Непрошеный дар

ГЛАВА 1. Возвращение

Стрелка на дорогостоящих часах отбивала ровный ритм, совершенно противореча шуму барахлящего мотора старенькой «шестёрки». Заднее сиденье проседало под моим весом на каждой выбоине, а изношенная тёмно-коричневая кожа жалобно скрипела, пытаясь удержать пружину там, где я соприкасался с ней бедром. Наутро точно нальётся огромный синяк. Это мелочи. Путь, который я проделал до глухой деревни бабки, — сегодня меньшее из зол.

Мимо проносились ярко-зелёные деревья и поля с колосьями пшеницы. Где-то на столбе лениво щёлкал клювом аист. Солнце нещадно нагревало салон, пот стекал по лбу и шее, футболка липла к коже. Даже открытые окна не спасали. Ощущения — почти как в люксовом хаммаме. Или словно у бабки в бане, куда я частенько наведывался с отцом в детстве.

К этому моменту я уже был взрослым парнем и по собственной воле катился в самую глушь Витебской области — за тридевять земель от столицы. Если быть честным, инициатива исходила не совсем от меня, а от отца. Это наказание. Моё бремя.

Так уж вышло, что если воспитывать ребёнка на широкую ногу, баловать и ничего не запрещать, со временем он может сесть на шею и больше с неё не слезть. Это я и делал: жил в своё удовольствие, тратя отцовские сбережения направо и налево. Без разбору. Клубы, вечеринки, мероприятия, где собиралась минская элита, — стали неотъемлемой частью моей жизни. Мне всего двадцать. Голова полна ветра, за спиной — ни обязательств, ни ответственности. Лёгкость, которая порой пугала сильнее, чем любая обязанность.

Мне оставалось держаться подальше от неприятностей, но они неизменно находили меня сами. Например, ситуация, из-за которой я здесь оказался.

Отец уехал из деревни ещё юношей — вдохновлённый, полный идей и планов, с руками, закалёнными полем, и твёрдым намерением пробиться в большой мир. Спустя пару лет окончил учёбу и встретил мою мать. Всё сложилось стремительно. Сошлись, поженились и пришли к логичному выводу: нужен наследник.

Бизнес отца рос, мать занималась моим развитием: частный сад, лучшая школа, университет, в который при желании можно пробиться и без денег, но с ними — куда проще. Так начался новый этап моей жизни: сепарация. Справлялся с ней вполне успешно — до тех пор, пока отец не решил проверить счета и не заметил, что баланс неумолимо тает.

Скажу без притворства: я старался соответствовать положению. Роскошная одежда, обувь, аксессуары, рестораны — требовали немалых средств.

Отец быстро перекрыл мне доступ ко всему, до чего добрались мои загребущие руки, а затем усадил в кабинете и устроил лекцию. О былом. О том, каких трудов ему стоило подняться. И каким вырос его сын — беспечным, бестолковым, легкомысленным… и десятком слов, которые не нуждались в продолжении.

Что я могу сказать? Снимаю с себя ответственность. Чем богаты, тем и рады. Какие ещё устойчивые выражения подойдут к моей непростой ситуации?

Долго не раздумывая, отец велел собрать сумку, довёз меня до вокзала и усадил на электричку. Вы представляете мои глаза в тот момент? На лице, должно быть, отразилось всё: шок, гнев, недоумение… и, в конце концов, слабое принятие — когда на старой платформе меня встретил сосед моей бабки. Он что-то пробурчал про мой наряд и махнул рукой, велев идти за ним по размытой после дождя тропе. Отперев ключом «шестёрку», помог мне забраться на заднее сиденье, снова пробубнил что-то о моём внешнем виде и с усилием захлопнул дверцу, издавшую протяжный стон. Не знаю, чем я ему не угодил — выглядел я вполне аккуратно. Разве что обувь подвела: пока мы шли к этому… транспортному средству, я вляпался носком туфли в грязь. Впрочем, это не имело особого значения.

Целое лето мне предстояло провести у бабки, которую я не видел несколько лет. Баба Нюра в этих краях — человек с весом. Женщина, прославившаяся в деревне не только сыном, выбившимся в люди, но и весьма удивительной историей.

Что за история? У меня нет чёткого ответа. С меня спроса-то мало: я никогда особенно не интересовался прошлым нашей семьи. Отец всегда восхвалял своих предков — меня же это совершенно не трогало.

Поговаривали, война в этих местах оставила после себя не только пепел. Она забрала многих, но не мою бабку. И единственная фотография, сохранившаяся с того времени, — молчаливое напоминание об этом — гордо висит в рамке над комодом, на гвозде у свечей. Выжженные поля да одинокая фигура девочки, измазанной в мазуте.

Отец говорил, что бабка не всегда была такой. До войны — обычная девчонка: худая, скромная, с косой до пояса. Когда пришли немцы, деревню прижали быстро: кого в лес, кого под ружьё, кого — и вовсе в забытье. Люди шептались, что долго им не протянуть. А потом случилось то, о чём моя родня до сих пор не любит говорить вслух. После этого баба Нюра изменилась. И дело не в характере — хотя временами бабка включала режим «без сантиментов», — а в чём-то другом. В каком-то почти неземном даре: она умела лечить, отводить, шептать.

Вся деревня выстраивалась к ней в очередь. Когда я был маленьким, часто наблюдал это своими глазами: почти каждый день к бабке захаживали соседи, прося о помощи.

Мотор «шестёрки» заскрежетал и закашлялся, пока мы медленно продвигались по кочкам мимо накренившихся домов — захудалых и обветшавших. Многие покидали деревню, пытаясь устроиться в ближайших городах или посёлках городского типа. Люди стремились к цивилизации: образованию, медицине, нормальной жизни.

Здесь же оставалось всё меньше молодёжи — в основном старики, к которым родственники наведывались летом: подлатать крышу, вскопать огород, посадить картошку.

При мысли о еде во рту собралась слюна, и желудок предательски заурчал. Я был голоден. Отец даже не удосужился дать мне времени на перекус. Скорее бы мы добрались до невзрачного дома моей бабки, чтобы я мог накинуться на её припасы. Я был готов даже на корку чёрствого хлеба — до такой степени мои внутренности молили о пощаде.

Сосед, мужчина лет шестидесяти, всю дорогу бросал на меня короткие, тяжёлые взгляды. Я не самый эмпатичный человек, но язык тела помогал понимать людей без слов. По тому, как он разглядывал меня в зеркале заднего вида, было ясно: моё присутствие ему не по душе. Пусть и вынужденное. Тем не менее держался стойко, не позволяя затянувшейся тишине нас задавить. Слегка выгнул бровь, снова бросил взгляд в зеркало — и тут же вернул его на дорогу. А затем, повысив голос на пару тонов, буркнул:

— И надолго тебя к нам заслали, а?

Мне хотелось огрызнуться. Сказать, что приехал по собственной воле. Но это было бы неправдой: будь так, я наведывался бы к любимой бабке каждое лето. А так — не появлялся здесь уже лет семь, и любая ложь повисла бы между нами тяжёлым, неловким грузом.

Откашлявшись в кулак, я пригладил взмокшие пряди и произнёс как можно увереннее:

— Зависит от обстоятельств.

Ни за что не признался бы, что отец сослал меня сюда до конца летних каникул. Не из стыда — его я не испытывал. Я злился: на соседа бабки, сующего нос не в свои дела; на родителей — за полное отсутствие понимания. Будто сами никогда не были в моём возрасте.

И немного — на себя.

Знал бы, чем всё закончится, — не оставил бы ни рубля. Чего добру пропадать?

С водительского места послышался смешок. Я едва не закатил глаза, но вовремя осёкся, не сказав лишнего. Отец, при всех своих загонах, хотя бы вбил в меня одно: со старшими язык лучше держать за зубами. Этим я и занимался остаток пути — молча наблюдал за проплывающим пейзажем. Меня клонило в сон, но я упрямо моргал, отгоняя дремоту. Обычно, если не было учёбы, я спокойно дрых днём — без угрызений совести. Сейчас я бы не заснул, даже если бы очень захотел — пружина болезненно впилась в бедро, не давая забыться. Я поморщился и уставился в лобовое стекло, пытаясь разглядеть на горизонте крышу знакомого дома.

Размытая дорога тормозила ход. Объезжая огромные лужи, больше похожие на кратеры, мужчина каждый раз отборно ругался. Я же тихо хихикал.

Видимо, он всё-таки это заметил, потому что грозно нахмурил кустистые брови и проворчал:

— Застрянем — сам толкать будешь. До самой хаты, понял?

Затем хмыкнул, сжал руль сильнее и, не глядя, аккуратно объехал очередную лужу.

Тишина растеклась по салону.

Хата моей бабки ничем особым не выделялась среди старых построек — разве что свежевыкрашенным голубым фасадом. Отец когда-то пытался уговорить бабку переехать в город, но она только отмахивалась и отрезала: из своей хаты её вынесут только вперёд ногами. Стояла на своём — не променяет родной дом ни на какие городские удобства.

Он помогал ей всем возможным, не жалея ни денег, ни времени.

Я лишь недоумённо качал головой: не проще ли снести эту полуразвалюху и построить что-то новое?

Спустя пару минут тряски я наконец разглядел вдалеке знакомый деревянный забор, за которым мелькали узорчатые ставни. Солнце уже клонилось к горизонту, заливая крыши и усыпанные плодами деревья тёплым оранжево-жёлтым светом.

Когда «шестёрка» остановилась, я едва ли не выпрыгнул из неё, пытаясь поскорее выбраться из душного салона. Подхватил сумку и, наспех попрощавшись с грозным мужчиной, юркнул в калитку.

Во дворе меня никто не ждал — бабка не любительница объятий. Но стоило ступить на порог хаты, стянуть с ног грязные туфли, как нос тут же уловил приятный аромат чего-то жирного и вкусного. Желудок сжался.

— Помой руки, а потом за стол! — донёсся знакомый голос откуда-то из глубины дома.

Бабка.

Воспоминания нахлынули разом. До этого момента я и не подозревал, насколько по ней скучал.

Я сполоснул руки в холодной воде, вытер их о льняное полотенце и прошёл на кухню.

Бабка стояла у печи, спиной ко мне, и что-то помешивала в глубокой чугунной сковороде. Масло тихо шкворчало, наполняя комнату густым, тёплым запахом.

— Чего застыл? Садись, — бросила она, даже не обернувшись.

Оглядываясь, я послушно опустился на табурет. Всё было на месте: стол у окна, выцветшая клеёнка и тот самый шкаф с посудой, в котором, казалось, ничего не менялось годами.

Бабка поставила передо мной тарелку. Драники — румяные, с хрустящей корочкой. Рядом — миска со сметаной.

Я потянулся за вилкой — и на мгновение замер, когда бабка встала напротив стола. Неловкость накрыла сразу: мы не виделись столько лет, а я уже набросился на еду.

— Много не думай. Ешь. Разговоры никуда не денутся.

Вслушиваясь в стрекот кузнечиков и глядя на небо, окрашенное вечерними красками, я спокойно ел и думал. О прошлом. И о будущем, в которое мне светило нырнуть с головой.

Отец отправил сюда работать. Взрослеть.

Что это означало, я не знал, но уже представлял, как бабка будет каждый день нагружать меня изнурительной работой, к которой я совершенно не привык. За последние пару лет мои руки не поднимали ничего тяжелее штанги в фитнес-клубе. И, честно говоря, меня это полностью устраивало.

Закинув тарелки в умывальник, я прошёл в залу, где бабка уже примостилась в изношенное кресло с книгой в руках. Зрение явно подводило — очки с толстыми стёклами сползали на кончик носа, а страницы подсвечивала небольшая лампа на старом комоде. Отложив чтение, бабка устремила на меня взгляд, прищурилась и, кивнув в сторону комнаты, проворно сказала:

— Поздно уже! Пора спать. Нам завтра вставать с петухами.

Я замер от удивления. Стрелка на моих часах едва перевалила за шесть вечера.

— Рано?.. — хрипло выдавил я.

Бабка фыркнула и усмехнулась уголком рта:

— Ох, ну неужто всё позабыл? В деревне ж работы — непочатый край. Придётся на время отложить свою городскую роскошь. Сейчас покажу тебе дедовы штаны — как раз должны быть впору. Вымахал-то, небось, выше отца, а?

Я кивнул.

— Всего на пару сантиметров.

— Дедова порода! — Бабка довольно хлопнула себя по коленям и подмигнула мне. — Идём, поможешь выудить вещи.

Я подошёл к сундуку, обшарпанному, с потёртыми замками, и на мгновение замер. Деда я почти не помнил — он умер, когда я был ещё ребёнком. Каким он был? Суровым, как иногда бывает бабка? Или больше похожим на отца — с его привычкой всё держать под контролем?

Я тяжело вздохнул. После плотного ужина на меня внезапно навалилась усталость — хотелось рухнуть на кровать и проснуться в своей квартире, забыв весь день словно дурной сон. Впереди ждало целое лето: уборка, грядки, лопата, трава, сено… Уже представлял, как буду ворчать, потеть и клясться, лишь бы всё это поскорее закончилось. Утешало одно — я был рядом с бабкой.

— Пойду спать, — сказал я, когда мы, наконец, разобрались с сундуком.

— Иди-иди, — буркнула она, ступая в сторону кухни. Чёрт, я даже не помыл за собой посуду. Странное чувство стыда снова накрыло меня.

— Ба… — тихо позвал я.

— Что?

— Ничего. Спокойной ночи.

Я опустил взгляд на руки, смущённо скрестив пальцы, ощущая лёгкое беспокойство внутри. Слова казались пустыми и неуместными — между нами лежали годы, и если бы не отец, я, возможно, так и не оказался бы здесь. Я не знал, куда себя деть, пока не донёсся её тихий, мягкий оклик, возвращающий меня к настоящему.

— Спи спокойно, Тём.

Опершись на жёсткую кровать, я закрыл глаза и впервые за день почувствовал, как усталость сползает с плеч. Дальше — неизвестность, но сейчас — только уютная тишина, тёплое дуновение из приоткрытого окна и бабкина хата, мягко купающаяся в последних лучах солнца.

ГЛАВА 2. Что за чертовщина?

— Артём! Тё-ёма-а! Вставай!

Я вскочил с кровати как заполошный. Сладость сна испарилась в ту же секунду, стоило мне открыть глаза. Пелена ещё не до конца сошла, поэтому на мгновение я почувствовал себя дезориентированным — за окном только начинало светать.

Откинув со вспотевшей кожи простынь, я свесил ноги на прохладные половицы и взъерошил сползшие на лоб тёмные волосы. Бабка отодвинула прозрачную занавеску, отделяющую комнату от залы, и, улыбнувшись, спросила:

— Ну как, хорошо спалось?

— Даже не понял… Ощущение, будто только отрубился — и уже пришлось вставать.

Если честно, чувствовал себя лучше. Как после дозы кофеина. От чашки крепкого кофе я бы сейчас точно не отказался.

И тут я вспомнил, где нахожусь. Вся бодрость мгновенно испарилась.

— Я тебе молока надоила. Парного. Ты же любишь? Сдержав рвотный позыв, я натянуто улыбнулся бабке. По губам, кажется, всё и так было понятно: последние несколько лет в меня не попадало ничего, кроме миндального молока. Но обижать её не хотелось.

— Да?.. — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, а интонация — совсем неубедительно.

Но бабка либо не заметила, либо сделала вид, что не услышала.

— Собирайся. В бане тёплая вода ещё осталась. После завтрака отправишься к Санычу. В поле пойдёте

— А Саныч — это?.. — растерянно спросил я.

— Сан Саныч — сосед. Тот, что вчера тебя вёз.

Я промолчал, сжав губы. День начался отлично.

***

Сан Саныч оказался не таким уж злобным мужиком, каким сперва выглядел. Скорее — отстранённым. По нему было видно, что возиться с избалованными отпрысками он не привык и предпочитал чёткие инструкции.

До поля мы добирались пешком. С меня сошло три пота, пока я тащил на себе косу. Дедовы штаны сползали на каждом шагу, и мне приходилось их постоянно подтягивать. При моём росте я оставался в меру тощим — дед явно был куда крупнее меня.

— И чем мне предстоит заниматься? — я неловко попытался завязать разговор.

Саныч — про себя я решил называть его именно так — вздёрнул бровь и провёл пальцами по бороде, тронутой сединой. О чём он задумался? Мой вопрос, наверное, казался глупым — в полевых работах я был полнейшим новичком. Раньше я лишь мельком приобщался к деревенской жизни, пытаясь не споткнуться о собственную неуклюжесть.

— Пока иди на межу косить бурьян, а дальше посмотрим. Только пшеницу не трогай!

Я силился понять, что подразумевается под этими явно важными названиями. Уточнять не стал — ещё выгонят с позором в первый же день. Устроился на отшибе, подальше от мужиков и барахлящего трактора, чтобы лишний раз не светиться. Взял поудобнее косу и с неохотой приступил к работе.

Каждый взмах отдавался в руках, спине и ногах так, будто я только что вышел из спортзала после тренировки. Пару раз я туда заглядывал — он находился на цокольном этаже моего жилого комплекса. Затею быстро забросил. Теперь же стоял в поле, косил траву под мычание коров и сожалел: выносливости мне явно не хватало.

Знойный воздух не спасал ситуацию. Мужиков, столпившихся неподалёку, это не волновало — они работали чересчур слаженно и без остановки. Саныч пару раз подходил ко мне и протягивал ковш с прохладной водой, на который я, прикрыв глаза, жадно набрасывался, как мелкий хищник.

К полудню голова трещала, словно я стукался о кирпичную стену. Солнце палило в затылок, и я тихо бубнил о своей нелёгкой судьбе. Малость спутал по незнанию бесполезный бурьян с той самой пшеницей — за что Саныч устроил нагоняй. Бабка, несомненно, будет недовольна моими знаниями в ботанике. В детстве за такое досталось бы жгучей крапивой, а сейчас — только матюки. Грех жаловаться.

Мне разрешили передохнуть.

Прислонившись к дереву, я откинул голову на бороздчатаю кору и пытался отдышаться. Жаровая зыбь поднималась над полями, делая воздух густым и вязким. В лёгких не хватало места. Мои глаза мельтешили по мужикам, выискивая знакомое лицо, но остановились на… девушке?

Среди небольшого сборища стояла девушка с копной светлых длинных волос, в белом льняном одеянии. Вышивка на груди и подоле была столь детальной, что я невольно задержал взгляд: узоры казались странно знакомыми, словно я уже видел их в детстве у бабки дома.

Видимо, меня застали за разглядыванием: толпа мужиков резко повернула головы, и их улыбки растянулись… в уродливые гримасы. Лица потемнели, глаза налились чёрным, рты оскалились, бурая кровь стекала с губ. Спины выгнулись, руки перекрутились под странным углом, словно их переехал трактор, продолжающий бесчеловечный обход поля.

Над землёй поднялся жаровой морок: зыбкая пелена колышущегося воздуха размывала мужиков, делая их призрачными. Всё поле дрожало и мельтешило в глазах, и земля поползла под моими ногами.

Я отпрянул от дерева. Тяжесть почвы прилипла к стопам, колени подгибались, а сердце бешено колотилось. Пальцы тряслись, мышцы ныли от напряжения — каждое движение давалось с усилием. Взгляд невольно метнулся к девушке — и на её месте стояла жуткая фигура. Старая женщина, кривая, с седыми сальными волосами, впалыми глазами и острыми, как лезвия, зубами. Тело дрожало при каждом движении. Изо рта доносились шипящие, скользкие звуки. Морок сгущался вокруг. Запах гнили и пота ударил в ноздри.

Меня повело. Внутри всё стянуло в тугой узел. Холодный пот стекал по спине.

— Тём! Тёмочка!

Знакомый голос разорвал оцепенение. Я дёрнул головой — и мир вокруг снова стал на свои места. Передо мной стояла бабка. В её морщинистых руках дрожала кастрюлька.

— Пирожков с капустой напекла, — улыбнулась она, — и яблок сладеньких нарвала, прямо с ветки, пока солнце не спало. Ты голодный? Аж весь побледнел! Тём, давай на голову платок накину, а?

Судорожно глотая воздух, я оглядел поле — мужики всё так же работали. Трактор пахал землю, роняя клубы густой пыли. Где-то вдалеке Саныч разбивал её вилами, выравнивая поверхность. Жуткая женщина исчезла, словно её и не было. Мерзким напоминанием о произошедшем остался лишь запах — землистый, с привкусом гнили, вязко осевший на языке.

— Ба… — прошептал я. — Там… девушка, в белом…

— А-а, — многозначительно протянула бабка. — Это внучка Саныча. Тоже на лето приехала. Понравилась? Надо будет вас познакомить.

— Ага, — прохрипел я, голосом шершавым, как гравий. — Очень…

— Ну и славно! Давай обедай, а я пойду до дому — ужин пора готовить.

Я повёл подбородком в знак согласия, но задержался взглядом на бабке. Она чуть дольше, чем следовало, всматривалась в меня. Накинула мне на плечи платок. И отвернулась, исчезая на узкой тропке.

***

После того, что случилось на поле, я перекусил пирожками, выпил воды и снова взялся за работу. В голове стоял полный сумбур, а остатки адреналина гуляли по венам. Раз за разом прокручивал увиденное, пытаясь списать всё на солнечный удар. Перегрелся, не иначе. Солнце припекло — вот и начались виде́ния.

Но спокойнее от этого не становилось.

Саныч разрешил мне уйти пораньше. Первый день выдался тяжёлым — я уже представлял, как назавтра заноют мышцы. Пока брёл к дому, неся косу наперевес, в тени чудились движения. Они следили за мной из-под деревьев, прятались в высоких колосьях, выжидая, когда я потеряю бдительность. Воображение разыгралось не на шутку.

В детстве бабка часто рассказывала на ночь истории о местной нечисти — волколаке, лесовике, домовике, полуднице. Но мне и в голову не приходило, что подобное реально. Скорее, я просто не верил во всю эту чушь.

Справа скрипнула ветка. Я вздрогнул и едва не выронил косу — единственное, чем мог бы защититься.

— О боже, прости, я тебя напугала?

Передо мной возникла девушка с поля — в том же белом сарафане, с аккуратно уложенными волосами. За свою жизнь я видел немало красивых женщин: из окружения отца — холёных, в дорогих платьях и костюмах, пахнущих парфюмом и косметикой. Но в этой была другая красота — тихая. Кожа, тронутая солнцем, большие зелёные глаза и ресницы, густо ложащиеся тенью на щёки.

— Нет, нет, — проблеял я, откашлявшись. — Просто… в горле пересохло.

— Ясно, — смущённо пробормотала девушка.

Я наблюдал, как она неловко теребит ткань пальцами, поправляет выбившуюся прядь — явно пытается придумать способ заговорить. Обычно у меня не возникало проблем с общением, тем более с девушками, но сейчас… сейчас мне меньше всего хотелось с ней знакомиться.

Её лицо искажалось перед глазами. Казалось, мгновение — и оно снова расползётся в ту мерзкую гримасу, а с губ потечёт кровь.

Когти, острые зубы, шипение…

Реальность дрогнула, пошла мелкой рябью. Облик не уходил. Нужно было разобраться, что происходит.

Срочно.

Или у меня действительно поехала крыша.

Я зажмурился, рвано втянул воздух и просипел:

— Наверное, я пойду.

— Видела тебя сегодня.

Мы сказали это одновременно.

— Да… извини, ничего страшного, — поспешно добавила она. — Ещё увидимся?

Я открыл рот, но слова не вышли. Замялся, на секунду завис, тихо выругался — и сорвался с места. Пятки глухо отбивали по подсохшей земле сбивчивый ритм, пока я почти бегом направлялся к бабкиной хате. Знакомство задалось, ничего не скажешь.

Влетев в сени, я кинулся к умывальнику и щедро сполоснул лицо. Нужно было срочно связаться с отцом, рассказать ему о…

О чём?

О том, что в поле видел девушку, которая превратилась в дряхлую уродину? Или про мужиков, спокойно работавших, а потом обернувшихся восставшими из могил мертвецами? В эту чертовщину не поверил бы никто. Отец только отмахнётся — скажет, что я трачу его время и просто хочу поскорее вернуться в свои четыре стены. И, честно говоря, не так уж он был бы не прав.

Идти к бабке — тоже не вариант.

У неё свои методы: отвадить хворь травками-муравками, пошептать над ухом от переляка, снять вроки, велев умыться заговорённой водой. Если уж со мной что-то и не так, лишний раз тревожить её я точно не хотел.

Второй день я находился в деревне, а мы с ней даже ни разу не выпили вместе чаю.

В детстве всё казалось проще.

Когда мы приезжали сюда с отцом, бабкина хата излучала тепло. Пахло уютом: свежим хлебом, ягодным вареньем, парным молоком, жаром от печки, сухой мятой и ромашкой, наливными яблоками…

Это место было домом, в который хотелось возвращаться.

С годами я перестал ценить такие простые вещи, и во мне зародилась глухая попытка наверстать упущенное.

Твёрдо решил: ни одно обстоятельство меня отсюда не выгонит. Дневное происшествие я упрямо пытался уложить в голове во что-то понятное и безобидное. С этим можно справиться, и вовсе нет смысла накручивать себя. Гораздо важнее провести время с любимой бабкой.

— Ба! — окликнул я, заходя на кухню. — Доставай варенье, будем чаёвничать!

— Иду, иду… — отозвалась она из глубины дома.

Я выдохнул. Впервые за день напряжение понемногу отпускало.

Когда тянулся за чашками, закатное солнце окрасило стёкла кухни в медный свет, и на мгновение показалось, что в этом сиянии кто-то стоит за моей спиной.

Резко обернулся, но в кухне никого не было — лишь мягкие тени скользили по стенам, танцуя в ритме последних лучей.

ГЛАВА 3. Молчание — дороже золота

Непонятно, то ли бабкины иконы над кроватью помогали, то ли я отпустил ситуацию, но через несколько дней стало легче. Саныч нагружал меня работой, как тяжеловесную лошадь. И, удивительно, это шло на пользу — некогда было отвлекаться.

Распорядок дня оказался прост: подъём, плотный завтрак — бабка не скупилась на угощения, — работа в поле, ужин, разговоры перед сном, отбой. Мы сблизились. Каждый день я старался уделять ей время, как и обещал себе.

Мелочи, но заметные: то воду из колодца принёс, то посуду помыл. Обычно я этим не занимался, хотя бабка всё равно перемывала за мной. Но это лучше, чем ничего.

В огороде тоже работы хватало: вспахать землю, полить огурцы с помидорами — дел предостаточно.

— Сегодня освободишься пораньше, — сказала бабка, протирая тарелки сухим полотенцем.

Я опешил.

— В честь чего это?

— Да в гости пойдём, тут недалеко, через два дома.

Мозг сразу начал судорожно перебирать, кто там живёт.

— Да ладно, ба. Серьёзно?

— Шо ты, Тём?

— Да не шо, — возмутился я. — Он и так каждый божий день передо мной маячит, а мы ещё к ним попрёмся!

— Всё, не выдумывай, — шикнула она, бросив на меня порицающий взгляд.

Через два дома жил Саныч со своей внучкой Машей. Как банально. Радовало одно: с того самого дня в поле я её больше не видел.

— Обещала же вас познакомить, — продолжила бабка, складывая вычищенные до блеска тарелки в стопку.

О том, что с Машей я уже фактически познакомился, промолчал. В поле царило безмятежие, жуткие тени больше не мерещились, и я почти забыл о её существовании.

— Не в моём вкусе, — протянул я самодовольно, глядя на бабку исподлобья. — Но если меня будут угощать какой-нибудь настойкой…

— Ну-ка брысь отсюда! — всплеснула она.

Со смехом я вывалился из-за стола.

После недели работы следить за мной стали реже. Не знаю, вызвал ли я доверие у мужиков или на «минского» просто перестали обращать внимание, но я делал то, что требовалось.

Первые дни изнывал от забитых мышц и постоянной головной боли, а потом… привык. Куда деваться.

Связь в деревне ловила из рук вон плохо, интернет то и дело пропадал, так что из развлечений оставался только ручной труд.

Хотел стащить старенький велосипед, но после нескольких неудачных попыток проехаться с косой за плечами эту затею забросил. На поле ходил пешком.

Жара стояла неумолимая. Пот лил ручьём — как у подростка на первом свидании, — а косить всё равно приходилось. Тянуло к ближайшему источнику, обмыться, но надо мной вдруг нависла тень.

Сначала мелькнула мысль, что это Саныч пришёл по мою душу, но нет…

— Доброго дня, Артём!

Я едва не захлебнулся воздухом, увидев ту самую Машу. До смешного захотелось перекреститься — жаль, делать это так и не научился.

Несколько дней тишины напоминали благословение.

От неожиданности я вцепился в косу обеими руками и уже был готов замахнуться. Сердце подпрыгнуло где-то в горле — ещё секунда, и свалился бы на месте. Да уж, вручать премию за самую нелепую смерть в этой глуши точно некому. Нельзя так подкрадываться!

— Ты в порядке?

Лицо Маши мгновенно сменило весёлое выражение на обеспокоенное.

Я сделал пару жадных вдохов, приходя в себя, и со звоном уронил косу на землю. Разговор явно не клеился — слова не шли, когда рядом с этой странной девушкой в голове крутилась паническая карусель из обрывков образов.

— Да… да, всё нормально, — пробормотал, прерываясь кашлем. — Не ожидал тебя увидеть.

Она беззлобно рассмеялась. Я весь скукожился, чувствуя себя нелепо — то ли поросёнком, то ли гусем. Скорее уж гусем. Кожа покрылась мурашками, когда Маша посмотрела на меня сверкающими глазами и с улыбкой воскликнула:

— Ты испугался!

— С чего мне пугаться? — фыркнул я, слишком поспешно.

Она усмехнулась и сделала шаг ближе. Я машинально выпрямился и отступил. Между лопаток потянуло холодком, несмотря на духоту.

— Ты сегодня странный, — заметила она. — Всё время меня шарахаешься. Я что, такая страшная?

Стоило бы читать умные книжки, чтобы понимать, как себя вести, когда с тобой флиртуют. Это же флирт? Разбираться не хотелось, поэтому я изобразил мирную улыбку и попятился за косой.

Наклонился, схватился за деревянную рукоять.

Что-то было не так.

Перед глазами пошла мелкая рябь — сначала едва заметная, будто воздух поплыл от жары. Но стоило выпрямиться, как головокружение усилилось. Я уставился на Машу — и её черты на мгновение исказились. Ресницы дрогнули, взгляд потемнел, губы вытянулись чуть шире, чем нужно…

Моргнул.

На долю секунды передо мной стояла не она. Сгорбленная фигура женщины с сухой, тёмной, покрытой странными пятнами кожей. В руке что-то блеснуло — изогнутое, как серп. Грязный сарафан свисал с худых плеч, а пустые, выцветшие глаза смотрели неотрывно.

Затхлый запах ударил в ноздри, и я резко отшатнулся. Воздух хлестнуло — с надрывным свистом, как если бы его вспороли. В уши хлынуло шипение — вязкое, злое, похожее на речь, которую невозможно разобрать.

Небо над нами вспыхнуло молнией. Грянуло.

Женщина дёрнулась всем телом, будто её свело судорогой. Руки взметнулись вверх, и в следующую секунду она впилась в меня взглядом — чужим, пылающим в пустых глазницах.

И тут же поляну прорезал низкий, нечеловеческий рёв.

Мой.

Я заорал во всё горло, срываясь с места.

Ноги ринулись вперёд. Земля под ними плыла, дыхание рвалось, внутри разгоралась вспышка. Коса выскользнула из пальцев и с лязгом ударилась о почву, но я даже не обернулся.

— Артём!

Девичий голос догнал меня — живой, испуганный.

— Стой! Ты чего?!

Я не остановился. Нёсся вперёд, сквозь гул в ушах и бешеный стук сердца, который заглушал всё остальное. В голове билось только одно: бежать. Подальше от поля, этой…

— Артём! Да постой же ты!

Я споткнулся и чуть не рухнул, но устоял и рванул дальше, не разбирая дороги.

Калитка со скрипом врезалась в столб, а я ворвался во двор, скользя по утоптанной траве, и, не сбавляя хода, устремился к двери.

Руки дрожали. С первого раза не попал в ручку.

— Ба!..

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили. Бедная кошка вскочила и юркнула за печь, когда я ввалился в сени.

— Ба! — простонал срывающимся голосом.

Захлопнул за собой дверь и только тогда почувствовал, как тяжело дышится. Грудь ходила ходуном, воздух царапал горло, шум всё ещё стоял в ушах.

— Ты чего орёшь? — донеслось из кухни.

Бабка вышла не спеша, вытирая пальцы о передник. Остановилась в проёме и внимательно посмотрела на меня.

Мне хотелось задать миллион вопросов, но, прежде чем успел открыть рот, слова рассы́пались.

— Там… — наконец выдохнул. — Там…

Махнул куда-то в сторону поля, сам не понимая, что показываю.

Бабка осталась на месте. Платок аккуратно облегал её волосы, очки сверкнули на солнце, взгляд казался способным прочесть каждую мою мысль.

Стояла неподвижно.

Долго.

Тишина вокруг звенела от спокойствия.

— Увидел, значит… — тихо произнесла бабка.

Внутренности сжались ледяным кольцом.

— Что… увидел?..

Она глубоко вздохнула и добавила ровно, без спешки:

— Ну что ж… Думала, обойдёт. Не обошло.

Нервы заиграли резким дрожанием.

То есть бабка всё это время что-то знала?

— Я не перегрелся на солнце? И не терял рассудок?

— Пойдём, — тем же тихим голосом произнесла она и, шаркая, направилась на кухню. — Крепкое точно не помешает.

За столом пальцы сами нашли край клеёнки — теребили, пока не начало отпускать. Происходящее ощущалось сном, но напряжение не утихало: сейчас бабка объяснит.

— У нас в роду такое бывало. Редко. Через поколение, — невозмутимо проговорила она, разливая густую малиновую жидкость. — Твой прапрадед был видящим. И ты, Тёмочка… таким уродился.

— Каким таким?

Ответа не последовало. Бабка поставила передо мной чарку и коротко кивнула.

Я опрокинул её в себя одним глотком.

— Наделённый нечистым глазом, — продолжила она.

Настойка пошла носом, стоило услышать сказанное.

— Ба, не шути так, — запротестовал я и вскочил с места, ныряя в кухонные ящики. — Тащи свои травы и сними с меня эту хрень! Я на это не подписывался!

— Тише, — успокаивающе произнесла она. — Ничего заразного.

— Что делать-то? У меня нет желания видеть… вот это, — я выбросил руки в отчаянном жесте, — чтобы ни значило.

— Для начала успокойся, Тём, и выслушай меня.

— А дальше?

— Потом я дам тебе записи прапрадеда, которые он вёл всю свою жизнь. Будешь учиться изгонять нечисть.

— Кого?! — вскрикнул я.

— Садись и рассказывай, что ты видел.

ГЛАВА 4. Сделка жизни

Записи прапрадеда хранились на чердаке — бабка тщательно прятала их от посторонних глаз. «Родовая книга», как она её назвала, передавалась по наследству. В ней подробно описывались хтони: их повадки, места обитания, признаки и, главное, способы борьбы с ними.

Как сказала бабка, в поле на меня покушалась полудница.

В детстве её рассказы о нечисти я принимал за простые байки и никак не мог поверить, что подобные твари на самом деле водятся на белорусской земле.

Несколько раз я слёзно умолял бабку избавить меня от этой хвори, но она лишь усадила под лампу, сунула в руки листы и приказала:

— Изучай.

Спорить с ней — себе дороже.

Свыкаться с мыслью, что я наделён нечистым глазом, времени не оставалось. Я рассказал ей о Маше.

— Девку спасать надо, — решительно отрезала бабка. — А то помрёт. И мужиков за собой потащит — они и без того мрут как мухи.

— Помрёт? — я оторопел.

— Сгорит. В жару не всё человеку принадлежит.

Бесило другое: почему этот «дар» достался именно мне, а не бабке? У неё ведь и опыта, и знаний куда больше.

— Глаза не видят. Только руки работают, — будто читая мои мысли, ответила она. — Моё дело — людям помогать. Твоё — с нечистью управляться.

— И как теперь с полудницей быть?

— Гнать. Обратно в поле.

Я просидел над записями до самого рассвета, пока красное солнце не выкатилось из-за горизонта. Выписывал молитвы, заговоры, странные пометки и невольно представлял себя дешёвым экзорцистом.

Честное слово, как святая вода и пучок бабкиной полыни помогут вытащить Машу из лап этой сущности?

Бабка сплюнула в сторону и хмыкнула:

— Тём, не мудри. Всё нечистое простым ломается.

— А что с Санычем? — осторожно поинтересовался я. — Мы ж пропустили ужин!

— Не переживай, дело за мной.

К полудню я стоял, взмокший до нитки, посреди поля — с ведром освящённой колодезной воды и пучком трав. Для отвода глаз добавил пару полевых цветов. Бабка сказала: так Маша не заподозрит ничего лишнего и сама выйдет к нужному месту под любым предлогом.

Моя коса лежала у дуба — на крайний случай. Если молитвы окажутся бесполезными и придётся переходить к, скажем так, не самым рациональным мерам.

Саныч с мужиками работал на отшибе. Я стоял в тени дерева, лихорадочно сжимая в ладони вялый букет. Вся надежда была только на бабку.

Маша появилась вскоре после меня — разодетая в цветастый сарафан, с распущенными волосами и пышным венком на голове. Красота обманчива, а с учётом того, в кого она превращалась — и вовсе опасная.

Завидев меня, она лёгким шагом пересекла поле и направилась прямо ко мне. То ли я дурак, то ли лыжи не ехали, но всё предстояло быть иначе: по записям прапрадеда мы обязаны скрываться от солнца.

Но Маша остановилась напротив. Золотистый свет ударил в её тонкую фигуру, и она вдруг стала слишком отчётливой.

Предчувствие беды шевельнулось где-то под рёбрами.

Я не придумал ничего лучше, кроме как:

— Не хочешь присесть у дерева?

— У дерева? — переспросила она с заминкой.

— А чего тянуть? — блеснул я тем, что у меня по ошибке считалось умом. — Там тень… прохладнее будет.

Без колебаний Маша двинулась к указанному месту. Я ожидал какого-то сопротивления, но она шла спокойно. Ни разу не ускорилась и не замедлилась. На секунду внутри шевельнулось сомнение, но я тут же его задавил — в записях всё было слишком уверенно.

Хотя это спокойствие… напрягало.

Ощущение неправильности не отпускало.

Но я отмахнулся от мысли — Маша уже устроилась у корней дерева.

Собрав волю в кулак, я схватил ведро и окатил её с головы до ног ледяной водой.

Не давая ей опомниться, прижал к груди заговорённые бабкой травы и зашептал молитву на изгнание беса.

Она хватала ртом воздух, вытаращив от ужаса огромные зелёные глаза. Вскочив на ноги, оглядела свой промокший наряд и пронзительно взвыла:

— Скотина бесчувственная! Дурак неотёсанный! Да я деду всё расскажу! Он тебя не то что с поля выпрет — из деревни с позором выгонит!

Я нахмурился, наблюдая за её раскрасневшимся лицом, и не понимал, что пошло не так. Неужто ничего не вышло? Маша оставалась прежней: ни когтей, ни клыков, ни шипения. Лишь крик, разрывающий хрупкую тишину.

Она ударила меня худой ладонью в грудь, на мгновение задержала взгляд — немигающий, злой — а затем резко развернулась и быстрым шагом пошла прочь по тропке, что петляла меж высокой сухой травы.

Бок окатило жаром. Голова дёрнулась в сторону — и там показалась женщина: старая, худая, в лохмотьях. В костлявой руке поблёскивал серп. Она шипела, будто пытаясь выдавить из себя слова.

Я снова повернулся к Маше — та уже терялась среди деревьев и хат. И ни разу не оглянулась.

— Получилось?.. — вырвалось с колебанием, и я невольно вскинул кулак к небу.

Женщина нахмурилась, свела брови к переносице и склонила голову набок, разглядывая меня — то ли с любопытством, то ли с презрением.

— Ничего у тебя не п-получилось… — прохрипела она, с булькающим звуком.

— Быть не может… я всё делал по инструкции: вода, трава, тень, — начал перебирать я. — Ты же здесь. Значит, получилось!

— Дурак, никто в этой девке не сидел, — новый хрип вырвался из её горла.

И только сейчас меня догнало — это было не изгнание, а ошибка. Катастрофическая. Я чуть не угробил человека.

— Неужели ты не п-понял? Или думал, на меня твоя святая вода подействует? Такому недотёпе, как ты, учиться и у-учиться нечисть пугать.

Я стоял в растерянности. Мне срочно нужно было броситься за Машей и принести ей свои искренние извинения. В голове всё путалось, не давая ухватиться ни за одну мысль. Слушая вполуха тёмную тварь, я не придумал ничего вразумительного и лишь отшутился:

— И что тебе надо? Деньги? — сам не поверил, произнося это. Имя Маши гулко билось в сознании, мешая сосредоточиться. — Назови сумму. Я заплачу.

Руки машинально полезли в карманы за бумажником — в дедовых штанах не оказалось ничего, кроме пустоты.

— Может, переводом?

— Только т-твоей жизнью, — скрипуче произнесла она.

— Ну нет, так дела не делаются… Хватит с меня воспитательных мер. Отец, конечно, нашёл идеальный способ — отправить в деревню. Видите ли, денег много трачу. Подумаешь.

Я провёл ладонью по лицу и с силой сжал веки.

— Конечно, я рад, что увидел бабку, но меня никто не понимает. Дар я не просил. Не желал становиться этим… видящим.

Слова непрошено лезли наружу — остановиться не получалось. Где-то внутри скреблось тягостное чувство — не то сомнение, не то запоздалое сожаление, — но его быстро задавило вязкое раздражение.

— Может, я вообще хотел как отец — бизнес, дела, стабильность, всё по-человечески. Или как мать — семью, спокойную жизнь.

Взгляд невольно ушёл к полю, лишь бы не цепляться за собственные слова.

— Какой из меня видящий? Я дальше носа ничего не вижу, а мне ещё нечисть подсовывают. Господи… и перед Машей придётся извиняться.

Мы стояли в тени дерева, жаркое солнце давило на кроны, а я изливал душу полуднице — полумёртвой женщине с серпом наперевес. Осознание накрыло тяжело и поздно.

Из меня вырвался гогот. Она медленно повернула ко мне голову. Серп в её руке едва дрогнул — как вещь, давно ставшая частью усталого тела.

— Глупый м-мальчишка, — голос сорвался, но не до конца стал человеческим. — Но живой.

Она прищурилась, будто что-то прикидывая.

— Значит, ещё не всё п-потеряно.

— Что может знать о потере бесовская сущность? — слетело с языка, прежде чем я успел подумать.

— О, дорогой, — отозвалась она, — п-присядь. Я расскажу тебе свою историю.

По щекам растекалось нечто тёплое. Несколько раз я вскидывал взгляд к небу, решив, что нас накрыло дождём, но нет — это были слёзы. Они текли тяжёлыми дорожками и капали на футболку, темнея на ткани.

История полудницы сломала во мне мальчишку, тянущегося к свету. Несмотря на то что слова давались ей с трудом, я слушал, не перебивая. Боялся спугнуть.

По её лицу пробежало и застыло выражение, словно она заново переживала тот день.

Когда-то она была живой. Спокойной, доброжелательной девушкой. Первой красавицей в белорусской глубинке: длинные русые волосы, пронзительные голубые глаза.

В тогдашние дни в этих краях остановились незнакомцы — несколько молодых мужчин. Небо разверзлось, и они, проезжая мимо на повозке, попросились у её родителей переночевать. По доброте душевной те согласились. Напоили, накормили до отвала и уложили на сеновале.

Непогода отступила. К утру небо прояснилось. Мужчины засобирались в путь, но вскоре признались, что не знают, куда ехать дальше. Попросили проводить их до развилки — и родители, не чуя беды, отправили с ними дочь на кобылице, показать дорогу.

— Мы только до п-поля д-добрались, — прошептала полудница. — Меня с лошади сд-дёрнули… да в колосья.

Она горестно вздохнула.

— А дальше… — запнулась, на мгновение опустив взгляд. — Дальше они уже не с-спрашивали.

Мы ненадолго замолчали, каждый утонул в своих мыслях. Но полудница вдруг усмехнулась.

— С тех пор я бреду за солнцем, — приглушённо заключила она. — Тенью, от к-которой не уйти. Мной пугают детей и р-рабочих… а я всё ищу покоя.

Она склонила голову, разглядывая меня.

— Так что, д-дурачок, цени свою жизнь. И поверь: с-скоро тебе придётся за неё бороться.

— Почему?

— С десяток лет назад мне д-довелось встретить такого же видящего, как ты. И, увы, другого пути у тебя и п-правда нет. Дар редкий… только если обращаться с ним н-неправильно, он станет тебе во вред.

— И что может случиться? Меня утащит и выпотрошит какой-нибудь волколак… или есть варианты похуже?

Сорвался сухой хмык, но смеяться было не над чем.

— Молодой, безрассудный… всё шутовство, — тихий смешок вырвался у полудницы почти неслышно. — Не вся нечисть станет с тобой церемониться. Приготовься сражаться. Твой дар — твоя же погибель.

— Я не просил…

— Я тоже не ждала с-смерти, — в её голосе проступила жёсткость. — Но у тебя есть выбор. Только исход будет зависеть от тебя.

— И какой же это выбор? — протянул я с тоской.

— Научиться пользоваться своими способностями… или с-сгинуть.

Она посмотрела на меня странно — с той тихой жалостью, от которой становилось только хуже.

— Знаешь, д-дорогой… предлагаю сделку.

— Что, выпьешь мою кровь в обмен на жизнь?

— Смешной ты, — уголок её рта дёрнулся. — Это к упырям.

Не скрывая удивления, я уставился на полудницу.

— Они… правда существуют?

— Реальнее некуда, — фыркнула она и чуть подалась ближе. — Но речь не о них.

Пауза повисла тяжёлая, вязкая, как тот самый полуденный жар.

— Я могу п-помочь тебе, — тихо продолжила она. — Научу смотреть правильно. Различать. Не путаться.

Где-то под рёбрами неприятно кольнуло.

— И что взамен?

Полудница улыбнулась, без тени колебания.

— Ничего, чего у тебя нет.

Снова отозвалось тревожное чувство.

— Это как понимать?

— Твой дар уже т-тянет их к тебе, — сказала она. — Я лишь… направлю. Сделаю так, чтобы ты не стал лёгкой д-добычей.

Слова звучали слишком стройно. Почти безупречно.

— И всё? Просто помощь?

— Не просто, — мягко поправила она. — Ты будешь видеть больше. Слышать больше. Не теряться с-среди них.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как поднимается вязкое, тяжёлое сомнение.

— А взамен?

На мгновение всё стихло.

— Освободишь меня.

Брови сами сошлись к переносице.

— В смысле?

— Когда будешь г-готов, — голос полудницы стал ниже, глуше, — ты разорвёшь мою привязку к этому месту.

По спине потянуло холодом.

— То есть… отпустить тебя?

— Не с-совсем, — на её губах на мгновение появилась странная улыбка. — Дать уйти.

Речь звучала плавно, без малейшей дрожи.

— А если я откажусь?

Полудница посмотрела на меня долгим, выжидающим взглядом.

— Тогда ты останешься о-один. С теми, кто уже тебя заметил.

Что-то внутри неприятно стянулось.

— С чего мне тебе верить?

— Не верь, — легко ответила она.

Оттолкнувшись от дерева, я опустил ладони на колени и прижался к ним лбом. Время таяло в жарком воздухе. Где-то вдалеке мычали коровы, перекликались мужские перекрики и звенел детский смех. Бабка, должно быть, волнуется.

— И что нужно?

Полудница придвинулась ближе. Настолько, что стало не по себе.

Жар давил, пространство между нами загустело, и вместе с этим росло ощущение: всё уже решено за меня.

— Согласиться.

Тишина оглушила, навалившись плотным слоем.

Я понял задолго до сказанного. Но вот он — выбор. Или его видимость.

Был ли смысл спорить? Логика подсказывала — нет. Она не врала. Сомнение, впрочем, никуда не делось.

С усилием собравшись, коротко кивнул.

— Ладно.

Слово вышло глухим, будто не до конца принадлежало мне.

— Научи, — неуверенно продолжил, подавая влажную ладонь.

На долю секунды — едва уловимо — лицо полудницы передёрнулось. И в этой трещине хладнокровия мелькнуло что-то новое.

Человечное.

Костлявая рука сомкнулась на моей. Холод расползся по пальцам — выше, к запястью. И остановился, когда стало ясно: назад дороги нет.