Нереальная дичь

Возвращение

Тонкая юбка струилась по воздуху, следуя за каждым ее шагом. Босые ноги ступали по пыльному бетону чердака, словно по тропическому пляжу, а одинокая лампочка, покачиваясь под потолком, заменяла им жаркое солнце невиданных стран. Он двигался в такт, то приближаясь к ней и касаясь кончиков ее пальцев, то отдаляясь в темноту чердачных стен, как океаническая волна, ласкающая разогретый песок.

Ее звали Иволга за пронзительно желтые глаза, а его — Воробышек за постоянно взъерошенную шевелюру. Настоящих имен друг друга они не знали, настоящие имена остались снаружи в вязкой духоте обычного мира.

Под беззвучную музыку их танца на свет пробивалось и росло волшебное дерево. Иволга едва заметными движениями рук создавала тонкие серебряные ветви, которые соединялись в диковинный узор и тянулись к стропилам крыши. А Воробышек вплетал в них бутоны изумрудных цветов. Бутоны распускались, и лепестки озаряли чердак мириадами зеленых бликов, создавая вокруг них отдельную изумрудную галактику.

Крона дерева уткнулась в самый конек крыши и едва слышно зазвенела, когда они, усталые, прижались к друг другу на полу на расстеленном пуховике.

Иволга прикрыла глаза, а Воробышек сказал невпопад:

— Вчера Снегиря забрали.

Иволга вздохнула, но глаза открывать не стала. Воробышек понимал, что ломает так тщательно созданную гармонию, но тревожные мысли не давали ему покоя:

— Если нас возьмут, что делать будем?

— Когда-нибудь это все равно кончится. И тогда мы с тобой, как и всегда, встретимся здесь, на чердаке, в полночь с четверга на пятницу. В ночь, когда снятся вещие сны.

Воробышек кивнул и прижался сильнее к ее разгоряченному телу.

***

Его грубо трясли за плечо.

— Мужчина, Энск! Стоянка двадцать минут!

Он открыл глаза. Над ним нависало серое лицо проводницы, размалеванное неестественно красной помадой:

— Подъем! У меня таких еще полвагона!

Он выставил перед собой руку:

— Спасибо.

Проводница ушла дальше, ворча про чертовых колдунов и как ей за такое доплачивать должны.

Он вытащил из-под полки серый вещмешок и вышел из вагона.

По платформе шагало множество таких же как он — в казенных пальто, с недавно бритыми головами, с вещмешками за спиной. И он пошел за ними, припадая на правую ногу — перебитое на заготовках колено опять давало о себе знать.

Безликие фигуры проходили через кованую калитку Энского вокзала и растворялись в густом утреннем тумане.

Он брел по знакомым улицам, безошибочно определял дорогу. Но едва вышло солнце и рассеялся туман, на домах обнаружились неведомые вывески, новостройки заблестели ему в глаза черными стеклами, и на несколько минут он растерялся, решив, будто свернул куда-то не туда. Или даже что проводница разбудила его раньше времени и вытолкала в незнакомом чужом городе.

Но вскоре он вспомнил — вот там раньше была булочная. Он покупал в ней ватрушки, когда ходил в институт. Теперь вместо нее разместился какой-то сетевой супермаркет, заклеивший окна фотографиями свежих помидоров.

Его старый дом почти не изменился. Вместо тополя, поражавшего его в детстве своей толщиной, из земли торчал пень с гнилой сердцевиной. Вместо ржавых качелей — новая пластиковая площадка.

Он подошел к подъезду и уставился на железную дверь с кодовым замком. Он пытался вспомнить — был ли раньше такой замок, а если был, то какой там шифр?..

Он выбрал самые блестящие кнопки, нажал их одновременно, и замок, к счастью, щелкнул.

В подъезде висел запах не то борща, не то жаренного лука. Такой знакомый, но совершенно инопланетный для него, будто из позапрошлой жизни. Он поднялся на третий этаж, пару мгновений смотрел на старый звонок, красная кнопка которого давно выцвела и стала бледно-розовой. Он поднял руку, вздохнул. И надавил на звонок.

В квартире зачирикали все те же электронные птички, как и десять лет назад.

За дверью долго возились, что-то шуршало и падало, и, наконец, она открылась.

Там стояла самая настоящая старушка. С седыми волосами, убранными в пучок. И, наверное, на полголовы ниже, чем прежде. Но, безо всякого сомнения, мама.

— Ой, Витенька!.. — всплеснула она руками, — а сказали, документы еще не прошли!.. Сказали, еще через неделю только...

— Раньше всех выперли, — ответил Витя, и мать протянула к нему руки. Он согнулся почти вдвое, чтобы обняться.

***

Мать кормила его супом и рассказывала про каких-то давно забытых знакомых. Кто-то из них женился, кто-то умер, кто-то купил старый мерседес. Витя сперва силился вспомнить, о ком же идет речь, а потом просто слушал мамину болтовню как пересказ последних серий мыльной оперы, начала которой он не видел.

— А у тебя что интересного было, Витенька?..

— Не надо, мам, ничего там интересного не бывает.

— Ой... — мама покачала головой, — грехи мои тяжкие...

Разговор как-то сам собой рассыпался, они молча разлили по чашкам чай. После нескольких неловких минут, Витя залпом влил в себя остатки и встал:

— Пойду отдохну.

— Да-да, конечно. Я у тебя в комнате ничего не трогала! Только пыль вытирала. Ну, и после обыска...

— Спасибо.

Витя вышел в коридор и услышал вслед тяжелый мамин вздох и «эх, грехи мои тяжкие».

На его кровати лежало всё то же пестрое покрывало, на столе стоял старый компьютер, который не включали вот уже десять лет. На полках — потерявшие всякий смысл книги. Латиноамериканские прозаики, японские поэты, американские фантасты — ничто не трогало его, не имело больше значения.

Он подошел к окну. В стекле отражался усталый дядька с потухшим взглядом и островками седеющих волос на черепушке. А за стеклом в каком-то полуметре — все та же покрытая жестяными листами крыша пятого корпуса.

***

Магические способности Витя обнаружил у себя случайно. Он дремал на лекции по аналитической геометрии и представлял, как вынимает из рукава желтую хризантему и дарит Рахмадулиной из параллельной группы желтую хризантему. Ему хотелось как-то выделиться из толпы быдловатых крепких парней, с которыми обычно ходила Рахмадулина. Выставить себя эдаким романтическим поэтом в длинном шарфе и с хризантемой в кармане.

И вдруг Витя почувствовал в руке самый настоящий цветок. То есть, не совсем настоящий — через полчаса цветок растаял в воздухе. Но — настоящий волшебный цветок. Не хризантема, конечно, а нечто блёклое, размером не больше ногтя.

Сперва Витя решил, что над ним кто-то подшутил: купил у уличных колдунов возле метро за сто рублей эту штуковину и подложил ему в ладонь, пока он спал. Но шума он поднимать не стал — хотя магов тогда еще не запретили, а статьи уголовного кодекса даже в проекте не было, смотрели на них все равно косо.

Дома он закрылся в комнате, выключил свет и в темноте опять попытался подарить воображаемой Рахмадулиной цветок. Сперва ничего не выходило, и Витя уже почти поверил в розыгрыш, как вдруг в его ладони оказался очередной волшебный сорняк.

Он занимался каждый вечер и никому, конечно же, о новом навыке не рассказывал. И однажды, когда Витя уже несколько часов бился, чтобы в руке оказалось не жалкое крошечное растение, а что-то более полезное, например яблоко, он вдруг почувствовал: за ним наблюдают.

Витя выглянул в окно и на жестяной крыше пятого корпуса увидел девушку с тонкими чертами лица. Она сидела, свесив ноги и полы длинного плаща с края крыши, и с интересом следила за ним. Ее ярко-желтые глаза видны были даже в вечерней темноте.

Витя запаниковал, заметался, потянулся закрыть шторы, но понял, что поздно, не мог придумать ничего, чем можно оправдать его вечерние занятия.

А девушка за окном улыбнулась, провела руками, и в воздухе появился серебряный смайлик, который тут же осыпался сверкающим дождем во двор.

И Витя помахал в ответ.

***

Вечером пришла тетя Наташа с мужем. Мама накрыла на стол, порезала простенький салатик и достала с балкона банку квашеной капусты. Дядя Миша вынул литрушку водки и разлил по рюмкам:

— Ну, давай. Со свиданьицем!

Витя взял рюмку и не чокаясь выпил:

— Тёть Наташ, можно я пойду?.. Я пятеро суток в поезде ехал.

— Витенька, ну, посиди с нами немножко. Мы же тебя десять лет не видели!..

Витя остался и почти сразу пожалел об этом. Потому что дядю Мишу развезло быстро, развезло сильно и развезло очень некрасиво. Он начал бить кулаком по столу и вещать:

— Вот вы думаете — бедный Витенька, десять лет в колонии просидел. А я вам скажу: лес рубят — щепки летят! Да, может быть Виктор ничего такого не замышлял. Но остальные-то мракобесы!..

Тетя Наташа взяла его за руку:

— Миша, ну не надо сейчас...

— А ты меня не затыкай! Не затыкай меня! Тоже, взяла моду!..

— Миш, человек только что вернулся...

— А я и хочу ему объяснить! Вот он тут сидит и страдает — ах, десять лет моей жизни зря потрачены!.. Я и объясняю, что не зря! Если бы мы всех этих драных мракобесов не переловили!..

Дядя Миша поднял руку и с силой сжал кулак.

Витя встал с табуретки и тихо сказал:

— Иди домой, паскуда.

— Ты как меня назвал?! Ты как меня назвал, гнида мракобесная?! Да я тебя!..

Тетя Наташа засуетилась:

— Мишенька, успокойся, тебе нельзя волноваться, у тебя давление!..

Кое-как дядю Мишу утихомирили, он еще пару раз пытался «все ему объяснить», но тетя Наташа вытолкала его за дверь, прихватив с собой при этом остатки водки и наложив в пакет квашеной капусты:

— Очень хороший у тебя в этом году засол, Танечка, очень хороший!..

Когда крики: «Нет, подожди!» и «Ты не понимаешь!» на лестнице стихли, мама опустилась на стул и обхватила голову руками:

— Ох, грехи мои тяжкие!..

***

После ареста Витя старался любой ценой не спать с четверга на пятницу. Иволга всегда говорила, что в эту ночь снятся вещие сны, а Витя больше не верил, что ему приснится хоть что-нибудь хорошее. И не хотел предвещать плохое.

И, когда первый четверг на воле подходил к концу, Витя все еще не верил ни во что и по привычке не ложился в постель. Он курил в открытое окно и смотрел в черное ночное небо, на светящиеся вдалеке окна родного города, который теперь стал совсем чужим, на мелькающие внизу фары суетливых машин.

Ближе к полуночи он забрался на подоконник, с едва работающим коленом это оказалось весьма непросто. И кое-как перелез на жестяную крышу пятого корпуса. Сто раз пожалел, что не обулся в старые кроссовки — казенные ботинки соскальзывали с жестяных листов и громыхали как пьяный барабанщик.

Витя перешел на другую сторону дома, добрался до места, где пятый корпус примыкает к пятнадцатому дому и по пожарной лестнице полез на заветный чердак.

Светившая там десять лет назад лампочка перегорела, и никто не удосужился ее заменить. Пыль лежала огромными комьями, на чердаке было пусто и мрачно.

Витя присел на поперечную балку, достал сигареты, но курить не стал — не хотел, чтобы на их чердаке воняло табаком.

Постепенно дом внизу затих, только изредка с улицы доносился гул проезжающих автомобилей. Витя прокручивал в голове их встречи с Иволгой на этом чердаке, пытался вспомнить ее запах, но ничего не выходило.

Как-то она отвела его на набережную и там на неприметной скамейке познакомила с Тетеревом. Именно он научил Иволгу, а потом и Витю по-настоящему создавать магические предметы силой мысли.

Тетерева взяли одним из первых, он умер еще в СИЗО, не выдержало его старое сердце. Оказалось, он сорок лет преподавал гармонию в Энской консерватории, но ни один студент не появился на похоронах — все боялись тоже сесть по «мракобесной» статье. Его «волшебных» учеников тоже не было — многих к тому моменту уже «приняли», а оставшиеся на воле боялись собственной тени.

Витя дождался полуночи, но ничего не произошло. Потом часа, двух. И уже когда на улице рассвело, и птицы загалдели в кронах деревьев, он вернулся домой.

Не раздеваясь, он проковылял на кухню и поставил чайник.

— Что, не пришла?.. — мама появилась в дверях.

Витя кивнул.

— Налей и мне чашечку, — сказала мама, — все равно уже пора вставать.

Они посидели и попили горячего чая. Неожиданно, мама спросила:

— Скажи, а за что тебя, все-таки, арестовали?..

Витя посмотрел на нее.

— Ну, что ты можешь наколдовать?..

Витя поднял руку перед собой ладонью кверху, сосредоточился на том, что Тетерев называл «хоровод пальцев», прикрыл глаза, и на столе перед мамой появилась небольшая фиолетовая маргаритка.

Мама подняла ее и покрутила в руке:

— И всё?..

— В общем-то, да.

Маргаритка выскользнула у мамы из пальцев и упала на стол.

— Ох, грехи мои тяжкие...

***

Витя приходил на чердак каждый четверг, это стало для него своего рода традицией. Ночью воспоминаний. Ночью, когда он хоть немного чувствовал себя дома, а не странником в чужой стране.

И однажды в полночь дверь чердака тихо скрипнула, и вошла женщина с коротким ежиком волос, в казенном пальто и ботинках. Тонкие черты лица никуда не делись, но глаза больше не светились ярко-желтым, они вообще не светились.

— Иволга, чего ты так долго?..

Женщина мотнула головой:

— Иволга умерла на колымских болотах. Осталась только я, Катерина.

Витя встал и подошел к ней. В руке у него появился изумрудный цветок.

Катерина еле заметно улыбнулась, и ее глаза на мгновенье окрасились в тот самый ярко-желтый цвет.

Лапша

Кухня будто бы в первый раз показывала свою настоящую агрессивную суть. Холодильник гудел как низколетящий истребитель. Желтоватый свет лампочки резал глаза, а все цвета и формы словно вывернули на максимум в каком-то неведомом фильтре. Обеденный стол выдавался вперед с безжалостной трехмерностью, кран блестел хромом, а паркет – дубом натуральным беленым.

Но громче всего на Костю кричала пустота. Зияющая рана от того, что в середине кухни не торчал этот гигантский стульчик для кормления.

Костя открыл шкафчик и заглянул в него, никуда толком не смотря. Потом уже его догнала мысль: “Надо бы выпить”. И он сфокусировал взгляд, но как назло там стояли только крупы, детские каши, а на впереди прямо-таки кидалась на него эта проклятая лапша-алфавит с довольным щекастым карапузом на коробке.

Костя схватил ее и со всей дури швырнул в стену.

Коробка лопнула, и по беленому дубу разлетелся тайфун макаронных букв.

***

Ложка опустилась в белую гладь молока и вынырнула, груженая алфавитной лапшой. Наверху лежали буквы С, К, М.

Марина подула на ложку:

– Вот плывет пароход нашей Соне прямо в рот!

Сонечка широко открыла рот. Она любила макароны.

Пароход зашел в порт и через секунду появился опять, сияя нержавеющей чистотой.

Только тут Марина посмотрела на Костю. С таким лицом она обычно сортировала помои. Но мусорное выражение тут же исчезло, потому что очередной груз макарон отправился к двухлетнему адресату.

Костя понимал – он что-то сделал не так, но сонный мозг никак не мог сообразить, что именно.

На заднем плане то ли радио, то ли телевизор бубнил:

– Сегодня на Международной космической станции произошла авария, один из модулей самопроизвольно отстыковался. Наши космонавты и их американская коллега пытаются устранить неисправность. А теперь к новостям культуры. Сегодня в Кремлевском дворце…

Наконец, последний пароход отвез остатки макарон. Сонечку вынули из стула, вытерли, поцеловали в лоб и отправили играть в комнату.

Едва ребенок исчез за поворотом, Марина повернулась с тем же презрительным выражением лица и прошипела:

– Ты где вчера вечером шлялся?!

Костя сразу подумал три мысли: он терпеть не может этот ее “нельзя скандалить при ребенке” шепот, как он сидел вчера в темной машине и ждал сам уже не помнит чего, и еще вспомнил блондинку в офисе у лифтов, которая ему совершенно искренне улыбалась, а не смотрела как медуза из Помпейских руин.

– На работе задержали, – ответил он, – митинг был с Аргентиной.

– Не вешай мне лапшу на уши! – Марина заговорила еще злее и тише. – Я звонила в полдесятого, там вообще никого не было!

– Ну… я…

– Говори, говори, я жду!

– Да в машине я сидел! Потому что не хотел слушать вот это вот всё!

– Не кричи при Сонечке… – опять это змеиное шипение.

– Ее здесь нет!

– Тебя слышно в твоей сраной Аргентине!.. В машине он сидел… А почему от рубашки духами воняет?! Кристиан Диор!..

Костя пожал плечами. Какие еще к черту духи?.. Он стоял и прикидывал – рассказать ей про вчерашний совершенно тупой вечер? Про блондинку в офисном холле? Как он кружил по городу, а потом сидел в темноте и смотрел на приборную панель?

Пока Костя размышлял, Марина суетилась по квартире и делала то, что она обычно делает по утрам – громыхала шкафчиками, жужжала молниями, мяукала на Сонечку.

И когда он поднял голову, жена стояла в прихожей с десятком огромных сумок, плюшевым тигром, стульчиком для кормления и Сонечкой в зимнем комбинезоне и шарфе.

– Мы уезжаем к бабушке, – сказала Марина. – Навсегда!

Костя вздохнул, взялся за узлы и потащил их к лифту. “Придется без машины пожить, – подумал он, – пару дней”.

Потом, когда Марина, Сонечка и его Фокус скрылись за поворотом, он поднялся в квартиру, сел за стол и выпил кофе в полной тишине, смакуя каждый глоток.

“Надо на работу собираться”, – наконец, решил он и снял с сушилки чистую рубашку.

Когда он смотрел, как под блестящей поверхностью утюга выпрямляется ткань и вдыхал запах альпийских лугов, или как там назывался этот Маринкин ополаскиватель, зазвонил телефон, и Костя не глядя ответил.

– Комаров Константин Кириллович?

– Да.

– Старший лейтенант Муратов говорит. Произошло ДТП, приезжайте на Третью Парковую, знаете где это?

– Знаю. А что случилось?

Но старлей уже повесил трубку.

Первый момент Костя подумал, что это мошенники. Разводят людей на деньги, “Папа, это я. Я попал в аварию, привези срочно денег”. Или как там. Но сухая безразличность голоса на той стороне и, главное, краткость звонка подсказывала – это настоящий гаишник.

“Черт, она мне Фокус помяла!” – подумал Костя. В голове завертелись колеса арифмометра, он прикидывал, если пострадало крыло, или дверь, или вообще морда…

“Но почему Маринка не позвонила сама?..”

Лихорадочный поток мыслей и подсчетов застыл, будто бы замерз. Костя не решался даже внутренне озвучить догадку, которая поднималась из недр сознания словно черная луна.

Все еще не позволяя страшной мысли оформиться, он надел недоглаженную рубашку, штаны, куртку, взял зачем-то запасные ключи от Фокуса, спустился на лифте, вышел из подъезда и уже внизу, глядя на пустое парковочное место, понял – он не знает, как добраться до Третьей Парковой без машины.

Он не помнил, как ловил тачку, как выглядел водитель и как доехал до места. Все его силы ушли на то, чтобы не думать ту самую мысль. А именно – почему Марина не позвонила сама?! Почему она не позвонила?!

На месте морды у Фокуса, его любимого Фокуса цвета чернильный синий, не было вообще ничего. Кабина… кабина тоже в хлам, в голове запульсировала фраза “не подлежит восстановлению”.

И тут Костя увидел стульчик для кормления. Он все еще лежал на заднем сидении почти как новый. И две машины скорой помощи немного в стороне. Скорые никуда не спешили.

Слева из кювета торчал грузовик с нарисованной на борту пачкой макарон, его задний бампер слегка помят. Номер покосился, но все еще висел на одном болте. С120КМ.

Буквы поплыли перед Костиным взором, в ушах зазвенело и он провалился в белую свистящую пустоту.

***

Ложка опустилась в молоко и появилась с алфавитом. Наверху лежали буквы С, К, М.

Костя моргнул. Посмотрел на Марину. Живая, злится на него, но не будет скандалить при ребенке. Сонечка. Живая. Уплетает макароны. На макушке хвостик, стянутый розовой резинкой.

– Вот плывет пароход нашей Соне прямо в рот!

Костя провел ладонью по лицу. Надо собраться. Грузовик. Морда Фокуса в смятку. Блондинка в холле офиса. Он сидит в машине и ждет. Марина уходит в очередной раз навсегда. Две скорых никуда не спешат.

– Сегодня на Международной космической станции произошла авария, один из модулей самопроизвольно отстыковался. Наши космонавты и их американская коллега пытаются устранить неисправность. А теперь к новостям культуры. Сегодня в Кремлевском дворце…

Он попал в какую-то петлю времени? День сурка? Марина такая красивая, хоть и злится, хоть и едва сдерживает себя, хоть и медуза помпейская. И Соня, щеки эти с диатезом… Хочется жить в этом моменте бесконечно, смотреть на пароход прямо в рот, на буквы, на дочку. На жену-истеричку. Нюхать запах молочной лапши.

Но – макароны доедены, и Соня убежала.

– Ты где вчера вечером шлялся?!

Марина перешла сразу к делу.

Блондинка. Грузовик. Две скорых. Нельзя дать им уехать. Надо что-то придумать.

– Я давно собирался тебе сказать, Марина, я встретил другую женщину.

– Не вешай мне лапшу… Чего?!

– Да, я встретил другую женщину, блондинку. И нам с тобой надо расстаться.

– Да?! И как ее зовут, эту твою блондинку?..

– Ее зовут Светлана. И я уезжаю к ней прямо сейчас!

С этими словами Костя ушел в комнату, быстро переоделся, не глядя покидал какие-то свои вещи в рюкзак, схватил основной и на всякий случай запасной ключи от Фокуса и выскочил из квартиры, не обращая внимания на Маринины вопли.

“Потом разберемся”, – думал он.

От греха подальше, Костя поехал в противоположную от Третьей Парковой сторону. И на пустой утренней дороге он размышлял, как потом замаливать перед Маринкой грехи. Мысленно он уже выбирал в ювелирном колье с гранатами под цвет ее глаз, когда в зеркале заднего вида из ниоткуда на него полетел грузовик с нарисованной на борту пачкой макарон.

Костя крутанул руль, но увернуться не смог. Последнее, что он видел – номер С120КМ, въезжающий в зад его любимого Фокуса цвета “чернильный синий”.

***

Буквы С, К, М плыли в молоке небытия, потом встали рядом и сформировали под собой куртку курьера, а потом и самого курьера, а потом офисный лифт, и Костю, едущего с работы за день до этой свистопляски.

В голове у Кости кишмя кишели грузовики, макарны, буквы, чернильно-синий фокус, стульчик для кормления и буквы, гадкие буквы.

Лифт пиликнул и открыл двери. Курьер замешкался, Костя протолкнулся вперед и врезался прямо в блондинку. От нее шел приятный аромат (Кристиан Диор?). И она искренне улыбнулась Косте.

– Светлана?.. – спросил он.

Блондинка моргнула длинными ресницами:

– Мы знакомы?..

Костя на секунду представил, что он врет Светлане что-то красивое вроде “вы привиделись мне во сне”, и они идут в бар за парой-тройкой аперолей, а потом занимаются любовью у Светланы на кухонном столе. А утром чертов грузовик С120КМ всё равно размазывает Костю и его чернильный Фокус.

И Костя промямлил:

– Простите, обознался… – и поспешил к турникетам.

Он вышел на парковку и сел в машину, завел ее, но домой ехать не хотел. Потому что утром опять лапша, опять скандал и опять кто-то из них (и чернильно-синий Фокус) гибнут.

Вместо этого Костя кружил по городу без особой идеи, сворачивал на случайные улицы, проезжал малознакомые кварталы. Из головы не выходила Светланина дружелюбная улыбка и возможный секс на кухонном столе, но и фатальный грузовик с пачкой макарон на борту тоже не выходил.

И вдруг Костя затормозил в неизвестном переулке, а прямо перед ним у подъезда он увидел грузовик с макаронами. Костя вышел из машины, подошел ближе. С120КМ. Это он, сука такая.

Костя остановил прохожего:

– Не знаете, чей это грузовик?

– Так это Михалыча, вон его окно горит!..

Костя подошел к окну. Там на кухне, залитой желтым светом лампочки, сидел упитанный мужик лет сорока и поедал макароны по-флотски из глубокой тарелки. Запивал он все это пивом из банки. Вид у мужика был довольный.

Костя вернулся к машине, нашел монтировку и решил: “Сейчас проломлю этому Михалычу башку, и завтра никто не погибнет!”

Он вернулся к окну. Михалыч закончил с макаронами и перешел к чаю с баранками. Каждую баранку он рукой ломал на куски, высыпал их из ладони на стол и съедал по четвертинке, отхлебывая из огромной чашки в красный горошек.

Монтировка в Костиных руках затряслась, он сел обратно на водительское сидение и попытался собраться с духом.

Сидел он долго. Михалыч уже давно погасил свет и ушел спать, а Костя все не мог заставить себя встать с кресла и покончить с этим.

Часов одиннадцать вечера Костя сдался и поехал домой. Когда он пришел, Марина уже спала. Костя скинул рубашку и брюки, забрался к ней под одеяло и прижался к ее теплому родному телу.

***

Утром пароходы с алфавитом опять поплыли к Соне в рот. Костя снова признался в измене и убежал на улицу, сел в Фокус и решил вообще никуда не ехать. “Попробуй врежься в меня тут, Михалыч, только попробуй!”

***

Потерянный модуль МКС прошел верхние слои атмосферы и падал на Землю с конечной скоростью 110 метров в секунду.

Лампочка

«Неделя — ерунда, — успокаивала себя Полина, — даже не неделя, а пять дней. В субботу утром уже приедет». Но ничего не помогало — квартира все равно казалась пустой и странной без Вадима. В коридоре не стояли его конверсы, на полке не хватало его дезодоранта, а главное — царила какая-то непривычная тишина. Чайник на кухне не шипел, потому что никто не варил бесконечно чай, кресло на колесиках не скрипело, а рабочий ноутбук не свистел как истребитель перед взлетом. Да и не было этого ноутбука — уехал в командировку вместе с хозяином.

Но Полина не собиралась сидеть в позе лотоса и созерцать пустоту-без-Вадима. У нее, в конце концов, была целая куча дел, не связанных с ним. Да одна очередь на чтение чего стоила! Полторы полки только бумажных книг, не говоря уж о сотнях электронных!

Она взяла первый попавшийся роман — им оказался Мураками — и легла на кровать. Взгляд скользнул по пустой правой половине, но Полина не позволила мыслям опять затянуть себя в эту воронку. Вместо этого она разместилась поудобнее, сунула под бок дополнительную (Вадимову!) подушку и включила прикроватный светильник.

Светильник не включился.

«Да что ж это такое!.. Всё летит в чёртовой матери!.. Вадим!..» — едва не взвыла она, но взяла в себя в руки. Ведь она же не какая-нибудь тупая овца, которая без мужчины шагу ступить не может. Она цельная самодостаточная личность, и лампочку уж точно в состоянии поменять!

Полина пошла в коридор, открыла шкаф и запустила руку в вадимов ящик со всякой мелочевкой, покопалась там и потянула за что-то круглое. Лампочка. «Потому что я цельная и самодостаточная!»

Полина отнесла ее в комнату и попыталась ввинтить, но лампочка не ввинчивалась. Полина попробовала еще раз. Не выходило. «Слишком толстый цоколь!» — поняла она.

И опять она вернулась к ящику, и опять запустила руку. И снова нащупала что-то округлое. Вытащила на свет.

Эта лампочка оказалась совершенно черного цвета.

«Чепуха какая-то... Зачем нужна черная лампочка?..»

Но зато цоколь у нее был гораздо тоньше.

Полина пошла к светильнику, и лампочка вкрутилась с первой попытки. Торжествуя, Полина нажала выключатель.

В комната потемнело. Но не обычной вечерней темнотой, не будто тучи набежали на небо, а словно кто-то приподнял чугунную крышку ада, и оттуда полилась черная слизь, которая затянула стены, залила пол и кровать, и томик Мураками на кровати. И из этой черной слизи то тут, то там выныривали тощие руки, когтистые пальцы и длинные извивающиеся щупальца, одно из которых потянулась к Полининой ноге и заскользила наверх.

— Ай! — вскрикнула Полина и выключила светильник.

Адская слизь моментально исчезла, словно ее никогда и не было. И никакое щупальце по ноге больше не карабкалось.

— Что за фигня?..

Полина внимательно осмотрела свою ногу, заглянула под кровать, подняла Мураками и проверила там. Ничего подозрительного не было. Выкрутила лампочку, изучила ее со всех сторон. Поднесла к свету — внутри ничего не видно. Потрясла. Даже понюхала. Но никаких странностей не заметила.

«Наверное, это Вадим захотел надо мной подшутить, — решила она, — напихал каких-нибудь устройств дополнительной реальности и наблюдает за всем по веб-камере».

Полина с усилием улыбнулась и помахала рукой неизвестно куда. Посмотрела на стены, на потолок и на гардероб — не было там никаких устройств!.. И веб-камеру им в спальню он бы точно не установил, в этом Полина не сомневалась!..

С черной лампочкой в руках она вышла из комнаты, пытаясь как-то переварить произошедшее. Обратно в спальню ее совершенно не тянуло, а Мураками захотелось взять резиновыми перчатками и вышвырнуть в мусоропровод. А лучше и лампочку вместе с ним. И перчатки.

И Полина уже вышла было на этаж, но гештальт, гештальт-то у неё так никогда не закроется! Как она тогда поймет — что же это была за слизь?.. Руки?.. Щупальца?..

«Если это какой-нибудь пранк, — решила она, — его точно организовали именно в спальне. Надо вкрутить лампочку куда-нибудь еще».

Полина прошлась по квартире и поискала там другой такой же патрон, в который можно эту лампочку ввинтить, сама удивляясь собственной смелости.

Подходящее гнездо нашлось в ванной, в подсветке у зеркала. Полина решительно вывернула старую (нормальную) лампочку, но вот на черной, все-таки, слегка притормозила.

«Сидят в этом своем Красноярске, или куда он там поехал, и ржут надо мной!» — сказала она и уверенно потянулась к разъему.

Ванная моментально погрузилась в адский мрак. Черной слизи на этот раз было ещё больше, она почти доходила Полине до колен. Слизь бурлила и пузырилась, от нее поднимался гнилостный смрад.

Из ванны, до краев наполненной черной жидкостью, вынырнул огромный жабочеловек с бородавчатой кожей и, не сводя с Полины похотливого взгляда, облизал свою лысую голову длинным шершавым языком.

Полина отпрянула и едва не поскользнулась на кафеле, выскочила к коридор и машинально выключила свет в ванной. Черная лампочка в зеркале, к счастью, тоже погасла, а то слизь наверняка перелилась бы в остальную квартиру.

Это что угодно, но не пранк! Никакая дополнительная реальность так не умеет — чтобы жабочеловек в ванне и слизь, и вонь!.. Оставалось два варианта: или это действительно адская лампочка, или, что более вероятно, Полина начала потихоньку съезжать катушек.

Как бы там ни было, оставаться здесь одна она не собиралась. В жизни теперь не полезет в эту ванну! Там же только что сидел жабочеловек! А если он все ещё там, только его не видно при обычном свете?..

Никогда не ляжет в эту кровать и не возьмет в руки этого чертового Мураками!

Она бы и ногу отрезала, которую касались черные щупальца, но нога ей еще пригодится. И потом, Вадим всегда их ценил, что левую, что правую.

Полина взяла сумку, покидала туда нижнего белья, каких-то штанов, платьев, баночки с кремом, пузырьки с лаком и прочие предметы первой необходимости. Позвонила Ксюхе:

— Можно у тебя до субботы упасть? Да Вадим в командировку уехал, а мне одной в квартире не по себе...

Та была не против.

Сперва Ксюха сварила ей какао, но, посмотрев на Полинин взбаламученный вид, достала бутылку коньяку. Полина отказывалась, говорила что не пьет, потому что дуреет. Но, тем не менее, выпила.

И когда тепло разлилось по телу, коньячный запах заходил в голове, она тут же выложила всё про лампочку, про слизь, про щупальца и про похотливого жабочеловека.

Ксюха выслушала все молча, налила себе, выпила залпом и спросила:

— Ты к психиатру у давно ходила?

Полина вздохнула:

— Я тебе клянусь — выглядело как настоящее! Включаешь лампочку — вокруг одна хтонь, выключаешь — ничего. Разве галлюцинации так работают?..

— Галлюцинации по всякому работают.

Потом они отвлеклись, обсудили Ксюхины неудачные свидания и всяких карликов на сайтах знакомств. Ксюхин кратковременный, но деструктивный роман с директором по маркетингу, после которого директорова жена грозилась Ксюхе морду расцарапать.

И где-то к середине бутылки Ксюха сказала:

— Ладно, пошли твою лампочку смотреть.

Полина решительно отказалась.

— Да пошли, что ты. Я даже баллончик возьму перцовый на всякий случай.

Ксюхина пьяная решительность перекинулась и на Полину, и она в конце концов согласилась. Они поймали тачку, доехали до Полининых новостроек, поднялись на этаж. Полина отперла дверь, но переступить порог не могла. Ноги — те самые, уважаемые Вадимом ноги, отказались ей подчиняться.

— Да ну что ты как сопля!.. — Ксюха фыркнула и полезла вперед. — Показывай, где тут твоя адская лампа!

Полина вздохнула пару раз и устремилась за подругой, а то еще увидит, какой в квартире остался бардак...

— В ванной! В ванную иди!

И вот, они включили свет и шагнули внутрь.

Черная слизь уже почти доходила до полининых шортиков, Ксюхе же с ее двумя метрами — чуть ниже колена. Сама Ксюха в свете лампочки тоже изменилась, у нее вырос крючковатый нос, похожий на клюв, и на руках появились редкие облезлые перья.

— Твою жопу мать!.. — произнесла она, хлопая круглыми птичьими глазами.

Жабочеловек в ванне только и ждал их. Увидев Ксюху, он поднялся во весь рост, показав сферическое пузо и бородавчатый пенис под ним.

— Гуа-гуа!.. — произнес он и кинулся вперед.

Полина завизжала и бросилась наружу, но Ксюха, похоже, не успела.

Полина постояла пару секунд за дверью, а потом краем глаза заглянула назад.

Жабочеловек сидел на полу. Черная слизь доходила ему до груди. Он чавкал и обгладывал руку в облезлых перьях, остальной Ксюхи нигде видно не было. Время от времени из слизи высовывались шупальца, и жабочеловек сплевывал им куски мяса.

Полина заорала что есть мочи и побежала, не озираясь.

Прибежала она, как оказалось, в старую мамину квартиру. Мама ее, конечно, сразу пустила и сказала:

— А я тебя раньше ждала, чего, думаю, ты там одна будешь торчать в пустой квартире.

И потом, приняв душ и завернувшись в одеяло, Полина убедила себя, что все это были больные фантазии разыгравшегося воображения.

Только Ксюхе она звонить не решалась.

В субботу утром Вадим приехал за ней сразу из аэропорта. Полина кинулась к нему на шею и долго вдыхала привычный запах.

— Ну ладно, ладно, поехали домой, — сказал Вадим.

В лифте Полина прижалась к Вадиму всем телом и залепетала ему на ухо:

— Я без тебя такого себе навыдумывала, такого!..

А Вадим привычно взялся за ее попу, и Полина поняла, что вся эта чепуха с черной лампочкой — всего лишь игра ее девичьего воображения.

Перед дверью она сказала:

— Ты подожди минутку, я быстро-быстро уберусь. А то я впопыхах убегала!..

Она повернула ключ в замке и открыла дверь.

Там до самого потолка стояла черная стена слизи. В ту же секунду стена колыхнулась и обвалилась вперед, сбивая Полину с ног.

Она вынырнула из потока, хватая воздух ртом и отплевывая сгустки. В подъезде стало адски темно, из соседских дверей, из приборного щитка и из лифта вылезли когтистые руки и щупальца и тянулись вперед, стараясь кого-нибудь ухватить.

А у Вадима внезапно оказалось три головы. Одна змеиная, вторая шакалья, а третья — голова демона. И демоническая голова сказала:

— Что ж ты, дура, свет не выключила!

Полина попыталась оттолкнуться ногами подальше, чтобы хотя бы встать, но они проскальзывали по мокрой плитке.

Демоническая голова Вадима расплылась в злой улыбке.

Кое-как Полина поднялась и припустила вниз по лестнице.

Она бежала по улице, но ее привычный спальный район преобразился. Дети со злыми желтыми лицами смотрели на нее светящимися глазами. Гиены с миллионом зубов щерились при виде ее. И везде — на дорогах, на газоне, на домах — везде бурлила черная вонючая слизь. Пузыри громко взрывались, обдавая Полину фонтаном мерзких капель.

Из ее любимой кофейни на углу выходили уродливые монстры, у которых в стаканах копошились черви. Вместо горки на детской площадке стоял гигантский осьминог и откусывал головы зазевавшимся прохожим.

В конце концов Полина выдохлась, поняла, что бежать некуда, села на скамейку, закрыла глаза руками и заплакала. По ее ногам карабкались щупальца, а сиденье у скамейки было скользкое и холодное.

Откуда-то из-за спины Вадим обычным своим голосом сказал:

— Ты чего убежала, дурочка?.. Держи, я тебе капучино купил.

Полина не глядя протянула руку назад и взяла бумажный стаканчик. Она подозревала, что внутри копошатся черви, но проверять не стала, просто отпила.

На вкус это оказался совершенно обычный кофе.

Когда Полина открыла глаза, черная слизь и всё странное куда-то исчезло. Она сидела на совершенно обычной скамейке в зеленом парке среди совершенно обычных новостроек. Рядом стоял Вадим с встревоженным лицом.

Полина вытерла слезы и улыбнулась ему.

Весь оставшийся день прошел обыденно, словно Полина никогда и не включала ту злосчастную лампочку. Только в ванну она лесть так и не решилась, просто обтерлась мокрым полотенцем.

Вечером они с Вадимом занялись сексом, и это был нормальный секс. Полина смогла даже смотреть на Вадима и не думать, что у него на самом деле три головы, и все они не человеческие.

Но когда она проснулась ночью и увидела, как Вадим сидит в темноте и смотрит на ее красивые ноги, она поняла — рано или поздно Вадим превратится в трехголового монстра и сожрет их.

Калым

Эта представилась Ангелиной. Никакая она, конечно, не Ангелина, скорее всего Даша или Маша. Ангелина это так, творческий псевдоним. Впрочем, я-то тоже не Ярослав.

Губы она накачала как камеру на велосипеде, взгляд постоянно соскальзывал на них.

— Нравится?.. — она посмотрела по сторонам. В переулке не было ни души. — Могу прямо здесь отсосать за полтос.

— Давай дойдем, у меня там отдельные апартаменты практически.

Слева уже начался забор. Совершенно обычный забор — бетонный с ромбиками. Но Ангелина что-то почувствовала:

— А мы где?.. Не похоже на апартаменты...

— Да калым у меня тут, сутками дежурю. Большой комфортабельный вагончик полностью в моем распоряжении. В нашем с тобой распоряжении.

Но ее это не особенно убедило. Тогда я бросил как бы невзначай:

— У меня там просекко в холодильнике стоит.

Ангелина оживилась:

— А апельсиновый сок?..

— Найдем.

А вот и калитка. Самый сложный участок — пока я ковыряюсь с замком, девка оставалась сама по себе на пару секунд и могла задуматься. Поэтому я спросил:

— Ездила когда-нибудь на Бали?

— Слуш-а-ай!.. — протянула она, — так люксово слетала в этом году, просто шикардос!.. Валера, один мой спонсор, все оплатил, а сам со своим семейством в соседнем номере...

Тут замок щелкнул, я открыл дверь и пропустил ее вперед. Она без умолку болтала про этого Валеру, как он забегал к ней пару раз в день, а всё остальное время она лежала на пляже и потягивала коктейли. Она говорила ещё про каких-то мальчиков, вечеринки, но я не вслушивался. Главное, не дать ей осмотреться — по обе стороны от нас возвышались кресты и старые гранитные памятники с выцветшими надписями. И света от уличных фонарей вполне хватало, чтобы все это разглядеть. К счастью, Ангелина так истово вспоминала «сказочное Бали», что дошла до сторожки не озираясь.

Я сделал ей мимозу и протянул бокал.

— Слушай, — она вдруг вышла из образа, — а у тебя поесть ничего нет?.. А то развезет, а мне еще работать.

Ну зачем, зачем она так?.. Ходила как кукла, говорила как кукла, и вдруг...

— Есть бутерброд с колбасой, — ответил я машинально.

— Спасибо!..

Она уплетала бутерброд, запивала мимозой и улыбалась мне простой настоящей улыбкой (даже надутые губы не мешали). У меня внутри все перевернулось, хотелось отобрать мимозу, крикнуть: «Не пей, дура!», но было уже поздно — «заряд» в коктейле начал действовать. Вскоре Ангелина зевнула, прикрыла глаза, сползла на диван и отключилась.

Я смотрел на нее долго. Все пытался превратить ее обратно в пустую куклу, дешевую шлюху из задрипанного кабака. Но перед глазами стояла та самая живая деваха с бутербродом, а в ушах звенело ее совершенно искреннее «спасибо».

В конце концов, я напомнил себе, для чего всё это. Напомнил про мою любимую Варю, про Вареника моего сладкого...

«Прости меня, Ангелина, или как там тебя. Прости меня, дурочка», — подумал я и взвалил тело на плечо.

До склепа идти было всего ничего, но я едва передвигал ноги. И не из-за веса Ангелины — совесть, чертова совесть тянула меня к земле посильнее любой гравитации.

Но я справился. Я затащил ее внутрь и спустил по каменным ступеням вниз. Откуда-то сверху, как и всегда, пробивался бледный свет. Я так и не смог разобраться, откуда от здесь берется.

Я положил тело на холодную землю и шагнул назад.

Раздался хриплый, омерзительно медленный голос:

— Принёс мне еду?

— Принес, — ответил я и попытался отвести взгляд от бездыханного тела в коротком платье.

Самая дальняя плита поднялась, и из нее как в замедленной съемке вышел он. У него были длинные руки с огромными пальцами, каждый заканчивался похожим на кинжал когтем, серая голова, похожая на яйцо, а зубы, как у глубоководной рыбы, не помещались в рот.

Молча он приблизился к Ангелине, понюхал ее тонким носом, а потом одной рукой ухватил за талию и поднял в воздух, словно она ничего не весила.

Так же медленно он удалился обратно в нишу, а все это время я не мог пошевелить ни руками, ни ногами, и, кажется, даже не дышал. Его злая воля сковала мои движения.

Но, когда плита поползла на место, я кинулся вперед и закричал:

— Стой! А Варвара?!

— Через неделю, — прошипел он, — принесешь еще одну.

— Но мы же!..

Я попытался ухватить его за руку, но он отмахнулся, и от удара я улетел метров на пять. Мне показалось, на его безгубом лице заиграла улыбка, когда он вытянул откуда-то из темноты мою Варю, белую как саван, и, прижав длинный коготь к ее горлу, сказал:

— Через неделю принесешь еще одну!

***

Варя пропала за десять дней до свадьбы. Сперва я решил — она просто передумала и прячется где-нибудь у подруг. Но родители тоже не знали, где она, а подруги в один голос утверждали, что не видели Варвару. И что она бы не передумала — она искренне собиралась за меня замуж.

Я сунулся в полицию — но там как всегда: «пройдет трое суток — тогда приходите. А лучше — не приходите».

А ночью она мне приснилась. Варя с белым до синевы лицом стояла в свадебном платье посреди старого кладбища и причитала: «Забери меня отсюда, Сашенька!.. Спаси меня!..»

Сперва я решил — ну, сон и сон, просто мозг ночью перерабатывает дневные переживания. Но на старое кладбище на всякий случай сунулся. Ворота там были закрыты на ржавый замок и на стук в заднюю калитку тоже никто не отвечал. Тогда я просто перелез через бетонный забор и безо всякой надежды пробежался мимо могил, крестов и заборчиков.

Древний, наверное еще века семнадцатого, склеп стоял в самом дальнем углу. Его крыша покосилась, а каменная дверь была слегка приоткрыта. И около этой двери на земле валялось что-то цветное.

Я наклонился. Сережка! Пестрая сережка с Тоторо!

Варенька моя, Вареничек мой сладенький был тут!..

Я бросился внутрь, а внизу меня встретил он.

И он сказал принести за мою невесту выкуп. Трех женщин не старше тридцати.

Я пытался напасть на него, отбить Варю, но для медленной древней твари он двигался на удивление быстро. И бил на удивление сильно.

И я согласился.

Я пришел домой и подумал — пойду опять в ментовку. Но довольно живо представил, как на мои просьбы «выслать ОМОН, там древний упырь мою невесту в плен взял» вызывают фургончик. Но не ОМОНа, а скорую помощь. И меня под белы рученьки увозят на освидетельствование.

Потом я искал по всему городу ствол и купил-таки у одного дядьки ПМ. Но засомневался, возьмет ли упыря пуля в принципе. Хоть из Макарова, хоть из Калаша, хоть даже из ПЗРК, если б я его где-то достал. Да и упырь ли он, этого я тоже не знал. Какая-то тварь. Древняя и страшная. Поди знай, чем его можно забороть. В любом случае, выстрел из ПЗРК (которого у меня, к слову, даже близко не было) точно добил бы Вареньку мою любимую. Да и меня, скорее всего. Склеп-то маленький и старый. Там нас всех и похоронило бы, сразу на кладбище.

Словом, на следующий день я привел ему первую жертву. Нашел у вокзала какую-то наркоманку и с огромным трудом уговорил ее пойти со мной.

Упырь ее забрал, но сказал в следующий раз приводить поздоровее, посочнее. Поэтому я переключился на проституток. Старался выбрать опустившихся, которых, вроде как, не жалко.

Хотя жалко на самом деле было. И совесть меня грызла бесконечно, а эта Ангелина с бутербродом переломила хребет верблюду, и я просто уже не мог. Не мог приводить ему невинных жертв. Не мог брать еще больший грех на душу, там и так черным-черно стало от этих троих.

Я взвесил опять все варианты. Полиция, понятно, отпадала. Охотников за привидениями в наше захолустье так и не завезли. Нанять пяток крепких ребят с автоматами?.. А если ОН их почувствует издалека?.. И, скажем, перережет Вареньке горло?.. Да и денег-то у меня таких никогда не водилось. Впрочем, неизвестно, сколько берет бригада автоматчиков. Но я и выяснять не стал — риск чересчур велик.

Оставалось два варианта — до скончания веков таскать ему женщин на убой или найти какую-нибудь жертву «с секретом». Скажем, инструкторшу по рукопашному бою. И, может быть, мы вдвоем с ним как-нибудь справимся. Или нет. Но попытаться стоило — от мысли, что еще одна Ангелина... «Спасибо!»

Да черт побери!..

***

Ее звали Катя. В одежде она не выглядела как-то особенно грозно, и это хорошо.

— Тебе, что ли, индивидуальные занятия нужны по дзюдо?.. — голос у нее был женственный, но где-то в глубине чувствовался пуленепробиваемый металл.

Я не стал ходить вокруг да около и рассказал ей все как есть. Только старался не упоминать слов «упырь», «древняя тварь» и тому подобное. Назвал его «маньяком, который держит в плену мою невесту». И что «она мой единственный шанс». Уже скормленных твари женщин я в разговоре не касался, но схему с «бездыханным телом» описал. Короче, говорил правду, хоть и не всю.

Катя наклонила голову и долго смотрела на меня, не сводя глаз.

— Я никакого снотворного пить не буду, — наконец, сказала она.

— Но он может почуять, что вы не спите!..

— Не буду я снотворное пить.

Я кивнул. Спорить с ней все равно бесполезно. Договорились, что она придет на кладбище к одиннадцати вечера. Желательно, в платье пооткровеннее.

— А скажите, — промямлил я, — сколько это может стоить?..

— Я что, зверь?! На свадьбу потом позовете салатики есть.

***

Платье на дзюдоистке оказалось ультракороткое. Даже девки из задрипанного кабака длиннее носили. И ноги, надо сказать, отличные... Катя поймала мой взгляд:

— Не смотри на меня, — и, кажется, слегка покраснела, — это чтобы движения не ограничивало.

Мы пошли по гравийной дорожке, Катя пыталась вилять бедрами и хихикать, но ни то, ни другое у нее особо не получалось, и я сказал ей:

— Иди нормально.

— А если смотрит?..

Я мотнул головой. Упырь точно не смотрит, по крайней мере обычным человеческим взглядом.

В сторожке она прополоскала рот шампанским и помазала немного за ушами. Для запаха. Я достал «Макаров», зарядил его и снял с предохранителя.

— А ты стрелять-то умеешь, жених?..

Я пожал плечами.

— Меня не подстрели.

Катя забралась ко мне на плечо и повисла, будто действительно накачалась снотворным. Я с трудом дотащил ее до склепа — хоть роста она была небольшого, но мышечная масса у нее — будь здоров!..

Я спустился по лестнице и осторожно положил Катю.

— Принёс мне еду? — проскрипел из-под земли упырь.

— Принес...

Он вылез, как обычно медленно подошел к Кате, понюхал, потом понюхал ещё. Зыркнул на меня полностью белыми глазами, защипел страшным, разрывающим перепонки звуком и поднял руку с когтями-клинками.

— Катя!.. — крикнул я.

Она посмотрела наверх:

— @$#%№!.. — и кубарем откатилась в сторону.

И вовремя — когтистая рука воткнулась в землю на ее прежнем месте.

Пока тварь вытягивала руку из земли, Катя кинулась ему на спину, схватила яйцеподобную голову в зажим и стала душить.

Упырь дернулся влево, вправо. Но Катя держалась насмерть.

Тогда упырь повернул свою голову на сто восемьдесят градусов, как сова.

Катя от неожиданности едва не разжала руки.

Мне надо было ей помочь, я пытался достать ствол, но непонятный паралич опять сковал меня. «Ну давай же, давай!» — подгонял я себя.

И тут упырь впился миллионом зубов в Катин нос. Катя заорала и начала лупить упыря ногами со всей силой. Но упырь так и не отпускал ее.

— Сука! — крикнул я и из последних сил дернул рукой, выхватил пистолет и пальнул три раза, не особо целясь.

Пули вошли в его пыльное тело, как в мешок в мукой. Он разжал челюсти и странно засвистел.

Я выстрелил еще. И упырь, опять как в замедленной съемке, опустился на землю. Катя рухнула рядом с ним.

Я подбежал к ней.

Вместо лица — сплошное кровавое месиво. Она не шевелилась и даже не дышала.

Я поискал пульс.

Пульса не было.

Я положил Катю поудобнее и прикрыл ее лицо курткой. «Я позабочусь, чтобы твоя жертва не была напрасной!» — подумал я и полез в черную дыру за дальней плитой.

Небольшая затхлая пещера была по колено наполнена человеческими костями, некоторые из них пожелтели от времени. Я разбрасывал их в стороны, кричал:

— Варя!..

Но никто не отзывался.

Наконец, я нашел ее в незаметной нише в самом темном углу. Она лежала, не шевелясь, ее кожа фарфорового цвета практически светилась.

Я вынес ее наверх, положил в сторожке на диван. Растирал ее бледные щеки, делал искусственное дыхание.

И, наконец, Варя очнулась.

Открыла веки, посмотрела на меня абсолютно белыми глазами и сказала:

— Принёс мне еду?

Духота

Собственное отражение в зеркале Свете никогда не нравилось. Непропорционально огромный лоб, блеклые глазки, оттопыренные уши как у эльфа, тонкая нитка губ. А теперь ко всему этому добавились еще и морщины между бровей и около рта.

Света вздохнула, взяла с полки карандаш, послюнявила и обвела левый глаз. «Можно вообще новое лицо себе нарисовать, как те девицы в интернете, — думала она, — только не поможет».

Дверь в ванную без стука открылась. Света вздрогнула.

— Ты куда это фуфыришься?! — Илья стоял в проходе, уперев руки в боки и распахнув халат, демонстрируя мохнатый живот и клетчатые трусы. Её этот живот, а тем более мужские трусы, всегда смущали, всегда хотелось крикнуть: «Да прикройся уже!», но Света никогда не кричала, особенно на Илюшу.

— Просто на работу собираюсь… — ответила она.

— Будешь там глазки мальчикам строить?!

— Илюша, ну что ты такое говоришь, какие глазки?.. Просто хочется выглядеть получше, — Свете стало не хватать кислорода, и она задышала чаще.

— Трахаешься там с кем-нибудь? Признавайся, трахаешься?!

Света опустила руки:

— Илюшенька, ну что ты такое говоришь?..

— Идете на перерыв, закрываетесь в коморке для швабр, он стягивает с тебя трусы и засаживает свой бодрый двадцатилетний член в твою влажную, мокрую, волосатую...

— Илюша, перестань!.. Ни с кем я не трахаюсь!..

— А зачем тогда малюешься?!

—Говорю же — чтобы нормально выглядеть. Не нужен мне никто, кроме тебя…

— Ну, допустим, я тебе поверил. Иди тогда на работу прямо так, без штукатурки.

— Но, Илюша!..

— Прямо так иди, иначе я пойму, что ты шлюха и брехло.

— Но второй гла…

— Так иди, мерзавка!

Перед выходом, Илюша выпотрошил ее сумку, чтобы она не прихватила тайком никакой косметики, и выставил ее за дверь.

В автобусе Света старалась повернуться к людям левой накрашенной стороной. Всю дорогу она вспоминала человека с двумя лицами из фильма про Бэтмена. Урода, от которого женщины шарахались, а младенцы плакали. «Наверное, именно так меня сейчас воспринимают люди», — думала она, несколько раз порывалась выйти и дойти пешком, но на ходьбу сил не было. Она старалась не жалеть себя и не плакать, хотя внутри всё сжалось в тугой комок, как только Илюша распахнул дверь, и не разжималось с тех пор. Но от слез потечет тушь с единственного нормального глаза, и станет только хуже!..

На работе она прямиком пошла в туалет, заперлась там и написала Веронике Шаповаловой: «Принеси срочно тушь и помаду в последнюю кабинку, у меня авария».

Вероника пришла почти сразу. Она постучала три раза и прошептала:

— Это я!..

Света открыла. Вероника ойкнула.

— Представляешь, — объяснила Света, — выгнал меня на улицу прямо так. А иначе, говорит, ты шлюха и брехло. Говорит, ты там в подсобке с мальчиками трахаешься на работе своей.

— Вот ведь мудило душное!.. — Вероника покачала головой.

— Самое обидное — я ведь в понедельник в стирке трусы нашла красные кружевные. Сорок шестого размера — точно не мои...

— А я тебе давно говорила — уходи от него. Вы ведь даже не расписаны!

— Да куда я пойду…

— Ну как куда?.. Слушай! А у меня ж тут квартира появилась на пересечении Тимирязева и Комсомольской! Тетка недавно умерла, а я пока не придумала, что с ней делать. С квартирой, в смысле. Заезжай туда и живи сколько хочешь!

— Да как я поеду... И потом, он же меня найдет, и только хуже будет. Он говорил, у него приятель есть в спецслужбах...

— Да враки это все, давай! Ну, нельзя же так! Он тебя совсем задушит. Он, небось, еще и руки прикладывает? Светка, бьет он тебя?

Света пожала плечами:

— Ну, слегка...

— Слегка?! Короче, поехали сразу после работы, я тебе все там покажу. Тетка была, конечно, своеобразная, но квартира и есть квартира.

— А вещи мои?..

— Свет, ну видела я эти твои вещи!.. Новые купишь, нормальные, а то как старушка ходишь.

Света не ожидала ничего выдающегося — Вероникина тетка работала не то в школе, не то в библиотеке. Словом, это не мог быть пентхаус с бассейном и видом на фонтан. Но такого даже Света представить не могла: квартирка оказалась даже не на первом этаже, а в настоящем подвале, практически под землей. Узкие окна под самым потолком не открывались, батареи шпарили во всю мощь, но воздух не был сухой, а напротив пахло жаркой сыростью. В комнате стоял старый диван неопределенного цвета и книжный шкаф с собранием сочинений Киплинга и любовными романами в мягкой обложке. На кухне едва помещались газовая плита и столик с одной табуреткой.

— Ну, как тебе? — спросила Вероника.

Света надолго задумалась, как бы ответить, чтобы не обидеть Веронику, и в итоге просто кивнула.

— Согласна, не дворец, — Вероника похлопала её по плечу, — но лучше, чем со всякими мудаками.

С этим Света спорить не стала.

Вероника ее обняла, отдала ключ и сказала на прощанье:

— Ты поищи, у тетки Саши тут где-то постельное белье нераспакованное валяется, скорее всего. Она его всем дарила на любые праздники. Причем, полуторку. Я все собиралась ей намекнуть, что нам с Витей полуторки не нужны, но не хотела расстраивать.

Света закрыла за Вероникой дверь, встала на табуретку и попыталась открыть форточку, но не нашла ни одной ручки.

«Странно, — подумала она, — должны же окна хоть как-нибудь открываться?..»

Света разделась, разложила свою темно-синюю юбку и серую кофту в крупный ромб на диване, чтобы не пачкать. В одном лифчике и трусах, запасной-то одежды с собой не было, она нашла какой-то шампунь и перемыла все полы, стол, раковину, чугунную ванну, краны, плиту, унитаз. И когда закончила, на нее вдруг накатило осознание, что впервые за долгие годы она смогла довести дело до конца, и никто при этом ни разу не лупанул ее по заднице. Да еще и в нижнем белье!.. В нижнем белье шлепка по попе или щипка за грудь от Илюши было практически не избежать. Не говоря уже о том, что шлепками и щипками это никогда не заканчивалось.

Она набрала ванну, кинула туда найденную в тумбочке ароматическую соль и погрузилась в воду. Поплыть или даже лечь там, конечно, не получалось — колени почти упирались в грудь, но даже так Света получала массу удовольствия.

То ли теплая вода, то ли персиковый запах ароматической соли, то ли просто отсутствие Илюши так расслабило Свету, что она, кажется, заснула.

В полудреме она скорее ощутила, чем услышала странный шуршащий шум, шелестящий шепот, доносящийся сразу со всех сторон. Словно про брусчатке тащили увесистый мешок и что-то рассказывали, но шепелявые челюсти шамкали и перемешивали все слова, так что смысл ускользал, а оставалось лишь неощутимое беспокойство.

Света проснулась и вскрикнула, но это всего лишь тонкая струйка из крана шлепала по поверхности воды.

Подсохнув и попив чая, Света пошла осматривать свои новые владения. В книжном шкафу, помимо любовных романов и Редьярда Киплинга, она обнаружила еще игральные карты, две бутылки армянского коньяка и рабочий кассетный плеер с альбомом группы Дорз про женщину из Лос-Анжелеса.

«А тетушка была противоречивым персонажем!» — заметила Света и положила все вещи обратно.

На антресоли нашлись те самые упаковки с постельным бельем, штук пять. Света взяла одну наугад и открыла. На пестром зелено-красном пододеяльнике красовались Адам и Ева среди деревьев райского сада. Голые, и даже не прикрытые фиговыми листками.

Свете картинка не понравилась — во-первых, слишком цветасто и вульгарно, во-вторых, не хотелось прислоняться к чужим голым людям, пусть даже и нарисованным, а в-третьих — ну какие Адам и Ева?.. Но открывать еще одну пачку чужого, в сущности, белья она не решилась, тем более совершенно необязательно там попадется что-нибудь поприличнее.

Она постелила на диване, легла и долго листала телефон. Читала про насилие, про пост-травматический синдром («У меня-то его точно нет»). Про страшные случаи («Ну, у нас с Илюшей-то все в порядке, по сравнению с этим»). Про невозможность существовать в обществе, галлюцинации, флешбеки и другие симптомы. В конце концов, Света убедилась, что никакого ПТСР у неё нет. А ещё она подумала: «Надо же, часа полтора валяюсь в кровати, и никто мне ничего не сказал и за ляжки не ухватил». Она убрала телефон и закрыла глаза.

Но спала она плохо. Все время казалось, что где-то льется вода. Света вставала, проверяла краны на кухне и в ванной, ничего не текло. Казалось, что по полу волокут что-то тяжелое. Она зажигала свет, но в квартире кроме нее никого не было. Мерещилось, что в дверь вот-вот начнет ломиться Илюша и кричать: «Шлюха! Ты куда это сбежать надумала?!» Света проверяла ключ, замок был закрыт.

Когда она проваливалась в сон, ей снились мутные, душные сны. В них она ходила совершенно голая по пестрому райскому саду и пыталась чем-нибудь прикрыться, а на нее из кустов пялились пассажиры утреннего автобуса. Она бежала от взглядов, но соскальзывала со склона холма и проваливалась в змеиную яму. Зеленые, красные и бурые змеи ползали по ее обнаженному телу, возили по ней своей холодной скользкой кожей. Света пыталась стряхнуть их, но руки и ноги не слушались ее.

Утром Света проснулась разбитая. Постель с Адамом и Евой вся промокла от пота и скрутилась в клубок. Света расправила ее и оставила сохнуть, и проверила квартиру — за ночь ничего не изменилось. Дверь была все так же заперта, ключ торчал внутри. Вода нигде не подтекала. На полу не виднелось никаких следов. Окна закрыты, в батареях булькала горячая вода.

Только на кухонном столе стояло свежее красное яблоко с блестящей, почти восковой кожей.

Света моргнула. Яблоко никуда не делось. Подошла, дотронулась. Вроде, настоящее. Вернулась в комнату, позвонила Веронике:

— Ты вчера сюда не возвращалась?

— Светка, ты, что ли?.. Ты чего трезвонишь, шесть утра!..

— Ты в квартиру еще раз не заходила ночью?

— Нет, конечно, а что случилось?

— На кухне кто-то яблоко оставил.

— А ты сама его вчера не принесла?

— Ничего я не приносила, мы же вместе приехали. У кого еще ключ есть?

— Ни у кого, только у тебя, и у меня запасной. Сейчас, погоди, я проверю.

Вероника отошла от телефона, Света вернулась на кухню, посмотрела на яблоко, взяла его через полотенце и выкинула в мусорное ведро.

— Але, Свет!.. На месте ключ.

— Да?.. Странно…

— Может, это домовой с тобой подружиться решил?..

— Ох, Вероник, ну не смешно, какой домовой...

Света выбросила мусор с подозрительным яблоком в уличный контейнер и поехала на работу. В столовой на обеде она села с Вероникой за один стол и протянула ключ:

— Вероник, я тебе очень признательна, но я, наверное, к Илюше вернусь. Не могу. Сплю плохо, снится какая-то муть. И ещё яблоки из воздуха появляются.

— Ты чего?! Чтобы он опять тебя с говном мешал каждый день?! Чтобы на улицу выгонял с одним подведенным глазом?!

Светина рука с ключом затряслась:

— Ну не могу я! Не понимаешь, что ли?..

— Тебе мужика надо рядом положить нормального, тогда и спать будешь как убитая. Я чего только ни боялась — и темноты, и пауков. А Витя появился — как рукой сняло.

Света вздохнула:

— Ну что ты ерунду говоришь, кому я нужна...

— Слушай! Свет! Я знаю! У Вити на работе есть один мужик холостой. Черный пояс по айкидо, здоровый как шкаф. Хороший мужик. Давай, позовем его к тебе сегодня на ночь.

Света недоуменно посмотрела на подругу:

— Вероник, ты белены объелась?.. Не буду я спать с не пойми каким мужиком с Витиной работы.

— Ну не в смысле «спать» спать, а поставим ему раскладушку, будет твой сон охранять. Он понимающий дядька, думаю согласится помочь жертве насилия.

— Кому-кому?..

— Жертве насилия.

— Да не жертва я никакая. Вчера в интернете про ПТСР читала — ничего похожего. Просто такие вот отношения у меня дурацкие складываются...

Вероника покачала головой и достала телефон:

— Пишу ему чтоб к девяти приехал. В девять нормально же?..

— Вероник, перестань! Ты что, какого-то мужика...

— Все, поздно. Он согласился, приедет в девять тридцать со своим спальником.

— А он меня не того?..

— За Рустама ручаюсь.

Весь вечер Света ругала Веронику за ее шальные идеи и бегала по магазинам. Искала пижаму поприличнее, а то неудобно перед человеком в незнамо чем ходить. Потом закупала продукты, айкидошник размером со шкаф, наверное, ест за троих. Взяла себе еще перцовый баллончик на всякий случай, хотя, говорят, в помещении от него толку почти нет.

Рустам разговаривал мало и вообще напоминал сонного сенбернара. От предложенного (теткиного) коньяка он отказался, съел тарелку Светиных сырников и выпил чашку чая.

— Вы с Витей вместе работаете? — спросила Света.

Рустам кивнул.

— А что делаете?

— Программу одну, — буркнул Рустам.

— Вы программист?..

Рустам вместо ответа пожал плечами.

Света еще очень хотела спросить, почему же он такой большой, сильный, и работа вон хорошая, а до сих пор не женился, но решила, что он опять плечами пожмет или ответит односложно. «Да и обидится может, а нам еще вместе спать. Не вместе, то есть, а в одной комнате. Ох, Вероничка, организовала ты мне геморрой…»

— Я пойду ложиться.

Рустам снова кивнул.

Света надела новую пижаму, залезла под одеяло и крикнула:

— Можно!..

Рустам немного неловко зашел в комнату. В этой крошечной квартирке он чем-то напоминал медведя из сказки про теремок. Он раскатал на полу спальник, залез в него прямо в уличной одежде и пробасил:

— Все нормально будет, Света, не волнуйтесь.

И Света ему поверила, закрыла глаза и проспала всю ночь безо всяких снов и посторонних звуков.

Утром она потянулась, посмотрела на пробивающийся через узкие окошки рассвет. Рустам еще спал, закутавшись в спальный мешок так, что самого Рустама видно не было, только его огромную фигуру.

Тихо, чтобы не разбудить ночного стража, Света проскользнула в ванную, умылась, переоделась. Подвела глаза, накрасила ресницы и губы. В зеркале она себе все еще не нравилась, но хотя бы она сделала что могла.

Вряд ли, конечно, с Рустамом у нее были хоть какие-то шансы, такой большой и спокойный домашний зверь много кому нужен. Но мало ли.

На кухне на столе стояло новое красное яблоко. Точно такое же, как накануне. С гладкой, почти восковой кожей.

Света почувствовала холодок на затылке, под волосами. Если ночной подкладыватель яблок прошел мимо Рустама, он через что угодно пройдет!.. Мысль, что Вероника решила так над ней подшутить, принося каждое утро яблоки, Света прогнала. Вероника на такое никогда бы не пошла. Или это не настоящее яблоко?.. Может, у нее уже галлюцинации?.. Вон, при посттравматическом синдроме они бывают... У нее, конечно, никакого синдрома нет, но мало ли?..

Она решила спросить у Рустама — видит ли он это яблоко?.. Вернулась в комнату и дотронулась до его плеча:

— Рустам!.. — прошептала Света, — Рустам!..

Но мужчина не отзывался. Света прислушалась, но не услышала ничего, даже дыхания. Она затормошила его сильнее и позвала громче, но и тогда он не отзывался.

Света со всех сил дернула его за плечо, Рустам перевернулся, спальник соскочил с лица. Его рот был открыт, глаза выпучены, под кожей словно полопались сотни мелких кровеносных сосудов.

Он мертв!

Света отскочила, ударилась ногой об диван, но не почувствовала этого. Мысли стремительно забегали у неё в голове, обгоняя друг друга и путаясь:

«Что случилось с Рустамом?», «Его убили?!», «Кто его убил?», «Его что, задушили?!», «Кроме меня в квартире никого нет!», «А вдруг убийца еще здесь?!», «Надо ментов позвать», «Меня посадят», «В тюрьме я не выдержу!», «Черт, что же происходит?!», «Господи, что мне делать?!», «Бедный Рустам…»

Она задышала часто-часто, мозг не справлялся, она забилась, как птица в клетке...

Вдруг зазвонил телефон.

Илюша!

Так это он!

И яблоки подкладывал, и Рустама убил!

Сука ревнивая!

Света схватила телефон и бросила его в стенку. Он развалился на куски и больше не звонил.

И тут из-под дивана показалась голова змеи. Змея неспешно скользила, чешуйки шуршали по паркету, сетчатый рисунок блестел в свете просачивающегося сквозь узкие окошки солнца. Сдвоенный язык ощупывал поверхность, а змея все ползла и ползла, откуда-то снизу вылезало ее бесконечное туловище. Она сделала снаружи Светы эллипс, следом еще один и стала их постепенно сжимать.

Света внутри будто умерла. Она не могла двинуть ни руками, ни ногами, тело ее просто не слушалось. Даже бешеный поток мыслей куда-то улетучился, внутри замер немой крик и больше ничего.

А змея посмотрела Свете в глаза и зашипела:

— Впус-с-сти в с-с-себя з-з-змею, С-с-света, впус-с-сти!..

От неожиданности Света открыла рот и тут же захлопнула, и плотно сжала ноги. Она, почему-то, решила, что змею впускают именно там.

— В каж-ж-ждой женщ-щ-щине долж-ж-жна быть з-з-змея, — шептала гадина, — впус-с-сти з-з-змею, С-с-света!..

Света замотала головой.

А змея спокойно стягивала свои эллипсы, набрасывала петли еще и еще, и скоро Свету совсем скрыли змеиные кольца.

— Впус-с-сти з-з-змею, С-с-света!

И Света уже не могла мотать головой и шевелиться.

Змея сдавливала ее со страшной силой, Света не могла вдохнуть и выдохнуть.

Из последних сил она открыла рот и выдавила из себя:

— Да-а-а!..

Змея сунулась ей между челюстей и непостижимым способом проскользнула по пищеводу. Она заползала и заползала внутрь, а Света потеряла сознание и ничего уже не чувствовала.

Света сидела на диване и читала Киплинга, ее любимый эпизод — когда питон Каа гипнотизировал бандерлогов. На ней было короткое кимоно с цветастыми драконами, летящими по вечернему небу. Отопление приятно булькало, в комнате было жарко и, на удивление, влажно.

В дверь агрессивно постучали. Кулаком, похоже. Света поднялась, заложила страницу и прошла ко входу. В ее движениях появилось больше плавности, уверенности в себе. При ходьбе она качала бедрами. Драконы на кимоно извивались и словно летели вместе с ней.

Едва щелкнул замок, дверь резко рванули, и в квартиру влетел Илюша, пьяный и злой.

— Что ж ты, сучка, думала я тебя не найду?! — заорал он и занес руку для удара, но посмотрел на Свету и замешкался — в ней на первый взгляд ничего не поменялось, тот же непропорционально большой лоб, те же оттопыренные эльфийские уши, но на самом деле изменилось абсолютно все.

— Здравствуй, Илюшенька!.. — сказала она и указала в сторону кухни, — проходи, я давно тебя ждала.

— Ты первая!.. — прорычал Илья. Все шло явно не по его плану, и он не хотел терять инициативу.

Света пожала плечами и пошла вперед. Она вытащила бутылку коньяку и налила Илюше в чашку.

— Выпей за встречу, — сказала она.

— Отравить меня хочешь, падла?!

Света спокойно подняла чашку и выпила до дна. Поставила её обратно на стол и налила Илье:

— Пей, Илюшенька, не бойся.

— А закусить чем?.. — все еще недоверчиво озирался он.

— А вот яблочко на столе лежит, угощайся!..

Илья понюхал коньяк, влил его в глотку, крякнул и отхватил кусок от красного яблока с почти восковой кожурой.

— Значит, сучара, квартирку се… — заговорил он и почувствовал, как язык тяжелеет, и звуки все сложнее формируются в слова, — квартирку бебе… себе кварти… квати… сука… что ты мне дала?..

Илюша потянулся, чтобы ухватить Свету за волосы, но рука самопроизвольно опустилась, он обмяк и повалился на пол как мешок.

Подземный ход тянулся метров на десять под домом. Света волокла по нему бессознательного Илюшу за ноги, его дурная голова тащилась по песчаному полу. Прежняя Света не смогла бы такую тушу даже сдвинуть, а для нынешней он весил как пушинка.

Илюша очнулся в темном подвале, только одинокая лампочка болталась наверху, едва освещая саму себя. Он висел на стене, пристегнутый каким-то ремнем поперек груди крест-накрест. Он попытался освободиться, но не нашел на ремне никакого замка, а сам ремень оказался очень прочным, голыми руками его не разорвать.

В подвале было жарко, пот стекал по Илюшиному лбу и залезал в глаза, рубашка промокла насквозь. Воняло плесенью, сыростью и гнилым мясом.

Илюша открыл рот и шлепнул губами, но не смог ничего сказать пересохшим ртом.

— А, очнулся?.. — из темноты вышла Света. Ее глаза стали совершенно желтые, с узкими вертикальными зрачками, — хорошо, а то змея любит, чтобы добыча трепыхалась.

Света протянула руку. Внезапна ее рука оказалась неестественно длинной и гибкой, она оплела Илюшино плечо. Холодные чешуйки ползли по его коже и вжимались все сильнее. Илюша пытался дернуть руку, убрать ее хоть куда-нибудь, но не смог пошевелиться.

Света резко рванула на себя. Руку пронзила страшная боль, Илюша чувствовал, как рвется каждая мышца, каждое сухожилие, каждый сосуд.

На несколько минут Илюша отключился. Когда он пришел в себя, Света уже почти проглотила его руку и игриво смотрела на оставшееся тело. Момент — и Илюшино оторванное плечо исчезло между непонятно как раздвинувшихся Светиных челюстей.

— А ты знал, — сказала она, — что змеи больше всего любят есть яйца?..

Шелковый платок

Блюменфельд сидел в летнем кафе и потягивал черный кофе. Его бледное как больничный кафель лицо выражало полную индифферентность, но на самом деле он непрерывно сканировал окружающее пространство. Как вышка связи он возвышался над остальными посетителями и отлавливал от них сигналы. Но не визуальные, не радиосигналы, и даже не сигналы семафорной азбуки. Блюменфельд считывал чужую душевную боль.

Конечно, если в понедельник утром поехать в переполненном трамваае, душевной боли будет гораздо больше, но то будет поверхностная боль: “Как хочется спать…”, “Зачем я вчера столько выпил…”, “Хочу кофе, хочу кофе, хочу кофе”. Блюменфельда же привлекала боль глубинная, скрытая за гламурным фасадом, которую и сам-то человек не всегда осознавал.

Вот хотя бы девушка в персиковом платье. Она уже полчаса расписывала подруге, как Данёк свозил её во Вьетнам и какие там странные аборигены. А на самом дне, на её самой глубине слабый придушенный голос кричит: “Меня никто никогда не любил, кроме Виталика, а Виталик не в счёт!”

Блюменфельд прислушивался к этой боли, принюхивался, и уже собирался занести персиковую девушку в список своих ближайших визитов, как пришел Шульц.

Шульц плюхнул на соседний стул огромный футляр не то от саксофона, не то от гобоя, втянул воздух носом и покачал головой:

— Всё закомплексованных девиц отлавливаешь?..

Блюменфельд виновато улыбнулся, на что Шульц вынул из кармана черного пиджака небольшую книжку в мягкой обложке и кинул на стол.

Блюменфельд дотронулся до неё пальцем, похожим на лапу паука-альбиноса:

— Что это?

— Подарок.

— “Шелковый платок”, — прочитал Блюменфельд, — “в своем новом романе восходящая звезда реалистической прозы Елена Борисова исследует, как насилие разрушает жизнь женщины”. И?..

— Дальше читай.

— “Елена родилась и живет в Энске”.

— В Кировском районе, — сказал Шульц, — я выяснял.

— И почему нам это интересно?..

— Открой сто пятьдесят третью страницу.

Блюменфельд открыл и быстро пробежал глазами. Потом прочитал ещё раз, но медленнее.

— Да ты что!.. — опять заглянул в текст, — надо идти!

***

Два господина в черных костюмах — один высокий и смертельно бледный, а второй короткий и возмутительно румяный — стояли в кисломолочном отделе одной из Пятерочек Кировского района и крутили в руках по бутылке питьевого йогурта.

— Кажется, она, — прошептал Блюменфельд, когда женщина лет тридцати с не слишком запоминающимся лицом открыла холодильник с творогом.

Шульц помотал головой:

— Борисовой вообще может сегодня в магазин не надо, стоим тут как дураки.

— Надо, надо, я у неё вчера в подъезде свет...

— Не понимаю, что за многоходовочка?! Нельзя было сразу на квартиру пойти?

— Просто так не пойдешь — нужна легенда, прикрытие... А вдруг нет никакой травмы?.. Текст, да, болезненный. Но ведь бывают же и хорошие писатели!..

Шульц вздохнул:

— Мне бы твой оптимизм...

Тут и у Блюменфельда и у Шульца защекотало в носу. Они автоматически повернули головы и лицом к лицу столкнулись с ней, восходящей звездой реалистической прозы.

— Не подскажете, — спросил Блюменфельд, — какой йогурт вкуснее — ананасовый или фейху... или с запахом фейхуа?

Елена Борисова странно посмотрела на них, пробормотала:

— Я такое вообще не ем, — и быстро укатила тележку в неизвестном направлении.

— Ну вот, — вздохнул Шульц, — теперь ещё и внешность менять!..

***

За следующий месяц в Еленину дверь звонили высокий и низкий газовщики, пытались устранить утечку газа. Оба получили по порции перцового баллончика и «У меня плита электрическая». Пара сантехников с жалобой от соседей снизу. Были посланы в далекие края за участковым. Высокая бледная бабулька, которую Борисова никогда раньше не видела: «Мой котик сбежал к вам на балкон». Бабулька была оставлена за дверью, котика с подозрительно розовой мордой Елена отловила сама и с трудом выволокла из квартиры: «Чем вы его кормите, его же не поднять!»

Наконец, Елене позвонили из издательства и попросили дать интервью журналу «Домашняя психология» — «У них огромная женская аудитория, как раз то, что нам нужно!»

Интервью назначили на нейтральной территории — в ресторане Оазис. Две журналистки — высокая и худая Лидия и низкая и розовощекая Матильда — сперва насторожили Елену, но они прекрасно ориентировались в её романе, может быть даже лучше, чем она сама. Мировую литературу уж точно знали лучше. И вот, после бокала красного и порции шашлыка, они болтали практически как давние подружки.

Елена рассказывала о том, как единожды пережитое насилие полностью разрушает доверие женщины к миру, разрушает социальные связи, ломает жизнь.

— Расскажите, как это произошло с вами, — попросила высокая журналистка.

Елена собиралась сказать как обычно: «Нет, это не про меня». Собиралась прогнать навязчивых тёток, позвонить в издательство и устроить скандал, но вместо этого заговорила не умолкая о том самом дне, словно кто-то её тянул за язык.

Как она пошла на свидание — наверное, на последнее в жизни, ведь теперь даже при мысли о них её пробирал холодный паралич. И был этот «Егор», хотя, конечно же, никакой не Егор. И всё в нем, вроде бы, было нормально, но что-то настораживало. Допив кофе, Елена вежливо попрощалась:

— Извините, Егор, мы, наверное, друг другу не подходим, — и ушла.

Она уже ждала на Пионерской маршрутку, когда вдруг увидела того самого «Егора». Он запыхавшись бежал следом и махал чем-то в воздухе.

— Ты забыла! — крикнул он и показал Еленин шелковый платок, который она купила в магазине индийской ерунды.

«Егор» навязался проводить её, сказал, что в маршрутке «может ехать всякое быдоо».

И дождавшись удобного момента схватил, повалил на землю, затолкал в рот тот самый шелковый платок:

— Ну что, сучка, не подходим мы друг другу?!

***

Елене закончила рассказ и почувствовала, будто у неё изнутри вынули огромное гнилое полено. Она будто бы и не помнила больше того самого дня, и шелковый платок не вызывал у неё никаких ассоциаций, простая тряпка. И от имени «Егор» к горлу не подступала тошнота.

«Надо было, все-таки, к психологу сходить, говорили же мне», — подумала она.

А Блюменфельд и Шульц уже не скрывали довольных (условно женских) физиономий:

— Спасибо, Елена, вы нам очень помогли!

***

Вечером Борисова села, как обычно, за ноутбук и открыла третью главу новой книги под рабочим названием «Шелковая юбка». Налила себе большую чашку чая, включила в наушниках инструментальный рок, занесла пальцы над клавиатурой.

И тут поняла, что ледяной холод и одновременно яростное пламя внутри неё, на злой силе которых она выблевала из себя первую книгу и две главы второй, бесследно ушли.

И она совершенно не понимала, о чем же ей теперь писать.

***

Почти на неделю Блюменфельд и Шульц расползлись по своим норам и там как питоны лежали и переваривали Еленину боль. На утро седьмого дня Блюменфельд первый поднялся и понял, что хочет обычной еды. «Питьевой йогурт бы сейчас подошел, — подумал он, — фейхуевый».

Блюменфельд принял свой обычный вид, надел любимый черный костюм, взял авоську и отправился за продуктами.

На улице ветер донес какой-то странный неприятный запах. И Блюменфельд понял, что где-то здесь, на соседней улице, в соседнем районе, обитает «Егор». И что ему, Блюменфельду, зверски хочется сожрать его полностью. Не только боль, не только травму. А всё гнилое сознание.

«Рано вылез, — подумал Блюменфельд, — надо было полежать ещё дня три». И он сунулся было обратно в логово, но непривычно мощная злость потянула его на запах.

Блюменфельд не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал такую сильную эмоцию. Никогда, конечно же. Эмоции вообще были для Блюменфельда не характерны. Поэтому он и не знал, как с ними справляться.

Злость погнала его по Первой улице Коминтерна, потом по Второй, протащила через парк Тысячелетия крещения Руси и, наконец, вывела к неприметной пятиэтажке в переулке Чайковского.

И уже на третьем этаже, занеся палец надо звонком, Блюменфельд опомнился и взял себя в руки.

Он принюхался. Почувствовал где-то за дверью «Егора».

«Егор» своим звериным чутьем понял — за ним кто-то пришёл.

Блюменфельд бесшумно развернулся и едва касаясь ступенек двинулся вниз.

Но поздно — в двери щелкнул замок! На Блюменфельда кинулся «Егор», сжимая в руке тесак.

***

Шульц вылез из логова в черном костюме, как обычно волоча за собой гигантский кофр с не то саксофоном, не то гобоем. Сперва он думал купить ананасовый йогурт, но почувствовал — что-то не так.

***

Блюменфельд с трудом уворачивался от ударов маньяка. Он пытался ухватить противника хоть за какую-нибудь мысль и через неё, как за ниточку, вытянуть все его душевные порывы, всё гнилое нутро.

Но у него не было мыслей! У него вообще не было мыслей!

Всё равно, что читать акулу — одни звериные инстинкты!

***

Шульц дождался пятого трамвая, сел на жесткое сиденье, протянул кондукторше сторублевку, получил в ответ горсть мелочи.

Трамвай медленно трясся по улицам, в окна доносились гудки машин, звон велосипедов, а Шульц все никак не мог уловить — что же такое странное происходит?..

***

«Егор»-таки зацепил Блюменфельда. Тесак сантиметра на два вошел в левое плечо. Кровь не хлынула (с чего бы?), но лицо Блюменфельда скривилось от боли.

Он все ещё пытался уловить Егорову ментальную деятельность, но мало-помалу на Блюменфельда накатывала паническое осознание, что если у «Егора» и есть высшее сознание, оно полностью порабощено рептилоидным хищником.

Надо бороться с ним как с бешеным зверем, а Блюменфельд этого не любил и не умел.

***

Шульц вышел из трамвая и купил в киоске эскимо. Он двигался к переулку Чайковского, но так и не осознавал, зачем он туда идет.

Он по чуть-чуть кусал мороженое, стараясь, чтобы на усах не оставалось белых следов.

И тут он свернул к той самой пятиэтажке и услышал...

Битву!

«Сатана и все его демоны! — подумал он — что это?!»

Он бросил недоеденное эскимо на землю, вцепился двумя руками в чехол и пулей взлетел на третий этаж.

Изрубленный Блюменфельд опустился на одно колено и из последних сил уклонялся от смертоносных ударов маньяка.

— Ты что тут устроил?! — мысленно спросил Шульц.

Блюменфельд не ответил, ему было не до этого.

Шульц вздохнул, положил чехол на ступеньки и щелкнул замками:

— Вот ничего без меня сделать не можешь...

Он вынул из чехла огромную складную косу, разложил её и позвал:

— Слышь, ты!..

«Егор» повернулся.

Шульц махнул косой, и бездыханное тело маньяка покатилось по лестнице вниз.

Шульц вытер лезвие шелковым платком, сложил косу обратно в чехол и протянул Блюменфельду руку:

— Пойдем, я тебя йогуртом напою.

Восьмерка

1

Голова в отражении напоминала кабачок. Кабачок с новой прической и оттопыренными ушами. Алексеев улыбнулся, кабачок в автомобильном стекле улыбнулся в ответ. Алексеев подмигнул.

Тут стекло опустилось, там оказалась тётка в леопардовой блузке.

– Ты чего рожи корчишь, урод?! – рыкнула она.

– Простите… – забормотал Алексеев и хотел ещё что-то добавить, но зажегся зелёный, и леопардовая тётка уехала.

Алексеев выдохнул и отошел от дороги. На остановке сидела какая-то бабуля с тележкой, Алексеев пристроился рядом с ней, положив букет на колени. Разноцветные герберы, три красные, две желтые и две оранжевые. Алексеев раньше называл их “ромашками”, но теперь выучил: гер-бе-ры. Как африканские кочевники берберы, только на г.

Из-за угла показался трамвай. Старенький, с двумя круглыми фарами.

– Что там?.. Восьмерка?.. – спросила бабуля.

Алексеев пригляделся. На табличке и правда была восьмерка, только она упала на бок и теперь напоминала знак бесконечности:

– Кажется, да.

Алексеев встал и шагнул к рельсам. Вдруг его кроссовок поехал куда-то вбок. Алексеев прыгнул, дрыгнул ногами, но устоял.

– Ой!.. – взвизгнул Алексеев и покосился на бабулю. Ему было неловко – взрослый, вроде бы, мужик, а ничто более “взрослое” в голову не пришло.

Бабуля осуждающе покачала головой.

– Я хотел сказать: “сука”… – залепетал Алексеев, но понял, что и “сукой” бабулю не впечатлить.

Трамвай затарахтел звонком, заскрипел и затормозил. Треща, двери распахнулись. На Алексеева пахнуло запахом старой обшивки, машинного масла и ещё чего-то неопределенного. Он сунул голову в проём. Салон был почти пустой.

– Восьмерка?.. – крикнул Алексеев, и ему показалось, что кто-то ответил: “да”.

Он поднялся по ступенькам.

Двери захлопнулись.

Трамвай тронулся.

Колеса застучали сначала медленно – тудук-тудук, тудук-тудук. Потом быстрее. И ещё быстрее.

И весь остальной шум с улицы словно растворился в этом стуке. Тудук-тудук. Тудук-тудук.

Сквозь мутные окна виднелись только размытые очертания зданий, машин и остальной внешней жизни, будто это и не жизнь вовсе, а помехи на плохо настроенном телевизоре.

И этот странный запах… Странный запах старого деревянного салона, столетней резины, потрескавшейся и разлагающейся на глазах, засиженных стульев, истоптанного миллионами ног пола.

А пассажиры... Алексеев пригляделся и понял, что других пассажиров в вагоне просто не было – только он и старуха-кондуктор, надвигающаяся на него в своей оранжевой жилетке. У старухи было лицо цвета сухой земли, изрытое морщинами, блуждающие глаза без радужной оболочки и огромный уродливый шрам через всю шею.

– За проезд оплачиваем, – говорила она тихим, но пронизивающим до кости голосом, – оплачиваем за проезд!

Голос напоминал исцарапанную грамофонную пластинку, запущенную на медленной скорости.

– Оплачиваем за проезд!

Алексеев потянулся в карман за кошельком, но при этом невольно покосился на дверь Ему захотелось сбежать из этого трамвая и не возвращаться в него никогда.

– Это восьмерка?.. – прошептал он.

И вопрос словно разбудил старуху. Глаза моментально сфокусоровались на Алексееве, она выпрямилась и, казалось, даже слегка улыбнулась какой-то недоброй улыбкой.

– За проезд, – сказала она непосредственно Алексееву, – передаем!

Захотелось отойти подальше, убежать к задней подножке трамвая и вжаться в дверь. Но это как-то неправильно – убегать от кондуктора.

Алексеев вынул сторублевку и выставил перед собой, будто оберег. Бумажка заметно дрожала.

Длинными белыми пальцами старуха зацепила деньги и потянула на себя.

Алексеев разжал руку.

Старуха сунула бумажку в наплечную сумку.

Алексеев сорвался с места и побежал в конец салона.

– Стой! – прошипела старуха.

Алексеев застыл.

– Сдача!

Алексеев кивнул.

Старуха начала отсчитывать монеты, но подняла глаза на Алексеева, и что-то ей в нём не понравилось. Рука у Алексеева самопроизвольно разжалась, букет выскользнул, но Алексеев его тут же подхватил.

– Отчего, – проговорила старуха, – отчего у него стали такие уши?!

Алексеев вскинул руки и прикрыл оба уха.

Старуха двинулась к нему ещё ближе.

– Что это уши у него… – сказала она, и Алексеев не выдержал, бросился прочь.

–…так странно выдаются?.. – с этими словами старуха вынула из кондукторской сумки узкий нож для разрезания бумаг и покачала головой, – такие странные уши…

Вдруг старуха прытко задвигалась по трамваю, то она копошилась у второй двери со сдачей, и вот она уже на полпути к Алексееву. Миг – и она занесла над ним канцелярский нож:

– Уже ли он обстригся?.. – произнесла она.

Алексеев закричал:

– Да ё-моё!..

Со всей силой дёрнул трамвайную дверь, и старая гидравлика поддалась.

Алексеев полез в образовавшуюся щель, поднажал… и вылетел на зеленый газон как пробка из бутылки.

И тут же на него навалился со всех сторон шум улицы, в глаза ударил дневной свет.

А трамвай с упавшей восьмеркой поехал прочь, увозя с собой букет гербер: три красные, две желтые и две оранжевые.

2

Весь грязный и растерянный, Алексеев вернулся домой пешком, поднялся на этаж, зашел в квартиру. В ванной он сунул одежду в стиралку и долго рассматривал в зеркале свои уши. Уши как уши, ничего настолько выдающегося, чтобы отпиливать их ножом.

Потом он пошёл на кухню и заварил чай. Глянул на буфет – стопка Ритиных книг всё ещё лежала там. Булгаков, Толстой и какие-то латиноамериканцы.

Алексеев не трогал книги вот уже три месяца, только пыль смахивал. Всё ждал, что Рита за ними вернётся. Да и не только за ними.

Алексеев пил чай и грезил, как она за этой вот плитой жарила яичницу. Как она сидела вот на этой белой табуретке и пила кофе со сливками. Если принюхаться, от кухонных занавесок ещё можно уловить запах её сладковатых духов...

Вдруг в квартире что-то застучало.

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

«Что это уши у него так странно выдаются?»

Алексеев оглянулся. С кухни бежать некуда. Но откуда, чёрт возьми, в квартире появится трамвай?!

Алексеев осторожно выглянул в коридор, но это оказался всего лишь отжим на стиральной машине. Тудук-тудук…

Затрещал телефон.

– Алексеев, твою мать, ты где шляешься?!

– Здравствуй, Риточка…

– Мы тебя тут два часа прождали! Ты совсем, что ли, оборзел?!

– Понимаешь, заинька моя…

– Какая я тебе, к хренам собачьим, заинька?!

– Кхм… Дело в том, что я упал в грязь и весь испачкался…

– Ну ты и урод, Алексеев! Раз в жизни тебя попросила вовремя что-нибудь сделать… В ЗАГС звала – нет, говорит, не пойду я в ЗАГС. В суде обо всем договорилась, заседание, судья, адвокат… Какого тебе ещё хрена надо, урод?!

– Риточка, не ругайся, пожалуйста…

– Не ругайся?! Да я!..

– Ну, прости, не мог я в таком виде перед вами появиться. Понимаешь, приехал трамвай, я в него залез, а там старуха сумасшедшая…

– Алексеев! Не! Ко-лы-шет! Завтра в десять не приедешь – разведусь к чёртовой матери без тебя. Заочно. Судья сказала, так можно. Будешь потом сопли жевать.

– Конечно, я приду, Риточка, конечно!..

– Тьфу, ну ты и урод...

3

Ночью Алексеев спал плохо. Ему снилась старуха с канцелярским ножом в одной руке и бутылкой подсолнечного масла в другой. Она преследовала его и собиралась зажарить его уши во фритюре.

Проснувшись, он долго изучал карту и, наконец, построил маршрут, который никак не пересекался с восьмым трамваем. Он побрился, побрызгал лицо кашарелью и надел любимый Ритин свитер с красной полосой. Впрочем, последнее время свитер, кажется, растерял свои магические силы.

Алексеев размышлял: купить герберы или не покупать?.. С одной стороны, это внимание. Букет любимых цветов. Может быть, она даже дрогнет и не станет разводиться. С другой, Рита, скорее всего, придет со своим хахалем. А хахаль у неё довольно крупный, мало ли что он подумает… С третьей – вчера Алексеев тоже с герберами ехал, и чем это закончилось?!..

На лестнице он вдруг увидел толстого чёрного кота. Кот сидел у батареи и, казалось, усмехался над Алексеевым.

«Этого ещё не хватало», – подумал Алексеев и плюнул три раза за плечо.

Но на улице уже грело утреннее солнце. Оно блестело на окнах и в лужицах, оставшихся после ночного дождя. Алексеев сощурился, улыбнулся и почти вприпрыжку побежал на автобус, будто он не разводиться ехал, а на работу квартальную премию получать.

На остановке стояли такие же улыбающиеся и пригретые солнцем люди. Все уверенно вглядывались вдаль, и Алексеев присоединился к ним.

– Двадцать пятый давно был?.. – спросил он у какого-то студента. Тот пожал плечами.

И вот, наконец, словно верблюд в дымке на шоссе показался сверкающий автобус. Алексеев пригляделся: новая модель, вроде бы. Чистенькие красно-черные бока, на табло сияли жидкокристаллические цифры «25».

Алексеев повернулся к студенту и довольно сказал:

– Двадцать пятый!

Студент в ответ поднял бровь.

Алексеев двинулся к автобусу, и тут его нога поскользнулась.

«Так! – подумал Алексеев, – опять?!» Он посмотрел вниз – на остановке всеми цветами переливалась масляная лужа.

Впереди открылись двери. И звук открытия совершенно не был похож на звук нового автобуса (чистенькие красно-черные бока, жидкокристаллическое табло). Это был треск, треск старых дверей какой-то развалюхи.

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

Алексеев поднял голову.

Ёлки зелёные!

Опять он!

Трамвай бесконечность!

Алексеев потёр глаза. Нет, точно он!

Алексеев прошёл вперед – проверить номер. Да, упавшая на бок восьмерка. А за рулем усмехался какой-то мощный старик в оранжевой жилетке, с огромной седой бородой, густыми бровями и большим носом-картошкой. Ну вылитый Лев Толстой!..

Алексеев попятился.

Из двери высунулась кондукторша со шрамом на шее и поманила его внутрь.

Алексеев развернулся и побежал прочь.

Он слышал, как у него за спиной трамвай тронулся.

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

И ускорился.

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

«Он не догонит меня, тут нет рельс», – думал Алексеев, но не решался посмотреть назад.

А стук за спиной усиливался и усиливался.

В ушах зазвенело.

Ноги скользили по асфальту.

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

Не помня себя, Алексеев добежал до подъезда и взлетел по лестнице. Дрожащими руками он вставил ключ в замок, повернул и нырнул в темноту родного дома.

4

В квартире всё стало каким-то странным. Вроде бы, вот вешалка, вот его синие тапки. Вон кухня, там спальня. Но откуда эти прямоугольные (трамвайные) окна?.. Откуда, черт подери, тут ряды красных пластиковых сидений?!..

Из спальни навстречу ему вышла та самая старуха с серым лицом и наплечной сумкой. Она плотоядно улыбалась. Шрам на шее улыбался тоже.

Алексеев попятился, но почувствовал за спиной створчатые трамвайные двери с поручнями.

– Отчего у него стали такие уши?! – прохрипела старуха.

Алексеев кинулся на кухню.

Старуха с канцелярским ножом на перевес – за ним:

– Иди сюда, – кричала она, – я уже пролила подсолнечное масло!..

Алексеев бросил в неё белый табурет.

Старуха с неожиданной прытью увернулась.

Алексеев схватил Ритины книги.

На! Булгаковым тебе!

Получи! «Анной Карениной»!

«Сто лет одиночества» тебе в морду!

Вдруг за спиной Алексеев услышал низкий мужской голос:

– Довольно тебе уже шалить!..

И почувствовал удар по макушке.

Падая, он увидел нависающего над ним Льва Толстого.

5

Алексеев ничего не видел, слышал только оглушающий стук:

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

Он чувствовал – его кто-то (Лев Толстой) тащит за ноги.

И он понял, что это!

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

стучит!

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

его голова!

Тудук-тудук. Тудук-тудук.

об ступеньки!

6

Алексеев находился в темном зале. Перед ним стоял подиум, напоминавший не то университетскую кафедру, не то кабину трамвая. Впереди на подиуме красовалась упавшая на бок восьмерка, под ней сидел толстый черный кот.

Слева от Алексеева стояла Рита, почему-то совершенно голая в туфлях на шпильках, и Ритин новый хахаль в смокинге и бабочке, опирающийся на чёрную трость. Рита так и льнула у нему своим (восхитительным) телом.

Справа торчал Лев Толстой в рыжей жилетке.

Алексеев хотел повернуть голову, но обнаружил, что у него нет тела, что он всего лишь голова на тарелке.

– Эй! – крикнул Алексеев, – что со мной?! Тело моё где?!

– Не понадобится тебе больше тело, – пробасил справа Лев Толстой.

– Что значит – не понадобится?!

– Молчи, шалопай. Суд идёт!

Кот вытянулся на задних лапах и замяукал:

– Заседание Тэ три шестьсот шестнадцать по заявлению гражданки Алексеевой по вопросу развода с гражданином Алексеевым. Председательствует старший контролер Каренина. Всем встать!

Кот покосился на Алексеева:

– Кроме тебя, мурррло.

Вошла старуха со шрамом на шее. На ней была черная мантия, из-под которой выглядывал оранжевый воротник жилетки. Она положила на кафедру деревянный молоток, поставила бутылку подсолнечного масла, села и спросила:

– Кто тут хочет развестись?

– Я! – сказала Рита.

– Я не хочу, – пискнул Алексеев. Старуха не удостоила его даже поворотом головы.

– Почему? – спросила она Риту.

– Потому что он урод, филолог, и уши у него холодные!

– Ну, с ушами-то мы уже разобрались…

На этих словах Лев Толстой и кот загоготали. Старуха продолжила:

– Что с собственностью?.. Квартира?..

– Этим мы займёмся, – мурлыкнул кот.

– Властью, данной мне и так далее, постановляю: считать брак гражданки Алексеевой и гражданина Алексеева расторгнутым, – старуха стукнула молотком по кафедре. Все одновременно поднялись и ушли куда-то в темноту.

Звуки их шагов постепенно стихли. Еще немного слышались Ритины шпильки (тудук-тудук, тудук-тудук), но вскоре пропали и они.

– Эй?.. – позвал Алексеев, – а я?..

Но ему никто не ответил.

– А как же я?! – крикнул он.

Но он остался совершенно один. Постепенно исчезла и кафедра, и столы, и тарелка, на которой лежала Алексеевская голова. Был только он, и перед ним в абсолютной черноте висел знак бесконечности. Или это была всего лишь упавшая на бок восьмерка.

Ванька-золотарь

1

Однажды Ванька-золотарь возвращался в город, сбросив в овраг очередной груз нечистот. Солнце уже вовсю поджаривало его бочку, так что вонь стояла нестерпимая, а слепни так и роились над Ванькой и его несчастной лошадкой Торбой. Только гибкая лоза в руке да ловкий хвост кобылы спасали их от неминуемого съедения.

И вдруг возле кустов орешника Ванька услышал странное бормотание, будто кто-то рассказывал сам себе страшную историю и сам время от времени пугался.

Ванька потянул за поводья, Торба остановилась. Они оба прислушались. Бормотание никуда не делось.

Тогда Ванька слез с телеги и осторожно раздвинул ветки. За ними взъерошенный старик с длинной бородой, в грязно-желтом кафтане на голое тело и ночном колпаке будто бы ругался с двумя белками. Белки, не шевелясь, смотрели на деда с земли. А тот и умолял их, и материл, и доказывал что-то, размахивая руками. Слов только Ванька разобрать не мог, слишком уж старик суетился и лепетал.

— Дед, ты чего?! — спросил Ванька, пробираясь дальше в куст.

Услышав его голос, белки вышли из оцепенения и мгновенно убежали наверх по ближайшему стволу. Старик повернулся к нему, сверкнул суровым взглядом и заговорил зычным голосом:

— Как смеешь ты, жалкий червяк, ползающий и жрущий грязь... Кстати, чем это так воняет?!

— Это от меня, — признался Ванька.

Старик понюхал воздух и поморщился:

— Хм, действительно, от тебя... Так о чем я?.. А, да. Как смеешь ты прерывать мою... проповедь?.. лекцию?.. Что, вообще, у меня тут было?..

Дед опять залепетал и начал что-то искать в листьях на земле. Ванька откашлялся. Дед удивленно посмотрел на него:

— Ты кто?..

— Ванька-золотарь.

— И... где я?..

— В кустах, — ответил Ванька.

Старик огляделся:

— Действительно, в кустах. А что я здесь делаю?.. Должно быть, я по нужде сюда полез!..

С этими словами, старик задрал полы кафтана и сел на четвереньки.

— Дед! Дед! Давай я тебя лучше в город отвезу.

Старик посмотрел на него просветлевшим лицом, выпрямился и запахнул кафтан:

— В город! Точно! Я шел в город!

Старик сидел на облучке и блаженно улыбался. Торба спокойно тянула пустую бочку и тощего деда, Ванька шел чуть в стороне и гонял веткой мошкару.

— Чем это так воняет? — время от времени спрашивал его дед.

— Золотарь я, — каждый раз отвечал Ванька.

— Кто-кто?

— Говночерпий.

— А, действительно, припоминаю… А едем мы?..

— В город.

— Да, в город! Мне надо в город!..

Наконец, когда с вершины холма они увидели вдали городские ворота, старик соскочил с телеги, важно надулся и заговорил:

— Что ж, ты помог мне выбраться из чащи. Я вижу, ты достойный богатырь!.. — дед полез куда-то за пазуху и вытянул небольшой пузырек, — испей этой настойки!

— Это чего?.. — в пузырьке плескалась подозрительная фиолетовая жидкость.

Старик откупорил сосуд и сунул Ваньке под нос:

— Пей!

Ванька понюхал. Пахло крепкой водкой. Не долго думая, Ванька опрокинул пузырек в глотку. Настойка обжигала внутренности и давала странную отдушку в ноздрях.

— Закусить есть?.. — прохрипел Ванька.

Но закусить, конечно же, не было.

— Теперь, богатырь, — не унимался старик, — у тебя будет достаточно сил, чтобы спасти царевну Меланию из лап коварного змея! Иди на юго-восток и некуда не сворачивай!

— Чего?! — Ванька выпучил глаза.

— ...чтобы победить змея, тебе понадобится перо птицы Сирин, бездонный мешок и меч-кладенец. Отправляйся в путь немедля!

— Дед, ты белены, что ли, объелся?!..

Но старик, ничего толком не объяснив, зашагал к городу. Ванька хотел его догнать, но ноги после настойки его совершенно не слушались. Ванька крикнул:

— Дед, погоди!..

Но старик даже не повернулся.

Тогда Ванька сел на траву. В животе крутило, по всей голове гулял пряный запах настойки, глаза закрывались. Не долго думая, Ванька свернулся калачиком и заснул.

Последнее что он увидел: ветер сорвал с головы старика ночной колпак и обнажил на его лысеющей башке огромный рваный шрам.

2

Проснулся Ванька потемну. Звезды сияли каким-то особенно ярким красноватым светом. В животе всё ещё крутито от настойки. Ванька с трудом поднялся на ноги. Его повело в сторону, но он устоял.

Торба невдалеке мирно щипала траву, всё ещё запряженная в телегу. Ванька подошел к лошади, потрепал её по холке и, взяв её за узцы, побрел к городу.

Не прошёл он и десяти шагов, как в животе что-то нестерпимо заурчало, и Ваньку немедленно вырвало прямо на сапоги.

— Это ещё что такое?!

Он остановился. Урчание в животе тут же прекратилось. Шагнул в сторону города — тут же вырвало, но на этот раз Ванька был готов, и блевотина упала на траву.

Опять остановился. Живот замолчал.

Шагнул назад. Не вырвало. Шагнул ещё. Всё в порядке. Вернулся на то место, где спал. Опять ничего. Прошел ещё десяток шагов от города — вырвало опять.

— Да что ж за херня!..

Вернулся обратно. И снова всё как рукой сняло.

“Да этот старый хрен меня заколдовал!” — понял Ванька и плюнул на землю. “Как он там сказал?.. Иди на юго-восток и никуда не сворачивай?.. Знать бы ещё, где тут у нас юго-восток...”

Вскоре (ещё раза три вывернувшись наизнанку) Ванька установил нужное направление, взял с собой Торбу и пошёл спасать эту проклятую царевну Меланию.

Если он сбивался с направления, рвота не заставляла себя долго ждать.

“Чёртов колдун!.. Лучше б он мне волшебный клубок дал, — думал Ванька, — или эту, как её... астролябию!..”

3

Шел Ванька, шел. На телегу залезть не решался, чтобы Торба не унесла его слишком далеко от заветной тропинки, а то кому охота последние кишки выблёвывать.

Наконец, они вышли на поляну, окруженную вековыми дубами. Старые желуди хрустели под колесами и сапогами. На небе появилась полная Луна, такая же красная как и звезды. Налетел ветер, дубы зашуршали листьями. Ванька задрожал не то от холода, не то от страха, и потянул Торбу в сторону, за дубы, чтобы спрятаться от неизвестно чего.

И вот, укрылись они с Торбой за широкими стволами. И едва они успели это сделать, как ветер стих и стало темно, как в погребе.

Ванька лошадиную морду руками сжал, чтобы случайно не фыркнула.

И тут с неба спустилась птица с золотыми и лазоревыми перьями. Ванька сжал глаза, думал ослепнет от легендарного сияния её перьев, но птица, почему-то, совершенно не сияла. Немножко поблёскивала в бледном отсвете Луны, скрывшейся за облаками, и все.

Да и сама неописуемая красота птицы Сирин тоже была какая-то не то, чтобы неописуемая. И не то, чтобы красота. Ну, просто птица. На ворону похожа. Ни тебе белых женских фарфоровых персей, ни лица обворожительного.

Птица Сирин села на самую толстую ветку самого старого дуба, прошлась из стороны в сторону и запрокинула голову назад.

«Ну всё, сейчас запоёт!» — понял Ванька и зажал пальцами уши, ведь от песни Сирин можно было лишиться последнего разума, настолько она прекрасна.

И Сирин запела.

Ну...

Ну...

Ванька даже пальцы из ушей вынул.

Как будто кто-то курицу за хвост тащит. От-вра-ти-тель-но!

Ванька так растерялся, что чуть было не упустил птицу, в последний момент ухватил её за хвост и выдернул горсть перьев.

Небо расчистилось, и на другой стороне поляны показалась другая тропинка. Ванька сунул перья за пазуху и посмотрел на руки. На ладонях осталась золотая и синяя краска.

«Странно», — подумал он.

4

Тошнотворное заклятье погнало Ваньку дальше. Несколько дней карабкались они с Торбой по лесам и холмам, пока не забрались в самую чащу. Телега перестала проходить между деревьями и, скрепя сердцем, Ванька её бросил. «Где я ещё такую отличную бочку найду?..» — сокрушался он. Надежды, что он когда-нибудь потом вернёт себе имущество, не было — без заклятья он в жизни эту чащу не найдет.

Впрочем, без бочки из-под нечистот идти стало гораздо легче и приятнее, особенно Торбе. Но и Ваньку отставшие наконец тучи слепней весьма обрадовали. Более того, без бочки он неожиданно понял, насколько принюхался уже к вони. Впервые за три года своей дерьмовой работы он задышал чистым воздухом.

А ёлки всё плотнее сцепляли лапы, уже приходилось протискиваться между ними. Руки и щеки горели от свежих царапин, Торба отказывалась двигаться вперед, и только смыкающаяся вокруг них темнота густого леса подгоняла её.

Ночью третьего дня Ванька заметил невдалеке костер, взял под уздцы лошадь и пошел на свет. Уже по тому, что на пути к костру внутренности молчали и не поднимали бунт, Ванька догадался — впереди не простой лесной костерок, у которого несколько заблудившихся грибников перебирают моховики. К костру его вело заклятье. Поэтому он привязал кобылу к еловой лапе, а сам, осторожно ступая, подкрался как можно ближе и затаился.

Вокруг огня сидело четверо, и вид у них был весьма плохонький. Одежда изорвана, а точнее изрублена. У одного шрам через всю щёку, у второго рука отрублена по локоть, третий — тощий с повязкой на глазу, а четвертый вообще, похоже, давно умер, но при этом продолжал сидеть у костра и даже поддерживал разговор.

А вот разговор у них был не слишком пугающий: они все ныли и жаловались на жизнь.

— Я что?.. — говорил тот, что со шрамом, — до скончания веков буду тут богатырей встречать? За какие-то сраные сорок золотых?! Да мы их пропили хрен знает сколько лет назад!

— ...и ладно бы богатырей!.. — поддержал его однорукий, — вон какой Доброслав был: высокий, сильный. Выходите, сказал, биться — и бился!.. А нынче что?.. Присылают каких-то ссыкливых писарей. А они затаятся в кустах, — однорукий подозрительно огляделся, — чуть глаза прикроешь — руки нет!..

— Да уж, — захрипел мёртвый, — теперь ещё чего доброго пришлют гробокопателя или того хуже... Никакого уважения!.. Кстати, чем это так воняет?..

— Это от тебя!

Мёртвый понюхал свой рукав дыркой от носа и стушевался:

— Действительно...

— Как будто у меня дел других нет!.. — не унимался шрамированный, — я вчера купца на дороге остановил. Обоз у него был до верху груженый сукном заморским. Я двух охранников — одного раз, второго два. Только руки к сундукам протянул — тут же сюда потащило, чтоб меня черти взяли…

— Ладно тебя, — сказал однорукий, — а Андрюху?!.. Мы его каждый раз закапываем, поминки, блины, водка, то да сё. А потом какая-нибудь сопля опять попрётся царевну спасать — и на тебе, Андрюха! Не то, чтоб мы не были рады тебя видеть, но…

— Да ничего, — хрипел мертвец Андрюха, — я бы и сам лучше спокойно лежал себе на погосте.

— Да потише вы, — зашикал тощий, — может, этот богатырь уже где-нибуль рядом!

— Дальше пусть топает, — распалился однорукий, — нечего ему тут ловить. А то ишь — руки во сне отрубать!..

— А мешок?..

— И мешок пусть забирает!.. — однорукий вскочил на ноги и потряс в воздухе какой-то пыльной тряпкой:

— Слышишь?! — крикнул он на весь лес, — бери этот сраный бесконечный мешок и чеши дальше! У меня, между прочим, шлюха до утра оплачена!

— Ну вы что, — уговаривал их тощий, — это же богатырь, у него испытание!..

— Да плевать мы хотели! — сказал тот, что со шрамом, — эй, ты тут?! Забирай мешок!

— Да не согласится он, не по-богатырски это… — не унимался тощий.

— Договорились! — пискнул из укрытия Ванька.

Разбойники выпили с ним по паре рюмок, накормили зажаренной куропаткой. Ванька сперва смотрел на птицу с недоверием, но разбойники заверили его, что дичь они ловят каждый раз новую.

— Оживает только Андрюха, не боись.

Всучили бездонный мешок и быстро разбежались каждый в свою сторону.

— Успехов тебе в этом твоём… И, парень, помылся бы ты!..

5

Ванька с Торбой хорошенько выспались в тепле у костра и направились дальше. На этот раз Ванька особенно тщательно следил, чтобы не выходить из коридора «тут меня не тошнит» — не хотелось потерять сытную жирную куропатку.

Долго ли, коротко ли, вышли они на болото. А на болоте на небольшом островке увидели её. Избушку. На курьих, что особенно характерно, ножках.

«Ну, ёлки-моталки… — подумал Ванька, — какое у меня приключение вторичное!..»

Но делать нечего, пришлось избушку поворачивать к лесу задом и тому подобное.

Зашел Ванька в избушку, а там стоит Баба Яга. Да только странная какая-то. Ростом не больше полутора аршин (примерно метр на новые деньги). Нос с одной стороны крючком, а с другой — будто из глины вылепленный, не настоящий. Лицо совсем не морщинистое, а, скорее…

— Да ты же мужик переодетый! — понял Ванька.

— Как смеешь ты, мешок костей, Бабушку Ягушку обижать?! Сейчас я поймаю тебя и съем!

— ...Да точно мужик! — Ванька протянул руку и дёрнул за глиняный нос. Нос оторвался.

— Ну ладно, ладно, хорош уже безобразничать. Да, мужик. И чего?..

— А бабуля где?

— Где, где... сказал бы... В отпуске она. Ты вот что, богатырь, сходи дровишек принеси, а то накорми его, понимаешь, баньку ему, понимаешь, натопи, и все сам...

— Обойдусь как-нибудь я без кормежки твоей и без баньки.

— Да?.. Ну вот банька-то тебе, честно говоря, не помешала бы…

— Перебьюсь.

— Ну и славно, — и мужик сунул ему в руки какой-то засаленный сверток, — забирай тогда кладенец и вали отседова, а то ходют и ходют, никакого покой бабушке не дают...

Неведомая сила вытолкала Ваньку из избушки, так то он чуть не улетел лицом в болотную жижу. Пока он отряхивался, избушка развернулась и припустила в сторону леса.

— Эй, а дальше-то куда?.. — крикнул ей в след Ванька, но в ответ только куриные пятки сверкали.

Тогда он вздохнул, сунул сверток с мечом за пояс, и побрели они с Торбой в неизвестном направлении, ведомые только рвотными позывами.

6

Змей сидел на камне, хлебал огненную воду из ведра и плакал. Росту в холке он был небольшого, примерно по пояс, зато от головы до хвоста пару косых саженей можно было намерить (то бишь метров пять по зимнему времени).

Он поднял на Ваньку осоловевшие глаза и икнул:

— Ты, ик, что ли, богатырь?

— Вроде я…

Змей вздохнул:

— Дожили… А чего хилый такой?.. И вонючий?..

— Так золотарь я по основной специальности.

— Кто-то?.. — змей слегка оживился, — ювелир, золото-серебро?

— Не, говночерпий.

— А... Ну, ожидаемо. Хуже уже некого было послать.

— Чой-та некого?! — возмутился Ванька.

— А, то есть ещё хуже есть?.. — змей не ждал ответа, сунул морду в ведро и мощно отхлебнул.

— Э... — Ванька замялся и не знал чего дальше делать. Наконец, змей вынул голову из ведра:

— Ты ещё тут?

— А куда я денусь?.. Шаг в сторону не могу ступить — блевать начинаю.

Змей покачал головой:

— Беда с этими богатырями, ещё и заразу какую-нибудь кишечную мне приволокут... Ты меч-то принёс?..

Ванька кивнул.

— И мешок?

— Да.

— И перья, стало быть?.. Ну да, вижу. Ты вот что, мил человек, положи их на травку и забирай свою царевну, она позади меня в пещере сидит.

— В смысле?..

— Что ж ты тугой-то такой!.. Клади барахло на траву, говорю, и ЗАБИРАЙ ЦАРЕВНУ! ПЕЩЕРА СЗАДИ МЕНЯ!

— А биться мы, что, не будем?..

Змей посмотрел на него с головы до пят, икнул и спросил:

— Ты серьезно хочешь со мной биться?..

— Да не особо...

— И правильно, даже Доброслав меня только по очкам победил, а ты, извини уж, Доброславу не чета.

— А ты меня не сожрешь, стоит мне отвернуться?.. — засомневался Ванька.

— Я?! Говночерпия?! Который весь лес заблевал и неизвестно чем болен?! Да упаси Господь!

Ванька кивнул и зашагал к пещере. На полпути он обернулся:

— Слушай, кладенец я понимаю, а мешок и перья для чего были нужны?

— Да бес его знает. Какую-то ловушку для меня надо было собрать, но с этим даже Доброслав не справился, а ты-то Доброславу…

— ...не чета, я понял.

7

Когда Ванька вывел царевну из пещеры, змей улетал на запад, матерясь и икая. Его немного мотало из стороны в сторону от выпитого.

Ванька почувствовал, как внутри, наконец, расслабились кишки, а то от этих ваших заклятий и рвотных позывов на них можно было играть камаринскую как на гуслях.

Царевна оказалась небольшого росточка, коренастая, и лицо, почему-то, закрыто бусурманской паранджой.

— О, мой спаситель!.. — проговорила царевна, — пойдём же скорее жениться!..

Голос у неё был странный — с одной стороны писклявый, а с другой стороны совершенно не женственный.

— Чего сразу жениться-то?!

— А зачем же иначе ты меня спас?..

— Да у меня и выхода-то особо не было…

— Значит, не хочешь жениться?..

— Да не сказал бы, что хочу...

— Ну, тогда я побежала!.. — царевна отвернулась, — мне ещё царством управлять...

И резво припустила прочь.

— Постой! — крикнул Ванька и попытался ухватить её за плечо. Вместо этого он случайно сдернул с царевны паранджу.

И царевна!

Оказалась!

Тем!

Самым!

Карликом!

Из избушки!

— Ой, — сказал карлик своим обычным голосом.

— Так, — Ванька крепко схватил его за руку, — что за хрень?!

Карлик тяжело вздохнул:

— Слушай, я вообще не при чём. Меня самого таскает по этому «приключению» как привязанного. Всё Жабохвост, чтоб его оглоблей перешибло…

— И всё же?..

— Долгая история, пойдем сначала пожрем. Тут недалеко есть один постоялый двор...

Ваньку долго уговаривать не пришлось. В конец концов, в последний раз он нормально ел у разбойников, а за столом и из тарелки — так и вовсе в прошлом месяце.

8

Карлик уминал печеного гуся с головокружительной скоростью, вытирал жирные руки об «царевнино» платье и заливал в глотку брагу из огромной чарки.

— Началось всё, — рассказывал он, не переставая отрывать зубами огромные куски от гусиной ножки, — много лет назад. Был у одного боярина сын, дурак дураком. И звали его Доброслав. Захотел боярин своего сына воспитать напоследок. Задать, так сказать, урок. Нашёл колдуна помощнее — твоего приятеля Жабохвоста…

— Жабохвоста?..

— Ну, дед с дыркой в башке. Но тогда у него никакой дырки, понятное дело, не было. Так вот, отсыпал боярин Жабохвосту изрядно золота, чтобы тот сделал из сынка героя-богатыря. Не долго думая, Жабохвост наколдовал эдакое приключение. Договорился с Бабой Ягой, наложил заклятья на разбойничью шайку, на змея, даже на птицу Сирин. А чтоб кто-то за всем этим хозяйством следил, отловил обманом меня. Меня, кстати, зовут Вторуша, я дорожный.

— Дорожный?..

— Ну как домовой, только дорожный. Со второй версты Старого Княжеского тракта.

— Ванька. Я золотарь. Как говночерпий, только... Ну да, говночерпий.

Вторуша кивнул.

— Так вот. Меня, разбойников, змея и Сирин этот паскудник заколдовал, а для Бабки у него кишка тонка оказалась, Бабке он золота отсыпал три шапки. Сделали мы своего рода лабиринт и запустили туда, стало быть, эту крысу Доброслава. Птицу Сирин этот «богатырь» едва в суп не пустил, чудом она вырвалась. Разбойников порубил — Гоше морду разрезал почти пополам, Андрюху и вовсе прибил.

— А руку?..

— Руку — это уже потом, последователи. Не перебивай. Так вот. Яга золото своё на отлично отработала, Доброслав от неё в болото со страха убежал и две недели осокой питался. Пришлось мне ему меч-кладенец прямо в руку подложить, а то б мы оттуда никогда не выбрались. А, забыл сказать. Колдун же ещё настоящую царевну раздобыл. Пообещал ей выгодный брак с героическим мужем, даже заколдовывать не пришлось.

— А его не тошнило, Доброслава этого?..

— Ты про зелье? Не, тогда оно правильно работало, просто подсвечивало нужное направление белыми стрелками. Это уж потом Жабохвост рецепт перепутал.

Опять ты меня перебил. Так вот, пошёл Доброслав дальше, чуть рептилию нашу не зарубил, я змея потом год отварами всякими выхаживал…

— А мне змей сказал — Доброслав по очкам победил...

— Да брешет он, пьянь подколодная. Доброслав его как колбасу нарезал. Ну, опять перебиваешь!.. Дятел, то есть богатырь, «спас» царевну, женился на ней и стали они жить. Но не долго и счастливо, а как обычно, только ещё хуже. Ведь Доброславовская дурь никуда не делась, да и Мелания была, мягко говоря, не подарок, пилила его двуручной пилой. "Все, - говорила, - царевны как царевны, а мы тут хрен без масла жуём".

А потом боярин, Доброславов папаша, помирать начал, да и рассказал сынку на смертном одре какую они с колдуном провернули штуковину.

И оказалось — Доброслав не такой дурак. Выследил он Жабохвоста, обезвредил все обереги и амулеты и треснул по башке со всей своей Доброславской дурью.

И у колдуна что-то там в голове переклинило. Частично память отшибло, частично ум, а частично чёрт знает что ещё.

Короче. С тех пор Жабохвост посылает по нашему «лабиринту» разных случайных людей, типа...

— Типа меня?

— Да, типа тебя.

— А почему в этом лабиринте всё так странно? Сирин ваша вообще петь не умеет...

— Так это я ворону перекрасил, старушка Сирин померла уж лет десять как. Но с ней получше получилось, чем с Андрюхой. Получше для неё, я имею в виду. Птица Сирин сразу в золотую пыль рассыпалась после смерти, так что возвращай её, не возвращай в дубовую рощу — толку никакого.

— А Бабка?

— Ну, Бабка-то в ступу прыгнула и улетела куда глаза глядят, едва почуяла чем всё пахнет. Даже избушку бросила, чтоб её выследить труднее было.

— А зачем ты мне жениться предлагал?

— Ладно предлагал, на некоторых, хм, богатырях так и действительно жениться пришлось, вот где проблема-то была... Да, понимаешь, проклятье так работает — если уж ты царевна в лабиринте, значит надо жениться. Я как ни пытался, этого никак не обойти.

— А чего ты, не знаю, с Жабохвостом не поговоришь?..

— Толку-то!.. Он же того!.. — Вторуша покрутил пальцем у виска, — да и потом, я дальше чем на версту от «лабиринта» отойди не могу — обратно затягивает.

— А как проклятье снять не знаешь?..

— Точно не знаю, но думаю, у Жабохвоста где-то мои следы лежат, через них и действует колдовская сила. Если следы сжечь...

— Знаешь что, — Ванькино лицо приняло богатырское выражение, — я тебе помогу. Я неделю под его дудку поплясал и примерно понимаю, каково тебе куклой быть на нитках...

9

Колдун жил на заброшенной мельнице у пересохшего ручья. Ванька походил вокруг. Весь двор завален какой-то сухой травой, отчасти связанной в пучки, склянками, пузырьками, дохлыми насекомыми, сушеными грибами, в середине стоял огромный котел. Ванька заглянул туда, а на него зашипела целая семья енотов.

Казалось, будто по двору регулярно проходил маленький ураган, поднимал предметы, перебрасывал их в произвольное место.

Всю долгую дорогу, пока он отвез в город Торбу, пока врал мамуле где же потерял телегу с бочкой дерьма, пока получал от мамы тумаков, пока искал эту чёртову заброшенную мельницу, Ванька думал, как бы ему перехитрить колдуна, как бы выманить из него Вторушины следы, или чем там колдун его держит.

Но глядя на происходящее со стариком безумие, Ванька отбросил все мудреные планы, подошёл к двери и просто постучался.

В доме что-то закопошилось, забормотало, но вскоре стихло. Тогда Ванька постучался ещё раз.

Взъерошенный дед в ситцевой ночной рубашке до пола распахнул дверь:

— Ты кто?

— Я… — открыл рот Ванька, но старик его перебил:

— Лицо у тебя знакомое. Мы раньше не встречались?.. Знакомое какое-то лицо… И героическое в тебе что-то есть! Богатырское, я бы даже!..

— Нет-нет! — замахал руками Ванька, — совершенно ничего героического! Я твой племянник Ванька.

— О, племянничек, дорогой!.. — полез обниматься колдун, но тут же забормотал, — разве у меня есть племянник?..

— Конечно есть! Я сын твоей сестры, Варвары!

— Какой ещё сестры?!

— Ты что, забыл свою родную сестру?!

— Не было у меня никакой сестры... Но ты заходи, может я и правда позабыл. Голова последнее время какая-то дырявая... — и дед показал Ваньке шрам на затылке, — видал, чего?..

— Эвона... Болит?

Дед пожал плечами:

— Не помню.

Внутри дома беспорядок был ещё больший, чем снаружи. Словно там ходил не маленький ураган, а бушевал настоящий морской шторм.

— Нда... — сказал Ванька, представив, сколько времени он будет разгребать завалы и искать эти несчастные следы (или что там держит Вторушу).

Начал Ванька с кухни. Вынес верхний слой мусора, напёк горку блинов. На запах вылез Жабохвост, умял всю тарелку, а потом уставился на Ваньку и сказал:

— А ты кто такой?.. Лицо какое-то знакомое...

— Да племянник я твой! Ванька!

— Действительно… А я уж подумал, не богатырь ли ты...

Старик с интересом наблюдал, как Ванька разгребает его логово, даже пару бесполезных советов дал. Однако, едва золотарь откопал обитую железом дверь в подвал, колдун взвился и закричал:

— Сюда нельзя! Запрещено!

Ванька закивал:

— Да-да, конечно...

И вернулся туда же через часок. За час у колдуна память окончательно обновлялась, и ему приходилось опять рассказывать, кто чей племянник, где какая сестра и что в Ванькином лице нет ничего героического и богатырского.

Но и в этот раз колдун прогнал его от кованной двери и отлупил метлой:

— Запрещено! — кричал дед ему в след, — нельзя!

10

Ночью, когда дедов храп сотрясал мельницу, Ванька прокрался к запретной двери, иголкой вскрыл замок и спустился в подвал.

Внизу, как ни странно, порядок был безупречный. Уходящие под потолок полки, на которых в аккуратных вязанках лежали подписанные красивым почерком травы, мешочки и скляночки с веществами. Всё было покрыто слоем многолетней пыли — похоже, колдун сюда не спускался с тех самых пор, как его по голове треснули.

Под дрожащий свет лучины Ванька пытался разобрать надписи, но уж как он читать как не умел, так и не научился. Тем не менее, он чувствовал — заклятые следы не будут просто так лежать на полке в мешочке с табличкой. Они будут хорошенько спрятаны.

И вот, в самой глубине подвала он обнаружил огромный сундук, обитый кроваво-красной тканью. И на сундуке висел мощный замок. Прекрасное место, чтобы спрятать чьи-нибудь следы!

Достав верную иглу, Ванька взялся за замок. Чёртов язычок так и убегал от него, так и соскакивал — не иначе как заколдован!

И вдруг!..

— Ты кто такой и что здесь делаешь? — крикнул у него над ухом колдун.

— Ванька я. Золотарь, — не успев подумать, выпалил Ванька.

— Какой ещё золотарь-молотарь?..

— Ну, золотарь. Говночерпий.

— А!.. — сказал дед и куда-то быстро ушёл.

«Неужели проскочил?!» — подумал Ванька и опять взялся за хитрый замок. Но через мгновение опять услышал шаги, поднял голову, а там стоял колдун в и протягивал ему ночной горшок.

— Вот, говночерпий, — сказал дед, — черпай.

Ванька машинально взял горшок в руки.

— А что ты тут возишься с сундуком, говночерпий?

— Да вот, открыть не могу.

— А, так это просто!.. — сказал дед, наклонился к замку и пробормотал что-то. Замок щелкнул и открылся.

— Спасибо… — сказал Ванька.

— На здоровье, — ответил колдун и поднялся по лестнице, — говно своё не забудь!

Ванька наклонился к сундуку и увидел — на самом дне в льняном мешочке лежат именно они, Вторушины следы!

Ванька схватил их. Осторожно, чтобы не натолкнуться ни на что в темноте, вынес на улицу. В русле высохшего ручья он развел небольшой костерок, и когда сухие ветки занялись пламенем, кинул туда мешок, не развязывая.

Сперва мешок лежал как ни в чем не бывало, потом из него повалил густой удушливый дым. Ванька от греха отбежал шагов на десять.

И тут мешок вспыхнул так, что полнеба озарилось сиреневым светом.

И где-то вдалеке раздался громкий вздох облегчения, словно выдохнула сама земля.

11

На второй версте Старого Княжеского тракта, невдалеке от дороги, стоял дубовый стол. На дубовом столе стоял золоченый самовар на три ведра. Из трубы самовара валил дым, вода внутри начинала тихонько бормотать.

Ванька-золотарь и Вторуша сидела возле самовара на скамейке и смотрели на холм.

По холму бегал Жабохвост в голубой ночной рубашке, срывал какой-нибудь цветок и шамкал:

— Ведьмин корень, пригодится для любовного напитка, — и совал растение в мешок.

Хотя это и не был никакой ведьмин корень, а обычный василёк, да и любовные напитки колдун давно уже не варил много лет.

— Змеиный язык, если листья прожевать в полнолуние возле курятника, может вырасти клюв.

Наконец, самовар закипел, Ванька налил кипятка в заварочный чайник и крикнул:

— Дед, идём чай пить!

— С баранками! — добавил Вторуша.

Проблемы маскировки в зимнем лесу

Мужики стояли у остановки, и видок у них был так себе — грязные, опухшие, глаза какие-то шальные. Никогда б у них ёлку не купил — точно же браконьеры, хорошо, если не в Лосином Острове спилили. Но коляска по вчерашнему снегу не хотела ехать от слова совсем. До нормального ёлочного базара я её не доволоку. Да и ребёнку не полезна такая тряска, не говоря уже о тех словах, которые я наверняка буду произносить в процессе.

— Почём ёлки?

— Обычные — по полторы, а вот эти — по пять. Особый сорт. Португальская сосна.

— Мужики, вы что? Откуда в Португалии сосны? Да и не сосна это... — впрочем, выглядели они действительно неплохо: болотно-зелёный цвет, как у молодого крокодила, мясистые иголки. Пахли только слабовато.

— Возьму за две, — сказал я.

— Да ты что, мы их сами на базе по четыре брали!

— Вот не надо мне про базу заливать. Португальская сосна, ёшкин кот. Если вы брали на базе, то вас ведь не затруднит выписать мне товарный чек?..

Лица у мужиков посерели:

— Тебе левую или правую? — ёлок особого сорта оставалось всего две. И они были совершенно одинаковые, словно с конвейера.

— Левую, — сказал я и протянул деньги.

***

Ребёнок спал крепко, и я оставил его в коляске, просто балкон открыл. Я нашёл ведро и сунул туда ёлку, настроил радионяню и ушёл за комп. За праздники надо было доделать отчёт, но вместо этого я тупил в интернете.

Неожиданно приёмник радионяни включился, и оттуда раздался низкий булькающий стон.

Я подскочил и помчался в комнату.

Там всё было в порядке: Ванька спал, ёлка стояла в ведре, а балкон — открыт. «Наверное, с улицы», — подумал я и вернулся за компьютер. Буквально через минуту из рации опять раздалось:

— Оооооох.

Я встал и на цыпочках подкрался в комнату. Вместо ёлки в ведре стояла огромная болотно-зелёная голова. Огромная! Голова!

И голова стонала.

— Ты кто?.. — прошептал я.

Голова удивлённо моргнула и превратилась в ёлку.

Я подошёл и дотронулся до болотно-зелёных иголок. Они были твёрдые и мясистые.

— Ты кто? Я тебя видел!

Ёлка мелко затряслась и превратилась обратно в голову. У головы были большие грустные глаза, кожа как у дорогих туфель и широкие ноздри. Она была чем-то похожа на голову молодого крокодила — или, скорее, варана.

И голова стонала.

— Кто ты, и где твоё тело? — спросил я.

— Мне тоже интересно, где моё тело. В последний раз я его видел в лесу, когда эти два алкаша отпилили все мои головы ржавой ножовкой. Какой позор! Ржавой ножовкой!

— Все твои головы?!

— Все три.

— А сам-то ты кто? Змей Горыныч, что ли?

— Эдик, — сказала голова и моргнула, — я бы протянул руку, но...

— Саша, — представился я, — и что ты делал в лесу?

— Я бы предпочёл об этом не распространяться, — сказал Эдик.

— Ясно...

Повисло неловкое молчание. Я всё пытался сообразить, о чем можно говорить с головой... не знаю кого. Змея? Ну, допустим, змея. И о чём с ней говорить?..

— Скажи, — наконец придумал я вопрос, — а как ты справляешься без туловища?

Эдик посмотрел на меня, как на ничтожество.

— Очень плохо справляюсь, не видно что ли?! Ни поесть чего, ни... Кстати, ты можешь почесать мне затылок? Ужасно чешется.

Я пожал плечами и поскрёб ногтями по его шершавой коже.

— Левее. Ещё левее. Вот!..

От удовольствия Эдик зажмурился. Наконец, он сказал:

— Ну, всё. Хватит. Дырку прочешешь. Отвечая на твой вопрос: мы довольно долго можем прожить отдельно от тела. Такая у нас анатомическая особенность. Впрочем, «жизнью» я бы это не называл. Так, полужизнь. Четверть даже.

Эдику опять стало себя очень жалко, и он застонал во весь голос.

— Тише ты, ребёнка разбудишь, — сказал я.

Голова посмотрела на меня с укоризной, но больше не стонала. Немного подумав, Эдик спросила:

— А не подскажешь, Александр, сколько сейчас времени? Мне отсюда часов не видно.

— Около двух.

— Ну, супер... Всего десять часов осталось.

— До Нового Года? Вы тоже празднуете?

Эдик тяжело вздохнул:

— До какого, блин, Нового Года? Жить мне десять часов осталось. У нас голова отдельно от тела может только до полуночи существовать. Такая у нас анатомическая особенность.

— До полуночи?

— Ну да.

— А по какой временной зоне? По Гринвичу?

— Нет, по Москве.

— Почему — по Москве?..

Эдик на секунду задумался:

— Понятия не имею. Я бы сейчас плечами пожал, но мои плечи лежат где-то в Лосином Острове. Я надеюсь.

Я представил, как вечером придёт жена. И мы сядем за стол. А рядом в ведре под бой курантов будет умирать трехголовый змей. Вернее, одноголовый. Вернее, бестелесный, хотя и это слово не вполне подходит.

А потом, где-нибудь числа двадцатого, я отнесу этого змея, то есть голову, то есть ёлку, на помойку. К другим ёлкам. То есть головам. То есть нет, всё-таки ёлкам.

— А зачем же ты ёлкой стал? — спросил я.

— Это маскировка.

— Так себе маскировочка. Особенно под Новый Год.

— Да я уж и сам понял... — вздохнул Эдик.

Я подошёл поближе и заглянул в ведро. Голова была отпилена криво и косо, но при этом не кровоточила.

— Ты не мог бы отойти? — сказал Эдик, — ты меня смущаешь.

— Я просто хотел понять, можно ли тебя обратно, как бы это назвать, озаглавить?.. Обглавить?.. Приголовить?..

— Капитировать. На самом деле, мы это называем «капитировать». И да, это возможно. Нужно только отнести меня ко мне. В смысле головы к телу. Приставить и чиркнуть по ране моим указательным пальцем.

Я вспомнил. Что-то похожее было в былинах.

— А у тебя не может вместо одной головы две новых вырасти? — спросил я.

— Александр, вы взрослый человек, а такие глупые вопросы задаёте. В голове же мозг. Вся информация в голове. Даже если вырастет новая — какая в ней будет польза? Она же даже говорить не будет уметь по началу. Это если на твой вопрос ответить более общо. А так — нет, не вырастает.

И Эдик тяжело вздохнул.

— А далеко идти-то? — спросил я.

— В смысле?

— В смысле, до твоего тела.

— От ближнего к нам края леса — мы же к западу от Острова? — шагов пятьсот вглубь.

— Пятьсот шагов?!

— Пятьсот МОИХ шагов, — уточил Эдик и окинул меня взглядом, — думаю, за час дойдёшь.

— Ладно, попробую тебе помочь, — сказал я и почти сразу пожалел. Как будто у меня других дел на Новый Год нет, как по лесу с отпиленной головой лазать, — Сейчас, только Ваньку с кем-нибудь оставлю.

Я взял телефон и позвонил тещё. Она долго отнекивалась, говорила, что салаты нужно резать. Утку фаршировать.

— Вы поймите, Вера Михайловна, у меня тут у друга проблемы серьёзные. Дело жизни и смерти, я бы даже сказал. Срочно нужно помочь.

Теща не то, чтобы поверила, но согласилась приехать.

— Минут через пятнадцать будет, — сказал я, повесив трубку, — если автобус быстро придёт.

***

Я спрятал Эдика за мусоропроводом, чтобы не выносить при тёще ёлку из квартиры — она бы не поняла. И вот, ребёнка я сдал, надел валенки для рыбалки и вышел к Эдику.

— Ну, пойдём.

— Саша, я не хочу показаться неблагодарным, но мне бы хотелось, как бы помягче сказать...

— Что?

— Я как-то привязан к своим остальным двум головам. Не мог бы ты, чисто случайно...

Я вздохнул.

— Ладно, пойду их поищу. Никуда не уходи.

— Очень смешно, — укоризненно посмотрел на меня Эдик.

***

Ёлочных торговцев я нашёл в местном ОВД. Они сидели в обезьяннике и уже совсем не шальными глазами смотрели на мир.

— Товарищ майор, отдай мне эту болотную ель, очень тебя прошу.

— Ты что, очумел? Это ж вещдок!

— Да жена утром увидела у них. Иди, говорит, и принеси мне именно такую ёлочку. А пока я собрался, вы их уже того...

Майор и бровью не повёл.

— Я тебе завтра хоть двадцать ёлок принесу. Хоть пятьдесят!

— На что мне твои пятьдесят ёлок? Эти-то девать некуда. Уберёшь на склад, так там через неделю всё в иголках будет, выметать задолбаешься.

— Ну, так что, майор? Я отблагодарю! — я полез в карман за кошельком.

— Отставить! — майор резко посмотрел по сторонам, — ты мне это брось. Нужна ёлка — забирай. Я этих гоблинов всё равно отпускать собирался — сейчас как раз новогодний контингент попрёт, а они лучшие места заняли.

— Спасибо, товарищ майор!..

— Иди отсюда, не мозоль глаза.

***

Минут двадцать я проторчал у ворот ОВД, когда, наконец, показались ёлочники.

— Вы куда третью ель дели?

— Мужик, какую третью ель? Ты о чём? Не видишь — без тебя тошно.

— Португальскую, блин, сосну!

— Уйди мужик, не до тебя сейчас. Говорил я тебе, Сеня. Ёлки — дерьмо собачье. А ты — быстрые деньги, быстрые деньги. И где твои быстрые деньги?.. Даже опохмелиться не на что.

Я протянул им тысячную купюру. Тот, которого назвали Сеней, попытался её схватить. Я отдернул:

— Где. Третья. Ёлка?

— Продали, где. Бабе какой-то.

— Ничего так тёлочка была, грудастая, — добавил его товарищ, — и не такое жлобьё, как ты. Без базара дала нам пятихатку.

— Мужик, ты не томи. Даёшь денег — так дай. Я тебе покажу, куда она пошла. Идёт?

Вообще, ходить с этими помятыми, вонючими браконьерами через весь район мне не очень хотелось. Я показал на снег:

— Нарисуй.

Сеня схватил какую-то палку и начал черкать по снегу. Нельзя сказать, что в нём умер художник. Художник к нему даже близко не подходил. Но по его кривым линиям и нестройным объяснениям выходило, что женщина с третьей головой пошла к белой двенадцатиэтажке на отшибе. То есть, к пятому дому.

Ну что ж, попытка не пытка. Я отволок вторую голову к себе в подъезд и спрятал там же, где и Эдика, за мусоропровод. И побежал к пятому дому.

Он действительно стоял на отшибе — вокруг только гаражи. То есть, женщина не могла пойти куда-нибудь ещё. И шанс, что обзвонив все квартиры, я найду третью голову, был.

Я начал с самого верха, с восемьдесят четвёртой квартиры. Открыл заспанный дед с седой щетиной.

— Простите, а вы не покупали ёлку около остановки?

Дед без разговоров захлопнул передо мной дверь. Сомневаюсь, что у него может быть «ничего так тёлочка». Я пошёл дальше. Открыла измученная женщина с орущим младенцем на руках. Она смотрела на меня, как на врага. Я пробормотал:

— Извините, ошибся адресом, — и поспешно ретировался.

Так я и шёл от двери к двери, как какой-то сектант. Свидетель трехголового змея. «Здравствуйте, вы хотите поговорить о болотно-зелёной ёлке?».

Короче говоря, третью голову я не нашёл. Сколько я не плёл жителям, что смертельно больная жена (прости, Люсенька) только о такой ёлке мечтала, что это её (не дай Бог) последний Новый Год. Безрезультатно. Ёлки нигде не было.

Но это было не так уж плохо — по крайней мере, для меня. Это я понял, пока дотащил две остальные до Лосиного Острова. Ёлки, то есть головы, были тяжелые, тащить их было неудобно, они за всё цеплялись и путались под ногами.

Третьей головы я бы просто не выдержал.

***

Уже в лесу я обмотал ёлки бечёвкой и закинул за спину. Теперь главное — не нарваться на лесников, вряд ли они поверят, что я пошёл в лес со своими деревьями.

Впрочем, едва я свернул с освещённой дороги, людей не стало вовсе, не говоря уже о лесниках. Ну, правда, что им, делать больше нечего вечером тридцать первого декабря? Сидят, поди, за столом. Колбасу жуют, водку по стаканам разливают. Один я как дурак по сугробам шастаю.

— Альфред, дорогой мой, как я рад тебя видеть! — раздалось вдруг у меня за спиной. От неожиданности я сел в снег.

— Не могу разделить твоей радости, Эдуард. Те часы, что я провёл без твой бесконечной трескотни, были лучшими часами моей жизни. И пусть они были бы последними.

— Альфред, разве можно так говорить со своей родной головой? Чтобы сказала мамуля, если б услышала?

— Она бы сказала: "Заткнись, Эдик".

— Ой-ой-ой, вовсе она не так бы сказала.

— А ещё добавила бы: "Зигмунд, укуси его, чтоб он заткнулся". А кстати, где старина Зигги?

— Да, а где Зигги? Александр, где наша третья голова?

Я с трудом вылез из рыхлого снега.

— Понятия не имею, где ваш Зигмунд. Я его не нашёл.

Из-за спины раздались два булькающих стона.

— Бедный, бедный Зигги... Один, в незнакомом городе... Без рук, без ног...

— Сам виноват, нечего было ёлкой становиться.

— Это же ты предложил, Альфред?!

— Я? Да я вообще не собирался в этот ваш Лосиный Остров. Я и лосей-то не люблю — они у меня в зубах застревают.

— Да?! А кто говорил — «самое вкусное — в рогах»?

— Заткнитесь вы уже оба, — не выдержал я, — лучше скажите, куда идти?

— Какой ты грубый, Александр!..

Я огрызнулся:

— Если я вам не нравлюсь, я просто оставлю вас тут. Кто-нибудь другой вас донесёт. Меня всё равно уже дома ждут. Тёща наверняка уже курицу пожарила...

— Нет-нет! Что вы, Александр, не знаю как по батюшке! Вы нас полностью устраиваете, и мы вам очень, очень благодарны. Да, Альфред?

— Угу, — сказал Альфред.

— Так куда идти?

— Понятия не имею, — признался Эдик.

— Зигги хорошо дорогу запоминает, его надо спросить, — вставил Альфред.

— И всё же?

— Кажется, на северо-восток... — предположил Эдик.

***

Идти надо было на юг. Это мы уже потом выяснили, часа через два. Когда вдоволь покружили по тёмному холодному лесу.

Пару раз, перелезая через густой бурелом, я падал и чудом ничего себе не ломал. Эдик и Альфред ругались всю дорогу и не могли договориться ни о чём, кроме того, что с Зигмундом было бы гораздо лучше.

И вот часам к восьми вечера мы выбрались на тихую опушку. Лунный свет пробивался сквозь вершины деревьев, падал мягкий снег. Сказка, а не опушка.

— Кажется, здесь, — сказал Эдик.

— Угу, — наконец, согласился с ним Альфред.

Я скинул их со спины и потянулся. Плечи дико ныли, а в валенках хлюпал подтаявший снег. Я его много туда нагрёб, по таким-то сугробам.

Без труда я отыскал три свежих еловых пенька в самом центре опушки и прислонил к ним Эдика и Альфреда.

— Ты всё перепутал, - сказал Эдик, — это не моя шея, а Альфреда.

— А меня на шею старины Зигги поставил.

Я исправил.

— Так, и что теперь делать-то?

— Ну я ж тебе говорил, нужно приставить головы к телу...

— Вроде приставил. Скорее говори, а то отвалятся. Жалко, я скотч не взял.

— Так вот, надо приставить головы и чиркнуть указательным пальцем...

— Моим?!

— Нет, конечно. Моим указательным пальцем десницы...

— Чего?

— Десницы, говорю. Правой руки. Указательным пальцем правой руки надо чиркнуть по ране. И головы прирастут.

Я огляделся. Кругом серебрился ровный снежный покров.

— И где мне теперь взять тот самый палец, чтобы им чиркнуть?

— Где-то там, — сказал Эдик.

— Под снегом, — добавил Альфред.

***

Минут двадцать я рылся в снегу, потерял там варежку и обморозил пальцы, пока не нашёл какую-то корягу, уходящую глубоко под землю. Головы признали её тем самым пальцем.

Из последних сил я доволок корягу до этих пеньков, чиркнул — насколько я понимал значение этого слова.

И головы приросли.

Ну, наконец-то.

Я без сил упал на снег.

Вскоре рядом со мной уселся двадцатиметровый змей с двумя головами и одной безвольно висящей шеей. Змей делал зарядку для уцелевших голов — вращал ими то по часовой, то против часовой стрелки.

— Спасибо тебе, человек! — сказал, наконец, змей. Вернее, его голова Альфред.

— Если что — обращайся, — ответил я, — может, вы меня хоть до дома подбросите? Вон у вас какие крылья...

— Никак нельзя, — сказал Альфред.

— Саш, мы, в самом деле, не можем. Нам нельзя отлучаться — вдруг Зигмунд справится как-нибудь сам? Найдёт какого-нибудь доброго человечка и так далее...

— И мешка золота не будет?

Змей развёл крыльями:

— Какое золото?! Аванс только после праздников выплатят.

Я вздохнул и засобирался домой. «Кстати, хорошо, что не будет мешка золота, — подумал я, — как бы я его допёр? Самому бы дойти».

— Ну, будьте тогда. А то меня заждались уже.

И змей помахал мне на прощанье огромным крылом так, что я чуть не улетел в кусты.

***

Грязный, исцарапанный, весь в хвое и с красным от мороза лицом, я завалился, наконец, домой.

Люська уже вернулась.

— Так и знала, — сказала она, — что ты ёлку не купишь. Где ты, вообще, шлялся? Мама сказала, какой-то друг, какие-то проблемы... Ты пьян?

Я помотал головой.

— В общем, я купила ёлку утром. Мужики на остановке продавали. Бросила в гараже, вот, смотри!

В углу стояла болотно-зелёная ель цвета молодого крокодила с мясистыми иголками.

Зигмунд.

Я сполз на пол и услышал громкий булькающий стон.

Кажется, это стонал я.

Любимый кузен Тайво

Я проснулся от того, что хлопнула дверь. Была несусветная рань — то ли семь, то ли восемь утра. Я приподнялся — это ушла... Саша? Нет, не Саша. Маша?.. В общем, не важно. Ушла, хлопнув дверью — не хотела меня больше видеть. Ну и больно надо. Я и сам-то её видеть не хотел — скучная, как бухгалтер. Как главный бухгалтер, даже.

Уснуть обратно не получалось, да и тоска это — засыпать обратно. Я натянул штаны — вот же, она даже кошелёк не вытащила. Лежит себе, толстёхонький. С купюрами. С кредитками. А то можно было бы ментов вызвать, хоть какое-то развлечение. Составили бы словесный портрет — правда, кроме шрама от аппендицита и тощей задницы я ничего про неё не помню.

С другой стороны, ментов вызывать — тоже тоска. Как начнут: «В каких обстоятельствах вы познакомились с вышеозначенной гражданкой, которая, как вы утверждали ранее, совершила против вас противоправное действие, которое можно классифицировать в соответствии со статьёй бла-бла-бла уголовного кодекса...»

При каких обстоятельствах? Да будто я сам помню. Праздновали что-то. А, точно. Праздновали же мой день рождения! Там-то я её и подцепил, эту Сашу. Или Машу. Или как тем её...

Какая же рань! Рань и тоска. Делать — решительно нечего. Звонить кому-нибудь слишком рано. Хотя это и забавно — будить людей — но, в конечном счёте, тоже скучно. По телевизору показывали — страшно сказать — только мультфильмы и кулинарные программы. Еды, кстати, в холодильнике не было, да и не хотелось после вчерашнего. В квартире — только неплохой выбор элитного бухла. Может, хлопнуть? С утра пораньше?.. Брр. Нет, помним-помним чем это «с утра пораньше» заканчивается...

Я взял ноут и проверил почту. И что вы думаете? Ни одного нормального письма. Только какие-то оповещения, нелепые конференции и нигерийское письмо, типа:

«Уважаемый мистер Архангельский!

Я пишу Вам по поручению Вашего родственника, господина Тайво Архангельского. Он находится сейчас в отделении интенсивной терапии больницы города Порто-Ново, департамент Уеме, Бенин. Дни его сочтены, и он просит связаться с ним, чтобы вписать Вас в завещание и передать Вам, единственному живому родственнику, его имущество, движимое и недвижимое, накопления и дать несколько наставлений духовного плана.

С уважением, адвокат Нбенге Ури, эсквайр»

Вот дают! Всё время с ними что-нибудь случается... Ну, ничего. Хоть немного повеселимся. Я нажал «ответить».

«А, кузен Тайво!» — написал я, — «Давненько с ним не виделись. Неужели он так плох, что нужно писать завещание? Волнуюсь за любимого кузена. Сообщите немедленно. С глубоким уважением, дизайнер Константин Архангельский, эсквайр».

Я посидел немного, подождал ответа, но в Нигерии тоже все, похоже, спали.

Скука смертная.

Я взял телефон и набрал первый попавшийся номер:

— Привет, что делаешь?

Это оказалась какая-то бывшая коллега — ещё с тех самых пор, когда я томился в душном офисе на Павелецкой. У неё как раз были «проблемы на личном фронте», скука и несколько накопившихся отгулов. И мы решили кутить.

Все приличные кабаки открывались не раньше двенадцати, но мы нашли какую-то Столовую №51, притащились туда с бутылкой Курвуазье и устроили небольшой дебош. Когда нас выперли, мы забурились в кинотеатр на утренний сеанс и долго возмущались, что в буфете ещё не наливают.

Словом, вернулся я дня через два. Помятый, с мутным взглядом я выбрался из метро, привычно отмахнулся от рекламок и, пошатываясь, побрёл домой.

Погода стояла омерзительная, моросил гадкий дождь, а машины так и наровили обдать меня грязной водой. Я немного постоял на мосту через Яузу и посмотрел, как по мутной реке расходится мелкая рябь от капель.

На пересечении Дежнёва и Сухонской кто-то размазал голубя. Я не шучу, именно размазал. Головы у него не было, весь тротуар — в крови и уж не знаю в чем — что там у голубей внутри? Вот в нём.

И меня стошнило. Вернее, как говорил классик, стошнить-то не стошнило, но сблевать я точно сблевал.

Вдоволь накидавшись фаршей, я вытерся платком и ещё раз поглядел на голубя. Кто-то оторвал ему голову — с силой, со злостью. Кошка, может?.. Ну, если у нас в Медведково теперь такие кошки, то пешком я больше не буду ходить. Надо быстро просыхать и за руль.

Я проверил почту — нет ли чего по работе? А то ведь позвонят, разбудят, сволочи... Вроде бы нет, только ответ от нигерийского адвоката:

«В таком случае Тайве Архангельский просит Вас срочно приехать. Сообщите домашний адрес, чтобы мы могли прислать Вам официальное приглашение в республику Бенин и авиабилеты Москва —Порто Ново».

Вот ушлые типы! Я хотел было удалить всю эту нелепую переписку, но мне стало интересно — пришлёт он что-нибудь или нет? И если пришлёт — то что? Я написал адрес другого корпуса – там почтовые ящики не закрываются — «Шокальского, д. 6, корп. 2, кв. 197». Можно, например, вставать пораньше и проверять. На заре...

«Вставать пораньше? Проверять? Константин, да ты спятил!»

Нет, конечно. Не буду я вставать раньше. Я вообще буду спать неделю, не меньше.

***

Однако проспать неделю не получилось. Часа через три какая-то гадина разбудила меня и заставила ехать на Остоженку — проверять, правильно ли покрасили стены на объекте. Я с тоской прошёл мимо своей машины — красного мини-купера с откидным верхом — и поплюхал на остановку. Я был всё ещё бесповоротно пьян.

Я даже не сообразил поймать тачку — настолько туго работали мозги от недосыпа (и от бухла, конечно). Влез в автобус, прижался к запотевшему стеклу и вяло наблюдал, как из-под колёс летят брызги и распугивают прохожих.

Мы, естественно, встали в пробку. От пробочного тяни-толкая меня опять замутило. Но я сдержался — рядом ехали дети, беременные женщины и, конечно въедливые бабки.

На мосту через Яузу какой-то пятилетний шкет закричал на весь автобус:

— Мам, смотри — птичка!

И правда. На перилах, на том самом месте, где я ещё пару часов назад смотрел на мутную воду, сидела огромная белая птица. Размером, наверное, с собаку. У птицы был длинный красный клюв, согнутый в крюк. За перила она держалась красными лапами с огромными жёлтыми когтями. На голове почти не было перьев, а кожа вокруг глаз сморщена. Самих глаз не видно. Птица, казалось, что-то вынюхивает — крутит клювом в разные стороны и втягивает воздух в ноздри.

Вдруг она повернулась к автобусу и уставилась прямо на меня. Я машинально отшатнулся, потерял равновесие и чуть не упал на сердобольную старушку.

— Что ж ты такой пьяный, сынок!

— Извините, — пробормотал я и ушёл вглубь салона. Мельком глянул на перила — птицы не видно. Должно быть, улетела. Я с облегчением выдохнул.

Я ехал в метро и думал. Всё думал и думал. Эти мёртвые голуби, оторванные головы, слепые нюхающие птицы... Всё это не к добру.

Я закрыл на минуту глаза, и тут же представил себя, на пересечении Сухонской и Дежнёва, без головы. И весь перекрёсток залит моей редкой кровью, резус-фактор отрицательный, четвёртая группа. Я лежу, такой несчастный, а мимо проходят гигантские голуби и говорят: «Смотрите, человека кто-то размазал».

На объект я приехал довольно взвинченный. Выглядывал в окно, смотрел — нет ли белой птицы. Вынимал телефон, проверял — не звонил ли кто. Пристально изучал лица рабочих.

Что-то происходило, я в этом не сомневался. И происходило что-то плохое.

***

Домой я вернулся на такси. Быстро заскочил в подъезд, поднялся на этаж, закрыл дверь на все замки. Чёрт, у меня руки трясутся. С бодуна? Не уверен.

На улице затормозила машина. За мной. Я подскочил, задёрнул шторы. Проверил, закрыта ли дверь.

И тут до меня дошло. Я понял, что со мной происходит. Со мной происходит «острый алкогольный параноид», вот что. Мания преследования, возникающая на фоне запоя или похмелья — так в энциклопедии написано. К чёрту.

К чёрту всё это. Я сделал сладкий чай, принял душ и лёг спать.

Я почти заснул, когда услышал какое-то царапанье. Сверху, из-за потолка. Кто-то скребётся. Пытается ко мне пролезть. Царапает перегородку.

Острый алкогольный параноид скребётся, он.

Я заткнул уши ватой, вырубил телефоны и отключился.

***

Проснулся я совсем другим человеком. Бодрым, свежим и, что самое главное, никакого параноида. Я посмотрел в ежедневник — важных дел по работе у меня не было. Разве что — сгонять на Сухаревскую, проверить объект, раз уж я полон сил и свеж.

Ключи от машины я брать не стал — нечего поддаваться, нет параноида, нет огромных кошек и белых слепых птиц. Всё это фуфло. И, чтобы всем это доказать, я смело пошёл к метро пешком, даже зонтик не взял.

Около второго корпуса стояла скорая, полиция и кучка зевак. Я тоже подошёл — я, знаете ли, очень любопытный. Пристроился в сторонке, слушаю.

— Это Васька, — сказала одна бабулька.

— Да ладно? — удивилась вторая, — я же только вчера с ним на лифте ехала...

— Точно тебе говорю, Васька из сто девяносто седьмой. Кровищи там было — жуть. Михална говорила, что у неё даже с люстры капала.

— Неужели с люстры?

— Точно тебе говорю. Она и вызвала. Сидела, говорит, смотрела Малахова, а тут чувствует — что-то на затылок капнуло...

— Дела...

Я спросил:

— По пьяни пырнули, поди?

— Уж не знаю, по пьяни или нет, но дверь у него в щепки изрубили, я сама видела.

— Да ладно?

— В щепки. Топором или ещё чем.

— Вот же, наркоманы! — сказала вторая бабулька и плюнула на асфальт. А первая повернулась ко мне и оценивающе посмотрела — не из этих ли я, не из наркоманов?

Я решил, что мне пора, и незаметно растворился в толпе.

***

Всё-таки странные вещи происходят у нас в Медведково — думал я по пути к метро. И дело вовсе не в моём «параноиде». Объективно — странные. Голубь, птица, этот Васька из сто девяносто седьмой... Знакомое, кстати число! Сто девяносто седьмая, второй корпус...

Ха.

Я же именно этот адрес написал нигерийскому адвокату – дом 6 корпус 2 квартира 197. Вот же блин!

Я пошёл скорее, не слишком разбирая дороги и не глядя по сторонам. Я всё взвешивал — каков шанс, что эти два события не связаны? Какова, так сказать, вероятность?

У метро меня окликнули:

— Конастантина! — я повернулся. Какой-то чернокожий парень с рекламками бежал ко мне, размахивал руками и кричал: «Конастантина!»

Этого ещё не хватало. Я отскочил в сторону, а потом так припустил по лестнице вниз, как никогда не бегал.

***

Вроде бы, оторвался. По крайней мере, он не зашёл ни в мой, ни в соседний вагон. Я сел и постарался отдышаться.

Так. Негр с рекламками назвал меня по имени. Это плохо. Но хуже, гораздо хуже то, что по адресу, который я написал нигерийским спамерам, убили человека.

Белая птица, опять же. Хотя, она могла и привидеться. Всё-таки, два дня кутил... Но голубь-то! Голубя-то размазали!

Всё это очень и очень скверно. И есть только один человек, который может мне помочь — Чак Норрис. Шучу. Был у меня одноклассник — Соколов — вот он может. Я с ним, правда, не слишком-то общался последние лет десять — ну, а кому охота с действующим эфэсбэшником водку пить?

В общем, я вышел из вагона на Проспекте Мира, потолкался на переходе — мало ли, вдруг негр всё ещё идёт за мной. Потом доехал до трех вокзалов — там всегда много народу, можно легко затеряться. Оттуда я и набрал Соколову.

— Здравствуй, Архангельский, — сказал голос в трубке.

— Андрюха, привет.

— Какие у тебя проблемы, Архангельский?

Я немного смутился:

— Откуда ты знаешь?..

— Да вы мне просто так не звоните — никто из одиннадцатого «А». Ни на день рождения, ни на новый год, — усмехнулся Соколов.

— Ну... Извини.

— Закрыли тему. Так что у тебя?

— Ну, как бы тебе сказать... Может, лучше встретимся? По телефону как-то не очень...

— Хорошо. Ты сейчас на Комсомольской?

— Откуда ты?.. — сказал я и подумал: «Ну что за нелепые эфэсбэшные понты — ну, знает он, где я нахожусь, ну молодец».

— В общем, доезжай до Чистых, потом иди на бульвар. Не на тот, где Грибоедов, а в другую сторону, на Сретенский. И садись на пятую скамейку слева.

— А если там будет занято?

— Архангельский. Там — будет свободно.

***

— Андрюха, мне ствол нужен.

— Ты совсем страх потерял, что ли? Ты, вообще, в курсе, к кому обращаешься?

— Да мне особо не к кому...

— Ну ты дурак, Архангельский!.. Зачем тебе ствол?

Я рассказал про письма и про 197 квартиру. Даже про голубя и слепую птицу припомнил — на всякий случай.

— Так, — сказал Соколов, — интересные дела. Давай так. Мы посмотрим, что там у тебя за нигерийцы. А ты пока домой не заходи. И на почту не проверяй. И ноутбук свой не трогай.

— И надолго это?

— Скажем... Скажем, неделю.

— Да ты офигел!? Мне ж работать надо! И куда я денусь на неделю?

Соколов вздохнул, полез во внутренний карман пиджака и протянул ключ.

— Есть квартирка в Бутово. Пока свободна. Только не засри.

— Конспиративная?

— Да я тебя умоляю. Квартира моя, жильцы позавчера съехали.

***

Боже мой, какая же тоска в этой Южном Бутово!.. Унылая квартира в унылом П-44. Унылый бульвар унылого Дмитрия Донского. Даже в интернет не выйдешь — Соколов запретил. Даже виски нормального не выпьешь — просто потому, что нет. В Медведково осталось. Старым знакомым не позвонишь — Соколов отобрал телефон «для исследования».

Нет, я так не могу. Я так сдохну. Я взял куртку, сигареты и уехал к чёрту из этого Южного Бутово — в какой-то клуб в центре. Взял там приличного вискаря, орешков и, наконец, расслабился.

Вскоре, на стул рядом со мной села брюнетка в узких джинсах и белой футболке. Вообще, женщины ко мне так и липнут, и эта — не исключение.

Я предложил ей выпить.

— А что у тебя есть? — томно сказала она.

— Здесь — старина Джонни, а у меня дома— бутылка чёрного Боумора или платиновая Эль Тероса — на выбор.

— В таком случае, начнём с Джонни.

Она взяла у меня из руки бокал, отпила, повернулась к бармену и подняла вверх два пальца.

— Мне тоже двойной! — кивнул я.

***

Старина Джонни Уокер нас не подвёл — вскоре мы уже загружались в такси, совершая при этом весьма неприличные действия. Что уж там говорить, ради неприличных действий я и смылся из Южного, чтоб ему пусто было, Бутово!

— Куда едем? — не поворачиваясь, спросил водитель.

Вот! Куда едем-то? В Бутово, где унылое всё и пустая квартирка в П-44, или... Чёрт, она ведь ждёт от меня элитного бухла, по лицу вижу — ждёт. А Соколов запретил в Медведково ездить. Но сам при этом в своей хвалёной квартирке даже одеколона не оставил. А, ну его в баню, чекиста проклятого.

— Проезд Шокальского! — крикнул я и полез к брюнетке под футболку.

***

В замочную скважину я попал раза с пятого — брюнетка к тому времени висела на мне, обхватив руками и ногами. Она совершенно аморально облизывала моё ухо, а наманекюренными ногтями рвала мне куртку на спине.

Наконец, дверь щёлкнула и открылась. Мы зашли. Я попытался наощупь найти полочку для ключей, брюнетка елозила по мне и постанывала.

Ключи скользнули мимо и упали. Громкий «бдзынь!» разнёсся по всей квартире и словно бы вывел меня из транса.

Я почувствовал странный, чужой запах — моя квартира пахнет не так.

— Не включай свет, — сказал я и поставил брюнетку на пол, — подожди меня в ванной.

— А ты фантазёр! — сказала она и провела ногтём по моей щеке, — ладно, неси уже свой чёрный Боумор. Я пока подготовлюсь.

***

Я взял длинный железный рожок для обуви и вооружился им как мачете. В квартире — в моей квартире! — что-то происходило, пока меня не было. И вряд ли что-то хорошее.

Я прокрался в гостиную — окно открыто настежь, а ветер колышет занавески. С улицы проникает свет фонарей и холодный воздух. В центре, на моём постаменте для чайной церемонии (на котором обычно пили вовсе не чай) лежит кучка какого-то мусора. Горелые листья, перья. Я осторожно понюхал кучку — да, запах идёт именно от неё.

За стёнкой раздался резкий шум — я даже подпрыгнул. Спокойно. Это брюнетка включила воду. Всё в порядке.

Сжав покрепче ложку для обуви, я прошёл на кухню. Скорее всего, — подумал я, — один молодой симпатичный мужчина забыл закрыть окно, когда уходил из дома в прошлый раз. Был сильный ветер, вот и нанесло в квартиру всякого мусора. Я захлопнул форточку и сгрёб мусор со стола.

Сейчас возьму вискарь, пойду в джакузи, там меня ждёт брюнетка — кстати, надо спросить, как её зовут.

На полу кухни лежал труп.

***

Это тот чёрный раздатчик рекламы. Я узнал его. В той же толстовке, даже те же листовки из кармана торчат. Кто-то прорубил дыру в его грудной клетке и вынул то, что было внутри. Я не силён в анатомии, но, как мне кажется, у него вынули сердце. Весь кухонный пол залит коричневой кровью.

Я слегка пошатнулся и ухватился за стену.

«Дверь у него в щепки изрубили, я сама видела».

Надо бежать.

В несколько прыжков я добрался до ванной.

— Быстро одевайся, уходим.

— А где же виски, малыш?

Я протянул руку и выключил воду.

— Быстро одевайся, дура.

Мой голос, видимо, звучал убедительно, потому что брюнетка выскочила из джакузи и начала натягивать джинсы. Штаны никак не налезали на мокрое тело.

В этот момент во входную дверь что-то ударило.

БАМ!

«Дверь у него в щепки изрубили».

— Бежим в кабинет, там балкон с пожарной лестницей, — сказал я.

Кабинет заперт.

БАМ!

Я его регулярно запираю — всё-таки, домой ко мне заходят малознакомые люди. Я ударил по карману — ключей нет. Они на полке у входа. Я назад. Полка у входа — ключей нет. Они упали, я помню. Я наклонился.

Что-то зашелестело, и через секунду на внешний подоконник в гостиной опустилась огромная белая птица с красным клювом. Хорошо, что я закрыл окно — птица стукнула в стеклопакет, стеклопакет выдержал.

Я подобрал ключи.

И тут птица громко крикнула:

— Кхаа!

Страшный, неприятный крик. Я невольно зажал уши ладонями. Брюнетка испуганно завизжала.

На кухне что-то зашевелилось.

Я добежал до кабинета и всунул ключ в замочную скважину.

С кухни вышел мёртвый негр с дырой в груди и прохрипел:

— Ты думал, Кехинде, от меня можно спрятаться?

Я повернул ключ. Замок щёлкнул.

— Я съела окан твоего любимого Тайве, но этого мало, Кехинде, — мёртвый негр поднял правую руку. Брюнетка опять завизжала и, похоже, собралась упасть в обморок.

Я открыл дверь и втащил брюнетку в кабинет.

Негр впустил белую птицу и повалился на ламинат как марионетка, у которой обрезали нитки.

Я захлопнул кабинет и, навалившись всем телом, попытался подвинуть книжный шкаф. Шкаф был очень тяжёлый и сдвинулся всего на полсантиметра.

— Кхаа!

— Ну-ка, помоги! — повернулся я к брюнетке, но она упала на спину и забилась в конвульсиях.

«Этого ещё не хватало», — подумал я, опустился около неё на колени и тряхнул за голые плечи:

— Эй!

Брюнетка открыла глаза и посмотрела на меня каким-то чужим взглядом. Взглядом злобного дикаря.

— Никакая дверь не спасёт тебя, Кехинде! — сказала она.

В этот момент в дверь что-то ударило и прошло насквозь. Что-то красное.

Я бросил брюнетку и побежал на балкон.

Я уже открыл пожарный люк, когда дверь с треском разлетелась, и в кабинет зашла невысокая чернокожая старуха с белыми волосами. Она повела по воздуху носом, словно принюхиваясь. По пожарной лестнице я слетел на восьмой этаж, а вдогонку мне раздался крик:

— Кхаа!

***

Я спускался этаж за этажом, а белая птица кружилась вокруг. Она не видела меня, но чуяла. Она пыталась проникнуть внутрь, но почему-то не разбивала стёкла. Может, ей не нравился их запах?.. Трудно сказать.

Я мысленно благодарил соседей, что они так дружно застеклили лоджии. Несколько раз — на седьмом и четвёртом — птица садилась на подоконники и прицеливалась, но стёкла, наверное, были ей не по зубам. Вернее, не по клюву.

И вот, второй этаж. Балконная дверь закрыта, за бортом медленно парит ведьма, а я открываю люк и вижу полоску асфальта, а до неё — три метра свободного падения. Или даже больше.

Я оглядываюсь — ни верёвки, ни лестницы — ничего нет на этой проклятой лоджии. Только ящик с подгнившими яблоками. Я стучу в квартиру, но там темно, никакого шевеления.

Пока я тормозил, белая птица пристроилась на какой-то выступ и провела когтем по стеклу. Раздался страшный скрежет.

Я подумал — а не подняться ли обратно, может быть удастся зайти хоть в какую-нибудь квартиру? Но птица уже прорезала себе путь. На лестнице, да ещё и вверх, она меня догонит за мгновенье.

Зажмурившись, я прыгнул.

***

Я очнулся в больнице. Ноги в гипсе, голова гудит. Стены — цвета термоядерной бирюзы, потолок, конечно же, белый. Койки расставлены кое-как, без малейшего намёка на смысл. На койках — желтоватое бельё, торчат полосатые матрасы. Дизайнеру этого интерьера нужно руки поперебить.

— Так, мы уже проснулись? — откуда-то из-за головы подошёл доктор и посмотрел на меня с укоризной:

— Что ж вы совсем себя не бережёте, молодой человек? У вас в крови столько промилле, что я даже не до конца уверен, что вы живы. Нехорошо.

Доктор погрозил мне пальцем.

— Ножки мы ваши подлечили, — сказал он, — скоро будете опять бегать, как прежде. Тем не менее, было бы весьма любопытно услышать, что же с вами произошло. Вашу, так сказать, версию событий.

— Мне тоже весьма любопытно, — откуда-то вышел Соколов с красным блокнотом и ручкой, — тем более что в твоей квартире, Архангельский, нашли два трупа. И ладно бы только девица, но иностранный студент — это, знаешь ли, попахивает международным скандалом!

Я рассказал всё, как было — про клуб, про такси, про мёртвого африканца, про ведьму... В общем, всё.

— Замечательная история, — сказал доктор, — всё как я и предполагал. Алкогольный психоз, отягчённый галлюцинациями и параноидом. Нужно лечить.

Соколов вздохнул:

— Вы правы, Илья Ильич. А я ведь вам не поверил сначала...

— Со всеми бывает, Андрей Андреевич, не волнуйтесь. Ладно, не буду мешать, — доктор пожал Соколову руку и куда-то ушёл.

Соколов убрал блокнот во внутренний карман и тоже направился к выходу:

— Ну и натворил ты делов, Архангельский...

***

Меня лечили. Ел их гадкую еду. Глотал их мерзкие таблетки. Ходил на их групповую терапию. Выслушивал каждый день «что ж вы совсем себя не бережёте, молодой человек».

И, в конце концов, я и сам осознал, что вся эта дребедень с африканским уду-вуду мне привиделась. Что нельзя столько пить. Что есть и другие способы бороться со скукой — я правда не понял, какие. В больнице их точно не было.

Меня направили на комиссию, где я рассказал правильную версию событий — про виски, про ревность, про галлюцинации, про параноид. Про кухонный нож, который я куда-то задевал. И меня выпустили. Поставили на учёт сразу в двух диспансерах (наркологическом и психоневрологическом) и выпустили.

***

Я сорвал пломбу с двери и вошёл в квартиру. Бардак — страшный. Дверь в кабинет изрублена, кухня и коридор залиты сухой кровью, кругом валяется моя одежда — видимо, был обыск.

Всё бухло с кухни пропало, вместо него на полке лежала записка: «Конфисковал для твоего же блага. Соколов».

Я включил ноутбук и проверил почту. Сотни писем, срыв сроков, штрафы по проектам... Письмо из Бенина:

«С сожалением сообщаем, что Ваш родственник Тайво Архангельский умер. Жаль, что вы не воспользовались билетами и приглашением, которое мы Вам высылали. Всё наследство г-на Тайво пришлось направить в Фонд Помощи Западноафриканским Племенам (ФПЗАП). Если Вы намерены взыскать наследство через суд, обращайтесь ко мне по адресу: дом 10, бульвар Токпота, Порто-Ново, Бенин.

С уважением, адвокат Нбенге Ури, эсквайр».

На кухне я нашёл пачку сигарет — была у меня припасена для гостей. Сам я не курил — до больницы. Там-то кто угодно закурит. Во-первых, от скуки, во-вторых — от запаха, а в третьих... Хотя не буду я вам о больнице, не интересно это.

Я мысленно поблагодарил Соколова, что он не конфисковал и сигареты — он мог. Достал одну, взял зажигалку и вышел на балкон.

На балконе стояла белая птица с длинным красным клювом. Невидящим взглядом она посмотрела на меня и крикнула:

— Кхаа!

КОНЕЦ