капали на почву, оставляя тёмные пятна.

В этот момент новые воспоминания захлестнули Гайни — Дед вручил ему сазсырнай после первой охоты со словами: «Теперь ты — голос степи». С тех пор музыка была его силой, его правом говорить. А теперь — только осколки.

Гайни осторожно, будто укладывая спать ребёнка, опустил каждый кусочек сазсырнай в ямку. Семь осколков легли рядом, почти сложившись в прежнюю форму, но трещины между ними зияли незаживающими ранами.

— Теперь вернись туда, откуда пришёл, — Гайни прошептал и стал засыпать осколки тёплой землёй.

Каждая горсть земли ложилась тяжестью на сердце. Когда последний осколок скрылся под землёй, степной ветер зашелестел в высоком июньском ковыле. И Гайни показалось, что он слышит в этом шелесте далёкий, печальный напев — прощальную песню сазсырнай.

— Приступим! — как можно задорнее сказала Айша, взглянув на подавленного Гайни.

Охотник-сказитель в ответ лишь поднял глаза на младшую сестру — мастера глиняных музыкальных инструментов. Три дня назад он вернул земле осколки прежнего сазсырнай. Три дня провёл в молчании, словно вместе с инструментом похоронил и собственный голос.

Айша взяла пучок темно-серой шерсти, разделила его на части, добавила их в кусок красной глины и стала сосредоточенно вымешивать материал.

— Волчья… — мастер перехватила удивлённый взгляд брата, — ...для защиты.

Гайни кивнул, вспоминая, как в июньских сумерках его пальцы зарывали в тёплую землю осколки старого инструмента. Тот сазсырнай дед делал без шерсти — просто из глины и воды. Но времена изменились. Теперь нужна защита.

Айша удалила весь воздух из глины, разделила пласт на два одинаковых по массе круглых куска. Смочила пальцы рук, сделала углубление, превращая кусок в подобие пустой яичной скорлупы. Это стала первая половина будущего сазсырнай.

Гайни наблюдал, как сестра повторяет те же движения со вторым куском. Её руки двигались уверенно, знали каждый изгиб, каждую толщину стенки. Он вспомнил, как его собственные руки дрожали, засыпая землёй семь осколков. Айша соединила обе половины в единое целое, сгладила шов. Сделала отверстие для извлечения звука, проверила его, подув внутрь. Глухой, еще сырой звук — но уже живой. Не похоронный шелест степного ветра в ковыле, а обещание песни.

Следом она проделала шесть отверстий для нот — там, где пальцы Гайни будут вызывать мелодию. Каждое отверстие она делала с молитвой, которую брат едва слышал.

Айша отправила инструмент на сушку и внимательно взглянула на брата. Гайни улыбался. Впервые за три дня — улыбался.

***

Наступила зима, накрыв степь белым саваном. Мергены отправились на охоту, и Гайни заметил, как Рамин держался от него на расстоянии, предпочитая общество других охотников. Между ними лежала невидимая граница, которую никто не осмеливался пересечь.

В первый же день артель попала в буран. Он налетел без предупреждения — стена белого безумия поглотила мир. На расстоянии вытянутой руки ничего не было видно, только кружащийся снег. Кони нервно ржали, дёргаясь из стороны в сторону, чуя опасность. Ветер ревел, как раненый зверь, разрывая крики охотников на отдельные звуки.

Гайни прикрыл лицо от ледяных игл, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди. Сквозь вой бурана до него донёсся голос. Он обернулся. Перед ним возникла тёмная фигура. Рамин. Приклад ружья и резкий удар в лицо. Вспышка боли. Тёплая кровь хлынула из разбитого носа молодого охотника, заливая рот солёным металлическим вкусом. Гайни вылетел из седла — небо, снег, земля смешались в кровавое месиво. Он рухнул в сугроб, захлёбываясь собственной кровью. Сквозь пелену боли и снега он увидел, как тёмная фигура Рамина и его коня растворилась в буране.

Конь исчез. Артель — тоже.

Гайни перевернулся на бок, выплюнул кровь. Лицо горело огнём, каждое прикосновение ледяного ветра отдавалось пульсирующей болью. Он прижал рукав к разбитому носу, но кровь продолжала течь, окрашивая снег в алое.

Нужно найти артель. Нужно выжить.

Он заставил себя подняться. Ноги подкосились, мир качнулся, но Гайни устоял. Пошёл против ветра, который бил в израненное лицо, превращая каждый порыв в пытку. Снег забивался под одежду, леденил кожу. Ноги увязали по колено, каждый шаг давался мучительно. Кровь смешивалась со снегом и слезами.

— Эй! — отчаянно выкрикнул Гайни, но голос вышел хриплым, слабым. — Слышите?!

Буран тут же схватил его крик и разорвал в клочья, унося прочь. Ураган усиливался, превращаясь в рёв разъярённого божества. Гайни не сдавался. Он вглядывался в жалящую глаза пелену сквозь кровь и слезы, звал собратьев снова и снова. Но ветер был беспощаден — каждое слово на лету превращалось в ничто. Он не знал, что артель была всего в сотне шагов. Мергены кричали, созывая потерявшихся — Рамина и Гайни. Но в рёве бурана они ничего не слышали.

Мне не выбраться!

Силы оставили Гайни. Колени подогнулись, и охотник рухнул в глубокий снег, почувствовав странное облегчение. Тело расслабилось. Холод перестал кусаться — теперь он был почти приятным, убаюкивающим. Кровь на лице застывала корочкой. Онемевшими пальцами Гайни достал из походной сумки сазсырнай. Новый инструмент, который Айша сделала летом, добавив в глину волчью шерсть для защиты. Гайни нервно улыбнулся. Ледяные пальцы едва слушались, но он поднёс инструмент к окровавленным губам и начал играть.

Инструмент завыл подобно волку. Звук пронзил буран, разрезал белую пелену — древний, первобытный зов. «Как красиво», — улыбнулся Гайни сквозь кровь и боль. В этот момент он ощутил движение позади. Не было сил обернуться, он просто ждал, продолжая играть слабеющими пальцами.

Из бурана вышла волчица. Она двигалась бесшумно, словно призрак. Села напротив Гайни, и они встретились глазами. Взгляд животного был уверенным и одновременно глубоко-нежным — таким знакомым для Гайни, будто она смотрела на него всю его жизнь.

— Это ты… — прошептал Гайни, попытался протянуть руку, но не выдержал и завалился на бок, тихо прошептав в снег, — ...волчица.

Сазсырнай выпал из онемевших пальцев.

В этот миг волчица легла у головы Гайни, прижавшись тёплым боком к его замерзающему телу. Из бурана появился ещё один волк, второй, третий, четвёртый, пятый. Они окружили упавшего охотника, закрыли его собой от ледяного ветра живой стеной из меха и тепла. Гайни перестал ощущать своё тело. Боль ушла. Холод исчез. Он проваливался в невесомость, чувствуя над собой ритмичное дыхание волков и слыша сквозь вой бурана далёкий зов артели. Волчица положила морду ему на грудь, и последнее, что почувствовал Гайни перед тем, как провалиться в темноту, — биение двух сердец: своего и её.

***

Гайни проснулся от солнечного света, пробивающегося сквозь закрытые веки. Тепло. Тишина. Казалось, что бурана и не было вовсе. Он открыл глаза и увидел безоблачное ярко-синее небо. Приподнялся, тело мгновенно откликнулось болью, лицо горело. Но он был жив. Гайни осмотрелся. Вокруг него, в радиусе нескольких шагов, был примят снег. Рядом с ним лежал сазсырнай. Целый. Невредимый.

Из-за заснеженных холмов донеслись крики. Гайни повернул голову и увидел всадников. Артель! Мергены мчались к нему, поднимая снежную пыль.

— Гайни! Живой! — первым спешился Староста, упав на колени рядом. Его лицо исказил ужас, когда он разглядел разбитое, запёкшееся кровью лицо молодого сказителя. — Что случилось?

— Рамин, — хрипло выдавил Гайни. — Где Рамин?

Охотники переглянулись. В их глазах читалась скорбь. Гайни закрыл глаза. Не было ни облегчения, ни радости — только пустота. Степь забрала того, кто нарушил закон братства.

— Здесь следы… много следов… — один из младших охотников удивлённо смотрел на снег вокруг Гайни.

Гайни помогли встать на ноги. Он поднял сазсырнай, прижал к губам и медленно повернулся к лесу. Темная полоса деревьев стояла неподвижно на фоне белоснежной степи.

Там, на опушке, он увидел её. Волчица стояла между стволами, смотрела на него — тот же глубокий, нежный взгляд. Гайни поднял сазсырнай в знак благодарности. Приложил его к груди, склонив голову. Волчица чуть наклонила морду — словно кивнула в ответ — и растворилась в тени деревьев.

— Что там? — спросил Староста, глядя в ту же сторону. Гайни молчал несколько мгновений, не отрывая взгляда от опушки леса, где только что стояла волчица.

— Моя спасительница, — наконец тихо ответил он. Охотники проследили за его взглядом, но увидели лишь заснеженные деревья и игру света на белых сугробах.