Необратимый процесс

Искра, сирень и кофе

В вечнозелёную дубовую рощу запрещалось ходить не-магам, тем более – женщинам. Что уж говорить про совсем маленьких девочек! Но Ио никогда не относилась к этим правилам всерьёз – выросшая при храме, она была уверена, что священное место подходило для её тайных игр как нельзя лучше. А уж когда хотелось сбежать от нудных занятий или монотонной работы, лучшего варианта и не найти. Ругали, конечно, куда уж без этого. Только вот совсем скоро наступало её двенадцатилетие, и девочка должна была пройти обряд посвящения, и тогда будет совсем не до игр, поэтому ей и позволяли подобную шалость. Да и вообще, многое позволяли – жриц среди последователей Хеффы было не так много, чтобы относиться к ним слишком строго и тем самым отпугивать от предстоящей стези, а Ио просто некуда было деваться. Или – жрицей, или – в Аметистовый квартал. Много ли путей у безродной сиротки?

Сдув лезущую в глаза кучерявую прядь, девчушка перелезла с низко стелящейся ветви выше, потом – ещё и ещё. Когда она впервые настояла на своём и потребовала штаны вместо неудобной юбки, ожидаемых споров в ответ не последовало. Какая разница, в чём ходить той, кто совсем скоро кроме ритуального наряда ничего надеть и не сможет? Ио знала правила и заранее расстраивалась, однако предстоящее казалось таким далёким и туманным, что она верила – обязательно придумает что-нибудь.

Сегодня чародей, за которым любила тайно наблюдать Ио, задерживался. Он приходил не так уж часто, но всегда – на шестой день седмицы, к полудню. Впервые она увидела его ещё в храме, во время одной из служб. Одетый в небогатый камзол, с весёлыми тёмными глазами и каштаново-рыжим гнездом волос на голове, он отличался от других Владеющих Словом, которые часто приходили к настоятелю. Все те казались надменными, холодными и отстранёнными, тем более выглядел этот маг куда более юным, всего лет на пять-семь старше самой девчушки. Хотя маги могли жить многим больше простых смертных, и было ему ну никак не меньше тридцати – так казалось Ио.

Девочка ещё никогда не видела, чтобы он колдовал сам, и потому толком не знала, что умел этот странный маг. Было забавно представлять его магистром стихий, придворным магом самого короля или известным заклинателем демонов.

Иногда чародей приносил с собой магическую жаровню и небольшую джезву, варил себе кофе. Любил разглядывать книги с движущимися картинками – тоже магические. Или ставил перед собой деревянную шкатулку, из которой звучала удивительная музыка, словно внутри помещался целый оркестр. Но чаще всего – просто спал. Откинувшись на широкий ствол дуба, склонив голову к плечу и чуть вздрагивая время от времени, словно ему снился кошмар.

Как его звали? Что видел он в своей жизни? Каким был его учитель? Как была обустроена его комната? Куда ещё он ходил? Ио нравилось воображать жизнь мага, представлять его вне храма, во время прогулок по улицам города, на званых вечерах аристократов или рядом с позолоченным – а вдруг всё-таки придворный маг? – троном короля, по правую руку.

Девочка не решалась нарушать уединения чародея, тем более, благодаря Владеющему роща становилась безлюдной. Видимо, не решался и никто иной. И потому Ио не боялась, что её найдут, беззастенчиво брала книги из библиотеки и устраивалась в кроне полюбившегося дерева – самого старого и разлапистого дуба, названного кем-то королевским. Не было ничего удивительного в том, что к нему же приходил и чародей.

«Придворный маг» задерживался слишком сильно, и Ио начала всерьёз беспокоиться. И когда девчушка уже была готова слезть с дерева и отправиться на его поиски, он пришёл. Чародей выглядел рассерженным и усталым – болезненно-бледный, с тёмными кругами под глазами и как будто осунувшийся. Кинул сумку в траву, лёг на спину и закрыл лицо руками.

Неподдельное беспокойство кольнуло сердце. Что случилось за эту седмицу? Отчего обычно весёлый и живой, сейчас чародей выглядел поникшим? Обычно напевал что-то себе под нос, говорил сам с собой, проговаривал каждое действие. Благодаря этому Ио знала, что для работы с артефактами не обязательно быть магом, достаточно знать, как ими пользоваться. А ещё, что маг любил ватрушки. Или что вокруг королевского замка на острове Бурь тоже вечнозелёная дубовая роща.

Погрузившись в свои мысли, девочка не сразу заметила, что ладони чародея чуть раздвинулись, и за ней стали наблюдать внимательные тёмные глаза.

– Что сегодня читаешь? – звонко спросил маг.

От неожиданности Ио дёрнулась, и лежавшая на коленях книга соскользнула вниз, метко попав углом корешка в чародейский лоб.

Ио вдруг поняла – всё это время он разговаривал с ней, а не сам с собой. Маг наверняка знал, чувствовал своим даром каждую живую душу поблизости и конечно же умел читать ауры и эмоции в них. Вон как сразу подскочил и широко улыбнулся, будто бы успокаивая, пытаясь убедить, что кинуться во Владеющего книгой – не такая уж страшная проделка.

Он разговаривал с ней. И, наверное, думал, что его до смерти боятся, раз не отвечают. И выдавать настоятелю тайное прибежище не имевшей право находиться в роще девочки не стал, всё это время позволяя ей находиться рядом. Может, даже специально приходил в одно и то же время, чтобы она знала, когда сможет встретить его вновь? Как так?..

Учительница словесности говорила, что все маги – эгоисты, думающие только о своей выгоде, готовые на что угодно в погоне за могуществом. Свой дар они получили прямиком из рук богов и никто не имел права осуждать Владеющих Словом. Кроме, разумеется, Семерых и самих Владеющих. Маги стояли у власти, маги могли использовать в кровавых ритуалах кого угодно, маги могли убить за один только неверный взгляд. Всё это Ио слышала не раз. Но не верила.

Потому что стоявший перед ней чародей таким не казался.

Его глаза вдруг засветились – тёмная радужка позеленела, словно из чернозёма проклюнулась яркая весенняя трава. Ио вздрогнула снова, но отвести взгляда не сумела. Чародей улыбнулся шире, едва шевельнул губами, взмахнул рукой… и замер, протягивая ветку белой сирени.

Любопытство взяло верх. Недолго думая, Ио выпрыгнула из своего убежища и мягко, словно кошка, приземлилась прямо перед чародеем, тут же вцепившись в его ладонь и выхватывая веточку. По ту сторону храмовых ворот вовсю свирепствовал Ледяной сезон, откуда бы в самый его разгар взяться цветущей сирени? Только по волшебству.

Но, стоило ей коснуться белых цветков, чары развеялись.

– Это иллюзия, – он на секунду отвёл взгляд, и улыбка потускнела и исчезла. – Я только учусь.

– Покажи ещё, – неожиданно даже для себя попросила Ио.

И улыбка снова расцвела на лице чародея.

***

Грассэ – так, оказалось, звали мага – стал приходить чаще, чему Ио несказанно радовалась. Она рассказывала ему о прочитанных сказках и легендах, забавные истории из жизни храма, он – варил для неё кофе и показывал всевозможные иллюзии. Когда ещё девочка только наблюдала за чародеем, она тайно надеялась попробовать напиток из зёрен, чей аромат звучал так сладко и маняще. Горький вкус далеко не сразу понравился Ио, но постепенно кофейный ритуал стал неотъемлемой частью их встреч.

– А я, я так могу? – радостно хлопая в ладоши, девчушка во все глаза смотрела на переливающиеся яркие огни, кружащиеся в воздухе.

Маг беззвучно шевельнул губами, на что Ио недоумевающе нахмурилась.

– Я сказал Слово, – пряча улыбку в глубине зрачков, серьёзно сказал Грассэ, – а ты его не услышала.

– Что за слово? – не поняла она.

Взмахом руки развеяв колдовскую иллюзию, маг потянулся за жаровней и флягой с водой.

– Не просто слово, а Слово, – поправил её он. – Боги даровали его дюжине дюжин людей, чтобы те несли в мир их дар, сутью магии являющийся, и приумножали его. Разве ты не читала Ночь Гнева?

Ио замотала головой.

– А ещё будущая жрица Хеффы! – рассмеялся Грассэ, но так задорно, что девочка не смогла на него обидеться.

– Значит, дара у меня нет?

– Или он ещё не пробудился, – не стал расстраивать её чародей.

Но Ио как-то совсем сникла и опустила голову. Подтянув колени к груди, девчушка обняла их и посмотрела до того печальным взглядом, что Грассэ сделалось не по себе.

Недавно она узнала, как будет проходить посвящение. Ритуальное омовение, свечи с благовониями, всю ночь – молитвы и песнопения, в жертву Хеффе принесут чёрного быка с позолоченными рогами. И её, Ио, пустят в вечнозелёную рощу на законных правах, как жрицу богини Смерти. Один-единственный раз. Чтобы отрезать язык.

Потому что жрицы Смерти должны быть безмолвны. Через их уста говорит Она.

А потом её запрут на пять лет в стенах храма и в день семнадцатилетия принесут в жертву, чтобы богиня смогла обрести новое тело. И, конечно же, всё будет зазря, потому что уже больше века Хеффу не устроила ни одна жертва.

Ио было страшно. Ио не хотела становиться сосудом для тёмного божества. Ио понимала, что особо выбора у неё никогда и не было. Просить о помощи мага? Бессмысленно. Потому что дара у неё нет, а иного способа вырвать будущую жрицу из лап храмовников не существовало.

– Покажи мне ещё сирень, – улыбнулась девочка, пряча страх в самый дальний уголок сердца.

***

Тонкий ночной воздух не казался холодным, хотя Ио должна была пройти весь путь от дверей храма и до дубовой рощи нагая, а те, кто проводил посвящение, вовсю кутались в тёплые плащи с меховым подбоем.

Каждый шаг по усыпанной снегом тропинке давался с трудом, но, стоило ступить на зелёную траву вечнозелёной рощи, Ио перестала чувствовать собственное тело. Оно шло само, повинуясь чему-то тёмному, злому и могущественному, словно спрятавшемуся до поры под плащами храмовников.

Весь последний месяц за ней следили непрерывно, не дозволяя и шагу сделать за порог комнаты. Может, они откуда-то знали, что девочке ведомы подробности посвящения, и она готовит побег. Может, то было частью обряда – сидеть под надзором, будто на границе мира настоящего и того, в который будущая жрица вот-вот окунётся с головой. А может, кто-то прознал про встречи в роще с темноглазым магом-иллюзионистом, и таковым было её наказание. Не видеть его больше никогда, особенно – перед посвящением.

Ио больше не боялась. С того самого дня, как заперла страх в своём сердце, как увидела, что чародей переживает за неё из-за одного только печального взгляда. Что было бы, расскажи она ему про обряд?..

Ничего. Ничего бы не было. Потому что против богов ни один Владеющий не пойдёт. Потому что храмовники говорили, что сама Хеффа выбирает будущих жриц.

Да и стал бы помогать чародей безродной девчонке, с которой его не связывало ничего, кроме встреч в роще да одной на двоих джезве с кофе?

Перед Ио замер жрец с чашей крови того самого – жертвенного, с позолоченными рогами – быка. Сейчас ей нарисуют руны на лице, заставят испить из чаши, прочитать клятву. И отрежут язык. Заставят не снимать ритуальных одежд. Не дадут выйти и шагу из храма. Увидеть ту самую вечнозелёную рощу на острове Бурь. И королевский замок. Хотя бы их.

А потом убьют в ночь её семнадцатого дня рождения, задушат тонкой металлической нитью. Чтобы в мир лишь возможно ступила богиня Смерти.

Не хочу.

Слово. Слово! Вспомнить бы, постараться бы выцепить, что за тогда произнёс Грассэ, как это звучало. Хотя бы по движению губ, по едва различимому дыханию. Если есть даже маленький шанс, какая-то возможность…

Athae.

Слово само слетело с губ. Лицо жреца вдруг исказилось – он ожидал услышать клятву, слова смирения и покорности. Но не громкий – для тех, кто мог услышать – и вместе с тем беззвучный – для остальных – крик. Умереть бы прямо сейчас, на зло жрецам. Чтобы сорвать обряд. Чтобы не стать сосудом. Чтобы никто не решал больше её судьбу.

– Athae, – тише и твёрже произнесла девочка, видя в отражении чаши, как блеснули серебром глаза.

Всё тело мелко задрожало, по рукам заструилась горячая, горькая и терпкая, словно кофейные зёрна, сила – чтобы сорваться с кончиков пальцев и ударить искрой огня прямо в меховой плащ жреца.

Откуда-то из-под земли выскочила чёрная тварь. Ио успела разглядеть только горящие синим пламенем глаза и восемь лап, но и так было ясно, что это демон. Вот оно, ещё одно наказание. На сей раз за то, что осмелилась перечить своей судьбе, воле богини Смерти, осмелилась произнести Слово без права на то, просто потому, что ей повезло вспомнить… или дар всё-таки у неё был, но проснулся только сейчас?

Ио пошатнулась и рухнула в траву, но ей почудилось, как давящая темнота стала заполнять звёздное небо, скрывая под своим необъятным телом звезду за звездой, все яркие жемчужины – одну за другой, как надвинулась, нависла, стремясь поглотить, добраться до потайной шкатулки внутри сердца маленькой девочки и выпустить наружу страх.

Она вдруг стала родной и уютной, словно объятия матери, которых Ио никогда не знала.

***

Ио очнулась под колючим шерстяным одеялом. Она лежала, смежив веки, боясь просыпаться окончательно, боясь узнать, где очутилась, и почему нос щекотал сладкий запах ватрушек и пряный – кофе.

Девочка вздрогнула, когда щеки коснулись тёплые пальцы.

– Ты ведь не спишь, – хмыкнул кто-то над ней.

Голос Грассэ. И пальцы – тоже его, мозолистые, совсем не подобающие магу.

– Я хотел тебя спасти, а ты и сама справилась, – вновь хмыкнул он. – Вот только демона вызывать было совсем не обязательно…

Ио тут же подскочила, встретившись лбом с подбородком склонившегося над ней чародея. Грассэ щёлкнул зубами, но рассерженным не выглядел, скорее – обеспокоенно-встревоженным.

– Что?.. Как?..

– Ты в моём доме, – улыбнулся чародей и протянул фарфоровую кружку с дымящимся кофе. – Жрецы были так обеспокоены внезапно явившимся демоном, что даже не заметили твоей пропажи. А потом подумали, что он утащил тебя за собой.

– А ты?..

– Я демонолог, – предупреждая её вопрос, ответил Грассэ. – Меня позвали, чтобы разобраться с тварью в священной роще. Когда я увидел, как побелели твои волосы, то сразу понял, кто случайно мог использовать слишком много магической силы. Отчего и появился демон.

Не сразу поняв, о чём говорил маг, Ио потянула себя за прядь волос. И правда – побелели. Серебристые, словно речной жемчуг. Словно тот свет, которым горели глаза в отражении ритуальной чаши. Словно все звёзды, которые съела темнота, поселились в её волосах.

– Прости. Я не знал, когда твоё посвящение.

Чародей покачал головой и отвёл взгляд.

– Я рад, что ты цела.

Идущая по лезвию

Окно было распахнуто настежь, впуская шелест и прохладу ночного дождя, которым разродился душный летний день. По ту сторону, под узким подоконником, стояло несколько клумб с розами – наставница любила цветы, но в её комнате было слишком мало света, и потому Таши не возражал предоставить неиспользуемый им узкий балкончик.

Из сада доносились приглушённые голоса, смех и гитарные переливы. Проводить время с гильдией Весташи не стремился, от дежурного приглашения на общую попойку он также дежурно отказался, предпочтя потратить время с пользой и подготовиться к предстоящему испытанию.

Таши нравилось в Шёпоте в основном потому, что именно здесь ничто не мешало применить и отточить свои «способности» до совершенства. Пройдя посвящение и став второй тенью Шёпота – первой, конечно же, была наставница, – он всё же решил продолжить обучение и стать мэтром. Другого способа добраться до тайных знаний Лиги, объединяющей наёмных убийц со всего Келеро, просто не существовало.

Скрипнули кованные перила балкончика. Тень неохотно оторвался от чтения и повернулся к окну.

– Из меня так себе принцесса в башне, – наигранно-ядовито заметил парень и столь же искусно изобразил ехидную усмешку. Мрачный вид побратима так и требовал как-то подначить.

Рыжие, словно покрытые ржавчиной – из-под которой, впрочем, виднелись проблески чистой голубой стали – глаза Кирэя не выражали ничего, как и будто бы выструганная из каменного дуба маска вместо лица. И всё же, Таши знал его слишком хорошо, чтобы прекрасно видеть всю гамму недовольства. Вот, пожалуйста. Уже и бровь задралась вверх – всего на долю мгновения, но это было достаточно.

Одетый в роскошный камзол, посреди вытоптанного куста роз – наставница точно будет ругаться! – побратим выглядел слишком комично, и Весташи не смог сдержать смешок.

– А я и не спасать тебя пришёл, – вернул усмешку Кирэй и перебрался на подоконник, а с него – внутрь комнаты. С длиннополой куртки на раскиданные под ногами подушки – Таши упрямо пренебрегал кроватью и спал исключительно на полу – быстро натекла вода. Откуда, интересно, вернулся побратим на этот раз? Из Ингши или с Синтэрни? Или с далёкого Альяари?

– Он знает, что ты снова в Алитте?

Кир не любил, когда о его визитах было известно кому бы то ни было ещё. Проклятому – не единожды и от всей души – колдуну и так было известно множество слабых мест побратимов. Да что там слабые места, Кирэй даже спустя восемь лет после спасения чувствовал себя обязанным! Демоны бы побрали тот день, когда юный маг, страшась скорой смерти, согласился работать на него – в обмен на информацию и помощь в ритуале Перерождения. Тот день и самого колдуна. Потому что ну не мог Таши пойти на такой шаг самостоятельно! Скорее всего, Грассэ наплёл ему что-то, пока побратим отсутствовал, выполняя очередное «задание».

– У тебя осталось мало времени? – не дождавшись ответа, пытаясь всеми силами скрыть беспокойство, Таши посмотрел прямо в глаза побратима.

Магия ускользала, и потому льдисто-голубая радужка покрывалась пятнами ржавчины – сначала по самой кайме, пуская тонкие нити, постепенно разраставшиеся и заполняющие всё. Душа хозяина тела, что занимал Кирэй, под гнётом его дара медленно разрушалась, и потому близился час нового Перерождения.

– Ставлю бутылку ньэннского белого из твоих запасов, что ты провалишь испытание, – попытался отшутиться Кир, но на его лице любая эмоция выглядела наигранно и картинно. Потому что глаза оставались безразличными ко всему.

– Я умру, если провалю его.

Подобное откровение Кирэя ничуть не расстроило. Все мы когда-нибудь умрём, промелькнуло в его голове. Но ты – точно не раньше меня.

– Нет, потому что я тогда останусь без ньэннского.

Рассмешить побратима было не так уж сложно, и всё же Кир старался, чтобы смех – вот такой, жизнерадостный и настоящий – звучал как можно чаще. Не для успокоения или какой-то привязанности – так думал сам Кирэй, – а скорее просто потому, что этот звук пробуждал в груди приятное щемящее чувство. Словно он жил не зря.

– Тогда я просто обязан проиграть, – блеснул зубами Таши, – и утащить последнюю бутылку с собой. Между прочим, урожай семнадцатого года! Таких больше не найти.

Внезапно мелькнувшее в ржавых глаза недовольство заставило стереть с лица улыбку.

– Так ли это нужно? – тихо спросил Кирэй и, устроившись на краю узкого подоконника, уставился в заоконную дождливую мглу.

– Кому, как не убийцам магов, знать о таинстве смерти всё? – Весташи почувствовал укол вины за решение, в котором мнение побратима играло последнюю роль.

***

Ио нисколько не удивилась, увидев устроившегося в кресле у камина чародея. Как он пробрался в уютную мансарду, её не волновало – визит старого друга всегда был в радость. Да и что могло остановить хитрого мага, если даже смерти он смеялся в лицо?

– Если ты переживаешь за мальчишек, мог бы навестить их сам.

За прошедшие года Грассэ если и состарился, то лишь немного. Дар сохранял своим хозяевам молодость и продлевал жизнь чуть ли не втрое отмеренного простым смертным срока. Но магия смерти, черпавшая силу прямиком из души, иной раз даже ускоряла приход старости. Кожа Ио давно покрылась морщинами, тело утратило былую ловкость и гибкость, взор – остроту. Ныне женщина только и годилась, что на роль наставницы.

– Ты же знаешь, что не могу.

– Верно. Стыдно должно быть смотреть в глаза тем, кого ты используешь! – всплеснула руками Ио и подошла ко второму креслу, но не села в него и нависла над чародеем.

– Ради Хеффы! – не выдержал Грассэ осуждающего взгляда. – Делаешь из меня какое-то чудовище…

– А разве ты не чудовище?

В словах женщины не было никакой потаённой обиды, да и с осуждением она смотрела больше потому, что переживала за обоих протеже мага. Пусть и отвечала лишь за одно из них.

Ио давно простила чародея, который всё же спас её от верной гибели. В детстве хотелось верить, что сделал он это из добрых побуждений, но по мере взросления Ио видела всё больше скрытых мотивов. Редкая магия смерти, чувство обязанности и должности, банальная девчачья влюблённость… Грассэ любил позёрство, любил привлекать внимание, а потому врагов у него было много, но Ио в их число не входила. Наверное, маг любил и то, что его ненавидели. Правда, признавать это он никогда не станет.

– Я правда хотел им помочь, – с печальной улыбкой возразил он.

***

Высокий свод зала вместо ожидаемого эха гасил всякие звуки. Сперва казалось – в уши туго набили хлопковый пух и щедро залили воду, чтобы белая липкая каша намертво сцепилась внутри. С трудом удавалось различить собственные шаги, а голос человека, стоявшего у расписанной золотой вязью дубовой двери, не удавалось разобрать вовсе.

Тихая комната начиналась по ту сторону двери, но полог тишины, пожирающий даже едва уловимый шелест извлекаемого из ножен клинка, действовал уже здесь. Тихая комната начиналась по ту сторону, а вместе с ней – царившая там темнота. С чем ещё сражаться будущему мэтру смерти, как не с шагающей неотрывно по пятам незваной гостьей?

Некоторые считали теней последователями Восьмого, потому что, на первый взгляд, они творили магию без Слова – и всё же оно звучало, пусть вместо мага смерти заклинание шептала сама Хеффа, не иначе. Кто-то поэтично называл это танцем, непременно с самой тёмной богиней. А сами тени иногда любили прихвастнуть, что Смерть вселялась на время в их тела и вершила свой суд.

Весташи представлял себя в такие мгновения на узком парапете набережной. Если оступишься и полетишь вниз, никогда не будешь знать наверняка, что ждёт: острые скалы и холодные морские воды или сулящие парочку синяков камни мостовой.

Рукоять изогнутого кукри ощущалась под пальцами как что-то живое, дышащее. Ещё не будучи полноправной тенью, Таши получил его в подарок от наставницы, когда впервые нырнул в темноту. Мудрая женщина словно стояла сейчас рядом с ним, положив руку на плечо, помогая подготовиться к той неизвестности, что ожидала за дверью. Хотя ученик Смерти не сомневался – враг будет реальным, физическим.

Дверь поддалась легко и точно также закрылась за спиной – с отчётливым, звонким щелчком замка, прозвучавший несмотря на полог тишины. Словно выход теперь оставался только один.

Убей или будешь убит.

Что-то мелькнуло в разом сгустившемся мраке – подобно искристой молнии, оно появилось в поле зрения всего на миг. Но раскатов грома не последовало. На мгновение Таши ощутил цепкий взгляд тысячи маленьких глаз, переполненных голодной злобой. И стоило расслабиться хотя бы на секунду – они вцепились бы, вонзились острыми зубами, торчащими прямо из век.

Стоять на месте было равносильно проигрышу, и всё же он замер. Тёмная радужка его глаз замерцала изнутри яшмовым светом, и Весташи различил источник движения, но не потому, что мрак внезапно отступил. И не потому, что он был способен видеть в нём. Всё же здесь была темнота.

Но чтобы увидеть демона, смотреть можно было не только обычным зрением.

Таши едва успел пожалеть, что не взял пример с побратима и не выслушал хотя бы парочку уроков по демонологии у Грассэ, как существо пришло в движение. Видимо, почувствовав всплеск магической энергии.

А ведь наука, в которой колдун плавал серебристой рыбкой, ой как пригодилась бы сейчас!

Натренированное множеством отнюдь не учебных схваток тело дёрнулось в сторону само. И всё же, жала когтей цапнули руку, в которой был зажат кукри. Больно не было – боль осталась где-то по ту сторону темноты. Вместо этого разум щекотали эйфория и радость предстоящей схватки.

Драться с демонами Весташи ещё не доводилось, но разглядывать тварь во всех подробностях времени не хватало. Тем более, сделать это можно было только магическим зрением, с помощью которого ничего кроме смазанного пятна ауры и не различить. Кажется, лап у неё было восемь… или они просто так странно раздвоились?..

За посторонние мысли Таши поплатился возможностью увернуться от длинного хвоста чудовища. Хлёсткий удар и продравшие одежду и врезавшиеся в кожу шипы заставили стиснуть зубы и отскочить к стене. Не рассчитав прыжка, он врезался раненной рукой в стену и чуть было не споткнулся. Чуть – потому что тело вновь зажило своей жизнью, оттолкнулось от стены и бросилось к существу.

Конечно же, обычная сталь не брала демоническую шкуру твари. Но если представить на миг, что на кромке лезвия сгущается тонкое белое пламя…

Парапет под ногами сузился до этого самого лезвия, сердце пропустило удар – заполнилось темнотой, протолкнуло её по венам, остановилось. Замерло, создавая напряжение, из которого зародилась – поначалу – искра. Она скользнула в воздухе под клинком, чтобы не раскалить, не расплавить случайно кинжал, который был лишь направляющим удар инструментом.

Сталь вонзилась в перекрученную спиралью морду чудовища. Вой впился в барабанные перепонки ультразвуком – маги с достаточной величиной дара могли различать его, и по несчастливому стечению обстоятельств, способностей Весташи хватало как раз.

Мрак схлынул мигом позже после удара, как только тварь рухнула на мраморный пол комнаты. Лап у неё взаправду оказалось восемь – ослеплённый ярким светом Таши успел разглядеть только их и венчавшие хвост витые шипы.

Вся схватка заняла не более двух секунд. И тень, и демон двигались с поистине не-человеческой скоростью.

Глухие одиночные хлопки аплодисментов после давящей тишины и короткого ультразвукового воя отозвались острой болью в затылке. Проморгавшись, Таши вернул кукри в ножны и мрачно уставился на побратима.

– Только не говори, что ты пришёл помочь мне с моим демоном.

Кирэй не выглядел особо пристыженным и невозмутимо вернул магу смерти мрачный взгляд.

– Из твоего демона выпало вот это, – холодно произнёс он и широким жестом кинул к ногам Таши свою добычу.

С едва различимым стуком на пол упала выкрашенная алым деревянная маска. Подобные носили все мэтры Лиги, обязанные скрывать лицо.

– А моего вовсе не обязательно было убивать, – натянуто улыбнувшись, Кир скрестил руки на груди и склонил голову к плечу, видимо, ожидая заслуженную благодарность.

Позади него лежала ящероподобная тварь, размером превышающая восьмилапую чуть ли не втрое. Серебристые перья короной украшали голову, большую часть спины скрывали изумрудные хитиновые пластины, а от кинжалообразных когтей Весташи сделалось дурно – а если бы по руке царапнули они, осталась бы рука вообще?..

– Как ты сюда пробрался? А если кто-нибудь видел? Нас убьют! Восьмой раздери, Лига этого не простит…

– За помощь принято благодарить.

Таши медленно моргнул. Видимо, теперь он просто обязан был подарить Киру заветную бутылку с ньэннским вином, потому что выжить в схватке с настоящим противником он вряд ли бы смог.

Победу можно было бы считать нечестной, но оба побратима придерживались лишь своих принципов.

Убей или будешь убит.

– Ты обдурил Лигу! – Напряжение, всё ещё тянувшееся после недолгой битвы, спало. И смех вырвался наружу.

– Мы обдурили Лигу, – поправил его Кирэй.

Танец в темноте

Я закусываю губу. До боли – яркой и жгучей, а потом и вовсе до крови – солоноватой и горькой. Этот вкус отрезвляет, не даёт упасть в темноту, раствориться в ней и исчезнуть навсегда. Да и как можно исчезнуть?! Как можно оставить его одного? Как вообще?..

В руках сама собой оказывается игла. Толстая, длинная. Костяная. Именно такие проклятый волшебник любил не только загонять под ногти во время пыток, но и выворачивать ими кожу, зашивать раны наживую.

От воспоминаний бросает в дрожь, но сейчас эта игла – спасение.

Из угла, где лежит уже мёртвое тело, тянет свою когтистую лапу темнота. Которая уже давно пытается подчинить, подавить, захватить, забрать, перемолоть, переварить. Выплюнуть изжёванным, измочаленным. Пустым.

Она предлагает сделку. Всего лишь игла, всего лишь капля крови, и мне покажут, что делать, чтобы спасти затухающую жизнь.

А цена?..

Крупные капли дождя заставляли цветной витраж противно дребезжать. Нисколько не мелодично, до зубной боли раздражающе, но именно этот звук выдернул из странного забытья. Он и – хлопнувшая дверь.

Колдун замер на пороге, стряхивая с рук воду. Он проводил этот странный «ритуал» всякий раз, когда возвращался из задней комнаты. В самый первый день туда пришлось перетащить единственную кровать, но колдуну было не так уж и важно, где спать. А мне и подавно.

В отличие от бывшего – уже бывшего – хозяина, гордившегося огромным особняком с десятками спален, цветущим садом и парой павлинов, колдун предпочитал ютиться на чердаке книжной лавки. Внутреннее убранство двух с половиной – назвать заднюю полноценной не поворачивался язык – комнат выглядело аскетичным, лишь многочисленные книги, которым определённо не хватало шкафов, стопками ютились по углам. Небольшая печь, низкий разукрашенный стол из эбенового дерева, пыльные цветастые подушки, пузатый глиняный чайник и пара мисок со сколотыми краями – пожалуй, вот и все роскошества, коими обладал колдун. Было видно, что «дома» он бывал не часто, скорее здесь было что-то вроде временного пристанища, ибо кому в радость влачить существование в столь затхлой комнатушке?

На мой вопросительный взгляд мужчина вытер руки о штаны, дёрнул уголком губы и сел на пол напротив. Молча положил на столик, так кстати прочертивший между нами границу, иглу. Ту самую, костяную.

– Где вы её?..

К игольному ушку колдун зачем-то привязал красную шёлковую ленту. Наверное для того, чтобы такая мелочь ни за что не потерялась. Чтобы игла бросалась в глаза.

– Ты, кажется, начал приходить в себя? – перебил он. – Хорошо. Ты готов говорить?

– Что я должен вам за помощь? Вы ведь хотели…

– Сделки не было, – безразлично пожал плечами колдун. – И, пожалуйста, моё имя Грассэ, и тебе совершенно не обязательно изображать покорное раболепие. Я уже говорил об этом. Если ты вдруг забыл.

Мне сделалось не по себе. В голове всё перемешалось, да и никак не давал покоя вопрос: почему он помогал? Месяц назад хотел выкупить, но волшебник-хозяин не согласился, пусть колдун и предлагал хорошую цену. Потом – поджидал в саду, когда я был там один, и предлагал новую сделку. А неделю назад заявился среди ночи, пробравшись в запертую комнату, и собирался помочь сбежать. Не просто так, конечно. У него была своя цена. И если бы не побратим, я бы, может, и согласился…

– Твой друг слишком важен, да и ты сам… оказался не так прост. Но я не буду заставлять вас помогать мне. В конце концов, справились вы сами.

Пришлось встряхнуть головой, чтобы хотя бы часть воспоминаний вернулась на место.

– Я… я убил его.

Слова прозвучали скорее как вопрос. И колдун без труда понял, что я боюсь.

– Ты убил его.

Я помню, как меня продали в рабство – мальчишка без дара, на Синтэрни таким не было места, и потому меня отправили в Ньэнн. Помню жаркое солнце, невольничий рынок. Помню, как улыбался хозяин, оказавшийся волшебником – я не верил этому лживому ублюдку и его поддельной улыбке с самого начала, как не верил, в принципе, всем магам. Помню, как спустился в затхлый, пахнущий ржавчиной подвал впервые. Помню, как выглядел побратим тогда – он не сильно изменился за те три года, что мы провели бок о бок.

Помню. Бледная тонкая кожа. Чёрные, словно покрытые сажей, волосы. Льдистые прозрачные глаза с голубой каймой радужки. Искривлённое худое тело, изломанные пальцы, плечо одно выше другого, вывернутые горбом лопатки… он был похож на хрупкую бабочку, тонкую фарфоровую скульптуру. Цветок, готовый рассыпаться от лёгкого дуновения ветра. Белую паучью лилию. Ликорис.

С первых дней я уяснил – его место в пыточной. Моё же – среди шёлковых подушек спальни. Но он искренне считал, что моя участь ужаснее. Уж лучше иглы под ногтями, раскалённый добела металлический прут… что угодно, что угодно… только не мерзкие объятия волшебника. А мне… мне, кажется, было всё равно, потому что память словно бы меркла, перед глазами возникала тёмная пелена, и тело не чувствовало ровным счётом ни-че-го. Куда больнее было смотреть на чужие страдания, и очень скоро я убедил хозяина, что будет лучше, если кто-то будет помогать его жертве с ранами. Так игрушки хватит надолго, говорил я. Вам не придётся возиться с ним самостоятельно, настаивал я. Позвольте мне помочь вам хоть как-то, унижался я. Ради спасения чужой жизни я был готов на всё, лишь бы не стоять в стороне, лишь бы не наблюдать молча, как вонючая крыса сминает своими когтистыми лапами кружево лилии.

У меня не было дара, а посему – было больше свободы. В отличие от побратима. Его дар, даже в столь юном возрасте, без должного обучения, в разы превосходил то, чего смог достичь хозяин. Не поэтому ли он вымещал злость от своей бездарности столь извращённым и мерзким способом? Или вовсе – с помощью магии крови хотел отобрать то, чем владел мой друг? Я не знал. Я лишь хотел, чтобы всё это закончилось.

Сумей я хоть что-то сделать с браслетами из зелёного золота, что туго стискивали запястья побратима и блокировали его магию… сумей я, удалось бы сбежать раньше?..

У меня было больше свободы.

И потому, когда в уши вонзился полный боли крик побратима – всегда молчавшего, всегда державшегося, – я обрушил на проклятого волшебника каменную жаровню.

Сумей я найти ключ от комнаты, где запирал побратима волшебник, удалось бы?..

Жаровня оказалась не такой уж тяжёлой, а вот череп хозяина – весьма хрупким. Одного удара хватило, чтобы размозжить его уродливую голову, но поселившийся в сердце ледяной страх заставил нанести ещё один. И ещё. И ещё!

Пока кровь не забрызгала руки до локтей. Пока слабый стон побратима не привёл меня в чувство.

Сумей я хоть что-то сделать раньше, не пришлось бы дрожать от бессилия над умирающим телом?..

– Знаешь, почему эта хворь называется чародейской? – неожиданно спросил колдун, разливая из джезвы терпкий кофе по чашкам.

– Ею болеют только маги? – вымученно улыбнулся я, поддерживая разговор лишь из вежливости.

Этот Грассэ хотел, чтобы побратим сделал для него что-то, что мог только он. Колдун был готов вытащить из рабства и меня, только бы были выполнены его условия. Но побратим не соглашался, считая, что сможет справиться сам, что-то ища по ту сторону снов и темноты, в глубине своего дара. Всё, что мне оставалось – поддерживать и оставаться рядом. И я оставался, я доверял своему другу, я верил в него. Или, быть может, был слишком слаб и безволен, чтобы сделать хоть что-то самостоятельно?

Сейчас мне было стыдно. Стыдно, что я столь долгое время плыл по течению, не вмешивался, надеялся, что всё как-нибудь точно разрешится само собой. Вот, у побратима был план. Но ведь я мог… мог с самого начала обмануть хозяина сладкими речами, потому что свободы у меня было куда больше.

Доверия к колдуну не было. Он не мог помочь просто так. Он точно хотел что-то взамен. Все всегда хотят что-то взамен. А маги – себялюбивые ублюдки – тем более. Но почему бы ему не отобрать то, чего он хотел, силой? Почему бы не заставить, раз уж, волею богов, мы стали ему обязаны за своё спасение? Я – убийца, причём не абы кого, а уважаемого волшебника, и разыскивать меня будут как минимум ищейки его септа, а вероятнее, королевские следователи. Побратим – болен какой-то странной заразой, и помочь ему я никак не в силах, разве что окончить мучения раз и навсегда, но… но к чему тогда было спасать его в пыточной?

– Напротив, чародейской хворью болеют лишь не-маги, – пододвигая иглу ближе, словно на что-то намекая, усмехнулся Грассэ. – А названа она так потому, что исцелить её можно только магией.

Я хотел сбежать, скорее спрятаться от мерзких воспоминаний, от страха вновь стать запертым, несвободным. Но как можно оставить побратима одного? Тем более – с магом. Которому нельзя верить.

– Тогда почему он заболел?

Колдун склонил голову к плечу, искоса глянув на витражное окно. Я проследил за его взглядом, но так и не понял, что он пытался там высмотреть.

– Твой друг слишком долго был в этих гадких, – Грассэ покрути руками, намекая на браслеты, которые снял первым делом, как только кинулся помогать, – артефактах. Но суть не в этом.

Недоумевающе вскинул брови, но под внимательным взором тёмных глаз долго не продержался и опустил взгляд. В поле зрения, как назло, попалась костяная игла.

– Чародейская хворь очень заразная, – колдун поднял иглу за шёлковую ленту, став раскачивать её словно маятник, – а ты совершенно не болен…

– Вы хотите сказать, что я – маг?

– О нет, – рассмеялся Грассэ. – Это не совсем магия, хоть очень близко к ней. Правда, лично я сталкиваюсь с этим впервые. Так бывает, когда боги внезапно решают ответить на чью-то молитву, и тогда появляется особый предмет…

Магия, но – не магия. Разве так бывает? О чём вообще говорит этот колдун?

– Можно сказать, твой дар – подарок самого Ксарши.

Темнота тянет свои когтистые лапы, и я уже не сопротивляюсь. Игла вонзается под кожу, но тянет оттуда не кровь, не лимфу и даже не магию. Она тянется глубже, к самому сердцу, и дальше... дальше, чем я мог бы вообразить. Темноту приходится сшивать из лоскутов, чтобы поймать ускользающую жизнь. А потом пришивать её, но не обычной нитью, а душой – моей душой.

Руки двигаются сами – стежок, ещё стежок. Петля. Узел.

Темнота покалывает пальцы, трепещет над ухом, танцует между лопаток. Игла вонзается мягко, тянет за собой нить. Она тоже танцует. Темноту приходится унимать, потому что ей не терпится вонзить в мою плоть свои когтистые лапы. Но пока что рано. Ещё рано.

Не сегодня.

Дар Королей

– Ты – и нянчишься с ребёнком, – криво усмехнулся Грассэ и заботливо подлил вино в бокалы.

– Разве я стал причиной того, что Талиссия лишилась отца? – изогнув изящную угольную бровь дугой, Кирэй перевёл взгляд с огня в камине на колдуна.

– Ещё какой, – усмехнулся тот.

Попытка подначить не удалась – Кир в ответ ни огрызнулся в своей привычной манере, ни попытался съехидничать. Грассэ с сожалением подумал, что мальчишка и правда сильно вырос за последние несколько месяцев, и причиной тому являлась, скорее всего, отсутствие рядом побратима, всегда готового выступать в первых рядах вместо молчаливого и угрюмого Кира. За кого ещё цепляться ему теперь, как не за девочку, забота о которой вот уже больше года как лежала на его плечах? Замкнутый, отстранённый, холодный… колдун видел, что только ей из своего нынешнего окружения Кирэй улыбался искренне.

– Янкел же не знал, что его жена из королевской династии? – уточнил Кир. – Да и мимо меня эта важная информация как-то прошла…

– Королевская семейка – поголовно параноики. Только несколько доверенных лиц имею доступ к генеалогическому древу. Претендента на трон объявляют после смерти короля.

– То есть ты пытаешься сказать, что сам не знал? – Лицо не выражало никаких эмоций, но всё ещё приподнятая бровь выражала укор лучше, чем мог это сделать недовольный взгляд. – И, какая удача, у короля нет других наследников! Знаешь, если бы сам Росэр не поговорил со мной, что хочет сделать наследницей Талиссию, я бы решил, что ты подумываешь убить короля…

Грассэ невозмутимо отхлебнул из бокала, и всё ж вино попало не в то горло.

– Кем Росэру приходилась мать Талиссии? – как бы между делом спросил Кир, с потаённой улыбкой наблюдая, как закашлялся колдун.

Год назад он попросил об услуге – отыскать фамильную реликвию в доме некоего Янкела. На первый взгляд просьба казалась простой, тем более, Грассэ недвусмысленно намекнул, что артефакт может быть полезен и самому Кирэю. Побратим тоже не увидел никакого подвоха, даже предложил оказать любую посильную помощь. Хотя Кир надеялся справиться своими силами…

Магистр Янкел лисс Раджети не вызывал опасений – верно служил короне на границе Топей, расправлялся с лезущими оттуда демонами, и именно на этой почве Кирэй рассчитывал втереться к нему в доверие. Всё же, демонология была одной из самых сложных наук, а Кир мог не только уничтожить или изгнать любое чудище, но и легко подчинить своей воле. Такой навык высоко ценился среди Владеющих Словом.

Но постепенно стали выясняться новые нюансы. Янкел имел дочь, которую воспитывал один, потому что жена его пропала при весьма загадочных обстоятельствах. Янкел исследовал магию крови – запрещённую уже полвека как, но пока исследования не заходили дальше теорий, никто не мог осудить такой интерес. Янкел и сам пропал аккурат за седмицу до того, как приехал Кирэй.

Конечно, покопавшись в дневниках магистра, Кир сумел хоть как-то разобраться в ситуации и собрать часть мозаики. Но чем глубже он погружался в это дело, тем больше убеждался – колдун опять обвёл его вокруг пальца и использовал в своих целях. И Кирэю ничего не оставалось, кроме как идти на поводу – потому что он прекрасно видел, что может получить для себя.

Поначалу Кир взял опекунство над осиротевшей девочкой. Потом, когда выяснилось, что у малышки есть дар, стал для неё учителем. Когда же замок на границе Топей сгорел – доставил в столицу и представил при дворе, хотя больше хотелось сбежать от всей этой светской мишуры и интриг.

– Римия была его единоутробной сестрой, – прокашлявшись, сипло ответил колдун. – С учётом того, что Тэулла, их мать, держала при себе в основном принцев-консортов и в одном из указов закрепила равное право наследования, Талиссия является первой наследницей в очереди.

– Янкел мог стать принцем-консортом, случись что с королём, но угробил свою жену только потому, что завидовал её дару? – Кирэй тихо рассмеялся. – Боги, да он и в самом деле придурок!

– Тогда что плохого в том, что он исчез?

***

Ей снился заснеженный лес. И она бежала по нему, пытаясь догнать мелькающую между голых деревьев луну, но была при этом будто бы не-собой. Кроме бега, чувства рвущейся наружу радости и ласкового – материнского – голоса не существовало ничего.

Голос что-то говорил, но она знала – проснётся, и уже ничего не получится вспомнить. Голос повторял одно и то же, и это было заклинание, вот только звучало оно как-то не так, словно не хватало чего-то очень важного. Голос просил, чтобы она нашла недостающее слово.

Ей не хотелось ничего искать. Но чтобы бежать – вот так, как сейчас, – чтобы догнать вечно ускользающую луну, чтобы радость продолжала рваться наружу и там, в реальности, нужно было это сделать.

Голос говорил, и приходилось отвлекаться, сбиваясь с ритма бега. Голос звучал слишком тихо, на самом краю восприятия. Голос начинал раздражать, и потому ничего иного не оставалось.

Ей нужно найти недостающее слово.

***

– Ваэс, – медленно произнёс Кирэй.

– Вээс? – неуверенно повторила Талиссия.

– Ва-эс. У тебя ужасный акцент.

Уроки магии стали для Кира самым спокойным времяпровождением, которое он только мог себе позволить, исполняя обязанности королевского советника – такое назначение пожаловал ему Росэр в первый же месяц пребывания во дворце. Ещё полгода назад Кирэй ни за что бы не поверил, что занятия с ребёнком станут для него отрадой куда большей, чем королевские обязанности. А ведь тогда всё казалось наоборот!

Именно поэтому Кирэй отказывался от предложений подыскать для девочки другого учителя. Как же тогда отвлекаться и сбегать от обязанностей?

– А как звучит без акцента? – ни капли не расстроившись, спросила Листик.

Маг широко раскрыл рот и продемонстрировал, как надо прижать кончик языка к верхним зубам.

Откуда пошёл язык, на котором творились заклинания, уже никто и не знал, однако создавать магию можно было только при помощи него. Правильное произношение и формулировка играли не последнюю роль.

– Whaes, – по-змеиному шипяще произнёс он. – Означает «удар», но не в контексте бить или причинять боль. Ближе всего будет «ломать». Если протянуть гласную чуть дольше, слово станет прилагательным – сломленный, разбитый. И звучать скорее будет как твоё «вээс».

Ученица зажмурилась и высунула острый язычок.

К обучению рунам они перешли совсем недавно – без контролирования дара и видения магических потоков заниматься составлением заклинаний было пустой тратой времени. Само по себе обучение Талиссии шло семимильными шагами, внутри неё был скрыт огромный потенциал. Как, впрочем, и любого из королевской династии – по легендам, своё начало она брала прямиком от богини Кетры.

– Whaes, – чётко произнесла Талиссия после нескольких менее удачных попыток.

– Правильно.

– А почему тогда ничего не происходит? – нахмурилась она.

– Потому что есть Слово. Именно его нам даровали боги, чтобы заклинания были не просто звуком. Нас не просто так называю Владеющими Словом.

– Ath?..

Прежде чем девочка смогла договорить, Кирэй спешно зажал ей рот.

– Ты ещё не умеешь контролировать дар как надо, поэтому не стоит. Если сказать Слово и случайно вложить в него магическую энергию, произойдёт всплеск.

– И тогда из тёмного мира придут демоны, да? – вспомнила Талиссия, когда рука была убрана с её рта.

– Верно, – кивнул Кир, старательно пряча улыбку. – А теперь вернёмся к рунам. Имена магов, как правило, составляются из них. Сможешь перевести моё?

Талиссия насупилась и отвела взгляд в сторону, чтобы не появилось соблазна заглянуть в тетрадь с записями.

– Всего одна руна, а ты не можешь вспомнить! – беззлобно заворчал маг.

– Да помню я всё, – пробормотала девочка, – только вот перевод…

– Ну-ка?

– Kyurei, – идеально-чисто сказала она. – Свободный?

– Скитающийся, – поправил её Кир. – Хотя твой вариант перевода тоже встречается, пусть и реже. А своё сможешь?

– Нет, зато дядя Грассэ сказал мне, что у него – Душа Дракона!

– А руны какие?

– Groth и Assei, – разулыбалась Талиссия, потому что уж в этом она была точно уверена. – А у себя только руну Пламени помню, Thay.

Кирэй взглядом намекнул ученице заглянуть в тетрадь, но та попыталась оправдать его ожидания и, подняв взор к потолку, стала вспоминать сама.

– Хвост, – подсказал маг.

– Лэассай?

– Leyassayh.

– Пламенный Хвост? – в лоб сложила два слова Талиссия.

– Падающая Звезда.

***

Зима. Охотник. Лес.

Голос звучал отчётливо, и вместе с его словами возникло заклинание. Но она понимала, что многое зависит и от её собственного желания. Именно она подставляла нужные слова, которые сумела найти. Сама.

Суть, душа. Скрытый, сумеречный. Круг, цикличность.

Луна светящимся колесом кружила над заснеженной дубовой рощей. Догони её – и найдёшь. Последнее, недостающее слово, которое вертелось, плясало, но никак не давало себя поймать.

Движение. Тьма. Дар.

Перебирать звуки можно было вечность, искать подходящее слово – и того дольше. Нужно было что-то такое, что ложилось бы идеально, ложилось как недостающий кусочек мозаики. Значило бы разворот, перерождение, обращение, переход.

Начало и конец.

Khsarysh.

Вот оно! Руна, подходящая по смыслу. Та самая, искомая. Она легла в заклинание змеёй, кусающей себя за хвост.

Larnoer kyureita kethanreyi. Azarey groth yikhsaryta Thayleyassay. Athae.

***

Кирэй очнулся посреди ночи, почувствовав магический всплеск из смежной с его покоями комнаты, где спала Талиссия. Сначала он не придал этому особого значения, потом – испугался, что наследницу престола могли и убить, пока Кир неторопливо накидывал на плечи ночной халат. Осознание, что источником всплеска могла быть сама девочка, пришло чуть позже.

На стук в дверь ученица не отозвалась, замок ожидаемо оказался заперт, и Кир, чувствуя нарастающее беспокойство, не стал терять времени – воспользовался магией. Но внутри было тихо. Даже слишком тихо. Из-под скомканного одеяла выглядывал пушистый хвост. Неужели Талиссия убедила кого-то с псарни, что королевской гончей самое место в королевской же спальне? Девочка уже давно просила себе щенка, и Кир уже был готов разрешить ей. Если, конечно, она выучит все противодемонические руны и расскажет без запинки…

Под одеялом Талиссии не оказалось. Как и в комнате. Да и пёс оказался не псом, а самым настоящим волком. Волчонком.

Щенок прянул ухом, лениво приоткрыл светло-серый глаз, поднял голову и тут же – белой стрелой кинулся на Кирэя. Чтобы, радостно пыхтя и порыкивая, зализать до смерти. Ошарашенный маг машинально подхватил волчонка.

Дар перевёртышей был среди Владеющих Словом ещё более редким, чем предрасположенность к демонологии. И Кир слышал, что в королевской семье он переходил по наследству. Слышал, но как-то запамятовал.

А ещё становилось ясно, почему Росэр смотрел на него как на идиота, когда Кир отказывался от помощи в обучении подопечной. К перевёртышам требовался определённый подход, и наставлять их должны были точно такие же перевёртыши.

– Нет, этот колдун точно издевается! – вслух пробормотал Кирэй, уже не пытаясь увернуться от шершавого языка.

Бабочки и сорбет

День не задался с самого утра. Суть проблемы, скорее всего, крылась то ли в накинувшемся с новой силой Ледяном сезоне, то ли в раскалывающейся голове, то ли в наглой морде побратима – создавалось впечатление, что он прикладывал немало усилий, пытаясь растянуть своё лицо вширь.

– Какое это тело уже по счёту? Пятое, четвёртое? – наигранно-обеспокоенно поинтересовался Таши. – Нормально себя чувствуешь? Душа хозяина не беспокоит?

А возможно – лишь возможно, – дело было в том, что проклятый колдун подсунул мне девчачье тело. Первые несколько часов собственная душа никак не хотела мириться с подобными обстоятельствами, хотя обычно, на то, чтобы вжиться в чужое тело, уходило каких-то полчаса. Опыта у меня было не так много – всего четыре раза я проходил через выворачивающий наизнанку ритуал Перерождения. Этот был пятым. Как и тело, если не считать родного.

Душа «хозяина» беспокоила ещё как. Чужие мысли роились по краю сознания – оборванными лоскутами, они выглядели безумно и непонятно, и погружаться в них означало потерять рассудок. Потому что в основном там царствовали чернильный страх и муторная безысходность. Бедная девушка оказалась заперта в нигде – без телесных ощущений, без времени. Только чувства и мысли. Но скоро её голос затихнет окончательно.

– Эй, ты здесь? – Побратим щёлкнул пальцами перед глазами. – Как себя чувствуешь-то?

– В порядке всё, – с трудом прохрипел я и сел. Водопад светлых волос тяжёлыми портьерами упал на плечи. Непривычно. Тошно. И не обрезать даже – где это видано, чтобы девка под парня стриглась по своей воле?

Колдун предоставил всё необходимое – деньги, одежду, магические принадлежности. Поскупился лишь снять нормальную комнату на приличном постоялом дворе, но в таком обшарпанном местечке зато вопросов лишних не задавали. А нам ещё как-то искать человека, которого Грассэ «попросил» убрать.

– Да что ты делаешь, стой!.. – Таши стрелой метнулся ко мне и резко прервал попытки разодрать спутавшиеся волосы. – Это не так делается.

– Ты-то откуда знаешь? – с вызовом глянул на него.

– У меня были девушки, – ехидно ухмыльнулся побратим, – и им очень нравится, когда помогаешь с волосами.

– Ты ещё себе косу до задницы отрасти!

Он только пожал плечами в ответ и принялся разбирать вещи. В выборе наряда я полностью доверился Весташи – всё-таки наёмных убийц учили не только всеми возможными и невозможными способами умерщвлять цель, но и подбираться к ней. Искусство перевоплощения побратим знал в совершенстве, и потому-то, собственно, я и взял его с собой. Однако впутывать его в дела Грассэ без серьёзной на то необходимости как-то не хотелось.

На первый взгляд, порученное колдуном дело выглядело благим – выманить маньяка, охотившегося на светловолосых девочек в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Выманить и, разумеется, поймать. Но, без выгоды для себя, Грассэ вряд ли бы обратил внимание на творившиеся в захудалых приграничных городках бесчинства. Да и личного присутствия побрякушка, которой располагал убийца, не стоила – куда проще послать меня. Убьют – не велика потеря, знай только новые тела подыскивай…

– Не кусай губы, – проворчал Весташи, протягивая небольшую жестяную баночку, из которой пахло воском, – они и так обветренные. Намажь это.

– Мне всё равно не под венец идти.

– В городе полсотни светловолосых девушек, тебя должны выбрать из всех. Иначе куковать нам здесь до конца зимы, если не дольше, а я обещал наставнице посмотреть на Схождение Льда.

– «Маменькин» сынок, – высунул язык я и скривился.

– Завидуй молча… сестрёнка, – не остался в долгу он.

***

Проклятые юбки путались под ногами, и идти быстро при всём желании не получалось. К тому же мне приходилось виснуть на побратиме, взяв его под руку, – модные ньэннские сапожки нисколько не подходили для суровых зим Келеро и покрытых льдом мостовых. Ноги скользили, разъезжались… и продолжали путаться в юбках.

– Не горбься, – прошипел Таши. – Выпрями спину!

– Грудь мешается, – в тон ему проворчал я, – и тулуп начинает странно топорщиться. А если пуговица отлетит?

– Тем лучше, – весело хмыкнул побратим. – Помёрзнешь немного, зато точно привлечёшь внимание своими… формами.

Я попытался наступить острым каблучком ему на ногу, но лишь потерял точку опоры и рухнул на землю. Куда более ловкий – конечно, ему же не приходится привыкать к чужому телу столь стремительно! – Весташи отступил на шаг и, выждав немного, чтобы я во всей красе прочувствовал незавидность положение, подал руку.

– Осторожней, сестрёнка.

Переборов желание зашипеть на него змеёй, я поправил сбившуюся шапку – из-под которой, впрочем, весьма удачно выбились волосы – и «ласково» посмотрел на Таши.

– Яблоко хочу, – топнув ножкой, надул губу я.

Весташи покрутил головой, выискал торговку с печёными яблоками и, строго наказав оставаться на месте, в два шага слился с толпой – словно рыба в воде, ни с кем не сталкиваясь, предчувствуя движение потока. Не будь я связан с ним магией, легко бы потерял из виду и, вероятно, почувствовал бы тревогу. Да и побратим не оставил меня без своих защитных заклинаний – всё-таки среди жертв маньяка попадались особы с даром.

Убийца свирепствовал уже пятый год, появляясь каждые полгода в новом городе. Похищал восемь девочек, затихал на пару недель… а потом на главной площади за ночь появлялся ритуальный круг из расчленённых тел. Он работал топорно, были свидетели, вот только незадача, ни один из них не мог вспомнить, как же маньяк выглядел. А виной тому – редкий амулет, извращающий восприятие каждого, кто посмотрит на его владельца.

На миг пришлось прикрыть глаза – мир покачнулся и покрылся туманной поволокой. Настоящая душа этого тела ещё сопротивлялась, никак не хотела поверить в происходящее, смириться с участью. Судорожно вздохнув, приложил замёрзшие ладони к щекам, восстановил дыхание, попробовал потянуться к внутреннему источнику… дар на месте, а это главное. Невольно взгляд мазнул по узким запястьям. Какие же женщины хрупкие! Смогу ли я вообще?..

– Держи, – побратим сунул под нос яблоко, бесцеремонно вырывая из плена раздумий. – Ничего не заметила, сестричка?

Мотнул головой и стянул шапку – стало невыносимо жарко, к горлу подступил противный ком. Чьё-то назойливое внимание не давало покоя.

– А вон тот юноша на тебя так смотрит. Странно, что ты не заметил… а.

Без труда понял, кого имел в виду Таши. Паренёк лишь немногим младше побратима замер у лотка с шерстяными платками и буравил меня внимательным взглядом. Отчего-то в животе поселилось странное чувство.

– Мне как-то не по себе, – вслух произнёс я, пытаясь разобраться в пока что смутном и непонятном ощущении. Да и стоило понять, кому оно принадлежит – мне или телу? Остаточные реакции, бывало, возникали по инерции…

– Кажется, ты ему нравишься.

– А вот он мне – нет, – холодно отрезал я.

– Женское тело реагирует иначе, – как бы между делом заметил Таши и, поняв, что на яблоко я не претендую и попросил его больше из показушной капризности, вгрызся в облитый карамелью бок зубами.

– Как? – действительно не понимая, прямо спросил я.

– Жар внизу живота, учащённое дыхание, туман в голове… а когда целуют…

– Ты меня ещё поцеловать попробуй.

– Не буду, – скривился побратим. – Ты меня стукнешь.

– Жара нет, – поспешил разочаровать его я.

– А что есть?

Глядя на невинно хлопающего тёмными очами Таши, я передёрнул плечами и вновь посмотрел на странного паренька. Тот продолжал взирать неотрывно, но никаких действий пока не предпринимал.

– Словно в животе на политый соком лёд слетелись бабочки и теперь там копошатся. Зачем они там? Что им нужно? Как их выгнать?

– О, – многозначительно протянул Весташи, – тут и гадать не надо. Они требуют любви!

– Тебе не кажется, – зашипел я, – что…

Договорить не успел – за руку меня схватил тот самый, пялящийся неотрывно парень, за время моего с побратимом разговора успевший пересечь улицу.

– Кайлэ, – выдохнул он, нависнув. – Семеро, я наконец-то тебя нашёл!

Не сразу сообразив, что происходило, я замешкался. Более предусмотрительного побратима рядом уже не наблюдалось – а вдруг за любовника ещё сочтут? не ясно ведь, кто этот тип! – а память настоящей души будто бы дала сбой. Секунда заминки, две…

– Бривьер! – вымучено улыбнулся и попытался выбраться из захвата. – А что ты здесь делаешь?

То ли колдун допустил промашку, то ли хотел подшутить, то ли ему – наиболее вероятно – было плевать, чьё тело будет использовано в ритуале Перерождения. У девушки с мелодичным именем Кайлэ близких родственников не было, жила она в каморке над мясной лавкой и работала судомойкой в неплохом ресторанчике. Но не было ничего удивительного в том, что у светловолосой красавицы существовал возлюбленный. И не абы кто – сын городского управителя. Любовь оказалась тайной, однако всё ж взаимной. По крайней мере, в ауре Бривьера никаких следов лжи не наблюдалось, одни только всполохи страсти и ревности.

– Ты хоть понимаешь, как я волновался?! – выпалил Бривьер и стиснул в медвежьих объятиях. – Кайлэ, я говорил с отцом… Кайлэ, ты представляешь…

Слушать жаркий шёпот, льющийся прямо в ухо, было противно. Мне – противно. А вот тело среагировало почти сразу, растаяв в руках «возлюбленного» грёбаным льдом с фруктовым соком, на который продолжали слетаться бабочки.

– Милый, – сдавленно прошипел я, пытаясь вырваться из плена, пока тело не учудило что-то ещё, – милый Вьерри!..

Демоны раздери! А ведь совсем с этими непонятными ощущениями позабыл, что я вроде как бы маг. Или это настоящая душа на миг взяла верх, и потому всякие привычные махинации вылетели из головы напрочь?

Под воздействием гипноза паренёк разомкнул объятия и замер, отступив на несколько шагов.

– Так-то лучше, – счастливо выдохнул и передёрнул плечами.

Бабочки внутри всколыхнулись.

***

Побратим глядел с нескрываемым злорадством вот уже третий час кряду. Устроился на соседней кровати и стрелял ехидным взглядом время от времени, не давая сосредоточиться как следует.

– То есть, раз уж приманка не сработала, ты решил попробовать иные методы? – на миг состроив заинтересованное лицо, Таши протяжно зевнул и потянулся.

Это я отсыпался практически всё время до Перерождения, да и усталость толком не чувствовал – Кайлэ тоже выспалась, держали-то её без сознания, – а Весташи пришлось сначала сторожить девчонку, потом – уже моё, но первое время непослушное тело. Он мог, при желании, не спать хоть трое суток подряд, и при этом не терять эффективности, и всё ж для дела побратим мне нужен был отдохнувший. Потому я и загнал его спать. Только не учёл, что тревожность у него явно повышенная и неуёмная – одного он меня надолго не оставит, особенно с опасностью под боком.

Ночь уже давно опустилась на улицы, и где-то там сейчас рыскал маньяк. Возможно, уже наметив следующую жертву, которой мог быть и не я. А посему – стоило перестраховаться. Гоняться за амулетом сверх необходимого да ради одобрения Грассэ как-то не улыбалось.

– Меня не украдут. Спи.

– А если всё же?..

– Я такой фейерверк устрою, что ты не пройдёшь мимо – сразу увидишь.

Для создания сети-наблюдателя требовалась полная концентрация во время ритуала, а наглая рожа побратима отвлекала неимоверно.

– Мне нужен розмарин, – с сожалением отметил я, раскладывая на полу перед собой всё необходимое. – Надеюсь, на кухне этого клоповника он есть.

– А если нету – отложим до завтра, – вновь зевнул Таши, да так заразительно, что я тоже почувствовал сонливость.

Цыкнул на него и, прошептав заклинание невидимости, чтобы не столкнуться случайно ни с кем, вышел за дверь. Половицы скрипели нещадно, и вдобавок пришлось накладывать полог тишины, чтобы не перебудить весь постоялый двор. На кухне в столь поздний час, ожидаемо, никого не было, и я с чистой совестью принялся рыскать по шкафам, решив не тратить силы на поддержание заклинаний.

Увлёкшись поиском, я не услышал подошедшего сзади. Напавший схватил за запястье и потянул на себя рывком, заставляя сердце ухнуться в пятки. Кажется, это снова тело дало какую-то свою реакцию, всё ещё не распрощавшись со связью между ним и настоящей душой.

Я перехватил руку напавшего и использовал инерцию движения, чтобы кувыркнуть через себя, как когда-то учил Таши – при всём желании, сил в этом теле было не так много, чтобы вырываться напрямую. Раздался стон. Быстро ощупав ноющее запястье, сцапал первое попавшееся под руку и что есть силы ударил по поверженному врагу.

Прогнивший черенок метлы громко хрустнул.

–…! – в сердцах рыкнул я.

– Кайлэ, – вымученно простонали снизу.

–…! – пришлось повториться.

Неужели сынок городского управителя и есть маньяк? Нет, бредовая какая-то мысль. Куда вероятнее, он каким-то чудом сумел выследить «возлюбленную», мы с Таши ведь не особо скрывались. Головной боли меньше не становилось, даром что розмарин как раз нашёлся за секунду до вероломного «нападения».

– Что ты здесь забыл? – пряча нотки подступающей – тоже явно не-моей – истерики, спокойно спросил я.

– Если ты боишься отца, Кайлэ, то знай… он не против нашей связи! Он одобрил. Тебе незачем сбегать, Кайлэ… Кайлэ…

Борясь с острым желанием впиться поцелуем… демоны!.. да что ж это такое?! С досады схватил второе, что подвернулось под руку. Небольшой котелок – то ли для вина со специями, то ли для пряных соусов – попал точно в лоб страстного «возлюбленного».

Бабочки задёргали прилипшими к сладкому сорбету крыльями.

Я зашипел от негодования.

***

Заклинание поисковой сети так ничего и не дало, а время продолжало утекать сквозь пальцы с необратимой стремительностью. Поначалу побратим посмеивался, но на третий день – не на шутку стал переживать, что мы либо оказались не в том городе, либо маньяк смекнул, что на него заготовлена засада.

– Ты мешаешь, – пришёл к логичному выводу я. – Слишком часто мелькаешь рядом, как и этот… милый Вьерри.

В тот раз выдворить Бривьера получилось просто потому, что одна из служанок услышала шум на кухне. Разумеется, была поднята та ещё суматоха, в которой несчастного парня посчитали за излишне ретивого кавалера. Тут же позвали «брата», пообещали не пускать влюбчивого негодяя на порог, а про то, что я делал на кухне, даже не спросили – ну захотела гостья выпить водички ночью, ну не повезло никого встретить, ну забрела случайно не туда…

– Гляжу, ты уже проникся к нему самыми тёплыми чувствами! – мелко похихикивая, ответил побратим.

– Проникнешься тут, как же, – сквозь зубы процедил я, пиная ногой шестой по счёту веник – назвать иначе огромные букеты, которые в разгар зимы стоить должны были немерено, язык просто не поворачивался.

А между тем, Вьерри находил всё новые и новые способы доставать нас, и теперь вот на прикроватной тумбочке стоял бархатный футляр с янтарным браслетом и запиской, гласившей: «Волосы твои горят подобно солнечному лучу и этому янтарю». Поэт из Бривьера был так себе.

– Он, наверное, думает, что ты его разлюбила. Или боишься отца. Бедняга.

– Не дело это.

– Всё-таки сходишь на свидание? – наблюдая за тем, как я тщетно пытаюсь застегнуть расходящийся тулуп на пышной груди, побратим уже не хихикал, а откровенно ржал в голос.

– Сотру ему воспоминания о Кайлэ. Всё равно он её больше не увидит.

Очень хотелось верить, что возникшие где-то в глубине жалость и сочувствие принадлежали не мне. Как и противное липкое чувство, всколыхнувшееся внутри, стоило только подумать о том, что придётся-таки встретиться с Бривьером.

***

Очнулся на чём-то холодном и сыром. К горлу мгновенно подступила тошнота, вывернула наизнанку желудок, но рвать было нечем – и изо рта полилась горькая желчь. В лёгкие набился удушающий благовонный дым, от которого болела голова, свербело в носу и всё-таки же тошнило. Однако желчь быстро закончилась.

– Прелесть, – прошелестело над ухом скрипуче и дрожаще, – тонкая прелесть. Светлая, яркая, милая. Хрупкая. Звонкая.

Дар не отзывался, и я в ужасе забился выброшенной на берег рыбой. Проклятый дым!.. Наверняка это что-то из арсенала теней. Только бы Таши не попал в этот плен, только бы…

Как я здесь оказался? Искал Бривьера, мы стояли в какой-то подворотне, он пытался понять, почему Кайлэ избегала его… А я? Я пытался сосредоточиться на его мыслях, пытался выхватить воспоминания о любви, пытался стереть, но почему-то не выходило… Почему?.. Концентрация была ни к демонам, концентрация – ни к демонам. Прямо как сейчас. Дым уже тогда был где-то поблизости? Меня всё-таки выбрали в жертвы? Меня?..

– Колкая, едкая, громкая. Кричи, цветочек. Кричи.

Внезапно нахлынули воспоминания – пыточная, волшебник-хозяин. Плеть, раскалённые пруты, костяные иглы… побратим, побратим!.. Пожалуйста, нет, не так, не снова, не сейчас, не здесь! Я же могу ответить, могу постоять за себя. Как же так?! Ну, давай же! Давай!..

Лязг. Вскрик. Глухой удар. Звук оседающего тела. Мерзкий голос больше не вливался в уши, не пытался залепить их, подчинить себе. Упал – маньяк. Его аура – уже затухающая – поблескивала безумными искрами и фиолетово-багряной завистью. Сумасшествие толкало его на всё это? Не какая-то цель, не желание призвать что-то кровавыми ритуалами? А что тогда?.. Что?!

Сквозь липкий туман в голове получилось пробраться к умирающей душе. Жажда, желание обладать, но каждый раз – не та, совсем не та девушка, пусть и похожая. И только крик позволял понять, та ли она в действительности.

Тошнота вновь подступила к горлу. Пелена перед глазами не отступала, стало страшно, по-настоящему страшно. А вдруг показалось? Вдруг – не умер?..

– Ну-ну, не реви, – врезался знакомый голос.

Демоны!.. Я и не плакал – это всё настоящая душа. Тело, не желающее подчиняться. Нахлынувшие воспоминания о прошлом, которые увидела и она. Страх, чернильной кляксой вползающий в сознание. Безысходность.

– Всё позади, – успокаивающе погладил по волосам Таши. – Всё уже позади.

И бабочки отчего-то вновь затрепетали.

Колыбельная для сокола

С трудом перебарывая головную боль, я заставляю себя выглянуть за окно. Солнечный свет, не сильно яркий, пробивающийся через серое марево вместо неба, всё равно режет по глазам. Колдун – он только вошёл, но я предчувствую новую волну боли от его жизнерадостного тона – широко улыбается и потирает руки.

– Готов?

Возвращаю занавеску на место, погружая комнату в полумрак. Казалось, к этому моменту я был готов давно. Но… но на деле – нет. Потому что неизвестно, что будет после, когда я своими руками?.. Ради чего?..

Белый луговой цветок – Илька никогда не запоминал названий, хоть добрая травница, живущая в горах, куда иной раз забирался мальчишка, и пыталась не единожды вбить в его голову эти знания – едва колыхался на слабом ветру. Мечтательно улыбаясь, мальчик был поглощён созерцанием настолько, что давно уже перестал замечать вокруг что-либо.

В деревне его недолюбливали. Но – не трогали. В основном благодаря матери, единственной магичке на многие лиги окрест, способной не только исцелять хвори, но и заговаривать ограду от демонов, которые за последние годы всё чаще стали спускаться с гор в долину. Шептались, что причиной тому был как раз-таки сынишка-уродец. Потому что где это видано, чтобы хилый, весь скособоченный, да ещё и с горбом ребёнок не был проклят злыми силами? Хотя, против Марэи никто идти был не готов, потому что скажешь прямо в лицо, что её сын выродок, которого магичка принесла в подоле от заплутавшего в горах Владеющего, и всё, можно не надеяться на помощь. А то ещё и проклянут, и ладно бы скотину, так ведь могут и всю семью, и потомков!..

Илька – никто, кроме матери, не звал его полным именем, и потому мальчик быстро свыкся с тем, как его кликали – и сам недолюбливал деревенских, но ещё пуще ненавидел, когда его мать, садясь у окна, принималась рассказывать ему об отце. В её историях он был героем, сошедшим с гор сыном Хозяйки, которому пришлось уехать далеко-далеко, чтобы здесь, в долине, царили мир и покой. Россказни про Хозяйку Горы, всемогущую богиню и покровительницу здешних мест, он тоже не особо жаловал. Ему вообще мало что нравилось. Кроме, разве что, размеренного созерцания и мест вдали от деревни и людей.

– Демонское отродье!..

От плевка Илька не увернулся, да и как бы успел, если даже не заметил, как к нему со спины подошёл деревенский староста – рыжий, с грязно-стальной сединой в косе до пояса и аккуратно заплетённой бороде. Из всей деревни народа альэтт’сии, именуемых также детьми гор из-за белых, похожих на свежевыпавший снег волос, выбивался только он да Марэя с сыном. Как и многие нечистокровки с Синтэрни, сбежавшая из рабства магичка была черноволосой, и Илька пошёл весь в неё, даже глаза были такие же, льдисто-голубые. Её красота мальчишке не передалась, а о том, каким был отец, он предпочитал не думать.

Тибока мальчишка ненавидел особенно сильно, потому что уж ему-то никак здесь было не место. Мать в деревню привела сама Хозяйка Горы, а этот рыжий наёмник, обманувший товарищей и сбежавший с казной, выжил лишь благодаря какому-то божку Скилю, которого частенько благодарил всуе, при деревенских. Деревенские относились к этому спокойно, на чужую веру им было всё равно, потому что Хозяйку Тибок благодарил не меньше своего Скиля. И всё же, даже маленький Илька понимал – чужие порядки надо уважать. Потому-то ничего про своё отношение к мифической богине, живущей на вершине горы, никогда не высказывал вслух. Ну вот если бы она действительно жила там, разве демоны спускались бы в долину сверху?

Языкастый Тибок появился в деревне всего два года назад, но своими рассказами о дальних странах, морях и битвах, красноречием и обаянием охмурил дочь бывшего старосты. Осенью сыграли свадьбу. А зимой Тибок ушёл с «отцом» на охоту, да только вернулся один, рассказывая об ужасных демонах. С тех пор он и стал новым старостой. На новые порядки, которые ввёл Тибок, деревенские не роптали, ибо на всё воля Хозяйки, и только Марэя нет-нет, да вступала в спор с рыжебородым, раз за разом отстаивая своё. Ругаться с магичкой стал бы разве что только совсем уж полоумный, и потому мать всегда добивалась своего.

Но, судя по всему, ум за разум у Тибока всё-таки зашёл. Потому что мужчина бесцеремонно схватил за шкирку Ильку, меланхолично разглядывающего растекающийся по плечу плевок, поднял его в воздух и встряхнул несколько раз.

– Всё, доигрался! Думаешь, я бесконечно буду терпеть твои выходки?! Паршивец!..

Илька зажмурился, потому что понимал – вот-вот занесённый кулак ударит его в живот. Или в лицо. Или куда там ещё мог нацелиться разъярённый староста?.. Мальчишке даже стало интересно, угадает ли…

– Не надо, Тибок! – голос Марэи заставил старосту боязливо оглянуться. Потому что тон никак не был молящим – магичка приказывала, и поскольку она знала его настоящее имя, которое бывший наёмник и не думал скрывать, приказ имел особую силу над человеком без дара.

– Это не шутки, Мара! – зло оскалился мужчина, но Ильку на землю всё-таки поставил. – Где это видано, чтобы нормальный ребёнок собак резал, а? Ты мне скажи! Где видано?! Ты сходи, сходи на задний двор к Ульяри, посмотри во что он превратился!

– Я видела.

Магичка стояла дальше, чем тридцать шагов, но даже с такого расстояния чутьё Тибока подсказывало – от мальчишки лучше отойти, чтобы не спровоцировать случайно материнской ярости. Ко всему прочему, голубые глаза Марэи опасно засветились, и проверять, какое же заклинание она готовила, у мужчины не было желания.

– Она уже была мёртвой, – и не думая оправдываться, Илька решил прояснить ситуацию со своей стороны.

Про себя он с самого начала не думал, что делал что-то ужасное. Подумаешь, нашёл подохшую псину и вытащил из неё все внутренности! Так ведь для дела и об-ра-зо-ва-ни-я. Сложные слова давались Ильке ещё с трудом, однако он неимоверно гордился тем, что может изъясняться куда заковыристее, чем большинство взрослых, не то что его сверстники. Даже Марэя не все слова понимала, потому что здесь учителем Ильки была та самая травница, тщетно пытавшая вбить в голову мальчика наименование местной флоры.

– Хоть бы при матери постыдился врать, – процедил сквозь зубы Тибок и сплюнул под ноги. – А с тобой, Мара, мы ещё поговорим без лишних ушей. Не думай, что я так просто это оставлю!..

В ньэннские города ночь всегда приходила этакой спасительницей, потому что вместе с ней наступала долгожданная прохлада и отступала нестерпимая духота. На улицах становилось светло как днём – в основном благодаря ньэннским светильникам, но встречались и магические огни. Открывались торговые лавки, траттории и ресторанчики, уличные зазывалы приглашали на всевозможные выступления приезжих циркачей и магов-трюкачей. Город, несмотря на тёмное время суток, просыпался, делался шумным и многолюдным, начинал жить и гудеть подобно улью.

Пять лет назад я всеми силами пытался выбраться отсюда, потому что всё напоминало о времени, проведённом в рабстве. Нет, страшно или больно не было, потому что Таши убил нашего хозяина, а сейчас я знал и умел куда больше, чем тогда. Кошмары не мучили, броситься в бегство не хотелось… наверное из-за того, что вернулся сюда без побратима. Его, в отличие от меня, прошлое тяготило.

– Уверен, что справишься с кинжалом? – следовавший попятам колдун хлопает по плечу. Ему – весело, мне – никак. Но реагировать на его подначки себе дороже, и потому я молчу. Из последних сил, но – молчу.

– Принципиальный какой, – смеётся он. – И как тебя одного оставить?..

А со своим прошлым я намеревался разобраться раз и навсегда.

Они пришли в деревню под покровом ночи. Дорогу в долину по такой темени, не зная её, отыскать было невозможно, и потому Илька понимал – его с матерью сдал Тибок. А деревенские просто не стали вмешиваться, потому что пришлые все поголовно были магами.

Илька никогда не вслушивался в рассказы матери о её прошлом, но сейчас он вдруг понял, что правды в них было многим больше, чем ему казалось. По крайней мере о том, что она сбежала с Синтэрни перед жертвоприношением в честь нового короля и такое никогда и ни за что не простят, Марэя не врала точно. Магичка сбежала достаточно далеко, аж до ньэннского архипелага, до находящихся у самого предела открытых для людей островов, но даже здесь, среди принявших её альэтт’сии, которых во всём мире считали давно вымершим народом, она не чувствовала себя в безопасности. Не чувствовала, пока тот самый чародей, ставший отцом Ильки, не убедил Марэю, что её больше не ищут. Оказалось, зря.

Идти против Владеющих Марэя, со своим куцым даром, не осмелилась и, наказав Ильке спрятаться под кровать и ждать, пока всё не утихнет, вышла к чужакам сама. Магичку заковали в цепи из зелёного золота и увели в сторону деревенской площади, а Тибок ехидно скалился ей в спину… Илька видел всё это, потому что под кроватью он долго не просидел и почти сразу выскочил за порог, следом за матерью.

– Доигрался, щенок! – загоготал староста и, схватив мальчишку за руку, дёрнул его на себя. – Не сможешь теперь под юбкой у мамки своей прятаться!

Илька не пискнул даже. Ему было всё равно, что там кричал Тибок, потому что всё – кроме мамы, которую уводили чужаки – сделалось пустым и неважным. Но внутри, где-то между ключиц, словно бы зародился маленький, трепещущий на ветру огонёк.

– Пусти, – спокойно произнёс мальчик.

Тибок расхохотался громче, второй рукой хватая за волосы, и потянул вверх.

– Ты, выродок, думай, с кем и как говоришь, ежели жить хочешь.

– Пусти, – твёрже сказал Илька.

От него ожидали слёз, скулежа, просьб и унижений, он прекрасно видел это – мысли рыжебородого были все как на ладони. И в них можно было вплести всё, что захочешь, даже, при желании, можно приказать, чтобы Тибок схватил большой охотничий кинжал с пояса и перерезал себе горло… но Илька хотел лишь, чтобы его отпустили. И так оно и вышло.

Прошедшее время Тибока совсем не пощадило. Рыжих прядей уже было и не различить за стальной сединой, некогда ухоженная борода росла теперь рваными клочками из-за застарелых шрамов от огня, а руки, давным-давно державшие меч или лук, теперь вряд ли поднимали что-то тяжелее кружки местной бражки.

Колдун рассказал, что жил Тибок на какие-то сбережения, нигде не работая, выходило, уже лет десять? Пьянствовал, снимал девок, мотался от острова к острову, не покидая Ньэнна. И это и неудивительно, ведь у него была нерастраченная наёмничья казна, золото, что заплатили ему за мою мать, и все те сокровища, что он награбил с пожарища, которое осталось на месте деревни альэтт’сии. Последнее, пожалуй, ценилось больше всего, особенно среди ньэннцев. Может, оттого он и не стал покидать архипелаг?

Вопреки ожиданиям, изнутри не поднялась всепоглощающая ярость, ненависть не стала застилать глаза кровавой пеленой. Тибок выглядел жалким пьянчужкой, не более. В чём радость мстить такому?

Когда Илька добежал до деревенской площади, часть строений уже была в огне. Чужаки с самого начала не собирались оставлять кого-то в живых, кроме разве что Тибока, потому что тот, в отличие от укрывших Марэю альэтт’сии, помог им отыскать беглянку. Это всё Илька тоже понял без труда, потому что маги и не думали укрывать свои мысли, а огонёк в его груди с каждым ударом загнанного сердца разгорался ярче. Лёгкие горели ничуть не хуже, потому что хилый мальчишка никогда не бегал толком.

Сегодня в нём впервые проснулось странное чувство, которое по описанию больше всего походило на страх. Никогда до этого Ильке не было по-настоящему страшно, на всё, что происходило с ним, он смотрел будто бы из-под воды, откуда-то зная: ничего ужасного с ним никогда не случится. Но сейчас, сейчас не только сердце билось птицей в клетке, не только дышать было нестерпимо больно, но вместе с тем необходимо… где-то внутри, между огоньком под ключицами и животом, где-то там холодная когтистая лапа ухватилась за его душу и дёргала, тянула, выкручивала…

Что будет, если мамы не станет? Если деревня сгорит дотла? Если на Тибока не подействуют его проснувшийся дар, и взбешённый староста доберётся до него со своими кулаками, а может и того хуже – тем самым кинжалом? Не лучше ли было… всё-таки пожелать?..

Последним, что увидел Илька, было испуганное лицо матери. А потом он понял, что всё-таки не может… не может сделать ни вдоха, ни выдоха, а та самая лапища, кажется, вырвала его душу. Совсем-совсем.

Мальчишка упал на землю, и словно крылом его накрыла блаженная темнота.

Тибок снимал комнату на том же постоялом дворе, где и выпивал. Чтобы подняться за ним следом незамеченным много не требуется, потому что все слуги здесь люди, и лёгкого заклинания для отвода глаз хватает с лихвой. Колдун, впрочем, пользуется полноценной иллюзией, но на его попытки посоревноваться в умениях я уже давно не обращаю внимания.

Комнатушка – небольшая, с узкой кроватью и без окна вовсе – даже не заперта. Видимо, жадный до денег Тибок экономит на всём, от выпивки и до места для сна. Действительно, какая разница, куда упадёт тело, если оно этого даже и не вспомнит?

Я замираю над ним. Колдун остался по ту сторону двери – стоять на стрёме, как он сам сказал. Его веселье мне совсем непонятно, словно он чего-то пытается добиться этими смешками. Он сам предложил отыскать предавшего мою мать человека и убить его, сам же и нашёл в итоге, а теперь… что теперь?.. Будто пытается заставить меня передумать.

Щелчок пальцев. Тибок, мгновенно протрезвевший, садится на кровати и смотрит на меня. До его мыслей я могу добраться так же легко, как и десять лет назад… каким-то чудом он даже узнаёт меня, несмотря на то, что тело-то уже давно другое, и выгляжу я совсем иначе… ах, да. Матушкины глаза. Они, выходит, мерещились Тибоку в кошмарах всё это время. Неужели сделалось стыдно? Или страшно, что всё-таки выжила, найдёт и непременно отомстит?.. Или я, её сын…

Хотя, так и вышло.

– Ашэил, – потерянно бормочет он.

– Он мёртв, – качаю головой и медленно, нарочито медленно вытаскиваю кинжал из ножен. – Ты убил его.

Почему-то убить эту паскуду хочется именно своими руками, не магией. Быть с ним, что ли, на равных, не использовать своё превосходство, не стоять сверху…

– Ашэил, – шептала Марэя, прижимая к себе сына, – прости меня, прости… я виновата, я виновата, что ты такой… я так боялась потерять свой дар, так хотела… мне пришлось… прости, прости меня…

Илька не понимал, о чём она говорила. Как не понимал и того, почему их до сих пор не убили. Мать забирали каждый вечер и возвращали к рассвету. На первый взгляд с ней не делали ничего ужасного, да и шатёр у них с Илькой был свой, отдельный, а кормили так и вовсе словно каждый день был небольшой праздник… и всё же мальчишка до сих пор не знал, куда их везли. И что с Марэей делали каждую ночь, из-за чего она начала медленно сходить с ума, и всё реже рассказывала истории про отца, который по её словам скоро непременно спас бы их, и всё чаще – просила прощения за что-то, бормотала, плакала и бредила, взывая к какой-то Госпоже.

Что Госпожа и Хозяйка Горы – это разное, Илька понял сразу, потому что о Госпоже говорили и чужаки. Жила она где-то далеко за морем, и когда-то давно Марэя попросила её о чём-то, а сейчас должна была отдать долг. Ей и тому королю, в честь которого Марэю давным-давно должны были принести в жертву на Синтэрни.

– О, если бы твой отец!.. Если бы Хозяйка!.. Я так боялась потерять мою магию, что не подумала о тебе… Ашэил, мой милый… прости меня!..

– Вы знали мою мать? – Я гляжу на колдуна сверху вниз.

Он сидит на парапете, и глаза его смотрят вдаль – не на порт и стоявшие на рейде корабли, а куда-то глубже. Мне никак не проследить, куда же направлен его взор, и поэтому я смотрю на него.

– Откуда бы? – смеётся он.

Над горизонтом появляется серая полоса. Ещё немного, и небо на востоке начнёт светлеть, загораясь яркими красками. Будь здесь Таши, он бы непременно составил компанию колдуну – у них это, пожалуй, одна из немногих общих черт.

Когда-то давно мне тоже нравилось сидеть и смотреть на то, как расцветает солнце, как ползут по небу облака, как ветер колышет травы на лугу… когда-то очень давно, настолько, что большая часть этих воспоминаний уже спрятана туманом времени. Учитывая то, как обходились со мной в рабстве, удивительно, что я помню хоть что-то.

– Вы знали, что она бежала с Синтэрни. И что продала душу демонам, пытаясь сохранить магию…

–…будучи беременной тобой, – кивает колдун и смотрит на меня с хитрым прищуром. – Такое уродство приобрести нельзя, Иксарш, я уже видел таких как ты детей, и не раз. Женщины на многое готовы пойти, лишь бы сохранить свою магию. У них, видишь ли, всё устроено иначе.

– Я знаю.

– Легче стало? – спрашивает он, бросая взгляд на кинжал на поясе.

– Нет.

Врать не вижу смысла. Да ему и не соврёшь.

– Зачем всё это? Вы же не могли не знать, что я…

Не спросить уже не могу, потому что проклятое любопытство никак не даёт покоя. А колдун так и будет молчать, из него что-то полезное всегда приходится словно клещами тянуть.

– Не убьёшь его? Да, я знал, что ты этого не станешь делать. Не потому, что тебе не хватит духу или что-то вроде. Просто понимаешь, Иксарш, объяснить тебе иначе, что в случившемся этот твой Тибок виноват постольку-поскольку, я бы не смог.

Он хмурится и устало трёт переносицу большим пальцем.

– Да и какой из меня учитель, если я тебе не даю жизненных уроков? Вот тебе и урок: судьба всегда накажет больнее, чем сделаешь это ты сам. Жизнь, знаешь ли, сама по себе может быть тем ещё наказанием.

– Лучше вас это не делает, – мрачно выплёвываю я. – Я вас всё равно никогда не прощу.

Колдун усмехается и, наконец, поворачивается ко мне.

– Никогда, Грассэ.

В его чёрных глазах пляшут весёлые искры, словно для него всё происходящее продолжает быть увлекательной забавой. Я знаю, что в глубине души он так не считает, и что это – всего лишь способ справиться с тяжёлой ношей.

– Ты наконец-то обратился ко мне по имени, – улыбается он. Радостной, по-детски светлой улыбкой.

Что за идиот!

– А делаю я всё это не ради чьего-то прощения, Иксарш. Я знал, что меня будут ненавидеть. И был готов к этому.

Что за идиот…

– Зовите меня Кирэй, – коротко бросаю и отворачиваюсь от колдуна.

– А как же то имя, что я тебе дал? – обиженно спрашивает он. – Не нравится, да?

– Оно уродливое.

– Под стать тебе.

Спиной чувствую ехидный оскал. Зачем я вообще пошёл у него на поводу?..

По ком звонит колокол

Находящиеся во власти судорог пальцы едва-едва удалось собрать в кулак – в попытке унять пронзающую ладонь боль. Но силы, чтобы вонзить ногти в кожу и привести себя в чувство, не хватило, и потому пришлось кусать губы.

Иксарш замер у изножья кровати, на которой мирно спал побратим. Теперь, когда колдун пристроил их в Шёпот, Таши не ворочался во сне, не дёргался на каждый непонятный шорох. Отчего-то он продолжал винить себя во всех бедах, что тянулись за ними из Ньэнна, и потому хотел всеми силами загладить вину – которую Икша считал несуществующей – перед другом… братом. Будто это Таши был причиной того, что Иксарша пытал хозяин, что потом он отказался от помощи колдуна, из-за чрезмерной гордости тащил всё на себе, а потом чуть не сдохнул…

Нет, Весташи был повинен только в одном: слишком уж доверился. И это доверие Иксарш предал, поставив под угрозу и свою, и его жизни, а после неоднократно делая это вновь. И потому язык никак не поворачивался называть Таши братом, максимум – побратимом, потому что никто в здравом уме не будет поступать так с тем, кого считает семьёй. А вот для него…

Для него мальчишка-калека, волею судьбы и богов оказавшийся с ним в рабстве у одного хозяина, несмотря ни на что оставался самым важным человеком. И как жаль, что оправдать эту странную привязанность чувством вины не выходило. Стоило снять с запястий цепи из зелёного золота, стоило излечиться от чародейской хвори, Иксарш без труда научился различать эмоции в ауре и – как раньше, в покрытом туманной дымкой детстве – иной раз заглядывать в чужие мысли.

И там, среди страхов, сомнений, терзаний, он видел чистую, однако совсем не слепую, веру.

Судорога перешла выше, заставляя плечо вывернуться. Иксарш не заметил, как прокусил губу до крови, но одного прикосновений к ране было достаточно, чтобы от неё не осталось ни следа. Колдун объяснял такие феноменальные способности к целительству тем, что Икша побывал за гранью смерти, и теперь его дар мог отзываться без долгих заклинаний и ритуалов. Забавно, что та сила, о которой мечтали многие Владеющие, внезапно была не такой уж и недостижимой, но всё же самоубийц, готовых шагнуть навстречу Хеффе, существовало не так много. Ибо шанс успешного исхода стремился к нулю.

Если бы не Таши, если бы в нём не проснулся дар тени, если бы он не был готов отдать всего себя в случае необходимости. Если бы…

Сколько ещё удачи было за душой у Иксарша? Насколько её хватит? Что будет, когда она закончится?

Деревня в горной долине, нападение Владеющих, смерть матери, рабство, подвалы хозяина… и везде – ходил по грани, танцевал на лезвии ножа, вроде бы и в самой непроглядной тьме, но рядом всегда оставался источник света.

Имел ли он право… и дальше пользоваться чужим светом? Надеяться на что-то от Таши, когда тот и так отдал слишком много?..

Рука – не сведённая судорогой, та, которой удавалось управлять свободно – сама потянулась к воздушному, полупрозрачному шарфу, расшитому бисером и цветным стеклом. К той единственной вещи, что сохранилась у Весташи с Синтэрни, что была для него напоминанием о доме и семье. Но Икша знал, что этот шарф всегда тяготил побратима, словно бы тянул на дно… зачем он вообще всюду тащил его с собой?..

– До встречи, – сдавленно пробормотал Икша. – Или… прощай?..

Шарф сохраняет еле уловимый запах Таши. Несмотря на то, через что мы с колдуном прошли – хлёсткие дожди, песчаные бури, вереницы дорог, сёдла лошадей и верблюдов, набитые трюмы кораблей, где людей столько, что даже яблоку негде упасть, шумные города и вялые, словно застывшие мухой в янтаре, вне времени, деревушки, корчмы и траттории, постоялые дворы, дома тех, кто пускал на ночлег. Страшно носить на плечах, страшно потерять или порвать, но что-то не даёт затолкать его подальше в сумку, извлекая на свет только во время спокойных мгновений.

Имел ли я право забирать его вот так, без всякого разрешения, буквально своровать? Нет. Но тогда мне было неизвестно, вернусь ли вообще к побратиму, увижу ли снова, и если да, то… как скоро? Я словно уцепился за то единственное, что было дорого моей сшитой из лоскутов душе, что давало какой-то смысл… существовать дальше? Будто чужая привязанность к вещи могла и мне дать причину жить.

Своих личных счётов к магам у меня было немерено. Но… из-за этого шарфа, из-за того, что я держал его так близко к себе…. иногда, во сне, сквозь зыбкую пелену, будто видел прошлое – детство – Весташи. Как он рос, его родителей, братьев и сестёр, вечные морозы Синтэрни и тёплые дома богачей-чародеев. На островах всё просто: если ты не маг, то – раб. И тобой распоряжаются Владеющие.

Таши продавали бесчисленное количество раз. Он был слугой, конюхом, мальчиком на побегушках, живой игрушкой для детей Владеющих, учебным пособием для целителей… и везде с ним был этот шарф, память о матери, которую ему позволяли считать своей вещью, а потом, потом… при этих мыслях мне всегда становится тошно – до такой степени, что выворачивает на самом деле, и я стараюсь не думать… пройдёт ли когда-нибудь это чувство?

Он стал игрушкой для нашего «хозяина». И если для детей магов он был чем-то вроде комнатной собачки, и самое худшее, что с ним могли сделать, так это неровно подстричь чёлку или заставить нелепо танцевать, то в этот раз…

Для меня Таши, сам того не зная, всегда был примером небывалой стойкости. Как он не сошёл с ума? Как ему удалось сохранить рассудок и улыбку на лице? И если тело терзают раскалённым металлом, ломают и сращивают кости раз за разом, выдирают ногти – это всё можно перетерпеть. Понять. Разозлиться на это. Но когда дают тёплую постель, дарят подарки, разрешают выходить в сад, а потом берут силой каждую ночь, то с лаской и нежностью, то грубо… как тогда быть? Как не посчитать себя после этого грязным? Как не думать об этом, не желать содрать кожу, которой касался этот ублюдок?

Мне казалось, что я для Таши – жуткое напоминание. О том, что невозможно забыть или простить, что невозможно спрятать где-то в глубине души. Потому что всякий раз при виде меня побратим вспоминал хозяина – я видел, как в его голове мелькали образы лица этого отвратительного человека. Видел. И потому, когда колдун предложил уйти, я недолго думал. Я вообще не думал. Я просто… решил. Что уйти – лучшее, что могу сделать для Таши. У него теперь появился дом, появилась наставница, он стал тенью в гильдии…

А я – умру. Так или иначе, рано или поздно. В то, что пообещал колдун, верилось слабо, да и… никакая магия неспособна была исцелить такого калеку, как я.

И потому, если уж умирать, то делать это стоило подальше от Таши. Чтобы не быть напоминанием до того момента, как меня не станет.

Узловатая лапа, сотканная будто из самой первозданной тьмы, застыла перед лицом мальчишки. Ещё миг – и обсидиановые когти вонзились бы в плоть, с лёгкостью раскрошили бы череп. Но Иксарш не боялся – взгляд спокоен, дыхание всё такое же размеренное, он даже назад не подался, продолжая сидеть, скрестив ноги, сложив ладони на коленях.

– Тебе совсем не страшно? – Грассэ стоял в дверях, вскинув руку, а на кончиках пальцев переливалось заклинание, сдерживающее возникшего из ниоткуда демона.

Такие нападения случались со всё меньшим интервалом, что наталкивало колдуна на мысли об удивительном потенциале мальчишки. Тому, что следовало знать начинающему магу, его обучили ещё в Шёпоте, вместе с побратимом. Но, несмотря на все предосторожности, правила и нюансы, стоило Икше углубиться в изучение демонологии, стоило начать больше пользоваться даром – и вот, пожалуйста.

– Не боишься… умереть? – сжав руку в кулак, Грассэ вынудил демона отпрянуть и скорчиться на полу.

Льдисто-голубые глаза смотрели без каких-либо эмоций. Иксарш медленно моргнул, перевёл взгляд с мужчины на чудище, обратно, чуть качнул головой и встал.

– Я вам нужен. Вы не дадите этому случиться.

После чего мальчишка, прихрамывая, вышел из комнаты, намереваясь спуститься в зал постоялого двора и заказать что-нибудь. Особой разницы не было. Первое время Икша надеялся не есть вообще и таким образом приблизить смерть ещё на несколько шагов, но мерзкий колдун всегда следил, чтобы мальчишка не забывал принимать пищу.

Изрезать вены, выкинуться с высоты, выпить ядовитый отвар, найти какую-нибудь опасность на свою голову – всё это Иксарш перепробовал ещё в первые недели, и нигде не достиг желаемых результатов, потому что колдун словно был на шаг впереди. Тогда мальчишке пришла мысль вызвать какого-нибудь демона, с которым не справится даже Грассэ, и только поэтому он стал учиться демонологии. Было даже немного забавно, что все эти случаи возникновения демонов мужчина списывал на потенциал дара Икши, нестабильную магию или что-то другое, будто не желая признавать очевидное: сам же Иксарш их и призывал.

Грассэ проводил «ученика» задумчивым взглядом. Что творилось в голове Иксарша, было дня него, пожалуй, одной из самых интересных загадок. В ауре эмоций читалось не так уж и много, на лице или в глазах и подавно, и потому возникло принципиальное желание вытащить из этого ледяного мальчишки хоть какую-нибудь эмоцию. Страх, ненависть, радость, горечь, обиду… ну хоть что-то он должен чувствовать? Или слой льда был слишком толстым? Неужели причина этого крылась в пережитой смерти? Но так ведь не бывало, чтобы совсем не страшно. Уж об этом Грассэ знал как никто другой.

А может, просто юношеская гордость? Нежелание показывать колдуну, который воспринимался как враг, свои слабости? Но тогда как он научился так хорошо контролировать себя, что даже в ауре – ничего?

Или дело в том, что желания жить у мальца совсем не осталось? Зачем же тогда Таши жертвовал стольким, чтобы вытащить его с того света? Зачем сам Грассэ продолжал таскаться с Икшей как с писаной торбой, вместо того, чтобы найти кого-то более подходящего?

В конце концов, не такой уж этот мальчик и уникальный…

Тринадцать лет, всего лишь тринадцать лет… если бы Грассэ раньше нашёл его, если бы был рядом с самого раннего детства, если бы не это нежелание жить… каких бы высот сейчас смог достичь Иксарш? На что был бы способен ещё? А ведь у него слабое тело, что тоже мешало дару раскрыться в полной мере.

Но ничего. Всё ещё можно исправить.

Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться в Ньэнн. Но высказывать свои желания колдуну резона не было, тем более в Мтисаве становилось скучно, и я без возражений взошёл на корабль до архипелага нелюдей. Тайно надеясь, что уж в оживлённом порту колдуну ни за что не уследить за мной, и тогда…

Каково же было моё удивление, когда целью нашего путешествия стала не столица, а отдалённый остров – один из множества на границе между морями, где ньэннцы дозволяли жить людям, и их священными водами, куда соваться было равносильно изощрённому способу самоубийства.

Гавани на острове не было, и для нас мтисавцы спустили лодку. Колдун, то ли издеваясь, то ли надеясь заставить злиться, посадил меня на вёсла, и для того, чтобы добраться до берега, ушло несколько часов. Сердце от нагрузки колотилось как бешеное, и всё равно я почему-то не умер от этого, как бы ни хотелось.

А ведь можно было заплатить какому-нибудь матросу, вместо того, чтобы выкупать лодку. Но логика у колдуна всегда была какая-то своя, изощрённая и мерзкая.

– Не растерял ещё силы? – смеясь, спрашивает он. – Нам надо успеть добраться до приюта у начала тропы.

Его длань указывает в сторону гряды, тянущейся от северной части острова к западу. Небольшой город расположен как раз у подножья, в тени, что отбрасывает острый клык самой высокой горы из-за тонущего в волнах солнца. Я слышу далёкий звон, и взгляд сам выцепляет из одинаковых белокаменных строений колокольную башню. Уже Час Луня, время вечерней молитвы?..

Горы острова неприветливы – встретили их сильными ветрами и ливнями, но колдуна это не останавливало. Из-за мальчишки приходилось двигаться медленно, искать пологие места, огибать те скалы, где напрямик было бы быстрее, и делать крюки, да и, в целом, придерживаться тропы. Будь Икша обычным подростком, можно было бы рискнуть штурмовать горы с востока, сократив тем самым путь на добрых две трети, однако выбирать не приходилось.

Грассэ вёл себя ехидно, не упуская возможности поддеть, и всё же он внимательно следил за тем, чтобы Иксарш не сорвался, высушивал одежду заклинаниями на привалах, чуть ли не насильно запихивал пищу. Но всё это, конечно, для мальчишки заботой никак не выглядело, и отчасти колдун был этому даже рад. Потому что если к нему привяжутся… если…

Но недоглядел. Недоглядел – и малец всё-таки оступился, нога соскользнула, и он пролетел добрых три сажени, прежде чем успел ухватиться за выступ скалы. Грассэ едва осознал случившееся, как начал спускаться следом, заприметив подходящий уступ.

– Руку! – прокричал мужчина, свешиваясь вниз.

Удивительно, но даже сейчас Иксарш выглядел спокойным, словно ему было безразлично, что случится дальше. Или он настолько был уверен в спасении?.. Нет, в ауре что-то всё же мелькало… не страх, а скорее – смирение?.. Будто он уже простился с жизнью. Знал, что непременно разобьётся.

Вспышка молнии на миг ослепила колдуна. И в голову сразу же закралась мысль, что ещё немного и придётся использовать магию, потому что иначе никак… но тогда и плану вытащить из этих ледяных глаз хоть какое-то чувство настанет конец… а может, ну его прямо сейчас? Никакие «планы» не стоят чьей-то жизни, особенно…

– Да дай уже свою руку!

Молния сверкнула вновь, и в её свете Грассэ увидел танцующего над хребтом чуть в стороне дракона. Искрящаяся перламутром чешуя, извивающееся в потоках воды тело, раскинутые перистые крылья… разобрать других деталей с такого расстояния не получилось, но для колдуна это был отнюдь не первый дракон, увиденный воочию. Были и другие, но сейчас он знал, кем был этот, и понимал, что, возможно, видел последний его полёт перед тем, как…

Грассэ вытащил мальчишку на уступ и к своему удивлению заметил, что Икша неотрывно следил за древним созданием, и в льдистых глазах отражался восторг.

– Ороши?.. – пробормотал Иксарш, и мужчина тихо рассмеялся.

Конечно. Конечно же, он будет объяснять увиденное тем, что мог понять, сравнивая дракона с демоном. Так проще, так понятнее… однако это не отменяло того, как мальчишка смотрел на танец. Пожалуй, ещё никого подобное зрелище не оставляло равнодушным. А то, что вместо страха – восторг… так ведь это хорошо даже?..

В этих горах искать нечего. Кроме, разве что, смерти. Но странно, что именно это моё желание колдун решил исполнить, хотя я изначально был чем-то вроде долгожданного трофея для него.

Наверное, ему нравится наблюдать за тем, как несчастный калека едва-едва перебирает ногами, задыхается на крутых подъёмах, цепляется за край скалистого обрыва. Кусает губы, из последних сил сдерживая слёзы, вызванные обидой и непониманием…

И даже запнуться и сорваться со скалы не вышло как следует, тело отчего-то хотело жить куда больше, чем разум. А там уже и колдун подоспел, и его слова стали самым настоящим приказом.

Я не смог не попытаться дотянуться до протянутой руки, не смог разжать пальцев, не смог ослушаться, не смог поступить так, как хотел разум.

Тело хотело жить.

Увиденный дракон всё-таки повлиял на Иксарша. Из отстранённого и холодного мальчишка превратился в задумчивого и сдержанного, стал задавать больше вопросов, без отвращения принимал пищу, сам смотрел под ноги и с интересом глядел по сторонам, словно в надежде снова увидеть так поразившую его картину.

Нескончаемый ливень прекратился, уступая место безоблачному небу, и идти стало в разы легче. Грассэ напевал под нос не самые приличные песенки, которым место только в портовых кабаках, и Икша раздражённо просил его заткнуться. Но эти слова только подбадривали колдуна, потому что он наконец-то видел хоть какую-то реакцию. Поскольку с радостью или чем-то таким, светлым, было куда сложнее, оставалось только злить мальца, и эта злость удивительным образом начала придавать сил – что Грассэ, что Иксаршу.

Миновав очередной перевал, они вышли к широкому плато, на склоне которого располагалась пещера. К ней вели вырезанные в камне ступени, вызвавшие удивление Икши. Неужто в такой глуши кто-то жил и притом довольно давно?

Внутри, стоило Грассэ создать магический огонь, в глубине мальчишка заметил недавно увиденные перламутровые переливы. Он сделал несколько шагов, и древнее чудовище из легенд, лежавшее на земле, распахнуло глаза – льдистые, голубые, с янтарными прожилками, чем-то похожие на те, что были у самого Иксарша. Настолько усталый, полный боли и мучений взгляд он видел впервые.

– Держи. – К ногам мальчика упал брошенный колдуном меч. – Одного удара хватит. Уж попасть-то сумеешь?

Икша вздрогнул от неожиданного звона металла о камень и с неверящим выражением лица обернулся к мужчине. Руки не дрожали, губы – тоже. Дрожало что-то внутри него, быть может, сама душа или её обрывки, или мысль о том, что так нельзя… нельзя, демоны побери! Это – неправильно. Когда кто-то хочет умереть – выполнять его желание.

Тем более именно это создание… его… из-за него…

– Ну? Чего стоишь?

Мальчишка весь сжался. Мелкий, худой и скособоченный, похожий больше на перекошенную марионетку, чем на человеческого ребёнка. Из-за мешковатой рубахи был почти незаметен горб и то, что одно плечо выше другого. Ключицы выпирали подобно рельефу хитинового панциря скорпиона, а синяки под глазами такие, что голубые глаза казались куда светлее, чем были в действительности. Уродливый шрам от скулы к подбородку, впалые щёки…

Но сейчас, сейчас в этом тщедушном тельце чувствовалась такая воля, такой гнев, что Грассэ стало страшно за себя.

– Поторопись, – бросил колдун, не в силах больше выдерживать этот взгляд, и отвернулся.

Иксарш взял в руки меч и с трудом занёс его над головой. Дракон смотрел, не отрывая взгляда.

Одного удара и правда хватает с лихвой. Трудно представить, сколько бы пришлось, с моими-то силами, рубить толстую шею демона, чтобы отделить голову от тела. Но что-то подсказывает вонзить клинок в распахнутый глаз, и как только я делаю это…

Пол уходит из-под ног. Пространство вокруг окутывает непроглядный мрак, из-под сердца рвётся наружу… будто драконий рык?..

Может, и мне посчастливится окончить на этом свои мучения? Может быть?..

– И дальше будешь прятаться? – рассмеялся Грассэ, склоняясь над телом мальчишки.

За его спиной из ниоткуда возникла тень. С ног до головы – в чёрном, с платком, скрывающим половину лица, и глубоким капюшоном, из-за чего разглядеть лицо не получилось. Но по комплекции и росту видно, что подросток. Парень.

– Долго же ты скрывался. Признаться честно, думал, раскроешь себя ещё в Мтисаве.

Окинув взглядом уже мёртвого дракона, колдун хлопнул себя по карманам камзольной куртки и почти сразу вспомнил, что любимая трубка была потеряна где-то в дороге.

– Он не был бы рад видеть меня, – с болью в голосе отозвалась тень, откидывая капюшон. Словно прочитав мысли, Таши протянул ту самую, потерянную трубку. – И я не хотел мешать вам.

Словно не узнав сразу, Грассэ посмотрел на него с прищуром. Парень заметно вытянулся и загорел, пшеничные волосы уже доставали до плеч, а походка сделалась лёгкой, совсем как у профессиональных убийц. Впрочем, именно им теперь Весташи и был.

Интересно, сколько времени у него ушло на то, чтобы выследить побратима?

– Мне следовало бы убить тебя после того, что ты увидел, – задумчиво протянул колдун и, взяв предложенное, спрятал в карман. – Но, знаешь, от помощи я бы сейчас не отказался.

Достав с пояса нефритовый кинжал, он занёс его над ладонью, но был остановлен Таши.

– Лучше… это будет моя кровь.

Грассэ удивлённо вскинул брови. Очень хотелось спросить, откуда паренёк мог узнать о деталях предстоящего ритуала, почему решил принять участие… но, наверное, на деле это было не таким уж и важным.

И потому он молча кивнул.

– Забирай.

Я протягиваю побратиму искомый им шарф. Другой причины быть здесь не вижу, в голову не приходит мысль, что ради меня он мог бы зайти так далеко. Колдун говорит, что встретил его уже в городе, куда дотащил моё бездыханное тело, но отчего-то верится слабо, скорее уж, сам пригласил его сюда, чтобы поиздеваться. Чтобы своими глазами увидел, что не так уж и важен я для Таши, вот, смотри, даже во взгляде читается отвращение и злость… смотри-смотри, потасканный шарф куда ценнее для него, чем ты. Наслаждайся, как наслаждался тем, что своими руками пришлось уничтожить то, что заставило трепетать сердце, что показалось настоящим чудом…

– Думал, что потерял, – кривая усмешка змеится на губах Весташи.

А если разозлить его, убьёт ли одним ударом? Он ведь теперь полноправная тень Шёпота и на многое способен. Не то, что я.

– Выброси.

Моргаю. Недоумевающе смотрю на побратима. Хотя, имею ли я право так называть его сейчас?..

– И не уходи так больше.

Миг – и вот я уже в крепких объятиях. Таши и так всегда был выше меня на полголовы, но за прошедшее время он вытянулся ещё сильнее. А я, наверное, навсегда останусь чахлым нескладным уродцем.

– Никогда, – сквозь сдавленные слёзы шепчет Весташи, – никогда больше…

Так, значит, не в шарфе дело?..

На город вечер опускался куда раньше, чем в небе – из-за нависшей с запада горы. Но всё же, прежде чем подниматься на колокольную башню, где уже отзвонили к вечерне, Грассэ дождался наступления ночи. С собой у него был узелок с пузатой бутылью креплёного вина, завёрнутый в пергамент сыр и небольшая коробочка с миндалём в горьком шоколаде.

Разместившись на краю верхней площадки, колдун свесил ноги вниз и стал наслаждаться видом восходящей луны, пускающей по волнам искрящуюся дорожку. В груди неприятно тянуло и саднило, но на эти чувства он всеми силами старался не обращать внимания, потому что смерть давнего друга и учителя не должна была так его тяготить. В конце концов, Химмел сам попросил подыскать того, для кого проклятие не станет тяжёлой ношей… а для Икши оно вообще было чем-то вроде спасения. Как ещё иначе предотвратить разрушение души, чем не вечной агонией жизни, бывшей наказанием за убийство дракона? А там удастся выдумать что-нибудь ещё…

– Клин клином, это верно, – встряхнув головой, попытался рассмеяться Грассэ. Но – не вышло. Наверное, ещё слишком рано.

Вино противно кислило, однако выбора не было. Напиться, доползти до постели, ухнуть с головой в чернильное забытье, а дальше – новый день. И так, мало-помалу, боль останется где-то в прошлом, затеряется среди других чувств и воспоминаний, станет зыбким миражом, и об учителе получится вспоминать лишь с грустной улыбкой.

– И всё же, почему этот парень, а не Икша… а, Химмел?..

Звёздочка

Я была влюблена в Грассэ, сколько себя помнила, вполне вероятно – с самой первой нашей встречи. Это чувство из наивного и детского скачком возросло, когда он спас меня от смерти. Тогда же я по глупости возомнила, что, раз уж так всё сложилось, сами Семеро велели нам быть вместе. И не стала ничего делать, затаилась, ждала, пока оно всё сложится само. Один раз ведь боги помогли, свели нас вместе, так и дальше!..

Он нашёл для меня учителя – старого мастера в Ньэнне, со странным именем Химмел, но себя старик позволял называть просто Мел. Быть может, ему нравилось такое сокращение, или это было из-за того, что Грассэ дразнил его меловым принцем за снежно-белый цвет волос. Старик отшучивался, что я тогда, выходило, Мелок, вот только чародей звал меня Звёздочкой – и никак иначе. От этого ласкового слова становилось тепло-тепло на душе и к глазам подступали слёзы.

Со временем Грассэ появлялся всё реже и реже. У него были и свои дела, да и до Ньэнна путь был не близок, и я всё понимала или хотя бы пыталась думать, что понимала. Из груди вместе с собой он каждый раз увозил какой-то огромный кусок меня, на месте которого, пока чародея не было рядом, поселялась гнетущая и болезненная чернота. Чтобы успокоить её приходилось с головой утопать в учёбе, занимать себя новыми знакомствами, глупо хихикать в ответ на те комплименты, которыми одаривали мужчины, и с потаённой улыбкой наблюдать за завистливыми взглядами женщин. В конце концов, мне ничего не мешало приятно проводить время и тешить своё самолюбие, пока ещё не время для того, чтобы быть с Грассэ. Да и опыта не мешало набраться, чтобы не показать себя стеснительной девицей – почему-то казалось, что такая девушка совсем не подошла бы чародею.

Или, наверное, я не до конца осознавала свои чувства. Боялась поддаться им и дать превратиться в полноценную любовь, не надеялась на взаимность и предпочла забыть, выкинуть из головы. И вместе с тем – отчаянно жаждала, что однажды Грассэ вернётся и заберёт меня, вновь спасёт… от той бури чувств, страхов, стремлений и надежды, что прятались в глубине рундука-сердца, чью крышку боязно было открывать больше, чем на крохотную щёлку, через которую я надеялась выцепить что-то томительно-волнующее, щекочущее изнутри гортань ровно также, как и ласковое «Звёздочка».

Но, чем старше становилась, тем больше таяло то очарование, которое захватило меня в плен в детстве.

Он был заносчивым, бескомпромиссным и изворотливым, в чём-то – не самый способный и умный, но это не мешало ему считать себя во всём правым. Находясь рядом, я никогда не была уверена, что его слова – правда, однако каждый раз Грассэ выворачивал всё так, словно моё недоверие – серьёзная причина для беспокойства, потому что причин для него он не давал. И при этом я всегда вспоминала слова Химмела, стараясь держать чародея на «расстоянии вытянутой руки» и не позволяя его взбалмошному поведению влиять на сердце. Это закалило, позволило взрастить в себе стержень, и после Грассэ часто жаловался, что я слишком строга к нему.

Но это не была строгость… скорее – обида маленькой девочки, которая позволила взъерошенному безбашенному чародею вскружить ей голову. А потом эта девочка перепутала восторг и благодарность с любовью, заставила себя поверить во что-то большее, и в итоге заблудилась в собственных чувствах ещё крепче. Я была слишком зла, чтобы говорить с ним прямо и пытаться прояснить отношения между нами, а когда оказалась посвящена в часть его планов – даже возненавидела, узнав, что спас он меня только из-за своей выгоды.

Не потому, что хотел помочь. Не потому, что я для него что-то начала значить тогда. Не потому, что…

Накопленная обида лопнула мыльным пузырём в одночасье, когда рядом не оказалось мудрого и всезнающего Химмела, который точно бы посоветовал бежать как можно дальше и не оглядываться, избавиться от любого следа чародея в своей жизни, вымарать его, вычеркнуть из головы и – что куда важнее – из сердца. С высоты нынешнего возраста я бы и сама дала такой совет, схватила бы за шкирку, встряхнула несколько раз, да посильнее!.. и это было бы самым правильным и необходимым.

Показалось, отомстить – отличная идея. А чтобы сделать как можно больнее, требовалось подобраться ближе, под самое сердце, если уж в него дверь для меня была закрыта. Вот только я не учла, что злость – кипящая, жгучая, полыхающая – имеет свойство проходить. А любовь, вот досада, – нет.

Я увидела, насколько же он был одинок, как же отчаянно нуждался в ком-то, кто был бы рядом и принимал его. Сколько пряталось за улыбкой – в неё нельзя было не поверить, настолько мастерски он играл роль. Но я – знала, замечала. Не считая это чем-то особенным, не считая, что только я была способна вылечить, помочь, вырвать из плена тех масок, которые облепили его со всех сторон.

Ему не требовалось спасение. Он по-настоящему наслаждался быть таким. Он весь состоял из масок, и под ними не было ровным счётом ни-че-го. Искать себя настоящего ему не нужно было.

Следовать высшим целям и идеалам, карабкаться на вершину власти, предавать также легко, как ломать гроши в пальцах, раскрывать тайны мироздания, развязывать войны из-за одной слезинки, убивать из-за некрасивой улыбки или косого взгляда, дарить золотые дворцы нищим, творить иллюзии для наивных детей – всё это был он. Ослепляющий вихрь, не смотреть на который невозможно. Нужно было заставить себя отвернуться и бежать, бежать, бежать…

Жаль, поняла я это далеко не сразу.

Тогда, после решения как-нибудь отомстить, злость просто утихла и стала брехливым раздражением, язвительными колкостями, которые срывались с языка каждый раз, стоило взгляду упасть на его улыбку.

А потом мне исполнилось тридцать, и я не выдержала – вывалила всё то, что копилось так долго и так бережно, надеясь, что после этого он уйдёт, забрав всё с собой, и больше никогда не побеспокоит. Словно желая сделать больнее, я вкладывала в каждое слово столько яда, столько ненависти, что на миг почувствовала себя той же наивной девчонкой, которой не страшно было чувствовать, которая не запихивала все свои эмоции в рундук, лишь бы не было так муторно и невыносимо.

Вместо желанного результата я получила приглашение в его дом. То, чего мне так хотелось, мечта о том, чтобы узнать его лучше, стать на шаг ближе – исполнилась вот так легко. Всего-то и надо было – высказать, как есть. Что чувствовала, что думала, чего боялась…

Но увидеть ребёнка?.. Более того – его ребёнка. Годовалую дочь, в лице которой так отчётливо было видно черты Грассэ, веснушки Грассэ, слышать схожие колокольчики смеха Грассэ. И даже рыжина в ещё светлых детских кудряшках была его.

Она только-только встала ноги, цеплялась за всё кругом, училась твёрдо стоять. И чародей, с присущим ему весельем, ненавязчиво кружил рядом.

– Оп, вот так, ещё один шажок… молодец, Звёздочка!...

И тогда внутри что-то оборвалось. Казалось, у меня всегда был стержень, я всегда держалась на расстоянии и не подпускала, была строга. Казалось.

Стало смешно от осознания того, каким же мерзавцем он всё-таки был. Но обиды… обиды больше не было.

Уличный музыкант

В Мтисаве редко можно было увидеть скрипачей. Но именно им и был уличный музыкант, устроившийся на бортике Радужного фонтана – одной из основных достопримечательностей Тавра, третьего по величине города на всём Альяари. Длинные ловкие пальцы пережимали струны, ласкали гриф, вжимались в дерево со страстью и яростью; смычок порхал – легко, завораживающе, словно продолжение руки, а паренёк пританцовывал в такт мелодии, и на его губах блуждала едва различимая улыбка.

Тогэра невольно засмотрелся на парнишку, наступил в толпе кому-то на ногу, машинально огрызнулся в ответ на тираду недовольства и поспешил вырваться из потока людей, ближе к фонтану. Последняя тоскливая нота улетела ввысь и оборвалась там. Пауза. Скрипач постучал смычком по ноге, будто примерялся к следующей мелодии, прикрыл глаза и глубоко вдохнул…

Широкополая шляпа, кинутая под ноги, была практически пуста – пара медяков тускло блестели в ней, да и только. На что вообще надеялся парень в столь крупном городе? Ещё и на одной из главных улиц, где, хоть его и мастерство могло быть оценено по достоинству, вряд ли кто-то будет останавливаться и вслушиваться в прекрасное. Тем более – давать деньги. Для некроманта всегда оставалось загадкой, как в мтисавцах уживалась жадность и меркантильность наравне с радушием и гостеприимством. Когда он впервые попал к одному из жителей княжеств на постой, казалось, душевнее человека не найти – и стол накрыли, и тёплую постель предоставили, и денег за это не попросили. Но когда Тогэра понадеялся занять у хозяина дома парочку медяков, ему отчётливо дали понять, что если нужны деньги – заработай. И так платы за еду и кров не стали требовать, а ещё просишь чего-то, ишь, какой наглый нашёлся!..

Паренёк, наконец, выбрал следующую композицию, и она была знакома Тогэре – концерт для скрипки Ладэи Тритто. Подобная музыка достойна концертных залов при дворах королей, самой роскошной публики, что смогла бы по достоинству оценить всю сложность исполнения. Но парнишка, чьи пальцы ловко извлекали ноту за нотой, чья рука со смычком двигалась плавно и нежно, чьи навыки, вне всяких сомнений, заставили бы самых именитых музыкантов почувствовать небывалую зависть… парнишка играл на оживлённой улице, забравшись на бортик фонтана, целиком и полностью отдавшись увлёкшей его мелодии. Длинные пшеничные волосы сияли под солнечными лучами, по ним бродили блики отражённого водой света; простенькая курточка, сшитая из разноцветных лоскутов, и не менее простая рубаха с деревянными пуговицами, потёртые кожаные штаны и видавшие виды сапоги с узловатыми в нескольких местах шнурками, явно рвавшимися не раз по дороге. И если даже на новые шнурки денег у парнишки не было, можно понять его желание подзаработать хоть сколько-нибудь, даже зная о том, что мтисавцы весьма скупы на пожертвования.

Мелодия постепенно набирала темп, становилась отрывистой, из нежной и тоскливой превратилась в решительную и дерзкую. Музыкант сделал шаг в сторону, поворот… его ноги пустились в пляс, пальцы задвигались быстрее, крыло светлых волос взмывало и опускалось вместе с кружениями. Невольно залюбовавшись, Тогэра совсем забыл о том, что и сам, наравне с остальными людьми в толпе, куда-то спешил. Из своей глуши он выбирался крайне редко, в основном – по делам, да и на Альяари приехал только ради одной важной встречи, всё больше предпочитая безлюдные далёкие горы Келеро, поближе к Топям, где никто не тревожил его покой. Но каждый раз, попадая в гудящие ульи больших городов, внутри что-то переключалось, щёлкало, а потом тело и разум словно пропитывались этой суетой, спешкой, нервозностью, нежеланием останавливаться, замереть, позволить себе краткий мир передышки, любования чем-либо.

Сейчас некромант любовался – как любуются горным пейзажем, стремительной рекой, качающимся от ветра верхушками сосен. Несмотря на быстрый мотив, который как нельзя кстати подходил городской суете, несмотря на крики людей за спиной, несмотря на важность встречи, на которую Тогэра уже точно опоздал – несмотря на всё это, он будто очутился посреди родных гор.

– Платите, – деловито потребовал парень, стоило сыграть последние ноты, и спрыгнул с бортика. – Три серебряника.

Ещё не до конца придя в себя после завораживающего момента, некромант похлопал себя по поясу, нащупал кошель, полез внутрь за монетами…

– Дорого выходит, малец, – качнул головой Тогэра.

В ответ ему только сунули под нос раскрытую ладонь и повторили:

– Платите.

– А чего с меня вдруг требуешь? – прищурившись, спросил мужчина. – Вон люди ходят, и что-то я не видел, чтобы ты к ним приставал.

– Они слышат, но не слушают. Вы – слушали.

Карие глаза смотрели требовательно и пристально, в них читалась юношеская уверенная непоколебимость – если уж таким ребятам приходило что-то в голову, они ни за что от своего не отступятся. И Тогэра понимал, что проще было бы заплатить. Сам он к деньгам не цеплялся никогда, не имея каких-то особых мирских потребностей, но из принципа не хотелось удовлетворять требования мальчишки, давать ему повод чувствовать вседозволенность.

– Дорого, – цыкнул некромант. – Давай сторгуемся до десяти медных? Всё равно никто не обращает на тебя здесь внимания, а так – хоть какие-то деньги.

– Три, – отчеканил паренёк. – Мне нужно три серебряника.

– Твоя скрипка явно стоит больше. Да и к чему тебе именно три серебряника?

Паренёк повертел в руках инструмент, о чём-то размышляя, и Тогэра успел увидеть кусочек витой надписи на боку «на память о». Сразу поняв, что скрипка – явно какой-то важный подарок для мальчишки, некромант подумал, что всё-таки мог бы поделиться частью оставшихся денег, вне зависимости от причины. Но так резко менять решение всё же неправильно.

– Не могу. Она у меня от наставницы. А мне нужно в Ньэнн.

– Моё имя Тогэра, – мужчина протянул руку для рукопожатия. – Зачем тебе в Ньэнн?

Хватка у мальца оказалась на удивление цепкой.

– Я… ищу кое-кого. Думаю, он немного запутался и потерялся, а ещё связался не с самым надёжным человеком. Я переживаю за него.

Обняв скрипку, музыкант глянул на Тогэру исподлобья. Ни дать ни взять – недоверчивый уличный кот, который сначала выклянчит что-нибудь вкусное, а потом будет долго думать, можно ли его гладить. В итоге сбежит, конечно, лишь хвостом махнёт на прощание. Однако некроманту вдруг захотелось не просто приглядеться к этому пареньку. Тем более…

– А зовут-то тебя как, переживающий ты наш? Или ты с правилами приличия не знаком?

– Таши.

– Что ж, Таши. Думаю, мне не помешает компаньон на пути в Ньэнн.

Загадай желание

Дом находился на вершине холма, к которому вела одинокая каменистая тропка. Подъём давался тяжело – дыхание сбилось, ремень перекинутой через плечо сумки с книгами тянул назад, чехол с лютней легонько бил по спине при каждом прыгающем шаге. Бороться с желанием устроить привал было всё труднее и труднее, но Лэтис держался. В конце концов, он мог успеть до заката, и тогда его всенепременно ожидал вкусный ужин – старик садился за еду в одно и то же время на протяжении последних десяти лет. На смену распорядка дня оказала большое влияние ученица, ради которой Химмел также чаще стал выбираться в город, да и гостей принимать – тоже. Саму девчушку бард ещё ни разу не видел, надеясь хотя бы в этот раз помимо вредного старика застать юную особу. Впрочем, в случае неудачи он бы нисколько не расстроился – в первую очередь его интересовали последние новости и шанс повидать матушку. Кто, как не её наставник, мог знать, где же в этот раз оказалась неукротимая исследовательница? Пожалуй, склонность к бесконечным путешествиям досталась Лэтису именно от неё.

Позволив себе короткую передышку, бард оглянулся через плечо на простирающийся позади город. Солнце уже опустилось к горной гряде, края которой уходили в море и окольцовывали порт; ещё яркие лучи попадали точно в витражи Стеклянной башни, и цветные блики плясали по всем белокаменным строениями, создавая иллюзию причудливого цветочного ковра. За это уникальную красоту Лэтис и любил Ньэнн – всё здесь было с этакой хитринкой, маленьким сюрпризом, который видно лишь в особенное время. Ньэннцы, пусть и не жаловали праздность или пустую роскошь, всё-таки умели создавать красоту – столь естественную и неповторимую, что щемило сердце, перехватывало дыхание, щипало в носу, покалывало кончики пальцев… Такая мешанина телесных ощущений забавляла и напоминала те времена, когда Лэтис ещё был счастлив в полной мере, жил на широкую ногу, с лихим замахом. Особенно насчёт планов на будущее.

Однако, увы, судьба всегда имела свои собственные планы, редко полностью совпадающие с людскими желаниями. От всего, что у барда было и что он имел, в конечном счёте осталась только подаренная возлюбленной лютня да бесконечная вереница дорог под ногами. И Лэтис никогда не жаловался на то, что имел, о нет. И уж точно не горевал из-за потерь. Он давно смирился, свыкся, сросся с тем, кем вынужден был стать, не мыслил себя без улыбки на лице. Ведь если относиться ко всему слишком серьёзно, к чему тогда вообще жить?

– У вас ещё есть шанс успеть на чай!

Задумавшегося барда легонько хлопнули по спине, заставляя вынырнуть из медитативного любования Стеклянной башней и её бликами. Тоненькая, совершенно воздушная девушка была ему по плечо, но те суровые искры, что прятались в глубине пока ещё весёлых глаз, будто предупреждали о затаившейся в прекрасной незнакомке опасности. Полностью седые волосы, собранные в высокий хвост, нисколько её не старили – напротив, с ними она выглядела как глоток свежего воздуха, особенно после череды званых ужинов в Коссэ, где среди сеньорит преобладали шатенки и брюнетки, из-за чего неприятно мутило. Нет, для Лэтиса этот цвет не был не любимым, скорее – навевал воспоминания. А уж если какая-нибудь особа бесцеремонно вешалась на него, стремясь завладеть вниманием, очаровать, соблазнить, становилось совсем худо. И пусть в высших кругах о барде ходила молва, что он – тот ещё сердцеед и дамский угодник, Лэтис никогда не заходил слишком далеко. Он не позволял всем этим девицам действительно влюбиться в него, прекрасно зная, как саднит разбитое сердце.

– Прости?..

– Вы ведь к учителю? – с улыбкой уточнила девушка и перекинула длинный хвост за спину.

Шёлк волос переливался под солнечными бликами, привораживая барда, заставляя его терять всякую связь с реальностью. Он вообще был падок на подобные мелкие детали, которые становились сродни этюдам для задумавшего большую картину художника.

– Мы знакомы? – сощурившись, Лэтис щелчком пальца приподнял широкополую шляпу.

– Нет. Но я видела вас в городе и знаю, что с учителем вы добрые друзья.

– Хм, ты, должно быть, Ио? – он протянул ладонь, готовясь коснуться губами кончиков пальцев, однако весьма удивился, когда девушка ответила решительным рукопожатием – крепким, в чём-то даже болезненным.

– Даже на чай, похоже, вы теперь не успеете, – усмехнулась Ио, оглядываясь на коснувшееся вершины гряды солнце. – Будьте аккуратнее, здесь рано темнеет.

– Я знаю. А куда ты?..

– Работать, – отрезала девушка и, вежливо кивнув на прощание, быстро зашагала вниз по тропе.

Тонкая, острая… как сжатая стальная пружина… нет, нет… один из тех диковинных мтисавских мечей, столь гибких и хитро выкованных, что их можно оборачивать вокруг пояса…

Наверное, лучшим решением будет пригласить её, а не угрюмого старика? По крайней мере, тогда вечер определённо заиграет необычными красками.

***

– У моей матери волосы – языки пламени, а глаза – чистая, не тронутая окислением бирюза в речном потоке, – напевно произнёс Лэтис, придерживая под Ио стул, чтобы она не свалилась от неосторожного движения. – Тёплые руки, мягкий голос… о-о, какой же у неё голос! Я всегда плохо засыпал, потому что хотел слушать её колыбельные ещё и ещё.

Вот уже неделю бард гостил в доме Химмела и его ученицы, и праздно валяться в постели или предаваться воспоминаниям у пруда в саду ему, разумеется, никто не дал. Под «никто» подразумевалась не менее строгая, чем её учитель, девушка. Сегодня, к примеру, она с самого утра, стоило только прикончить последний кусочек завтрака, потащила Лэтиса протирать от пыли верхние полки. Тревожить простым делом учителя Ио не хотела, и потому жертвой стал гость. Которого, заодно, она решила подробнее расспросить – так, на всякий случай, надо же знать, кто обитает в доме, чтобы не дёргаться лишний раз. И лишь немного – из любопытства.

На удивление, о семье он говорил с огромной охотой. Вернее – о родителях. Стоило один раз по неосторожности поднять тему влюблённости или детей, как Лэтиса и след простыл – сославшись на срочные дела, бард весь день бродил по городу и вернулся только за полночь. Очевидно, говорить прямо о том, что эта тема – табу, он не хотел. Но и сбежать от ответа как-то нужно было, и потому был выбран столь простой способ прозрачно намекнуть.

– А ваш отец?

– Лучше всего помню не его, а плащ. В нём нет ни капли магии, но под ним спрятано звёздное небо. Мне нравилось в детстве забираться туда, обнимать отца и глазеть на светящиеся точки, соединять их между собой, тихо разговаривать о всяком…

Воодушевлённый вид Лэтиса вызывал у девушки смутное неприятное чувство, которое жгло изнутри, тянуло и коверкало. Встряхнув влажную тряпку в сторону барда, который тут же принялся отплёвываться, Ио почувствовала некоторое успокоение.

– Вы мне не нравитесь, – произнесла она, всё-таки решив как-то объяснить свой поступок.

– Кого-то напоминаю? – по-птичьи склонив голову, понятливо улыбнулся Лэтис.

– Да, – спустившись, Ио взглянула на него снизу вверх, но у мужчины отчего-то создалось впечатление, словно он – куда меньше тоненькой и миниатюрной девушки.

– Но я – не он. Может быть, дашь мне шанс?

Бирюзовый глаз весело подмигнул. Несмотря на внешние отличия – всё-таки Лэтис был до безумия красив и обворожителен, в отличие от нескладного Грассэ, – было что-то общее между бардом и чародеем, заставляющее сердце биться с перебоями. То, как он себя вёл, с какой лёгкостью сводил всё в шутку, как охотно рассказывал о своих приключениях… и эти ласковые, заботливые жесты…

– Шанс на что? – осторожно спросила Ио.

– Стать другом? – пожал плечами Лэтис. – В конце концов, меня-то ты совсем не знаешь.

Грассэ она тоже совершенно не знала. И вот оно, первое отличие, пожалуйста: бард рассказывал о себе, не пытался поменять тему, пусть и сбежал, когда речь зашла о чём-то сокровенном для него. Даже такой выходкой он дал узнать себя лучше, потому что – вернулся. Не стал уходить насовсем, как сделал бы это чародей. И если Грассэ уходил, не имея возможности остаться, то Лэтис – оставался, не желая уходить; казалось бы, и так понятно, в чём же разница, но Ио редко ощущала к себе хоть сколько-нибудь явный интерес. А стену, что выстроил чародей, она отчаялась перелезть уже очень и очень давно.

– Я подумаю, – ответила девушка, опасаясь сразу соглашаться и тем самым торопить событий.

К Лэтису хотелось присмотреться внимательнее, его необходимо было понять… а ещё лучше – разрезать на кусочки, осмотреть и взвесить каждый, чтобы точно знать, с кем имеешь дело.

– Могу ли попросить об услуге? – бард попытался состроить серьёзное лицо. – В скором времени состоится приём в императорском дворце. По этой причине, собственно, я и приехал в Ньэнн и досаждаю твоему учителю и, думаю, тебе.

– И? – вопросительно изогнула бровь Ио.

– Думаю, вам знакомы правила. Мне бы хотелось поговорить с Императором, однако, согласно традициям, не видя его ни разу до этого, я не имею возможности быть ему представленным. А ты, я уверен, хотя бы раз видела его во время какой-нибудь уличной процессии…

Лэтис с потаённой улыбкой наблюдал за озадаченным девичьим лицом. Повод был притянут за уши, дурацкая традиция не имела никакой силы вот уже последние полвека, ньэннцы всё-таки признали, что она не самая удобная. Ему на самом деле просто хотелось иметь в спутниках кого-то более приятного не только глазу, но и уху, чем вредный старик, который непременно попытается завести разговор о делах давно минувших дней. Конечно, Химмел не был склонен к задушевным беседам, да и словом поддерживал не то, что бы хорошо, больше предпочитая оказывать поддержу делом или звонкой монетой. Но в спонсорстве бард уже давно не нуждался, проблемы свои решал сам… вот и пытался старик сделать хоть что-то. Лэтис был его излюбленным воспитанником, ради которого не грех и переступить через себя время от времени. Хотя, на первом месте всегда была матушка Лэтиса, и только потом – он и все остальные.

Скольких вообще взрастил этот хмурый магистр? Скольким за свою длинную жизнь успел помочь? Даже Грассэ в конечном счёте привёл Ио к нему, не найдя лучшего наставника для юной тени.

Вот, что значит – стезя. Кому-то вроде Лэтиса – вечно скитаться по пыльным дорогам, кому-то – быть наставником, опорой, домом.

– Я подумаю, – выдержав паузу, произнесла Ио.

Торопить события ей совсем не хотелось.

***

Никогда до этого Лэтис не думал, что способен устать от шумного окружения. Удивительно, сколько знакомых лиц он здесь повстречал, однако не это тяготило его, совсем не это. Бард был банально расстроен тем фактом, что Императора не было на приёме. Ещё несколько дней назад ходили слухи о его плохом самочувствии и нежелании видеть кого бы то ни было, но Лэтис не предполагал, что кто-то из ньэннцев способен на проявление вполне себе человеческого поведения. Надеялся, мол, ерунда, Император обязательно явится. Но ошибся.

Впрочем, хоть что-то хорошее в этот вечер было, из-за чего на лицо само собой выползало довольное выражение, особенно – при взгляде на Ио. Девушка никогда раньше не была на столь роскошных вечерах, и когда Лэтис принёс ей в качестве подарка подходящее по случаю платье, первой реакцией стал испуг. Только потом, спустя короткую беседу, возникли интерес и восхищение.

– Там будет много людей, – отводя взгляд, Ио пыталась признаться в мучающих её страхах. – И много… взглядов. А платье – слишком открытое!

– Знаешь, – со вздохом произнёс Лэтис, однако вздох этот нисколько не обидел девушку – она понимала, что он не считал её «проблему» такой уж простой, – мне и самому бывает не по себе, когда выступаю на публике. А там, поверь мне, взглядов куда больше, чем когда ты просто гость – один из немногих на таких приёмах.

– И как же вы справляетесь с этим? – переборов смущение, Ио прямо взглянула на барда.

Ей было легко в толпе на улице. Легко, когда знала о своём превосходстве – всё-таки она была тенью, наёмным убийцей, мастерицей своего дела. Незаметно подобраться к кому-то, занести кинжал было просто. Но даже Химмел отмечал, что не всегда такой вариант возможен, и волей-неволей придётся научиться быть разной. Чтобы втираться в доверие, узнавать информацию, манипулировать. И это приглашение Ио восприняла как вызов самой себе. Сумеет преодолеть, правильно держаться – молодец. А если нет, то она недостойна называться ученицей Химмела.

– Вдыхаю глубже, – рассмеялся Лэтис. – Улыбаюсь.

Хотелось спросить, не потому ли на его лице вечно блуждала хотя бы лёгкая улыбка, но Ио сдержалась. Потому что и так было понятно: бард не так прост, каким пытался казаться. И причины изображать вечный оптимизм у него определённо были, вот только вопросы о них могли окончиться очередной прогулкой Лэтиса по городу в одиночестве. А бард ей нужен был. Потому что и других вопросов, менее глубоких, скопилось немерено.

– И это всё?

– А ещё – киваю сам себе с мыслями, что всё смогу. Мой маленький ритуал перед выходом на сцену.

– Но ведь жизнь – не сцена, – непонимающе встряхнула головой девушка.

– Ещё какая сцена! – Он развёл руки в стороны, выпрямляя спину и вставая в позу. Выглядел бард при этом нисколько не наигранно. Все последующие жесты – протянутая ладонь, склонённая к плечу голова, вопрошающий взгляд – сыграны были не менее естественно, без излишней патетики и театральщины. Несколько раз Ио видела, как в трактирах, подражая аристократам, некоторые мужчины приглашали служанок или других женщин, но там подобное смотрелось жалкой пародией, карикатурой.

Невольно она вспомнила вечер, в который увидела Лэтиса впервые. Бард любил Ньэнн и часто бывал здесь, более того – выступал не только в богатых домах, где был желанным гостем, но и в самых дешёвых кабаках. Тогда он не знал её и, наверное, даже не разглядел в толпе…

А сегодня Ио сама была гостьей в богатом доме. Даже больше – во дворце. Пусть вечер проводился в малом зале, единственном месте, куда ньэннцы допускали людей, а всё же поразительно, что утром она проснулась в небольшой комнатушке, в посеревшей от множества стирок рубахе, в растянутых штанах… а вечером облачилась в утончённое платье, села в карету и отправилась во дворец.

Ио приковывала чужие взгляды хотя бы потому, что её платье было полностью чёрным. В Ньэнне среди прекрасной половины была особенная мода на кричаще-яркие цвета, тогда как среди мужчин предпочтительней были сдержанные серые оттенки. Но любящий эпатаж Лэтис поступил по-своему – спутнице подобрал тёмный наряд, а сам вырядился павлином. И ведь нельзя было сказать, что Ио не понравилось выбранное бардом платье. Вырез лодочкой, полностью открытая спина, украшенная тонкими серебряными цепочками, длинные рукава с разрезом до плеч и узкими манжетами, и прямая, но расходящаяся к низу юбка. Строго, элегантно, сдержанно. Пусть немного открыто и непривычно – платья до этого Ио носила самые обычные, повседневные, – чувствовалось в этом что-то её, родное. Словно если бы выбирала сама платье на этот приём, она бы остановилась на схожем варианте.

Чтобы сделать передышку и справиться с негодованием, Лэтис увлёк Ио подальше от людей – стеклянные двери зала вели к строгому, выполненному в ньэннских традициях саду, где среди бассейнов с карпами и деревянных беседок цвели абрикосовые деревья и азалии. Но барда куда больше интересовала растущая в самом дальнем углу глициния – почему-то казалось, что её цветки непременно понравятся его спутнице.

– Сколько вам лет? – неожиданно спросила Ио, убирая руку с локтя мужчины и присаживаясь на каменную скамейку.

До глицинии они так и не дошли, и Лэтис с сожалением выдохнул.

– Тридцать?

– Не врите, – усмехнулась девушка, успевшая понять, что пытавшийся скрыть правду бард всегда отвечал вопросом на вопрос. – Вам тридцать последние пятьдесят лет точно, я узнавала в городе.

– Химмела ты не спрашивала? – непривычно насторожился он.

– Учитель лишь попросил держаться от вас подальше. Или, по крайней мере, постараться не дать впутать себя в неприятности. И не просить ни о чём.

Запрокинув голову, Лэтис рассмеялся. Старик, как всегда, был в своём репертуаре – даже считая рыжего сказителя своим лучшим и любимейшим воспитанником, он не доверял ему ни на йоту.

– Никому не кажется это странным, хотя вы – не маг, – Ио требовательно посмотрела на него. – Почему?

– Сам гадаю, почему все вокруг такие невнимательные. Словно им нет никакого дела, они просто над этим не задумываются, – пожал плечами бард, в приглашающем жесте протягивая ладонь. Ему очень хотелось показать красивое дерево.

– Кто вы? – сощурившись, девушка одарила его холодным взглядом, но в руку вложила свою. И безропотно последовала за Лэтисом.

– Кто-то вроде волшебного кота из сказок, что выполняет желания. Только в облике человека, чтобы никто не догадался. Иначе за таким говорящим котом началась бы целая охота, верно?

Бирюза во взгляде искрилась золотыми крапинками. И правда – выраженье лица чисто кошачье, довольное. Словно ему дали целую плошку сметаны и пустили спать на печку.

– А моё желание исполните?

– Внимательно слушаю.

На Ио бард больше не смотрел, и потому она невольно обернулась, чтобы проследить за его взглядом. Свисающие вниз цветки глицинии светились изнутри, создавая необычайно чарующую атмосферу, однако весь секрет таился в небольших ньэннских светильниках, спрятанных в кроне дерева. Менее прекрасным, впрочем, вид от этого не становился, и у девушки на миг перехватило дыхание – слова застряли в горле, так и не вырвавшись наружу.

– Так чего же ты желаешь? – Лэтис подошёл ближе и навис над крохотной девушкой. Его улыбка сделалась хищной, но – не злой, больше азартной, словно он предвкушал интересную игру, которую давно ждал.

– Научите меня любить?

Только она моргнула, и от улыбки и след простыл. Бард выглядел озадаченным.

– Зачем тебе? – хмыкнул он. – И почему – именно я?

– С вами это… будет проще. Не знаю, почему так кажется.

Ласковые пальцы коснулись её волос – Ио вздрогнула от неожиданности. Касание не ощущалось соблазняющим или хотя бы романтическим, в нём чувствовалось больше отеческой нежности, желание сберечь от любой напасти…

– Потому что я не объект твоей любви. И не пытаюсь этим воспользоваться.

– А хотите?

Решительный взгляд из-под ресниц. Это был не вопрос – вызов. И будто бы отвечая на него, Лэтис вновь хищно оскалился.

– А тебе это нужно? Или хочешь просто отвлечься?

Ио вдохнула – так глубоко, насколько была способна. Очень хотелось прикрыть глаза, чтобы лучше сосредоточиться, но она прекрасно знала – так делать нельзя. В бою отвлечёшься хотя бы на мгновение, и тут же проиграешь; в бою нельзя спускать взгляда с противника, нельзя давать ему возможность сделать что-то неожиданное. А сейчас был именно бой. Или что-то на него похожее.

Улыбка вылезла на её лицо сама собой, стоило лишь подумать, что она сможет. Всё ей под силу! Нужно лишь кивнуть – решительно, неотвратимо.

Следом за кивком Лэтис наклонился к ней, путаясь пальцами в серебре волос, обжигая губы горячим дыханием, заставляя всё-таки закрыть глаза и захотеть растаять в его руках, сделаться талой водой. Ио всегда думала, что её сердце обратилось в лёд – после того, как Грассэ оставил её, после разбитых надежд… или она хотела так думать?.. или – всё-таки лёд?

Потому что как только мужчина отстранился, приятный туман выветрился из головы.

– Это всё, что я могу. Чувства – слишком сложная вещь.

Слова не ранили. Не обидели. Не сделали больно, как она того боялась.

С самого начала Ио ни на что не рассчитывала, ничего не ожидала. Один этот поцелуй уже был хорошим итогом, куда большим, чем то, что планировала получить она. Но всё равно – мало. Недостаточно.

И не из-за каких-то там «чувств».

– А я и не о них прошу, – насмешливо покачала головой девушка.

Лэтис стал выглядеть куда более озадаченным, чем некоторое время назад. Определённо, решение позвать на приём вместо старика его ученицу было самым верным за последнюю неделю. И пусть Императора он так и не увидел, не последний же это подобный шанс?

– Разве любовь – не чувство? – задумчиво протянул он. – Или ты о?.. О!

А вот поиграть в кошки-мышки возможность выпадала не так уж и часто. И дело было отнюдь не в том, о чём просила девушка. Куда больше его интересовала другая сторона просьбы – то, как это желание повлияет на саму Ио.

– Что ж, раз это твоё желание – всегда пожалуйста.

– Вы так легко соглашаетесь, – не спросила – подчеркнула факт девушка. – Вас не волнуют ваши собственные чувства?

– Разве учитель не говорил тебе не просить меня ни о чём? – в той самой кошачьей манере, к которой она уже начала привыкать, улыбнулся Лэтис.

Сломанное крыло

Ухо, за которое разгневанная наставница втащила Таши в дом, всё ещё неприятно горело. Впрочем, куда более страшной была тишина, с которой Ио неторопливо разглядывала блудного ученика – откинувшись на высокую спинку стула, она скрестила руки на груди и с, казалось бы, спокойным выражением лица взирала на мальчишку перед собой. Тот знал, что за мнимым спокойствием скрывалось наказание куда более жуткое, чем если бы наставница повысила голос или прикрикнула.

Весташи пробыл в Шёпоте недолго, но уже успел хорошо изучить всех в гильдии и втереться в доверие – он понимал, что в противном случае останется на улице и никто о нём заботиться не будет. В такие моменты мальчишка совсем немного скучал по времени, когда был в рабстве. Там ничего не надо было решать, знай только под очередного хозяина подстраивайся да угадывай его желания наперёд, чтобы стать главным любимцем.

Особой привязанности по отношению к новой «семье» он не испытывал. Разве что совсем немного – как раз к наставнице, которая в отличие от остальных не смотрела на него с жалостью, пусть и знала о его прошлом во всех подробностях. В жалости Таши нуждался меньше всего, но поди объясни это людям, которые всю жизнь прожили в тепле и уюте, вдали от заснеженных островов Синтэрни, где до сих пор царствовало рабство. И в какой-то момент, понемногу освоившись и изучив характер каждого обитателя дома, мальчишка научился ловко держать дистанцию, не подпускать к себе слишком близко, не давать проявлять излишнюю, по его мнению, заботу. Брика – первого ученика Ио – и сеньору Лиайр, жену главы гильдии и бывшую тень, такое почему-то начало раздражать, словно он что-то делал не так, или же они на раз-два раскалывали его игру и не собирались её поддерживать. Но Весташи лишь начал избегать их общества ещё усерднее, тренируясь в три раза больше, чем заслужил уважение Ио.

Оставаться здесь навсегда Таши никогда не планировал, а потому запретил себе к кому-то привязываться. Как бы ни хотелось, особенно учитывая хоть сколько-нибудь тёплое к нему отношение – всё-таки здесь не наказывали без причины, всегда кормили, даже готовили ему отдельную порцию, когда правда об аллергии на рыбу и непереносимость мяса раскрылась. Таши и не думал что-либо скрывать, лишь ел, что давали, и не жаловался на недомогание и постоянную тошноту, однако наставница в тот раз почему-то сильно разозлилась. Вот прям как сейчас – без повышенных тонов, без грозного взгляда. Такая злость всегда пугала его сильнее, чем крики и ругань – в таких случаях люди мало себя контролировали и плохо соображали, но вот этот ледяной гнев сулил расчётливость поступков. И будущего наказания.

Пару месяцев назад Весташи показалось, что он придумал не такой уж плохой план, с помощью которого удастся выследить злосчастного колдуна, а вместе с ним – и побратима, которого забрал Грассэ. Подвернувшееся задание, на которое его, доверяя, отправили в одиночку – впервые за долгое время, – было как нельзя кстати. Таши дали денег на дорогу, объяснили все тонкости и трудности, что заказ этот станет своеобразной проверкой его самостоятельности и готовности перейти к более серьёзным вещам. Вроде тех же убийств.

– Напомни своё задание, – тихо произнесла Ио, отчего у юной тени на спине выступил холодный пот.

Комната наставницы нисколько не способствовала быстрому успокоению. С детства обладая уникальной зрительной памятью, Таши обожал рассматривать окружение, подмечая каждую деталь и тем самым отвлекая себя. Но здесь, в логове Ио, было слишком много безделушек, со всех концов света. Пресс-папье с бронзовым драконом, больше похожим на исхудалую змею – особенно теперь, после увиденного живого, пусть и самую малость, в плену каменной пещеры, а не под куполом небес, в танце-полёте. Керосиновая лампа с цветным стеклянным абажуром, неприятно напоминавшая вазы, которые так любил совать по всем углам последний хозяин. Шкатулка с комком перепутанных серебряных цепочек…

– Я не буду ставить в известность сеньора Рэйеса, поэтому можешь не переживать из-за своей предыдущей промашки, – смилостивилась Ио.

От чуть более громкого, но вместе с тем и более мягкого голоса Таши инстинктивно вздрогнул. Такой голос по старой привычке не сулил ничего хорошего, пусть он и не слышал в нём тех вкрадчивых ноток, от которых внутри всё сжималось, хотелось зажмуриться и на какое-то время перестать существовать. Так мягко говорил с ним хозяин, прежде чем… прежде…

– Отвечай, – приказал стоявший за стулом наставницы Грассэ.

Колдун тоже не выглядел разозлённым, но и от беззаботного веселья, маска которого держалась на нём, стоило побратиму оказаться рядом, не осталось и следа. Таши не считал, что способен вызывать у него столь сильную эмоцию, как ненависть, но сам он ненавидел его всем сердцем – ненавидел человека, который прилагал немало усилий, чтобы разлучить юную тень с единственным близким человеком. А ещё мальчишка знал, что о нём заботились по инерции, лишь чтобы успокоить совесть, в счёт того, что его руками была спасена жизнь ребёнка, так нужного Грассэ.

– Отыскать некроманта по имени Тогэра в Мтисаве и украсть у него артефакт, – в тон мужчине, внешне оставаясь невозмутимым, ответил Весташи.

Чуть погодя, выждав для драматичности выверенную паузу, он кинул на стол амулет – огранённый в форме капли сапфир в серебряном плетении. Что именно делала эта безделушка, Таши не знал, да и знать не хотел. Ему не было дела до планов колдуна – по крайней мере, до тех, в которых не был замешан побратим.

Никакой особой признательности к колдуну он не испытывал. Разве что где-то в глубине души – за то, что Грассэ помог избавиться от чародейской хвори. И потом – не дал умереть на улице, когда побратимы, сбежавшие от него в Ньэнне, сами добрались до Алитты. Столица встретила мальчишек не очень приветливо – снег выпал раньше положенного, аж в сентябре, и Кир, имея слабое здоровье, быстро простудился.

И здесь у Таши появилась ещё одна причина ненавидеть колдуна. Сбежать незаметно у них, разумеется, не вышло, и долгое время Грассэ наблюдал со стороны, что же побратимы будут делать дальше. А вмешался, лишь когда Кирэй вновь очутился на грани жизни и смерти.

– А теперь объясни, – сохраняя ту же холодность, потребовал колдун, – как ты очутился в Ньэнне.

Тень сцепил зубы. Магическое оружие, которое он научился призывать недавно, так и просилось в ладонь. А ещё очень хотелось напасть – сделать пару шагов через темноту, вынырнуть под самым носом, вонзить чёрный кукри в сердце мерзкого колдуна…

– Ответь, – попросила Ио – без лишней мягкость или просьбы в голосе, однако Таши почувствовал беспокойство.

Наставница наверняка знала, на что способен разозлённый колдун, и не хотела, чтобы её ученик попался под горячую руку. Но где гарантия того, что это было беспокойство о нём, о Таши? Может, она просто не хотела дополнительных проблем на свою и так уже седую голову.

– Только так я мог выполнить задание без необходимости устранять цель. Втереться в доверие и последовать за некромантом.

– Ещё раз слиняешь отсюда, я брошу тебя подыхать где-нибудь на обочине, – с милой улыбкой произнёс Грассэ, а Таши даже обрадовался этому яду – у него наконец-то вышло вызвать у колдуна хоть какую-то настоящую эмоцию. – Ты, конечно, знатно помог, но ты мешаешь Иксаршу обучаться.

– Он не Иксарш, – буркнул тень. – Он – Кирэй.

Так, по крайней мере, попросил звать себя побратим, прежде чем их вновь разлучили.

***

Любовь с самого детства была для него пустым звуком, чем-то незначительным, что не стоило и гроша. Он не понимал значения этого слова, вернее, думал, что её нужно было завоёвывать, что никак иначе не заполучить расположения к себе. Мать вроде бы любила его просто так, он надеялся, что хоть какое-то похожее чувство там было, но она даже не дала ему имени, а потом и вовсе – продала, чтобы не унаследовавший дара мальчишка не мозолил глаза именитому архимагу, в чьём гареме и нашла себе приют женщина. Она могла защитить его, могла заступиться, могла уговорить мужа… но всё, что мама оставила после себя – ажурный шарф из разноцветных нитей, спешно повязанный на шею в день, когда его забрали из дома и увезли в сторону Дома Воспитания – места, где росли дети-рабы до своего шестилетия и первого хозяина.

Шарф у пока безымянного мальчика никто не отнимал. У многих были вещи из дома, от матерей, и существовало что-то вроде негласного правила не трогать и не портить, не насмехаться и не разрушать ту память, что оставалась у детей о семье. Между собой воспитанники Дома никогда не ругались по этому поводу, не пытались отобрать друг у друга. А дальше, за стенами Дома, всё зависело от воли хозяина.

Памяти у него не было. Он даже не помнил толком, какого цвета были у матери волосы или глаза, каким голосом она пела ему колыбельные и пела ли вообще. Про отца и говорить не стоило – магам на Синтэрни не было особого дела до жизни тех, у кого не было дара. И поскольку та женщина, что родила его, не имела магии, любимой женой она не была.

За два года в рабстве, попав к первой хозяйке, он выучил простую истину: будь удобным и делай то, что ждут, и тогда не будет никаких проблем. Не будет плетей, которые доставались упрямым и своевольным рабам; не будет голода, потому что того, кто ценен и радует, всегда вкусно накормят. И будет та самая любовь, которую ему так и не подарила мать. Хотя, сравнивать ему особо не было с чем.

Женщина, купившая его, была старой, очень старой. У неё не было своих детей, но было множество племянников и племянниц. Она была безумно одинока, но всю жизнь боялась лишиться своего дара, и потому так и не родила. Вся скопившаяся ласка, желание заботиться – всё это выливалось на голову маленького мальчика, которого ослепило и оглушило подобное отношение, и спустя время он стал жаден до него. И всё же, старая магесса различала любовь к своему домашнему питомцу и любовь к племянникам – если он злил её, то непременно получал наказание. Жестокое и неотвратимое. Поэтому он постепенно научился предугадывать желания хозяйки.

А потом, когда физическая боль перестала доставлять ему дискомфорт, начались наказания иного рода. Магесса водила мальчика туда, где проводились человеческие жертвоприношения, и показывала, что будет с ним, если не станет слушаться. После чего невольный питомец выдрессировался почти до идеального поведения – даже плакал по команде, если того хотела хозяйка.

Но она умерла. И мальчишка-раб, доставшийся в наследство племяннику старухи, стал игрушкой для его детей. Словно продолжая традицию, чем-то вроде комнатной собачки, которая должна была плясать по команде, иначе вновь ждало наказание. Жестокость детей оказалась куда более изощрённой чем умудренной годами женщины.

Впрочем, воспитанный служить и угождать, он сумел завоевать любовь. Как и во все последующие разы.

Это получалось у него лучше всего.

***

Половица скрипнула под мыском, и Таши замер. Какого-то страха он не почувствовал, скорее выжидал положенную паузу, чтобы понять, что делать дальше – бежать со всех ног или бросаться в бой, если кто-то обнаружил его. Весёлый гомон, доносившийся с нижних этажей, не прекратился, ни одна из дверей комнат на этаже не отворилась, и мальчишка продолжил свой путь. Следовавший за ним Брик – старший ученик Ио, которого наставница сделала напарником тени на это задание – подобной оплошности не допустил. Долговязый рыжий парень вообще двигался на удивление плавно и тихо, подобно кошке, и не случайно, судя по всему, в качестве Имени имел Тигра.

Несмотря на то, что оба юнца уже имели Защиту Имени и могли выполнять задания самостоятельно, по настоянию сеньоры Лиайр, после возвращения Весташи из Ньэнна, его отправляли исключительно с Бриком. Мальчишки ссорились и в гильдейском доме, в спокойной обстановке, а в процессе выполнения заказов – и подавно, потому что никак не могли решить, кто же будет за главного. С одной стороны, у рыжего было больше опыта, с другой – Таши являлся прошедшей посвящение тенью. Но что наставница, что глава гильдии – все считали, что в этом деле они должны были разобраться между собой, и потому не вмешивались. Старшее поколение было уверено, что подобным образом упрямые мальчишки сумеют найти общий язык, но в этом вопросе дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Попытки задеть и подколоть с каждым разом становились всё более изощрёнными и злыми.

В Аметистовом квартале веселье было в самом разгаре – к полуночи жизнь здесь только начинала кипеть во всю свою силу, и потому следовало сохранять бдительность. Маг, который был частым гостем этого борделя, как раз отдыхал в парилке после бурного времяпрепровождения, оставив вещи в комнате. И среди них должен был находиться амулет, который двум юным убийцам Лиги нужно было выкрасть.

На самом деле, заказы именно на убийства поступали в Лигу не так уж и часто, а с учётом того, что в Шёпоте из действующих теней был один только Таши, услугами их гильдии пользовались не так уж и часто. Большую часть заказов распределяли мэтры, а для прямых нужно было иметь достойную репутацию, заслужить которую Весташи ещё банально не успел. И потому приходилось довольствоваться малым.

Дверь в комнату была не заперта. Войдя, парни узнали, в чём же была причина – внутри, свернувшись клубочком на разворошенной после любовных утех кровати, спала молоденькая шлюха. И сон у неё оказался весьма чутким.

– Вы?.. – потирая один глаз, девушка, нисколько не стесняясь наготы, села на кровати и принялась разглядывать вошедших. Совсем юная и нежная, отчего Весташи даже предположил, что сегодня вполне возможно был её первый раз с кем-то.

Что Брик, что Таши – оба были одеты в характерную чёрную одежду, удобную и практичную, и вместе с тем весьма узнаваемую и дававшую без труда определись принадлежность к Лиге. Рыжий замешкался на несколько мгновений, раздумывая, что же делать дальше, и этого времени с лихвой хватило тени, чтобы стремительно подлететь к девчонке, на ходу опуская платок, скрывавший половину лица.

Он всегда знал, что особой красотой он не обладал, особенно если сравнивать со столичными франтами. Но он имел поистине очаровывающую улыбку и завораживающие карие глаза, чем без зазрения совести пользовался – что в обычно жизни, что на тренировках Ио, что при острой необходимости. За пятнадцать лет жизни он научился располагать к себе людей, как никто другой зная, сколько в этом могло быть пользы. И была в том заслуга его самой первой хозяйки, отчего самую малость он был даже благодарен ей.

– Прошу вас, не поднимайте шума, сеньорита, – тень облизнул губы и приложил к ним палец, состроив виноватую мину. – Мы здесь не за вами.

– Но я не могу…

Договорить девушка не успела – в два шага Таши очутился рядом и ловко перерезал горло, толкнув тело так, чтобы ни капли крови не попало на него самого.

– Ты с ума сошёл? – зашипел на напарника Брик. – Ты что творишь?

– Это всего лишь шлюха, – пожал плечами тот, отзывая магическое оружие обратно в темноту. – Будешь читать мне морали? Или согласишься, что в этом была необходимость? Без разбирательства не обошлось бы, сообщи она кому-нибудь, что видела здесь кого-то из Лиги. И мы бы подвели всех.

– Мы здесь не ради убийства.

– Какая разница? – смерив рыжего холодным взглядом, от которого у того пробежали мурашки по спине, Таши принялся рыться в вещах мага. – Времени не так много.

То, как быстро менялось настроение тени, всегда удивляло. Он будто по щелчку пальцев мог изобразить всё, что требовалось – от гнева до слёз. И эта лёгкость, с которой Весташи играл масками, пугала куда сильнее, чем отрешённость его побратима, жившего в гильдейском доме какое-то время. Калека, которого все звали Саршем, Брику никогда не нравился, было в нём что-то жуткое и ненормальное. Возможно, вся причина крылась в том, что несмотря на внешнее уродство и чахлость, он каким-то чудом оставался жив, больше походя на ходячий скелет. Ходить он мог только с чей-то помощью, и то, как Таши заботился об этом подобии человека, буквально носился с ним с щенячьим восторгом, вызывало у рыжего отвращение.

– Мы убиваем за деньги, – тихо прорычал Брик, едва сдерживая ярость. – А если убивать вот так, как ты сейчас, очень скоро можно превратиться из убийцы Лиги в мясника.

– Не хочешь жить в одном доме с будущим мясником? – спокойно поинтересовался Таши. – Боишься стать следующей жертвой?

– Не хочу расстраивать Ио, – буркнул рыжий, понимая, что его как авторитет тут точно не воспринимали, а значит, слушать не станут.

***

Новый хозяин был столь добр, что подарил ему имя. Вернее, даже разрешил выбрать – отвёл в сад и показал множество красивых цветов, спросив, что нравится больше. И он выбрал – белую хрупкую лилию, звавшуюся ликорисом. И имя теперь его стало таким же красивым.

Ликорис.

Он пробовал его на вкус снова и снова, с улыбкой на губах, не переставая показывать хозяину – доброму и заботливому, такому не похожему на всех прежних, – как рад. Насколько рад. Просто благодарности было недостаточно, мальчишка знал это как никто другой. Брошенные вскользь слова о том, какое же чудесное имя, восторженность широким жестом хозяина, преклонение перед его милостью – всё это новоявленный Ликорис вплетал в свою речь так умело и естественно, словно действительно был благодарен.

На самом деле ему было всё равно – как и все семь раз до этого, когда другие, старые хозяева, таким же широким жестом дарили ему право именовать себя как угодно.

Он умел завоёвывать любовь, располагать к себе, но, как и любая любимая игрушка, рано или поздно начинал надоедать – сколько бы ни старался, какие бы усилия ни прикладывал. И тогда его продавали как можно скорее, словно желая убрать с глаз любое напоминание былой привязанности. В такие моменты он радовался, когда новые хозяева находились раньше, чем любовь старых начинала превращаться в отторжение. К которому обязательно примешивалось стремление сделать как можно больнее, вызвать какую угодно эмоцию кроме услужливой улыбки. И он, разумеется, отвечал на это со всей готовностью – кричал, как того хотели, вместе с тем вгоняя иголки под ногти или таская за волосы. Он делал всё, чтобы им оставались довольны, ведь тогда мучения – какими бы они ни были – заканчивались быстрее.

Чем скорее хозяин или хозяйка будут удовлетворены, тем скорее его оставят в покое.

Но с этим хозяином всё было иначе. Аккуратные касания – едва уловимые, будто Ликориса боялись спугнуть. Вопросы о том, что мальчику нравилось, какую еду он хотел попробовать. Кто-то впервые стал интересоваться его мнением, его мыслями, его комфортом – казалось, по-настоящему. Всё это не походило на те игры, в которые с ним играли раньше. В нём будто наконец-то увидели человека, а не питомца.

Тогда, получается, это – и есть любовь? Не то, что было раньше, а вот именно сейчас, именно так.

Внутри тогда поселилось тёплое чувство. Куда более яркое, чем до этого, когда он просто угадывал, что нужно было его хозяевам. Ведь теперь кто-то так же поступал с ним.

***

– Он не пугал тебя с самого начала? – сглотнув, спросила Лиайр. – Словно тёплая глина, такой податливый и мягкий. И ладно бы он просто был таким, но ведь он подстраивается под желания, и!..

– Прекрати, – проскрипела Ио, выдыхая дым, и задумчиво постучала трубкой по нижней губе. – Не стоит так говорить. Он просто напуган и не знает, чего мы от него хотим. Он привыкает.

С самого начала она не могла взглянуть на нового ученика без слёз, но старательно прятала любые эмоции, кроме строгости и требовательности, прекрасно зная, что подобное только поможет мальчику быстрее освоиться в незнакомом месте. Когда существуют только приказы и требования, когда не пытаются задобрить лаской, когда есть чёткие правила и предсказуемость поведения, дикому зверьку всегда легче привыкнуть к людям. И именно потому Ио, быть может, и нравилась ему больше всех среди гильдейских.

– Полтора года как! – всплеснула руками женщина. – Он тень. И это опасно, потому что…

– Потому что ты не знаешь, что творится в его голове, да? – каркающе рассмеялась наставница. – А представь, каково ему?

После подробного рассказа Грассэ о судьбе мальчишек, она не на шутку испугалась – справится ли, сможет ли совладать со всеми шрамами, оставленными на теле и в душе встретившимися на пути людьми. Оставлять побратимов на попечение колдуна ей хотелось меньше всего, ведь Ио была как никто другой прекрасно осведомлена о бездушности и практичности этого человека. Однако вырвать из его лап сумела только юную тень и с радостью стала его учительницей.

– О чём ты? – не поняла женщина.

– А ещё моя ученица! – старуха ткнула Лиайр пальцем в лоб. – Подумай, как он воспринимает нас. Мы помогаем ему просто так, ничего не требуем взамен, даже не заставляли становиться тенью, были готовы просто дать свой угол и кормить за просто так… ладно, лично я была готова на это, не вы, в счёт долга Грассэ. Ему не знакома такая забота.

– Поговори с Грассэ, – вздохнула бывшая тень. – Когда здесь был его этот брат, он вёл себя куда спокойнее.

Ио с тяжким вздохом покачала головой. Подобная, в чём-то даже нездоровая привязанность к друг другу, настораживала её с самого начала. И когда Таши попытался сбежать во время задания, а потом однажды без предупреждения сорвался в дом колдуна, только чтобы навестить побратима на пару дней, стало понятно, что ещё одной головной болью стало больше.

– Угу. Бегал за ним хвостиком. Как раз эта привязанность и не приведёт ни к чему хорошему. Грассэ всё делает правильно.

Ио выпустила вверх колечко дыма и проводила его задумчивым взглядом. Жаль, за ньэннские учебники по психологии она взялась лишь сейчас, иначе бы сумела быстрее разобраться в тех буреломах, что были навалены в голове юнца. Впрочем, в самом начале она действовала вполне себе верно, воспринимая мальчонку диким зверьком, которого следовало приручить, не пугая ещё больше.

– Лишь бы не сломался только…

Наверное, она всё же привязалась к нему. Видя всю эту живую отдачу, с которой Таши занимался… да, пластичный, как тёплая глина, готовый прогнуть спину под что угодно, трепетно заглядывающий в глаза – Ио не обманывалась на его счёт. Мальчишка всеми силами делал так, чтобы его любили. Наставница видела в этом больше печального, хотела, чтобы он научился думать о себе.

Но пока все мысли юной тени занимал побратим.

***

Грузное тело наваливается сверху, но он видит перед собой только маленький комод у стенки напротив. Небольшое зеркало в серебряной оправе с гранатовыми кабошонами, бутылка вина – красная этикетка, золотые вензеля, мтисавское – и самый обычный, ничем не примечательный стеклянный бокал. Зеркало, бутылка, бокал. Зеркало, бутылка…

Горячее дыхание обжигает ухо. Становится тошно и противно, когда рука хозяина начинает гладить бедро, но ничего не поделать. Нужно терпеть, иначе вместо ласковых прикосновений будут укусы и кулаки, и таскание за волосы, привязывание к изголовью кровати…

Зеркало, бутылка, бокал.

Ах, отсюда ещё видно тумбочку, а на ней – ваза, вычурная, расписанная красками. Из Инг-Ши, не иначе. Безвкусно-цветастая, цветов в ней не меньше двадцати. Сиреневый, лимонно-жёлтый, индиго, охра, лазурь, весенняя трава…

Его переворачивают носом в подушку, давят на затылок потной ладонью. Теперь ничего не видно и отвлечься можно лишь в мыслях, вспоминая убранство комнаты. На комоде – серебряное зеркало с гранатовыми кабошонами, узор геометрический, так что лучше будет посчитать в нём что-то. К примеру, треугольники. А следом – круги. А в отражении зеркала видно угол книжной полки, и там три книги: Ночь Гнева, сборник поэзии Лэтиса Артуа и что-то на мтисавском. Надо начать учить, чтобы не просто вспоминать незнакомые буквы, а понимать их.

Резкая боль выталкивает из лёгких воздух. Кричать не получается, потому что – уже нечем. Остаётся только зажмуриться, зажать зубами край одеяла и вспоминать.

Бутылка рядом с зеркалом – тёмное изумрудное стекло. Красная этикетка с золотыми вензелями. В форме остролиста?.. Вроде бы остролист, да.

Нужно потерпеть ещё немного. Ведь это всё – любовь хозяина. Ведь хозяин так добр к нему, так заботится о нём, так переживает. Так что – терпеть и отвлекаться.

Зеркало. Бутылка. Бокал.

***

– А где твой… брат? Вы же вроде так близки были.

Брик взял в привычку заходить в комнату невольного напарника перед сном и разговаривать с ним о чём-то совершенно бесполезном. Приходилось давить из себя улыбку и поддерживать беседу, хотя по правде хотелось тишины и спокойствия, просто вытянуться на кровати после очередной выматывающей тренировки у Ио. Но Таши в какой-то момент смирился и понял – уж лучше здесь, чем где бы то ни было ещё. К тому же, Грассэ пообещал взять с собой, к Киру, если будет хорошо себя вести. Колдун наконец-то понял, что разлучать побратимов было не лучшей идеей – оба чувствовали себя не лучшим образом вдали друг от друга.

И он вёл. Свыкся с необходимостью терпеть Брика, слушаться Ио и сеньора Рэйеса, не попадаться на глаза Лиайр, которая дёргалась от его вида и странно кривила губы.

А ещё Весташи лелеял маленькую мечту. Он станет хорошей тенью, научится всем премудростям у наставницы, получит доступ ко всем тайнам Лиги… и после всего этого сможет убить мерзкого колдуна, использовавшего побратима. Ведь Кирэй и так настрадался.

– Умер.

Грассэ говорил, что так будет лучше для всех – сказать, что мальчик по имени Сарш, как его знали в Шёпоте, умер. Ведь тело теперь у него было другое. Но на тело Таши было плевать, потому что Кир оставался Киром в любом случае – таким же родным и важным, нуждающимся в помощи, в спасении, в любви. Только теперь он мог лучше заботиться о себе, не нуждался в том, чтобы ему помогали ходить или есть. Но это – ерунда. Таши знал, что может быть полезен в другом.

Когда хочешь отдать всего себя, лишь бы другой человек был счастлив… это – любовь? Весташи показалось, что он стал понимать истинное значение этого слова.

– Туда ему и дорога, – мерзко улыбнулся рыжий.

На что тень только натянуто улыбнулся. Ругаться с Бриком никак нельзя было – нужно вести себя хорошо, чтобы скорее увидеть брата.

***

Пальцы сдавливали его шею до того сильно, что он почти потерял сознание. Ватная пелена обволакивала голову, заползала в уши, утаскивала за собой – в тёмную пустоту, в которой не было ровным счётом ничего. Ни хозяина, ни хозяйской любви, ни боли, ни постоянного страха не угадать чужих желаний.

Мерзкое дыхание обжигало щёку. Сегодня он случайно разозлил хозяина, причём так сильно, как никогда прежде. А ведь казалось бы, просто улыбнулся гостю, просто пытался быть вежливых и обходительным, просто сел на колени, как того хотел незнакомый маг… ведь с гостями хозяина всегда нужно было быть приветливым и услужливым, делать то, что скажут.

– Неблагодарная тварь, – с гадкой усмешкой шипел маг, продолжая вдавливать мальчишку в стену, сминая хрупкую шею одной рукой, а другой – доставляя самому себе наслаждение. – Нравится, нравится тебе крутиться перед другими, да? Но ты мой, только мой!

Резкое движение, ослабевшая на миг хватка – удалось сделать вдох. Но спустя мгновение его пихнули обратно к стене, и из глаз посыпались искры. Затылок неприятно саднило, на шею потекло что-то липкое и горячее.

– Тварь, тварь!..

Раскрыть бы глаза, увидеть хоть что-нибудь, чтобы начать вспоминать, воспроизводить мелкие детали в голове. Что угодно – лишь бы другое. Не лицо хозяина, не его злые глаза, не капельки пота на лбу, стекающие к переносице…

В мысли упрямо лезла красная этикетка мтисавского вина, любимого у хозяина. И золотые вензеля.

***

– Ты полоумный! – закричал Брик, прижимая ладонь к шее маленького мальчика. Из-под пальцев сочилась яркая кровь. – У тебя хоть капля мозга есть?

Спокойный взгляд только больше бесил. Таши не собирался никого убивать – по крайней мере, после серьёзного разговора с наставницей он честно задумался над тем, чтобы не оставлять случайных жертв. Тем более Ио сказала, что истинное мастерство тени в том и заключается, чтобы остаться абсолютно незамеченным.

Но рука – и возникшей в ней кукри – сама дёрнулась на звук.

Вся семья входившего в королевский совет мага вместе с ним самим должны были уехать на бал к родственникам и остаться там на ночь. Слуги – Таши специально проверил несколько раз, прежде чем проникать в дом – уже отправились по своим комнатам. Второй этаж, где располагался кабинет магистра, был пустым. Вернее, предполагался таковым.

– Не стой столбом! Сделай что-нибудь!

Весташи бросил короткий взгляд за спину, быстро пробежался глазами по коридору, задержался на приоткрытой двери кабинета, откуда мальчонка и выскочил. Судя по вычурной, пусть и домашней одежде – один из сыновей королевского мага, а значит, дело было совсем дрянь.

– Он почти умер, – выдохнул тень.

Небольшой ковёр, на который упала жертва, вполне удобен. Если завернуть в него и затолкать в какой-нибудь шкаф, найдут не сразу. И крови не останется, по крайней мере, на виду.

– Не мешай, – мыском сапога Таши поддел край ковра и кивком головы приказал Брику двинуться в сторону. – Давай-давай.

– Дёрганный и психованный, – бросил рыжий. – Права была сеньора Лиайр, когда сказала, что ты и нас ночью прирежешь, если спать мешать будем.

Поступать подобным образом Таши никогда не собирался, хотя возможность была заманчивой. Ведь действительно же, мешались – особенно когда поднимались ни свет ни заря. И пуская хотя бы не топали – всё-таки в Шёпоте все умели ходить исключительно тихо, – но даже едва различимые голоса мешали тому, кто до сих пор не воспринимал гильдейский дом своим родным. Но Весташи слишком ярко представил, что бы с ним случилось, убей он товарища по гильдии. В лучшем случае – выгнали бы, а в худшем… в худшем он бы никогда больше не увидел Кира. А так нельзя, совсем нельзя.

Кир в нём нуждался.

А ещё… ещё повторения нотаций насчёт случайных жертв Таши точно не хотелось.

– Не говори наставнице, – попросил он.

Но Брик, и так взвинченный постоянными просьбами быть мягче, войти в положение, не обращать внимания на странности, всё-таки не выдержал и взорвался гневной тирадой. Насчёт трепетного отношения к новенькому в гильдии с ним говорила не только Ио, но и сеньор Рэйес, а вот сеньора Лиайр полностью разделяла опасения рыжего и единственная была на его стороне.

– Не удивительно, что тебя любил только твой брат! – зло выплюнул он. – Не думаешь последовать за ним? Здесь ты никому не нужен! Ещё немного – и всё гильдию подставишь. Так что лучше уходи.

Таши невозмутимо пожал плечами. Он знал, что решать подобное кто-то вроде рыжего не имел права, последнее слово в любом случае будет за сеньором Рэйесом и наставницей, а Ио, кажется, хоть сколько-нибудь поддерживала юную тень. За что тот был искренне – впервые за долгое время – благодарен. Старуха чем-то напоминала первую хозяйку, с той лишь разницей, что наказывала не по настроению, а исключительно за дело, и потому нравилась Весташи даже больше, чем магесса с Синтэрни.

– Только такому немощному калеке, как он, ты и был…

Когда дело касалось его самого, Весташи не было дела даже до самых изощрённых попыток унизить. Но когда дело касалось брата, сдерживаться становилось трудно. Тем более за последнее время, видимо прощупав слабое место, Брик частенько пританцовывал на нём при любом удобном случае. И произнесённые сейчас слова стали последней каплей.

Он набросился на Брика внезапно, с низким горловым рыком, цепляясь пальцами за волосы, потому что убивать всё-таки не планировал – нельзя было расстраивать Ио, никак нельзя было. Стукнувшись лбом о лоб, он прошипел:

– Не смей называть моего брата калекой, не смей!..

– А не то что? Что?!

Таши попытался схватить напарника за шею и дёрнуть вверх, но ни роста, ни сил не хватало, чтобы сделать всё, как надо. А вот Брику – вполне. И он рывком поднялся с колен, переступил уже бездыханное тело мальчика и придавил тень к стене. Засветившиеся красной яшмой глаза нисколько не напугали рыжего, он был уверен в своей безнаказанности, вернее – что сумеет на раз-два одолеть того, кто только полтора года назад впервые взял в руки оружие. А если добить его, что-нибудь ещё высказать о брате…

– Прекрати, – с радостной улыбкой произнёс тень. Эта беспричинная радость напугала Брика, и он отшатнулся, поднимая руки над головой на всякий случай – показывая тем самым, что нападать снова больше не будет.

Внутри у Таши дрожала натянутая струна, по которой он вышагивал – медленно и величаво, словно цапля. Удерживать равновесие было необходимо, чтобы в любой миг переметнуться в темноту, если рыжий всё-таки передумает и попытается дёрнуться вперёд. Холодный металл будто врезался в босые ступни, и дело, вероятно, было в тех эмоциях, что кипели внутри и мешали сосредоточиться. Но боль отрезвляла, позволяла мыслить здраво.

Он заигрался. Расслабился. Всё-таки поддался всей той заботе, что окружили его в Шёпоте, позволил себе вести себя так, как хотелось, а не нужно было. И будто специально, решив позабавиться, почувствовать нечто новое и необычное, вызывал неприязнь у сеньоры Лиайр и Брика. А ведь следовало с самого начала и их расположить к себе.

– Извини, – выдохнул рыжий.

– Не хватай меня так больше, очень тебя прошу, – продолжая улыбаться, предупредил Весташи. – И про брата плохо не говори. Он был мне очень дорог.

– Д-да, – опустив руки, напарник вздрогнул, когда Таши подошёл ближе.

– Прости, я перенервничал что-то. И действительно не хотел никого убивать случайно. Пожалуйста, не говори наставнице.

Брик не был обманут этой переменой эмоций. Но решил поддержать эту игру, почувствовав возможность сменить тему. Что бы ни задумал Таши, злить его было сейчас слишком опасно, и потому… и потому рыжий кивнул.

***

– Не смотри. Бесишь.

Скрипучий надрывный голос совсем не подходил хрупкому мальчишке, свернувшемуся на лавке. Ликорис впервые увидел его несколько дней назад, растянутого на дыбе – хозяин завёл себе новую игрушку, но играл с ней совсем не так, как делал это с ним. Трудно сказать почему, но уродливый от рождения мальчик казался прекрасным – при взгляде на тонкие запястья, способные сломаться от одного прикосновения, в груди замирало сердце, и что-то ледяное покалывало его изнутри. Из-за незнакомого чувства Ликорис тянулся к калеке, тем более тот был его ровесником. И потому с трудом ему удалось уговорить хозяина дать ухаживать за ним после пыток.

В последнее время у хозяина скапливалось много гнева, но выплёскивать его на любимом рабе он не хотел – всё-таки Ликорис предназначался для другого, и портить его нежную кожу порезами или ожогами было неправильно. Поэтому и была куплена новая игрушка – хлипкая, дешёвая. Та, которую не жалко выкинуть, но и использовать можно – у нового приобретения был магический дар. Ликорис никогда не вникал в исследования хозяина, да и в целом не особо интересовался, чем тот занимался. Впервые этот интерес возник только сейчас – с появление странного мальчика.

– Я хотел помочь, – обаятельно улыбнувшись, он сел на корточки рядом и склонил голову к плечу, изучая короткие завитые прядки над шеей – угольно-чёрные на фоне бледной и прозрачной, изрисованной сеткой вен кожи.

– Не нужно.

Подобная гордость, граничащая с безумством, вызывала немое восхищение. Или то было желание поскорее закончить кошмар, загнуться и сдохнуть?

Как бы то ни было, навязывать своё общество Ликорис не хотел. И потому собрался уходить.

– Стой, – слово прозвучало в устах калеки приказом. Но что-то в тоне отличалось от того, как обычно произносил подобное хозяин. И до безумия хотелось разобраться, в чём же разница, что же так щекотало клетку рёбер.

– Твои волосы… как крыло… дай…

Переломанные пальцы, измазанные засохшей кровью и грязью, потянулись к Ликорису, и тот не стал мешать, напротив – наклонился ближе, помогая коснуться, почувствовать приятный шёлк локонов. Хозяину тоже нравились волосы мальчишки, и потому он не жалел денег на ньэннские шампуни и масла. Своего собственного мнения у Ликориса на этот счёт не было, но теперь… теперь он понял, что всегда будет носить такую длину. Просто потому, что она помогла ему найти общий язык с новой игрушкой. Стать ему нужным хоть чем-то.

– Горные лилии, – с трудом улыбнулся мальчишка, вдохнув едва уловимый аромат, сохранившийся в волосах. – Такой… родной и любимый… запах. Мне не показалось.

Ликорис едва сумел сдержать улыбку – всё-таки то, что ему так понравились в своё время лилии и теперь хозяин везде окружал его ими, сыграло на руку.

– Побудь здесь… ещё…

***

Ио знала, что тень только притворялся спящим, и потому всё-таки вошла. Сев на край кровати, старуха потянулась к волосам мальчишки, заплетённым на ночь в тугую косу, и почти сразу получила хлёсткий удар по пальцам – Таши не собирался так легко подпускать кого-то к себе.

Как бы наставница не пыталась оставаться строгой и суровой, беспокойство об ученике всё-таки взяло верх, и она, сдавшись, решила проведать его. Оказалось – не зря. Вон как дёрнулся, хотя раньше с лёгкостью делал вид, что продолжает спать, без проблем давал касаться себя.

– Что-то случилось?

– С чего вы взяли? – и глазом не моргнул Весташи, нарисовав на лице приятную улыбку.

Нахмурившись, старуха схватила мальчишку за ухо и потянула вниз. Подобных наказаний Таши никогда не боялся, но для обоих это стало чем-то вроде условного сигнала, что ложь видно как на ладони, провести не удалось, и лучшим решением будет рассказать всё, как есть.

– Уж меня-то можешь не обманывать, – усмехнулась Ио.

Он колебался долю мгновения – в отличие от остальных в Шёпоте, наставнице тень доверял целиком и полностью, зная, что та не осудит ни за какие слова или поступки. Для вида, впрочем, она должна была отчитывать его за промахи, особенно когда дело касалось репутации гильдии, как во время случая в Аметистовом квартале. Тогда, впрочем, повезло – смерть какой-то девчонки в не самом престижном борделе подозрений не вызвала. Но при сеньоре Рэйесе Ио отчитала Таши вдоль и поперёк. А когда они остались один на один – помогла разобраться и понять, что же он сделал не так.

Поначалу та лёгкость, с которой Весташи лишал других жизни, напугала даже Ио, но постепенно она начала понимать – понятие морали у мальчишки было весьма зыбким, ему банально не на кого было ровняться, и потому ей пришлось стать подобным ориентиром, разъяснять многие тонкости, учить чувствовать грани.

– И поэтому ты плохо спишь в последнее время? – вместо ругани на почти проваленное задание и очередную ссору с Бриком, спросила наставница, стоило ей узнать всю историю целиком.

Таши медленно кивнул.

– Вы… не могли бы остаться здесь? Мне спокойнее, когда кто-то рядом. Кто-то важный.

Когда мальчик только попал в гильдию, и наставница узнала значение его имени – «Сломанное крыло», – она не отцепилась от колдуна, пока не услышала причину, по которой Грассэ вложил столько трагизма и что вообще хотел донести.

«Птенец со сломанными крыльями, – пожал плечами он. – Осталось понять, взлетит ли».

И вот теперь, когда птенец сделал первый взмах, робко коснулся кончиками перьев, Ио наконец-то поняла, что никаким сломанным он никогда не был.

Скорее – просто брошенными. Нелюбимым никогда и никем.

Хлорид меди

В этом году Схождение Льда случилось рано – аж в середине января, и потому февральская ночь ощущалась по-весеннему мягкой и обманчиво тёплой. Для Таши это была уже третья зима в Алитте, и он, привыкший к непостоянству стоявшей на побережье столицы, никогда не выходил на улицу без хотя бы шарфа. Каким бы ни был вечер, ночью всегда могли грянуть до того жгучие морозы, что на утро мощёные камнем дороги вспучивались – проникшая в стыки вода, заледенев, заставляла их ощериться, словно испуганных ежей. А снега – теперь, правда, ставшего сплошными ливнями – в феврале всегда выпадало раз в пять больше, чем за всю остальную зиму.

Кирино с Алиттой был знаком не так близко, и потому своенравный мальчишка, полагающийся на своё собственное мнение и не поддавшийся на уговоры побратима, теперь упрямо жался от холода и отогревал замёрзшие пальцы дыханием. В том, что он задумал, пластичность каждого движения играла важную роль, как и мельчайшая крупица магии. Побаиваясь не справиться, Кир терпел, как бы ни велик был соблазн положиться на давно заученное заклинание – щёлкнешь, прочитаешь, прожуёшь ягоду брусники, и станет тепло, как в комнате с камином.

Путь лежал вдоль тёмной громады моря, дышащей в лицо сырой прохладой, простирающейся до самого горизонта – давно избавившееся от ледяных оков, оно яростно бушевало и грохотало, разбиваясь о встречающиеся вдоль побережья скалы. Алитту побратимы покинули на закате и двигались по прибрежной полосе, минуя соблазнительно удобные для привалов бухты, изредка забираясь дальше от берега, в лес. Таши не знал, для чего же его позвали с собой, велев захватив излюбленный деревянный короб с одной из немногих драгоценностей юной тени – подаренным наставницей чайным набором. Предусмотрительный мальчишка взял с собой не только чай, но и несколько кусочков испечённого Санри намедни вишнёвого пирога, спрятанную от наставницы и остальных взрослых бутылку мтисавского вина, свистнутый из-под носа сеньора Рэйеса дорогущий сыр с белой плесенью и свежий каравай. В последний миг он утащил с кухни кусок ветчины – не для себя, ведь мяса Весташи не ел, но порадовать побратима ему хотелось. Куда бы его ни вели, план Кирино заключался явно не в том, чтобы исполнять очередной приказ проклятого колдуна или искать что-то непонятное. О чае он бы тогда не просил, верно?

Наконец, удалившись от столицы на достаточное по его мнению расстояние, Кирино придирчиво оглядел береговую линию, что-то прикинул в уме и принялся разбирать свою сумку с магическими принадлежностями. Замерев на середине, он пристально сощурился в сторону побратима и кивком головы указал на высившийся над песком плоский валун, который неплохо сошёл бы за импровизированный стол. Весташи не торопился выполнять поручение, с интересом наблюдая за стремительно растущим количеством всевозможных баночек, склянок, жестяных и стеклянных коробочек, мешочков. В отличие от привычного набора – минералы, растения, драгоценные металлы, – здесь были одни сплошные порошки и жидкости. Подобное добро Таши видел в таком количестве разве что в кабинете сеньоры Ларице, когда ездил навещать побратима в дом колдуна. Бывшая магесса, утратив дар, с головой ушла в алхимию, и не удивительно, что ученика она заразила любовью к этой науке. Но вот для чего?..

– Сегодня, – уверенно произнёс Кирино, нарушая тишину.

– Что… сегодня? – не понял Весташи, прижимая к груди драгоценный короб с чайным набором.

В начале зимы, когда сеньора Ларице в очередной раз попыталась порадовать Кирино специально приготовленным ко дню рождения кексом с апельсиновой цедрой и горьким шоколадом, мальчишка чуть не выкинул блюдо в окно. Магесса и не рассчитывала на благодарность, но скрыть расстройство не вышло. Однако отчитывать Кира, как она делала это обычно, отчего-то не стала. И тогда Кир сам спросил, что же в этом такого. Зачем люди вообще празднуют этот день, в чём смысл? В его понимании день был ровно таким же, как и все остальные в году; день был лишь отсечкой: вчера тебе было пятнадцать, сегодня – шестнадцать.

– Этот день особенный не только для тебя, – нахмурившись, попыталась объяснить Ларице. – В этот день ты появился на свет, и… ты кому-то важен, кому-то дорог, и в этот день они могут порадоваться вместе с тобой. В такой день принято дарить подарки имениннику и тем самым как бы благодарить – за встречу, за дружбу, за то, что рядом. Таши ведь тебе каждый год какую-то мелочь отправляет, или письмо старается передать. Это – его благодарность.

– А если не знаешь, когда родился?

В тот момент Кирино сразу подумал о Весташи, даже если бы женщина его не вспомнила – сам бы додумался до того, по какой причине каждый декабрь побратим старался изобрести что-то новое. Таши он был благодарен, его бы хотелось порадовать подарком, вот только до этого как-то не находилось повода, а без повода делать такое казалось несусветной глупостью. Даже на любой из дней Солнцестояния или Ночь Охоты, или какие там ещё праздники существовали? Кир попросту не видел в них смысла. Но если сеньора Ларице говорила о том, что этот день можно считать важным, то ей он верил, сам не замечая, в скольких вопросах стал полагаться на неё, как её мнение влияло на большую часть его суждений.

– Можно выбрать любой другой день, – женщина догадалась, какие мысли начали крутиться в голове мальчишки, и улыбнулась. – Важен же не именно тот день, в который родился, а смысл, который придаёшь ему.

Не без сеньора Рэйеса, через Ларице, удалось разузнать, что Таши понятия не имел, в какой день родился. Рабам такие праздники ни к чему – далеко не каждый хозяин был добр к «вещам» настолько, чтобы достойно их кормить, что уж до подарков или важных дат. Наверное, у мальчишки уже вошло в привычку не привлекать к этому внимания, и потому он всегда находил, что подарить другим, но о себе не заикался. А для Кирино вдруг стало важным – не просто поздравить, не просто отправить подарок, а напомнить в очередной раз, что больше не раб, не вещь, не принадлежал кому-либо. И имеет право на свой собственный день рождения.

– Это будет сегодня. День твоего рождения, – пробормотал Кир, зарываясь обратно в свои склянки и разыскивая хлорид меди. Если уж начинать представление, так с чего-то особенного.

– Подожди… что? – рассмеялся Весташи, отчего-то смутившись и чуть не выронив короб. – Почему сегодня? Зачем вообще? Тебе не кажется, что…

– Заткнись, – прервал его побратим и ткнул пальцем в сторону моря. – Смотри.

Приготовления Кирино начал ещё несколько месяцев назад. Вспоминая, насколько Таши падок на красочные представления и всякое яркое, с идеей долго мучиться не пришлось, тем более благодаря помощи сеньоры Ларице, которая не только поделилась знаниями, но и всё необходимое достала. Труднее всего было найти подходящее место. Не прямиком же в столице устраивать, привлекая ненужное внимание? Но здесь всё оказалось проще простого – если удалиться от Алиттской бухты, изгиб побережья скроет яркие всполохи. А без воды нельзя было никак.

Вдох. На миг – задержать дыхание, сконцентрироваться, вызвать огонь. Пока ещё маленькой искрой, едва различимой, сдерживаемой в точке над ладонью. Не торопиться, представить всё остальное. Высыпать химикат на ладонь, легонько подбросить в воздух… чтобы через миг поймать не белый порошок – небольшой огненный цветок голубого цвета, похожий на распустившийся лотос.

Опытные маги умели придавать пламени какой угодно цвет. Кирино тоже так умел, но здесь задумка выходила настолько масштабной, что он боялся не уследить за всеми заклинаниями. Огонь подчинялся ему без каких-либо сложностей, легко отзывался уже давно – достаточно было подумать, и небольшая искра тотчас появлялась там, где он этого хотел. Но сейчас, именно в этот день, именно в этот раз, ему было до дрожи в коленях страшно оплошать перед побратимом.

Первый цветок опустился на воду. Одиноко он колыхался над волнами, переливался холодным светом, бросал нежные блики. Но вот – движение пальцев, танец раскрытых ладоней в воздухе, миг за мигом – за ним последовали остальные. Чем больше разноцветных огней расцветало над тёмной бескрайней и грохочущей стихией, тем шире распахивался в удивлении рот Таши, тем восторженнее он смотрел на, казалось бы, самую обыкновенную магию. Он и сам умел так, в огне не было ничего сложного. Но то как преподносил происходящее Кирино, заставляло сердце щемить от счастья.

Кирино закатал рукава. Его взгляд метался от одной склянки к другой, что были развешены перед ним в воздухе заклинанием левитации. Не зря сеньора Ларице учила его контролировать не один и не два предмета, а как минимум с десяток за раз – за подобные мучения сейчас он испытывал искреннюю благодарность. Взъерошенный и сосредоточенный мальчишка походил чем-то на дирижёра; было видно – репетировал до этого, и много, очень много.

Холодно уже не было – стало не до того. Одними цветами дело не закончилось, их было недостаточно, слишком мало для настоящего подарка. И тогда с кончиков пальцев сорвалось окрашенное солями металлов пламя – яркое, живое, собравшиеся в фигуру сказочного дракона, разросшуюся из небольшой птицы в гигантского крылатого ящера и устремившегося в небо. Цветы над водой всколыхнулись, словно настоящие – от порыва ветра. Дракон набрал высоту и распался в небе на сонмы мигающих фейерверков. Пауза, небольшое затишье, тёмное небо и угольки опадающих остывших огней. А потом – новый взрыв, над поверхностью воды, отражённый в ней словно в зеркале.

Следующей в полёт отправилась стайка маленьких птичек, потом – грациозная лань и преследующий её лев. Магии было не жаль, особенно когда после каждого нового всполоха в небе сзади раздавались восторженные возгласы и громкие хлопки в ладоши.

Когда в магическом источнике осталось едва ли треть, Кирино понял – всё-таки не рассчитал сил, и придётся закругляться. Но огорчённым Таши нисколько не выглядел, даже когда потух последний цветок в море, когда всё вокруг погрузилось в ночной мрак, едва-едва разбавляемый светом звёзд.

– Дай попробовать! – подсуетившийся побратим успел не только разложить припрятанную снедь, но и соорудить несколько бутербродов, один из которых тут же был всучен Киру. – Тот, голубой оттенок… чем ты его вызывал?

– Там. Хлорид меди. На этикетке – ClCu. – больше по инерции, чем в действительности испытывая голод, Кирино откусил и прожевал приготовленное Таши – выглядело оно не хлебом с ветчиной, а скорее ветчиной с тоненькой полоской хлеба. – Чем он тебе так?..

Отыскав нужную склянку, Весташи высыпал на ладонь бирюзовую соль. Не долго думая, он вызвал небольшой огонёк и сыпанул на него немного – поначалу осторожно, словно опасаясь сделать что-то не то, однако быстро набрался смелости.

– Похоже, – расплываясь в радостной улыбке, прошептал он. – Так похоже на твой цвет глаз.

Сейчас маленький голубоватый огонёк, тщетно пытающийся развеять бескрайнюю темноту, выглядел для Кирино куда драгоценнее и важнее тех цветов или даже огромного дракона, которых он творил ещё несколько мгновений назад.

Тусклый огонёк и освещённая им улыбка.

Тьма из сердца

– Не-е-ет! – Крик врезается в уши, заставляет на миг зажмуриться, сбиться с дыхания.

А дыхание в этом заклинании важно, очень важно. Выстоять бы, продержаться бы, пока девчонка-тень не…

– Кирино! Кир! – зовёт она, и постепенно доходит – крик, полный отчаяния и боли, тоже принадлежал ей.

Но отвлекаться нельзя. Нельзя бросить всё в самый ответственный и тонкий момент, когда каждый шаг в сторону, каждая отвлечённая мысль – чуть ли не смерть. Это ли чувствовал побратим, когда шагал по граням своей темноты?

– Там… Ирнэ, сестра… она…

Кирэй поднимает взгляд, сбрасывая с кончиков пальцев остатки заклинания. Уже бесполезно, остановить рвущийся из-под земли обелиск, сотканный словно из самой тьмы, он не успевает. Остаётся только бежать.

– Заткнись, – едко бросает маг, холодно взирая на испуганную девушку. – Отвлекаешь.

Земля содрогается, по мостовой змеяться трещины. Город уже не спасти. Да что там город, весь мир теперь стоит на грани гибели! Прав был проклятый колдун, демон его раздери, прав. Да только что в его правоте, если ни Кирэй, ни полсотни других магов ему не верили?

– Где Талиссия? – Кирэй бросается к ней, хватает за плечо и встряхивает что есть силы. – Где?! Ты отвечаешь за неё головой! Где она?

– Она с Таши и Бриком, – сквозь зубы цедит тень. – А мне нужна твоя сила.

Взгляд девчонки меняется. Да и девчонкой он называл её больше по привычке. Ведь уже давно не та мелочь, уже давно. И глазами – вся в отца. Два холодных чёрных омута, словно порождения тёмного мира.

– Веди, – сдаётся Кирэй.

***

Мне холодно. Но это не тот холод, от которого можно спастись огнём или защититься одеждой. Он словно разрастался изнутри, из пустой груди. Хотя?.. Нет, нет! Этого не может быть! Неужели?..

Чиркнуло кресало. Но почему – оно? А как же магия?

Темнота разбежалась по углам, стоило керосиновой лампадке устроиться на столе. Я находилась рядом, с трудом различая замершую напротив фигуру.

– Не переживай, – прошептала девушка, ласково погладив кончиками пальцев, – мы что-нибудь придумаем. Обязательно. Обязательно!

Она закусила губу, едва сдерживая слёзы. Ближе подошёл мужчина – высокий, тёмный. Его я узнаю. По ржаво-красным глазам. Почему-то помню их.

Удалось различить ударившую о борт волну. Мы на корабле?..

– Она, возможно, и не слышит тебя, – с едкой усмешкой отметил мужчина. – А даже если и слышит – вряд ли что-то помнит. Она теперь всего лишь артефакт. Есть ли смысл тратиться на лишние слова?

Взгляд девушки разом потемнел, тонкие ладони сжались в кулаки. Но она почему-то сдержалась, хотя я чувствовала – ей хотелось наговорить этому ехидному типу много, очень много всего.

– Я займу кровать, – твёрдо произнёс он.

– Никакого воспитания, я гляжу, как не было, так и не появилось.

– Хочешь свалиться, если будет сильная качка? – вопросительно изогнул бровь мужчина и сделал приглашающий жест в сторону узкой койки. – Прошу, устраивайся.

Не найдя, что ответить, девушка кинула взгляд в мою сторону, медленно выдохнула и направилась к гамаку. Устраивалась она в нём долго – ворочалась, громко сопела, взбивала подушку. Кажется, просто не могла уснуть.

Мужчина, напротив, вытянулся на койке и закрыл глаза. Но по дыханию было ясно – ещё не спит.

– А ты умирать, значит, не хочешь? – наконец, фыркнула она. Явно возвращаясь к разговору, который вёлся вне пределов каюты. А жаль. Мне бы хотелось узнать о них больше.

– А ты – хочешь? – в полумраке он блеснул глазами, и в его взгляде я заметила промелькнувшую боль. – Только не криви душой, Марисса. Даже ради великой цели, даже за спасение тысяч и миллионов. Не хочу. Я и так за твою сестру отдал часть души, которых осталось не то, чтобы много.

Он молчал. Она – вдруг почувствовала себя пристыженной.

– Не думаю, что хоть кто-то заслуживает продолжить своё бренное существование ценой моей жизни.

И всё. Точка. Рассуждения были подытожены самым категоричный способом – мужчина отвернулся к стене и накрылся одеялом с головой. Спорить было бесполезно – не услышит. И надо ли?

Как же холодно!..

Кто я?

***

Хрупкая невысокая женщина сидит, привалившись спиной к разрушенной стене. Каштановые с рыжиной волосы раскиданы в беспорядке, изумрудный взор покрыт поволокой. Сквозь боль от раны ей удаётся сфокусировать взгляд.

– Рисса, – выдавливает улыбку женщина, – Ириска…

– Не говори, – сквозь слёзы шепчет девушка, – побереги силы. Сейчас, мы поможем. Он поможет.

Кирэй с сомнением смотрит на рану – грудь пробита, кажется, насквозь. Лишённая дара магесса попала под чью-то магическую атаку и не смогла защититься. Тут никакого резерва не хватит, чтобы залатать подобную дыру!

– Отойди, – со вздохом произносит он, потому что знает – выбора нет.

Проклятый колдун ни за что не простит, если пострадает хотя бы одна из его дочерей. Грассэ доверил самое дорогое, что осталось у него от драгоценной и любимой всем сердцем жены – двух сестёр. Ирнэ и Мариссу. А он, Кир, кинулся спасать свою шкуру в первую очередь. И ведь не было этой необходимости…

– Дальше отойди! – чуть ли не рявкает Кирэй на Риссу.

Та покорно отступает на десяток шагов, но дальше – ни ногой. Хочет наблюдать. Боится, что уже поздно.

– Не надо, – едва различимо произносит Ирнэ – так, чтобы чуткое ухо сестры не разобрало ни слова. – Не надо. Побереги силы. Тебе ещё малышку вытаскивать…

– Тебя не спросил, – ворчит маг, складывая ладони лодочкой, набирая в них магическую энергию. – Грассэ мне голову откусит, если я не приведу к нему вас обеих.

– А ты скажи, я сама… я сама… – Женщину скручивает приступ кашля, на губах появляется кровь.

– Молчи.

– Ты ведь не такой жуткий, каким хочешь казаться, – улыбается она.

– Молчи…

– Ты добрый… добрый…

– Молчи!.. – не выдерживает Кирэй.

И понимает – опоздал. Отвлёкся на слова. А упрямая магесса будто чувствовала, сколько нужно протянуть. Сколько нужно, чтобы…

– Проклятье…

– Кирино? – окликает его Рисса. – Кирино! Ты же не…

– Проклятье, – громче повторяет он.

Руки тем временем сами обыскивают карманы. Что-нибудь, хоть что-нибудь… кольцо, подвеску, серьгу… какой-то камень, ну хоть какой-то… изумруд?.. Подойдёт.

Хоть бы подошло!..

***

Я начала вспоминать. Тёплые объятия матери, голос отца. Сестру. Та девушка оказалась именно ей – сестрой. А вот мужчину вспомнить не получилось. Только его ржавый взгляд никак не давал покоя, словно я была в чём-то виновата. Словно мне не хотелось, чтобы оно было так.

Холод не отступал. Не сразу поняла, почему, а когда дошло… я – камешек. Маленький неогранённый кусочек изумруда. А помню, почему-то, человеком – себя я тоже начала вспоминать.

В один миг всё исчезло. Всё перестало иметь значение. Я умерла. Я переродилась. Я стала магическим артефактом, который только и может, что делиться силой.

Когда никого не оказывалось рядом, мой «хозяин» садился на край узкой койки и тянулся ко мне магией. И я оживала. Собиралась из крохотных искорок, из всполохов яркого пламени. Замирала тонкой фигуркой – куда более юной, чем была. Девушкой с рыжими волосами и изумрудными глазами. Я была светлячком. Духом-помощником.

– Как моё имя? – спросила однажды, отчаявшись вспомнить настоящее.

– Атая.

Он обычно молчал. Призывал меня и давал делать то, что хотелось – читать книги, вышивать, рисовать углём. Но сейчас, сейчас задал вопрос сам:

– Почему ты назвала меня добрым?

– Не помню, – сказала и мотнула головой.

– А что ты помнишь? – в его голосе звучала потаённая улыбка.

– Танец, – и я улыбнулась в ответ.

***

Белое марево кружит, манит, зовёт за собой. Уже не больно. Уже не холодно. Уже ничего не страшно. Есть только трепещущие крылья в груди, лёгкость дыхания и движение.

На пути встаёт мужчина. Льдисто-голубые глаза смотрят пристально, насаживают на раскалённую иглу, словно бабочку. Он протягивает руки – покрытые то ли чёрной сажей, то ли самой смертью почти до локтя. Тьма в его руках будто живая, тянется к чему-то внутри, спрятанному за клеткой рёбер, в глубине сердца.

Тьма вспыхивает светом, отбрасывает круг пляшущих теней – на белое марево. В ушах бьёт набат, или, наверное, всё-таки сердце. Её?.. Или – его?

– Ничего не получилось, – печально улыбается мужчина. – Мне пришлось. Извини.

– Да, – согласилась она. – Тебе пришлось. Я сама скажу отцу. Он поймёт.

– Он поймёт, – эхом повторяет он.

Спасти ускользающую душу невозможно. Так, по крайней мере, считала Ирнэ. Но для ехидного мага, чей побратим ходил рука об руку со смертью, кажется, нет ничего невозможного.

– Ты ведь не хочешь уходить? Иначе бы… я вряд ли тебя поймал. – Льдистый взгляд впивается в неё.

– Я хочу помочь, – улыбается женщина. – Разве я могу умереть так просто?..

Белое марево смешивается с тьмой. Он протягивает покрытую то ли сажей, то ли этой самой тьмой ладонь. Тени собираются в одну – и вливаются в её сердце, и заставляют плясать.

– Azthay yikhsaryta Irunoe. Azthay yikhsaryta Irunoe. Aztay…

Заклинание врезается в барабанные перепонки, выворачивает наизнанку.

–…yikhsaryta…

Промозглый холод тянет свои призрачные щупальца.

–…Irunoe…

Льдистая радужка покрывается ржавчиной.

– Athae.

***

Я лежала в бархатном мешочке на поясе и смотрела на мир его глазами. Высокие волны, чёрные клубы туч, кидающий в лицо брызги ветер… вот-вот должна была грянуть буря. Но чтобы корабль точно выстоял, чтобы добрался до цели – он и стоял здесь. Вскинув руки, подставив лицо небу.

Чёрной сажей покрыты только кончики ногтей. Магии нет, и ему пришлось черпать её из единственного оставшегося источника – собственной души. Подступающая смерть с радостью разменяла бы несколько секунд времени на возможность обратить бурю в бегство. Щедро. Но в такой плате больше нет смысла, потому что есть я. Я делюсь силой куда большей, чем могла бы подарить она.

И я делаю кое-что ещё, на что не способен никто другой.

Отгоняю тьму из его сердца.

Самая ценная вещь

Он замер на пороге взъерошенным голубем, с боем доставившим важное послание сквозь метель с дождём. И пусть на улице уже вторую неделю к ряду царила невозможная духота и неимоверная жара, у Ларице возникла именно такая ассоциация.

Застарелая, однако отчётливо различимая кровь на одежде точно не принадлежала ему – ни единой царапины на мальчишке не оказалось. Страшно было представить, в какую передрягу он попал на пути сюда, через что ему пришлось пройти. Но спрашивать об этом вот так, сразу, казалось Рице неправильным. Ко всему прочему, лицо, проглядывающее сквозь жёсткие от въевшейся дорожной пыли пряди волос, выглядело спокойным – словно это была никакая не кровь, а какой-нибудь сок. Да, лицо было спокойным, пока он не увидел вышедшего в сени Кирино – заспанного, измученного магическим истощением. Упрямый ученик в который раз игнорировал всякие предостережения своей наставницы, за что неоднократно платил. И всё же сбавлять темп обучения не планировал. После того, как Ларице дала ему шутливое прозвище «Светлячок» – Kuyreino – за практически не перестающие светиться голубые глаза, мальчик втянулся в дело с утроенным энтузиазмом. И это домашнее имя нравилось ему куда больше того, что «подарил» Грассэ.

Рице едва успела посторониться, когда Таши рванул вперёд и повис на побратиме. Оторопевший Кир, который ожидал увидеть приехавшего колдуна или, что более вероятно, гонца с каким-нибудь посланием от Грассэ, чуть было не свалился на пол, но каким-то чудом устоял. Возможно, дело было вовсе и не в чуде, а в теле, которое Кирино теперь занимал – оно принадлежало то ли сыну кузнеца, то ли мельника. Поджарый, невысокий черноволосый мальчишка был всё же достаточно крепким, чтобы выдержать внезапный натиск. И в глубине души Кир благодарил Грассэ за такой выбор.

– Как… как ты здесь?.. – с трудом выдавил из себя Кирино.

– Я не видел тебя три месяца, – растянув на губах широкую улыбку, то ли пожаловался, то ли поставил перед фактом Таши.

Он благоразумно не стал упоминать о том, что из этих трёх месяцев два провёл в дороге – сначала обратно, когда его выдворили из дома в Штольнях после прошлого побега и визита сюда, и сейчас вот, пока добирался снова. Всякое обучение и тренировки при этом, конечно же, теряли смысл, но Весташи это не волновало. Ио, к тому же, и так была довольна его успехами. Так, по крайней мере, казалось ему самому.

– Ох и устроит тебе Грассэ, – покачала головой Ларице и скрестила руки на груди, с ехидными искрами в глазах изучая побратимов.

Таши невольно крепче прижал к себе Кира и, проглотив рвавшийся наружу гнев, насколько мог мило улыбнулся хозяйке дома.

– Я его не боюсь, – спокойно ответил он.

– Ещё бы ты его боялся, – рассмеялась женщина и помахала рукой в воздухе. – Ну-ну, я не собираюсь ругаться. И прогонять тоже не буду. В конце концов, только ты можешь заставить нашего неуёмного трудягу хотя бы немного сбавить обороты.

Намёк на исключительную погружённость Кира в магические науки больно кольнул по самолюбию мальчишки. Ему казалось, подобной прилежностью он должен был заслужить уважение наставницы, но та только больше ворчала, что кое-кто совершенно не умел находить равновесие между учёбой и отдыхом.

– Сеньора! – с трудом отпихнув побратима, попытался встрять Кирино. – Как вы…

– Скажешь, я не права? – Зелёные глаза Рице опасно сощурились. – Или не хочешь отвлекаться, брат тебе только мешает? Готов тотчас же прогнать его с порога, не дав даже стакана воды?

Пристыженный, Кирино отвёл взгляд и неуверенно мотнул головой. Спорить с Ларице он так и не научился. Вернее, пытался… поначалу, ещё только оказавшись в этом доме, Кир держался замкнуто и частенько специально делал всё не так, как просила наставница. Но постепенно до него дошло, что Рице разительно отличалась от мерзкого колдуна – она была куда более прямой, открытой, честной, готовой объяснять даже самые очевидные и глупые вещи. Благодаря наставнице Кирино перестал чувствовать ту скованность, что нападала на него всякий раз при виде людей – не важно, кем они были, мальчик видел в них всех врагов и не хотел разговаривать с кем-либо кроме Ларице, которая была полезна хотя бы тем, что учила магии. И не понимал, сколько же возможностей и выгод он терял вместе с этим нежеланием взаимодействовать с людьми.

– Правы, – поджав губы, вынужденно согласился Кирино.

– Итак, что же тебе следует сделать дальше? – старательно пряча улыбку, строго спросила Ларице.

Мальчишка так и не понял, что наставница его учила не столько магии, сколько воспитывала из израненного, обозлённого на весь мир зверька человеческого детёныша. Для начала. А там и до полноценного человека рукой подать. Умение разговаривать, правильно выражать свои мысли и эмоции – всё это напрочь вымарали из Кира несколько лет рабства. Рице знала, что Ио с Весташи приходилось куда труднее, но ничего поделать не могла – Грассэ был прав, когда старался держать побратимов на расстоянии друг от друга. Иначе ничего никогда не поменяется.

– Я рад видеть тебя, Таши, – еле заметно улыбнулся Кир, после чего вопросительно глянул на Ларице. – Сеньора, не будете ли вы против, если мой брат некоторое время погостит у нас?

– Не буду, – наконец, Ларице позволила себе улыбку. – А теперь…

Её прервал надрывный детский плач, раздавшийся из комнаты дальше по коридору. Тяжело вздохнув, Рице нервно дёрнула плечом и вернула на лицо улыбку – более вымученную и уставшую, но всё равно искреннюю.

– Позови Берту, пожалуйста. А потом помоги дорогому гостю искупаться и подыщи что-нибудь из чистой одежды. И только попробуй до ужина обратно сесть за книги! Лучше сходите, прогуляйтесь…

– Вам не нужна помощь с… – он запнулся. Называть дочь Ларице по имени ему всё ещё было трудно.

– Берта справится. А я, пожалуй, приготовлю тот мясной пирог… он же тебе понравился, верно, Таши?

– Благодарю, сеньора, – легонько склонив голову, выдавил из себя Весташи. – Ничего вкуснее мне не доводилось пробовать.

Женщина ему определённо нравилась. Точнее будет сказать, она нравилась Киру, поэтому Таши был готов мириться с её существованием. Но вот младенцы и их крики… навевали слишком много неприятных ассоциаций, из-за чего контролировать ту обходительно-радостную маску, что он цеплял на себя на людях, было труднее.

И это раздражало.

***

– Давай убьём колдуна? – неожиданно предложил Таши и запрокинул голову, чтобы посмотреть на побратима.

Натаскать воды из колодца в бадью под навесом много времени не заняло. Ради одного человека топить баню неразумно, а для того, чтобы добраться до чугунной ванны на втором этаже, необходимо было миновать комнату, где нянюшка Берта вовсю хлопотала над маленькой Риссой. И что бы ни сказала Ларице, нянюшка всё равно бы припахала двух «бездельников» к чему-то полезному. Дров наколоть, протереть пыль в кабинете, со стиркой помочь… мало ли дел было в доме? И это при том, что слуги имелись. Вот только Берта считала подобные задания самой лучшей воспитательной мерой, так что проще не попадаться ей на глаза, чем пытаться доказать, что сеньора, напротив, приказала отдыхать и не притрагиваться ни к учёбе, ни к работе по дому.

Одежда Кира для Таши оказалась несколько коротковата, но обоих это нисколько не заботило. Разве что смешки в разговоре стали проскальзывать несколько чаще, слишком уж комичной была не только ситуация с одеждой, но и всё происходящее в целом. Как только побратимы остались наедине – снующие по двору слуги не в счёт, – исчезла всякая скованность, свойственная долгой разлуке. Страх, что что-то между ними поменялось из-за расстояния и времени, если не исчез совсем, то определённо стал тише.

И теперь они сидели на крыльце. Таши барабанил пальцами по ступенькам и напевал под нос один из тех концертов для скрипки, что Ио заставляла разучивать. А Кир сидел позади и расчёсывал длинные, всё ещё шелковистые, несмотря на тягости дороги, волосы – на жаре они высыхали удивительно быстро, даже в тени под козырьком крыльца. Иначе бы, под палящим солнцем, оба быстро схватили солнечный удар.

– О чём ты? – ничуть не удивившись странному предложению, спросил Кирино.

– Если мы убьём его, сможем сделать это место нашим.

Светлая улыбка Таши никак не вязалась с его словами. Погружённый в распутывание особо хитрого колтуна, Кир далеко не сразу уловил то, о чём в действительности говорил побратим.

– А как же Ларице? Или ты и её?..

Не то чтобы Кирино был против чьих-то смертей. Выбранную побратимом стезю он нисколько не осуждал, особым альтруизмом никогда не отличался… и всё же сейчас речь шла о знакомых Киру людях. Колдуна он ненавидел всей душой и где-то в глубине неё, наверное, желал ему смерти. Но с Таши об этом ещё никогда не говорил.

– Нет. Она же тебе нравится? Пусть остаётся.

– Нет, ты… – Кирино запнулся и задумчиво постучал деревянным гребнем по подбородку. – Думаешь, она не станет плакать, если он умрёт?

В конце концов, не просто же так Ларице вышла за этого мерзкого колдуна и поддерживала его? Не просто так согласилась лишиться дара и родила ему аж двух детей. Стоило Киру начать учиться врачеванию, он узнал, что даже с поддержкой магов-целителей роды были опасны для женщин. А беременность отнимала немало сил, буквально высасывая жизнь.

В ауре Ларице никогда не мелькало ничего подозрительного, когда объявлялся Грассэ. Он точно не шантажировал её, не запугивал, не держал здесь силой. А значит, она его… любила?

Кирино никогда не понимал смысла этого слова. Даже когда Рице попыталась объяснить ему, он понял для себя только то, что это – привязанность. Такое заключение частично помогло понять сеньору и её желание помогать колдуну во что бы то ни стало, однако легче от этого не становилось.

– Ну, поплачет немного и забудет, – пожал плечами Таши. – И станет заботиться только о нас.

Из приоткрытого окна вновь послышался детский плач, и он поморщился.

– А ещё – эту крикливую девчонку. Давай, а?

– Ты же шутишь? – с трудом проглотив ком в горле, Кирино понизил голос.

– Конечно, шучу, – словно по команде, подобно актёру с одной-единственной заготовленной репликой, рассмеялся Весташи.

Находясь вдали от него, Кир забывал, как же сильно иной раз поведение побратима пугало. Он вспоминал себя в детстве и уже не так злился на людей из родной деревни, что шептались за спиной и жаловались на чересчур спокойного, даже ледяного мальчишку Марэе. Что хорошо, что плохо, что делать стоило, а что – нет… всё это Кирино выучил благодаря Ларице. С ней, слава Хеффе, поговорить можно было не только про магические науки или алхимию, и когда ученик понял это и стал доверять многим больше, он стал приходить всё чаще и чаще. Что такое любовь, привязанность, почему люди поступают как звери иной раз, откуда берётся жестокость, почему существуют войны… всё то, что когда-то его совсем не интересовало, что не объяснила ему мать. Через полгода Кирино должно было исполниться пятнадцать, но он ничуть не смущался из-за того, что вёл себя иной раз сродни пятилетке. Дети, которых он видел на городской площади в ярмарочный день или на речке за городом, особенно в такую же, как сейчас, жару… эти дети, может, не так хорошо формулировали вопросы, но искали ответы они на что-то похожее. Просто – по-своему. Не так умело и осознанно, как Кир.

Но он видел эту схожесть. И больше не чувствовал себя лишним. Или чудовищем, которым его считал деревенский староста там, далеко в горах на одном из бесчисленных островов Ньэннского архипелага.

А вот у Таши, кажется, были с этим проблемы.

– Почему ты это предложил? – осторожно спросил он.

Ларице учила, что честность – лучшее оружие. В эту фразу женщина вкладывала не только необходимость говорить с близкими прямо и открыто, но и также задавать вопросы, когда чего-то не понимаешь. По её словам, люди боялись спрашивать, потому что не хотели показывать, что не понимают. Но они не видели, что вместе с тем порождали ещё больше недопонимания, которое, словно маслянистая капля в стакане, постепенно всплывало на поверхность и расползалось в стороны, покрывая всё тонкой плёнкой. Как ни пытайся, маслу не смешаться с водой. И проще, чтобы оно туда совсем не попадало, чем потом вылавливать или думать, как и чем убирать.

– А представь, она будет только наша? – Таши всё-таки почувствовал, что что-то сказал не так – иначе зачем побратиму напрягаться?

– Наша?

– Ну, твоя. – Смех застрял где-то под ключицами, и Весташи неосознанно потянулся к волосам. Пусть и обгрызенные, ногти всё равно ощутимо впивались в кожу головы. Это чувство отчего-то успокаивало.

– Люди – не вещи, – цыкнул Кирино и аккуратно перехватил руки побратима за запястья. – Рабство – отвратительная система, которую нужно искоренять. И человеческие жертвоприношения – тоже. Ты же… ты же знаешь, как король Коссэ рьяно искореняет подобное? Он не сильно нас с тобой старше, кстати.

– Не вещи, – пробормотал Таши, и взгляд его стал совсем потерянным.

– Не вещи, – повторил Кир.

– А король… этот король… ты хочешь служить ему?

– Возможно, – хмыкнул Кирино. – В любом случае, пока наши с ним цели совпадают, это имеет смысл.

– А как тогда сделать, чтобы человек был только твоим?

Вопрос застал его врасплох. Раздумывая над ответом, Кирино аккуратно отпустил руки Таши и, убедившись, что никаких попыток вредить самому себе больше не будет, вернулся к расчёсыванию волос. Задумчиво прикусил губу, тяжело вздохнул.

– Никак. Сеньора сказала, что как крепко человека подле себя ни держи, рано или поздно сам себя этим чувством задушишь. И плохо будет всем.

– Тогда что мне сделать, чтобы ты никуда не уходил?

Рука Кира дрогнула – точно над небольшим колтуном, дёрнув который, он точно причинил немало боли побратиму. Таши даже не пикнул, не задержал дыхание – не сделал ничего, чтобы стерпеть. Будто принял, как есть.

– Я… я не всегда рядом, но я никуда не уйду. Я обещал тебе, помнишь? Когда украл шарф…

– Да, – рассмеялся Весташи, – помню.

Но Кирино почудился хрустальный перезвон, спрятанный где-то за этим. Колкий, ледяной.

Одинокий.

***

– И чего ты этим добился? – глядя на побратима, обнимающего медный тазик, Кир качался на табурете и недовольно ворчал. Ночь обещала был долгой и бессонной, потому что оставлять Таши в таком состоянии было страшно. – Хочешь все кишки выблевать вместе с остатками мозга? Ах да, его у тебя и не было никогда.

– Всё такой же злюка, когда переживаешь за меня, – рассмеялся Весташи, но смех его не был долгим – рвотные позывы заставили скрючиться и придвинуть злосчастный тазик ближе.

Побратим лежал на полу в комнате, которую Кирино старательно обустраивал под себя долгое время. Книги, что Ларице разрешила забрать из кабинета, разложенные веером практически по всем горизонтальным поверхностям записи, аккуратный алхимический стол, где всё лежало будто бы по линейке, комом сваленная на кровати одежда, но при этом выставленная у двери вдоль стенки в ряд обувь – запасные домашние туфли, дорожные сапоги, сандалии, башмаки попроще… Таши не понимал, каким образом в Кире сочеталась любовь к разбрасыванию одних вещей и систематизации других.

– Придурок, – прошипел Кирино. – Который раз уже! Ты из вежливости это делаешь? Не хочешь сеньору расстраивать?

– Но пирог действительно вкусный, – пробормотал побратим. Улыбка, несмотря на измождённый вид, не сползала с его лица. – И после него мне становится плохо ровно настолько, чтобы ты начал за меня переживать. От тебя, ледышка ты этакая, даже капельки заботы не дождаться иначе.

– Безмозглый придурок.

– Зато счастливый, – парировал Таши, отодвинул тазик в сторону и обиженно свернулся клубком, отвернувшись.

Ни дать ни взять – сожравший в лесу какую-то дрянь с куста пёс, которого и пожалеть хочется, и оттаскать за уши хорошенько. Или отправить спать на улицу. Или…

– Дай хоть вылечу тебя, а? Смотреть противно.

– А ты не прогонишь после этого? – настороженно поинтересовался Весташи, выглядывая из-за плеча.

– Куда? – не понял Кир.

– Ну, в другую комнату спать… я из-за этого детского крика, наверное, совсем не усну. И кошмары будут. Мне… мне кто-то рядом нужен.

– Хочешь, чтобы это был я?

– Ага.

– Ладно. Только, ради Хеффы, избавься от этого тазика и дай мне тебя вылечить.

Таши быстро вскочил – могло бы показаться, что лечение ему никакое больше не требовалось, но Кирино слишком уж хорошо знал побратима, чтобы так легко поверить внешней лёгкости, которую изображал Весташи.

Где-то в соседней комнате причитала нянюшка – неугомонная девчонка никак не хотела засыпать. Кир надеялся, что в скором времени этот вопрос разрешится. Ларице должна была доделать какую-то вытяжку для лекарства… и уж тогда, как только она возьмёт ребёнка на руки, этот нескончаемый плач оборвётся. Эту закономерность он заметил уже давно.

– Может, – Таши устроился у ног Кирино и положил голову ему на колени, – нам сбежать?

– И куда ты собрался бежать?

Тонкие пальцы провели по покрытому болезненной испариной лбу – Кир уже владел целительской магией на достаточном уровне, чтобы пользоваться ей без длинных заклинаний, и всё же недостаточно, чтобы обходиться совсем без прикосновений. Таши какое-то время наблюдал за тем, как радужка глаз побратима волнообразно то становилась ярче, насыщенного цианового цвета, то тускнела обратно до голубой ньэннской стали.

– Не я, а мы. Вместе. Да хоть в Инг-Ши. Или даже Аргено. Куда угодно, в общем-то. Ты теперь умеешь исцелять, я – убивать. Работу найти не проблема, постоять сами за себя можем…

– Я не могу себе это позволить, – печально улыбнулся Кир и вперил взгляд в стену.

– Точно, – вздохнул Таши. – Проклятие, да? Но как только колдун поможет тебе с ним…

– Не поможет. Он в этом не заинтересован.

Аккуратно, переплетя пальцы, Весташи взял побратима за руку и потянул к кровати. Где продолжать разговор – разницы уже не было, однако без напоминания и помощи Кир вряд ли бы вспомнил про такую необходимость, как сон. Будто бы в чужом теле он хуже чувствовал собственные потребности и плохо понимал, когда стоило отдохнуть.

– Ладно. Но, знаешь. Я всё-таки не шутил, когда предлагал убить его, – сдавленно пробормотал Таши, а потом продолжил громче: – Не прямо сейчас. А когда он перестанет быть тебе полезным.

Кирино послушно улёгся на спину и уставился в потолок. Прежде чем к нему присоединиться, побратим погасил керосиновую лампу на столе, после чего осторожно устроился с краю кровати, боясь очутиться слишком близко – несмотря на то, с какой лёгкостью Таши касался его в обычное время, он помнил, что во время сна Киру лучше, чтобы никто его не трогал. Даже так, просто находиться рядом, было достаточно. Всяко лучше, чем спать в другой комнате – и в чужом доме при этом!

– Я не могу. Он дорог Ларице.

– Но…

– Люди – не вещи.

Если уж придётся напоминать, пусть будет так. Главное, чтобы со временем Таши стало бы хотя бы чуточку лучше, чтобы он перестал…

– Вещи, – не согласился Весташи. По блеснувшим в темноте яшмовым светом глазам побратима Кир понял, что спорить бесполезно.

В чём-то, пожалуй, он всё-таки был прав. С тем, как люди относились друг к другу, как предавали, бросали, продавали, измывались над кем-то… Кирино всякого насмотрелся. Что за время рабства, что после, когда они с побратимом приехали в Алитту и вынуждены были жить в Нижнем городе. Что… за время путешествия с Грассэ.

В глубине души он знал, что колдун – не такой уж плохой человек. Во всяком случае, не хуже других – уж точно. Но простить ему то, что пришлось убить дракона… своими руками занести меч…

– Хорошо, – вздохнул Кир. – Ты хочешь, чтобы я принадлежал тебе?

– Да. Ты – мне. Я – тебе.

Его голос не дрожал, но чувствовалось что-то такое, похожее не натянутую струну. Дёрнешь – и она зазвенит мягко, обволакивая глубоким насыщенным звуком. Или – оборвётся и хлестанёт так, что останется глубокая рана. Шрам от которой станет вечным напоминанием об ошибке.

Поэтому ошибаться никак нельзя.

– Хорошо, – повторил Кирино.

– И я могу сделать с тобой всё, что захочу? Даже… убить?

– Можешь.

Он знал, что побратим не шутил. И был готов к последствиям своего, возможно, поспешного ответа.

Таши перекинул ногу через его живот и сел сверху. Мозолистые, натруженные тренировками со многими видами оружия пальцы сомкнулись на обманчиво-хрупкой шее Кирино. И сдавили с такой силищей, что, пожалуй, не оставалось никакого шанса вырваться, позвать на помощь или хотя бы протестующе махнуть рукой. Разум стремительно заволокло пеленой, очень скоро боль растворилась в ней.

Сопротивляться Кир и не думал. Если так будет лучше, если так станет легче, если это хоть сколько-нибудь поможет…

Всё равно не хотел жить, всё равно того дракона, который подселил в сердце хрупкий цветок надежды хоть на что-то… это сказочное, невозможное, всемогущие создание… его заставили убить. Так может, вот она – расплата?.. Или эти мысли навеяны нехваткой воздуха?

Восьмой ногу сломит, пытаясь разобраться в этих мыслях. Демоны с ними!

Не важно. Сейчас другое должно занимать его голову. Драконы, приказ Грассэ, тот дурацкий меч – всё это теряло смысл, потому что, потому что…

Вдруг хватка ослабла, и Таши стал заваливаться вперёд. Ещё недавно сдавленное горло нестерпимо жгло, но, несмотря на боль, Кирино легко поймал побратима и прижал к себе.

– Я хочу, чтобы ты никуда от меня не делся, – зашептал Таши. – Чтобы никто тебя у меня не забрал. И я понял, понял, что для этого придётся убить тебя. Чтобы никому, понимаешь? Чтобы только мой.

Ни слёз, ни угроз. Была всё та же струна – ещё не лопнувшая, натянутая, как прежде.

– Не бросай меня. Никогда, слышишь? Никогда не бросай.

Значит, пока Кир всё делал правильно.

***

Сколько бы он ни пытался скрыть синяки, подняв ворот рубахи и повязав сверху цветастый платок, который непременно бы привлекал больше внимания, чем яркие синяки на шее… ничего не вышло – сеньора Ларице была слишком наблюдательной. Кирино, впрочем, ни на что особо и не надеялся, уповая больше на удачу, чем на надёжность своего легкомысленного плана.

Не выйди Кир к завтраку, наставница бы точно постучалась в дверь комнаты и попыталась выяснить, всё ли в порядке. Этот дом просыпался рано, а побратиму, после случившегося ночью, необходимо было хорошенько выспаться – до полудня или даже больше. Сон у Таши был чуткий, поэтому Кирино и стоял сейчас перед Рице, отводя взгляд и стиснув зубы. Уж лучше объясняться с наставницей, чем переживать за безмозглого придурка. Которому к вечеру точно станет легче – сомнений не было.

После бессонной ночи концентрация была ни к демонам, и хоть как-то залечить синяки у Кирино не вышло. Из-за этого он, как ни странно, волновался больше, чем за необходимость что-либо объяснять Ларице.

– Что это? – В глазах женщины промелькнул гнев. Ровно настолько, чтобы заметить его, но не слишком долго, чтобы посчитать этот выпад угрозой.

Рице понимала, что ради побратима Кир готов пойти на многое. И, если надо будет, сцепится даже с ней.

– Всё в порядке, – вымученно улыбнулся Кир. – Он… он просто иначе не умеет. Пока не умеет.

– Если тебе…

– Я разберусь.

До этого Ларице думала, что ньэннские книги по психологии Кирино изучал для понимания людей. Чтобы легче достигать целей, легче управлять теми, от кого ему что-то было нужно. Похвальное в чём-то стремление, когда оно контролируемо и не выходит за рамки. Когда есть хотя бы какое-то понятие морали.

Сейчас она поняла, что на самом деле мальчишка старательно искал способ исцелить человека.

Но пока у него получалось только чинить вещь.

Сеньорита и её тень

Шумный вечер был в самом разгаре. Вереница лиц, красочных нарядов, всевозможных закусок, хрустальные бокалы в позолоте и различные вина рекой, светские беседы ни о чём и попытки посплетничать о совсем безынтересном – любой бал при дворе для Грассэ мало чем отличался от предыдущего. Одно и то же преследовало его раз за разом, и отделаться от липкого чувства цикличности никак не удавалось.

Для многих ньэннский магистр оставался тёмной лошадкой, тем более когда среди знати прошёл слух, что гость вполне себе может перестать быть просто гостем и занять место в магическом Совете. Ко всему прочему, намерения вступить в септ Певчей Цикады также не остались без внимания и стали чудесным предметом обсуждений, особенно после очередного скандала, в котором Цикада оказалась замешана. Нет, в человеческих жертвоприношениях не существовало ничего запретного или чересчур ужасного, но всё-таки делать столь нелицеприятное занятие целью своих исследований… не слишком ли мерзко? По крайней мере, о таком говорить открыто считалось неприличным, но не для магистров этого септа.

После очередной беседы, которую, впрочем, Грассэ перенёс стоически, мужчина решил позволить себе небольшую передышку. Выйдя на балкон, он ослабил шейный платок и решительно опрокинул в себя остатки вина, покрутил между пальцами тонкую ножку бокала и тяжело вздохнул. Что бы ему сказала матушка, увидь сейчас то окружение, в которое Грассэ совсем не по своей воле попал? Вряд ли она была бы разочарована или как-то недовольна… скорее, переживала бы, что её сын в очередной раз занимается не тем, чем хотел. Но с возрастом, осознавая обязательства, он всё больше убеждался в том, что хотеть чего-то и делать то, что хочешь – далёкие друг от друга понятия. В конце концов, и матушке пришлось несладко, прежде чем она смогла жить в спокойствии. И без Грассэ, конечно же, подобное не получилось бы вовсе.

– Сделайте это быстро, – вздохнул он, опираясь на каменные перила балкона и прикрывая глаза.

– Простите?..

Судя по едва различимым шагам и голосу, это была девушка. И стояла она теперь точно по правое плечо, на расстоянии вытянутой руки.

– Вы ведь тень? – Грассэ так и не открыл глаза, всё ещё надеясь, что незнакомка пришла за его жизнью. Защитное заклинание, должное предупреждать о наличии поблизости магов смерти, настойчиво щекотало лопатки, вынуждая нервно дёргать плечом.

Отец говорил, что первые тридцать лет в жизни любого волшебника самые тяжёлые, но дальше год сменялся годом столь стремительно и незаметно, что возраст становился посредственным способом отслеживать хронологию своей жизни, зарубками на дверном косяке. Грассэ не было этих самых тридцати, а за последние пять лет он устал настолько, что с радостью бы полез шеей в петлю, лишь бы эта бесконечная канитель хоть как-то оборвалась. Пожертвовать собой он всегда мог – и этому кое-кто определённо обрадовался бы, но разве можно теперь, после стольких попыток найти иной путь, избежать уготованной участи… разве можно сдаться?.. Впрочем, ничего кроме этого и не оставалось. За столько лет он определённо устал искать.

Маги жили долго, но не все сохраняли при этом крепкий рассудок и здравость суждений. Будучи только на третьем десятке, Грассэ тем не менее прекрасно понимал, почему оно выходило так. Особенно, учитывая все нюансы его совсем не лёгкой жизни.

Уж лучше смерть от руки милой девушки, чем…

– Это заказ? – с лёгкой улыбкой спросила незнакомка.

От удивления Грассэ распахнул глаза и уставился на неё. Девушке было не больше шестнадцати на вид, типичная уроженка Коссэ – чёрные волнистые волосы, смуглая кожа, тонкий нос… и зелёные, мшисто-изумрудные глаза, смотревшие внимательное, не без интереса. Но платье на ней было довольно взрослым – открытые плечи, глубокое декольте, в руках она даже крутила веер, который был ещё одним доказательством её отнюдь не детского статуса. Не всем представленным ко двору юным сеньоритам было позволено подобное.

А значит, как и многие барышни, деловито шуршащие юбками на этом балу, она искала здесь жениха. Точнее – её отец, для неё. Увы, правом выбора сеньориты обладали редко.

– Вероятно, – медленно протянул мужчина, оставляя бокал на перилах и преодолевая тот шаг, который разделял его с незнакомкой.

– Я бы согласилась, – ткнув в грудь Грассэ веером, она смерила его взглядом, и по краям радужки промелькнули искры зарождающейся магии. – Сколько вы готовы заплатить?

От столь юной особы он никак не ожидал подобной деловой хватки. Но, может, дело было в том, к какой семье она принадлежала – на широкой ленте, плотно обнимающей шею, красовалась перламутровая камея с виверной, гербом рода Авари.

Ни для кого не секрет, что Авари стояли у истоков Лиги. Дар теней в этом роду охранялся особенно тщательно, любой брак был точно выверен, обдуман и спланирован – так, чтобы как минимум один или два ребёнка впоследствии унаследовали магию смерти. Так что Грассэ, чужаку из Ньэнна, отец этой милой сеньориты даже дышать бы не позволил рядом с ней – мало ли какая там кровь, поди проследи его родословную. Сам чародей о ней не знал вовсе – те люди, что его воспитали, вряд ли приходились ему родными, об этом он догадывался давно. Но кидаться на поиски настоящей матери, даже когда выдался шанс, подвернулось нужное заклинание… нет, к чему оно?

Он-то и с вырастившей его женщиной едва-едва находил общий язык. К чему искать ещё и ту, что некогда выбросила его на улицу? То ли от нежелания, то ли от невозможности прокормить. То ли по какой-то другой причине, выяснять которую не было никакого смысла. И так проблем хватало.

Званые вечера и балы Грассэ посещал не просто так, понимая, что брак с кем-то из местных девиц позволит ему укрепить позицию при дворе. Королева благоволила чужаку, однако этого было мало, особенно учитывая то, что чародей в тайне надеялся провернуть под самым носом у всего магического Совета. Да, ему пророчили место там, его с радостью приглашали во многие известные септы, его готовы были принять на службу. Далеко не каждый день и даже не каждый год в королевство, что граничило с Топями, приезжали демонологи. А знающие своё дело, способные подчинить или изгнать и высших демонов – и того реже.

Казалось бы, тёплое местечко при дворе обеспечено. А всё ж приходится крутиться, заводить знакомство, налаживать связи и бесконечно улыбаться.

– А за сколько вы готовы взяться? – рассмеялся он.

Невеста ему определённо была нужна. Но не абы какая, такой шаг должен был принести свою выгоду. Так что от тех девиц, что ему услужливо подсовывали или которые сами лезли, задавали бесконечные вопросы, восторженно ахали и хлопали глазами на откровенно сухие ответы скучающего ньэннского магистра… от этого всего Грассэ бегал, как от огня.

– Ваш браслет, – девичий пальчик ткнул в филигранное украшение, сделанное в форме переплетённых между собой листочков падуба, выглядывавшее из-под рукава изумрудного камзола, – он выглядит достаточно дорогим. Пожалуй, его будет достаточно.

С отцом сеньориты, Джио Авари, Грассэ был знаком, а вот её саму видел впервые. Имя вылетело из головы, да так стремительно, что ловить его за хвост было бессмысленно – проще уж спросить. Девушка отличалась от большинства тех, что с заискивающим или призывным видом вышагивали по залу, а раз уж Джио поблизости не наблюдалось, никто не помешает продолжить эту забавную беседу. Так что чародей не торопился покидать балкон, хотя ещё несколько мгновений назад мучительно мечтал об одиночестве и тишине.

А лучшим обществом была бы одна из тех книг, что удалось взять из тайной королевской библиотеки. На время и без ведома хранителя этой самой библиотеки, но кому какое было дело до этого? Всё равно язык, которым она была написана, никто здесь не понимал.

– Не деньги? Браслет? – он запоздало рассмеялся и легко снял заинтересовавшую сеньориту вещицу, передав ей. – Он стоит не так уж и много… допустим, я мог бы отдать вам его, если скажете своё имя.

– Меня назвали в честь азалий, – спрятав улыбку за веером, девушка отвела взгляд. – Надеюсь, вашего знания рунного языка достаточно?

«А ей палец в рот не клади!» – с усмешкой подумал Грассэ, прекрасно понимая, что его проверяли – насколько хороший маг, насколько выгодная партия. Неужели слухи врали и у этой особы куда больше свободы? Быть может, Джио позволил ей самой выбирать, на ком жениться?

Нет, быть того не может. У Джио была только одна дочь, причём, весьма вероятно, её муж должен будет стать Авари. Хотя обычно жена переходила в дом мужа и принимала его фамилию… Впрочем, в Коссэ всё равно не было тех сложных переплетений родословных, как на Синтэрни – вот уж где точно занимались своеобразной селекцией, открыто используя женщин и собирая целые гаремы. У девушек с даром свобод там было не больше, чем у рабынь. Разве что одевали и кормили их чуточку лучше, иной раз отправляя в Академию, чтобы повысить престижность невесты.

А в Коссэ эта дикость звучала лишь отголосками – старыми, но прочно засевшими в умах людей традициями. Заняв престол, королева многое из прежних законов, притесняющих женщин, поменяла, однако изменения продвигались со скрипом. Да и сколько можно успеть за двадцать лет, когда маги живут долго, а умы их давно закостенели для восприятия таких вот неожиданных перемен? Ещё б человеческие жертвоприношения отменить предложили, в самом деле!

Но Грассэ рос в семье, где к женщинам относились с уважением. Вернее, к любому человеку, вне зависимости от его статуса в обществе. Матушка часто говорила, что любое разделение обязанностей или умственных способностей исходя из того, что там у человека в штанах, полнейшая ересь, и люди когда-нибудь одумаются. А отец смеялся, мол, даже годы безуспешной борьбы с человеческой глупостью не смогли вымарать из этой женщины упрямства и идеализма, веру в свет и добро. И признавался, что за это её и полюбил когда-то давно.

– Магистр? – насмешливо сощурилась девушка. – Это так сложно?

Так по-детски наивно – верить в людей. Особенно воочию наблюдая ужасы, на которые они способны. Взять тот же архипелаг магов с их дикими законами, царствующее рабство и человеческие жертвоприношения… или даже этот театр абсурда с девушками, вынужденными восторженно заглядывать в рот любому магистру, лишь бы занять место повыше и потеплее. Вроде бы мелочь, но как она влияла на умы людей и их восприятие. Не из мелочей ли складывается всё большое и значимое? Как заклинание, что начинают плести с одного звука, одной магической нити, одного жеста – уж что-что, а это чародей понимал.

Поэтому Грассэ и разругался с матушкой когда-то давно. Ей было больно видеть всё это, но она ничего не делала. А потом…

– Прошу прощения, – качнул головой он, – задумался. Азалии, азалии… зимний цветок? Лайруэш?

– У вас ужасный ньэннский акцент. – Веер в руках сеньориты Авари с громким звуком захлопнулся, стоило ей сделать резкий взмах кистью. – Ла-ри-це.

– Ларице, – послушно повторил Грассэ. Маги, способные ломать язык о сложное произношение рун, с лёгкостью повторяли любое произношение.

– А как зовут вас?

– Грассэ, – довольно улыбнулся чародей.

Видимо, слухи о ньэннском госте распространялись не с таким размахом, на который, признаться честно, он несколько рассчитывал. Вероятнее всего, эта прекрасная особа мигом растеряет весь свой интерес, как только узнает, что перед ней стоит пусть и маг, а всё ж безродный бродяга. А будь этот факт подкреплён донесёнными до прелестных ушек сплетнями о магистре-демонологе, ставшим другом королевы…

Выйдет ли также, как и все разы до этого? Придётся ли опять терпеть заискивания и любопытные взгляды?

– Грассэ… и всё? – осторожно спросила Ларице.

– И всё, – пожал плечами он. – Не люблю, знаете ли, обременять себя лишними именами.

Она, несомненно, отличалась от многих девиц в освещённом магическими огнями бальном зале. Держалась увереннее и в чём-то даже нахальнее – не простая ведь аристократка, да и магесса тоже далеко не обычная. Тень. Прирождённая убийца волшебников. С детства её должны были воспитывать с оружием в руке… нет, самой быть оружием. Вряд ли Джио упустил бы свою выгоду, а потому до тех пор, пока его дочь не родит ребёнка, пока её дар будет при ней – глава дома Авари будет использовать его.

Грассэ не обманывался – вполне вероятно, до того, как он назвал своё имя, его рассматривали исключительно как выгодную партию. Не зря же потратил время с утра на сложную иллюзию дорогого камзола, а вечером старался общаться с магами из Совета у всех на виду. И позволил себе нахальную выходку – пригласить королеву на танец. Та, ожидаемо, не могла отказать.

Не ему. Не со всем тем, что ньэннский чародей поведал ей за закрытыми дверьми королевского кабинета.

– Вы тот самый ньэннский волшебник?

Интерес в глазах Ларице только разгорелся ярче, и это приятно польстило самолюбию Грассэ. Она не выглядела так, словно почуяла наживу, не стала пытаться соблазнить, подбираясь ближе. Скорее, это напоминало толику зависти и желание расспросить – о далёком Ньэнне, о живущих там нелюдях, о хранимых в секрете ньэннских механизмах. С такими вопросами, обычно, набрасывались на него дети, когда чародей становился гостем в чьём-то доме. А уж когда узнавали, на какие чудесные иллюзии он был способен, от внимания не получалось отделаться никак.

Верно. Стоявшей перед ним девушке было никак не больше шестнадцати. Совсем ещё ребёнок, любопытная девчушка, которую заставили вырядиться в неудобное платье и искать себе хозяина, который придёт на замену отцу.

Постучав указательным пальцем по губам, Грассэ хитро улыбнулся, наклонился вперёд и прошептал:

– А если и так?

– Как вам здесь? Должно быть, скучно? – ничуть не смутившись бесцеремонной близости, которую позволил себе мужчина, Ларице вопросительно изогнула бровь.

– Невольничьи рынки в Ньэнне и то гуманнее, – хмыкнул Грассэ и отстранился.

Несмотря на мелькавшее в ней ребячество, она умело держала себя в руках.

– О чём вы? – натянуто рассмеялась девушка, скорее из вежливости «оценив» шутку, чем в действительности посчитав её смешной.

– Там на людях, что выставляют в качестве товара, их отягощают только цепи. Здесь же – тугие корсеты, тяжёлые юбки, туфли на каблуках, разъедающая кожу косметика и впивающиеся в голову шпильки. Приятно мало, так ведь, сеньорита?

– И как, хороший я товар? – вновь рассмеялась Ларице, но во второй раз вышло куда искренней.

Грассэ взял отставленный доселе бокал и задумчиво покрутил пальцами витую ножку. В его плане как раз не хватало одной маленькой, но слишком уж важно детали, из-за чего он с самого начала ни на что особо и не надеялся. Коссэ, впрочем, продолжало удивлять той удачей, что без остановки сыпалась на голову чародея здесь. Пожалуй, обещанию брата он постепенно начинал верить.

– Не всем по зубам, – усмехнулся чародей.

***

– Вы – не она, – жёстко заявил Грассэ, когда сеньорита Авари переступила порог балкона, на котором чародей уже не первый раз находил пристанище от светской болтовни.

Сегодня он пришёл с той самой книгой, о которой думал в прошлый раз, и проведённое в ожидании время пролетело незаметно. Хотя теперь стоило крепко задуматься, стоило ли оно того. Поэтому, с негодование захлопнув неведомо как очутившийся в закромах королевской библиотеки ньэннский учебник по физике, чародей поджал губы и нахмурился.

Девушка замерла, недоверчиво уставившись на мага, закрывшись от него веером, будто тот мог спасти от прожигающего насквозь взгляда. Не сказать, что ньэннский гость был зол, скорее – таким образом он прятал негодование и усталость. А раз уж отдохнуть в компании Ларице ему сегодня не было суждено, вечер становился совсем пустым и бесполезным. Бесцветным.

Его теперь не мог скрасить даже трактат, от которого раньше бы Грассэ бился в экстазе. Всё-таки ньэннцы давно опередили людей во всех мыслимых и немыслимых науках, разве что магию до сих пор постичь не сумели. Но со знаниями по физике и химии… что, если однажды кто-то сумеет объединить их технологии с человеческой магией? Причём не то жалкое подобие удивительных механизмов, что пытались воспроизвести в Мтисаве, а настоящие технологии, сокрытые в глубине островов, куда путь людям был закрыт.

– Прошу прощения? – сощурившись, спросила сеньорита Авари.

Она и правда удивительным образом походила на Ларице… нет, была её полной копией. И при виде чародея в изумрудных глазах промелькнуло узнавание, и на балкон девушка вышла, как и обещала в их прошлую встречу. Всё было точно выверено и сделано, как следовало. Но Грассэ был уверен в своих суждениях.

– Вы представлены сегодня как Ларице. Но вы – не она, сеньорита, – вздохнул Грассэ и со скучающим выражением лица отвернулся к виду на город, что открывался с острова Бурь, находя его куда более интересным.

Платье, причёска, туфли – всё до мельчайших деталей было подобрано так, как будто выбирала сама Ларице. Кроме украшений. Не видно ленты с перламутровой камеей, кольца на пальцах совсем не те, как и шпильки в волосах. И дело не в том, что они были другими. У девушки явно был иной вкус.

На свою беду, в этом его научили разбираться мать с братом.

– С чего вы взяли? – натянуто рассмеялась она ровно так же, как и сеньорита Авари при прошлой встрече. Интересно, репетировали ли они, чтобы добиться такой схожести в выражении эмоций? Смех у людей редко выходил одинаковым.

– Лицо, движение, голос – всё такое же. И на вас совершенно точно нет иллюзий, уж в этом-то я разбираюсь, поверьте мне, сеньорита. Осмелюсь предположить, что вы – её сестра.

Тёплый ветер, который неизменно дул на острове Бурь, где вечно царило лето, обволакивал мягко и маняще. Зажмурившись, Грассэ подставил ему лицо, пытаясь скрыть лезущую наружу улыбку. Что ж, ошибки случаются. И тот факт, что он счёл вечер бесполезным, а вышло иначе… о, теперь дело принимало совсем иной оборот.

Особенно после тех секретов дома Авари, что раскрыл для себя Грассэ.

– У Джио Авари только одна дочь, – спокойно возразила выдающая себя за Ларице девушка.

Слухов было крайне мало, да и носили они характер скорее местных страшилок. Однако некий знакомый, по счастливому стечению обстоятельств работающий в доме Авари, любезно подсказал чародею, что быть девушкой в семье убийц Лиги – нелёгкая ноша. И нет ничего удивительного в желании сбежать от этой ноши. Так почему бы и не помочь юной сеньорите?

Не без своей выгоды, разумеется.

Жаль только, что его не предупредили, что сеньорит будет две.

– Близнец, – прищёлкнул пальцами Грассэ и рассмеялся, обернувшись через плечо. – Вам не провести меня. Слышал, в некоторых древних родах есть традиция скрывать рождение близнецов, чтобы потом с выгодой использовать это для себя. А вы обе, к тому же, ещё и тени.

– У вас нет доказательств, – нижняя губа девушки предательски задрожала, и она поспешила скрыть это веером.

Да, похожа. Но далеко не во всём. Не такая стойкая и храбрая, как Ларице. А значит, свой выбор Грассэ сделал верно. Первое впечатление от людей его ещё никогда не обманывало.

– Я не собираюсь вас разоблачать, – примирительно улыбнулся чародей. – Хочу лишь попросить о помощи. Вашему отцу я не нравлюсь, так что честных шансов у меня нет. У Авари же следят за наследием крови, я прав?

– Правы, – сквозь зубы процедила она.

– Глупая традиция, – покачал головой он. – Думаю, вам лучше бежать из дому, раз у Джио только одна дочь… как вас, кстати, зовут?

– Лиайр, – сдалась девушка и отвела взгляд.

– Вы, Лиайр, не можете оставить сестру?

Она качнула головой, после чего посмотрела на чародея подобно загнанной в угол мыши. Пусть и похожи внешне, сёстры сильно отличались внутри. Странно, что их до сих пор не разоблачили.

– А что… если я женюсь на вашей сестре? – выдержав театральную паузу, предложил Грассэ. – Тогда вы сбежите?

– Отец вас не подпустит.

Ожидаемый ответ. Но смог бы Грассэ дожить до своих лет, учитывая всю его тягу к различным неприятностям, не имей он плана на любой случай? И исключительный талант к импровизации, конечно же!

– Брак в вашем королевстве, насколько я успел выяснить, – протянул он, – одобрить могут не только родители, но и корона. Сможет ли ваш отец оспорить слова королевы?

– Зачем вам это?

И снова – ровно та реакция, на которую маг рассчитывал.

– Скажем, – Грассэ крутанул кистью в воздухе и задумчиво поднял глаза к небу, – я влюбился в вашу сестру с первого взгляда. Был сражён наповал. Околдован её красотой.

– Врёте, – процедила Лиайр, но капкан уже захлопнулся.

Потому что не в любви было дело, далеко не в ней. Так или иначе, сеньорита Авари – причём не важно, займёт её место настоящая Ларице или её сестра, или они будут каким-то странным и извращённым образом сменять друг друга – не обладала выбором, ей придётся выйти замуж за того, на кого укажет властная рука отца. А сейчас забрезжила вожделенная свобода, шанс вырваться из клетки. И любовь была не такой уж огромной ценой за это.

– Со второго?.. Не суть, – мотнув головой, Грассэ несколько раз щёлкнул пальцами, будто собираясь с мыслями, но на деле у него уже были заготовлены все фразы: – Я могу дать слово, что буду заботиться о ней, когда она станет моей женой. Дам ей желанную свободу, не стану ни в чём ограничивать. Буду поддерживать и уважать. Позабочусь о её счастье.

– А если вы не сдержите своё слово?

– Тогда вы можете меня убить, – с улыбкой произнёс Грассэ и протянул руку, где на кончиках пальцев плескалась магия.

Клятву, скреплённую заклинанием, ещё никто не смог нарушить.

Но даже если что-то пойдёт не так, чародей всегда мог придумать, как обойти её.

В конце концов, не первый же раз?..

Первая кровь

В зарослях амаранта он устроил себе верное и надёжное убежище – матери никогда не удавалось отыскать его здесь. Впрочем, самоуверенный Грассэ и не догадывался, что мудрая женщина прекрасно понимала, куда бегал её сын всякий раз, когда что-то шло не так. Как бы случайно она даже постелила на его кровать ещё одно одеяло и положила пару подушек, которые тут же были утащены в новоявленное логово.

Постепенно вещей становилось всё больше и больше – стащенная с кухни утварь, украденные из отцовского кабинета книги, привезённые дедушкой, отцом и братом подарки и гостинцы. Ворон, присматривающий за мальчиком служитель святилища, ни слова не сказал Грассэ, когда тот выкрал несколько покрывал, развешенных после стирки снаружи. А ещё Ворон помог сделать из них подобие шатра, и в какой-то момент убежище стало куда важнее и приятнее обустроенной лучшим образом комнаты. Для мальчика в святилище выделили отдельную башню на самой вершине – тёплую, просторную и светлую, украшенную ньэннскими светильниками, с нарисованными на стенах картами звёздного неба. Когда-то там была обсерватория, и она безумно нравилась мальчишке, но…

Тут он не становился невольным свидетелем болезни матери. С каждым приступом, с каждым разом, когда её взгляд наполнялся бирюзовым огнём, когда её речь превращалась в надсадный хрип… Грассэ всё больше верил в то, что нет места безопаснее, чем внутренний сад с зарослями амаранта.

По каменному своду зала плясали отражённые водой в бассейне блики магических огней. Именно благодаря им глубоко внутри горы росла буйная зелень – без волшебства не обошлось. Сам Грассэ дара не имел, но любое проявление магии очаровывало его настолько, что он раз за разом спорил с матушкой, едва сдерживая слёзы. Да, в легендах о богах говорилось, что магия доступна лишь тем, у кого есть Слово, но брат… брат рассказывал о древней магии – настолько древней, что ей не требовались никакие заклинания. А дедушка рассказывал, что может научить – если не самой магии, то хотя бы пользоваться артефактами. Требовалось лишь материнское благословение, но и от магических безделушек женщина старалась держать сына как можно дальше. Жаль, книги отца были ещё слишком сложными для него, иначе бы давно обучился сам…

Послышались шаги, и эхо от них взлетело к высокому своду, из-за чего создалось ощущение, будто блики от воды подрагивали в такт этим шагам. Грассэ настороженно замер, потому что кто-то определённо приближался к его убежищу. А если – не настолько надёжное? Если матушка всё-таки выследила его? Может, то был Ворон, и бояться нечего? Но Ворон всегда ступал бесшумно, а тут…

– Асэ-рин! – послышался певучий голос, и мальчишка радостно вскочил, чувствуя, как по лицу сама собой расплылась улыбка.

Это был голос брата. Он наконец-то приехал! Пожалуй, его визитам Грассэ радовался куда больше, чем приездам отца. В отличие от отца, брат любил рассказывать о своих приключениях и охотно делился всем, что знал и умел. Правда, дар магии обошёл и его стороной, но это не означало, что он не знал о ней вовсе.

Выбравшись из зарослей, мальчишка попытался незаметно подкрасться к брату, но тот обладал слишком уж тонким слухом, поэтому обмануть его не вышло.

– Тис! – расхохотался Грассэ, когда его ловко схватили за шкирку и подняли из-за куста. Уворачиваться было бессмысленно – брат обладал ловкостью кота, не иначе.

– А ты подрос, – хмыкнул он и подхватил мальчика на руки. – Ох, и потяжелел! Если так продолжится – меня перерастёшь, а я и моргнуть не успею.

Грассэ зафыркал, сдерживая смешки и заодно сдувая лезущие в глаза тёмные волосы. Мать безуспешно пыталась его постричь, но всякий раз мальчишка упрямо заявлял, что хочет быть таким же, как Тис – высоким, с длинными волосами, красивым… и непременно путешествовать по всему свету!

– Корвус сказал, что тебя стоит искать здесь, – прищурился брат и неодобрительно покачал головой. – Опять с урока сбежал? Зачем матушку расстраиваешь?

– И ничего я не расстраиваю! – отвернувшись, скривился Грассэ, но спустя всего миг искоса взглянул на Тиса – не без потаённого любопытства. – А Корво – это кто?

– Корвус, – с готовностью поправил Тис. – Это, дорогой мой маленький братец, Ворон. Разве ты не открывал тот учебник, что я привозил в прошлый раз? Или матушка не разрешила? Хотя, она тебе вроде бы не указ…

– Зачем учить то, что не пригодится? – насупился мальчик. – Какой смысл в мёртвых языках, о которых никто, кроме ньэннцев, не знает?

– Как это – не пригодится? – удивился брат, присаживаясь на стоявшую неподалёку каменную лавку и ссаживая мальчика рядом. – Ты ведь знаешь, что заклинания чаще всего строятся вокруг слов?

– Разве маги не пользуются рунным языком?

– Это один из вариантов, – кивнул Тис, – но далеко не единственный. Просто, так уж вышло, теперь люди пользуются только одним языком для магии. А когда-то давно можно было на любом складывать заклинания, и всё работало, представляешь?

– Но зачем тогда учить другие языки, если можно колдовать и так? Зачем нужен рунный?

– Потому что… – на миг брат замешкался, а потом вдруг щёлкнул пальцами. – Знаешь, одного языка иногда бывает недостаточно. Как и в музыке – одного инструмента. В других языках есть такие слова, которые объясняют что-то одним звуком вместо длинной фразы. А где-то есть название для того, что нашими словами и не объяснить. Барабанами ты можешь задать ритм, но широкой палитры звуков у тебя не будет.

– Как та шкатулка, что ты мне дарил? – нахмурился Грассэ. – Она играет ту мелодию, что ты поёшь, но не так красиво.

– Именно, – вновь щёлкнул пальцами Тис. – Или вспомни тот магический кристалл, который играет музыку. Там – целый оркестр! И звучит куда глубже и шире, согласись? Как и музыка, магия должна звучать. Чувство такта сродни биению мельчайших плетений энергии.

Спросить что-то ещё Грассэ не успел – брат поднял голову и приложил палец к губам, предупреждая, что кто-то есть поблизости. И если Ворона мальчик ожидал увидеть, потому что шагов разобрать не смог вовсе, то матушку…

Она выглядела неестественно бледной – так, будто всего миг назад её скрутило очередным приступом, который пришлось перебороть, потому что дела не ждали. В конце концов, если Тис увидит её в ослабевшем состоянии, то начнёт тревожиться. Останется ещё надолго, станет чахнуть здесь без своих приключений… Нет, этого никак нельзя допустить!

– Матушка! – тут же вскочил Тис, рисуя на лице самую широкую улыбку, на какую только был способен.

Очутившись рядом, он заставил женщину опереться на предложенную им руку и коротко переглянулся с Вороном. Невысокий паренёк со снежно-белыми волосами только плечами дёрнул – поди оспорь желания Хозяйки святилища на Горе, мало не покажется. Если уж упрямой взбрело что-то в голову, остановить её мог только один человек – её муж. Но пока он отлучился, оставалось только мириться с тем, насколько Хозяйка иной раз не берегла себя.

– Почему ты не сказал мне, что прибыл не один? – чуть кривя губы – то ли в недовольстве, то ли от скрываемой боли, – она запрокинула голову и посмотрела на старшего сына.

– Не один?.. – замешкавшись, Тис и сам начал кривить губы. Не раз он уже замечал, сколь многое перенял от матери.

– Доброго вечера, – послышался из-за зарослей амаранта холодный голос, и чуть погодя к лавке у бассейна вышел ещё один гость святилища.

Старик, одетый в чёрный дорожный камзол, чуть склонил голову и с тихим стуком поставил на узорчатую мозаику садовой дорожки деревянный ящик с ручкой, похожий больше на футляр для флейты. Но, судя по размерам, внутри покоилась далеко не флейта. Внешний вид «гостя» излучал аристократическую изысканность – длинные, чуть вьющиеся белые волосы, собранные в низкий хвост, и аккуратная остроконечная бородка, тщательно подобранные и сочетающиеся между собой перстни на пальцах, осанка и взгляд... Дедушка казался Грассэ ледяным и отстранённым, общаясь с ним, всегда приходилось думать, что говорить, как себя вести. Но при этом старик, если правильно держаться рядом с ним, тоже много рассказывал про магию. Более того – показывал её, когда матушки не было поблизости.

– Мастер хельши, – едва различимо пробормотал Ворон и низко склонился.

– Наставник Химмел, – пропел Тис и обозначил поклон лёгким жестом руки.

Хозяйка ничего не сказала – только стиснула кулаки с такой силой, что длинные ногти легко оцарапали тонкую кожу. Упавшие на мозаику под ногами капли крови почудились Грассэ совсем чёрными. Но, быть может, то был неудачный отсвет магических огней?

***

Смотровая площадка на вершине святилища отлично подошла в качестве импровизированного стрельбища. Желавший услужить Химмелу Ворон обустроил всё в лучшем виде, даже мишени в форме пугал соорудил – наспех набитые соломой, они стояли сломанными марионетками вдоль стены той самой башни, которая считалась «комнатой» Грассэ.

Мальчишка зябко ёжился, но больше из-за непонимания, чем от холода – к сильному ветру напополам с колким снегом он уже давно привык, хотя первое время, очутившись в святилище, всё пытался сбежать отсюда в долину, чтобы вдоволь нагуляться среди цветущих лугов. Иной раз он осмеливался зайти чуть дальше, к деревне народа аэльтт’сии, что поклонялись Хозяйке как некоему божеству. Но Грассэ видел в ней только мать… никак не богиню и не магессу даже, потому что её магии он не видел никогда. Так почему же те жители считали её особенной? Наверное, всё-таки стоило набраться смелости и явиться в деревню, но – потом. Потому что сейчас дедушка собирался показать подарок, что привёз с собой из Ньэнна.

Внутри ящика-футляра оказался странный по форме меч – металлическая, полая внутри палка с деревянной изогнутой рукоятью. Рядом лежали всякие приспособления и непонятные инструменты, но ума Грассэ хватало, чтобы понять – всё это каким-то образом использовалось вместе с «мечом».

– Покажи ему, – приказал Химмел, и Ворон с готовностью вынул непонятный подарок из ящика. Из мешочка он достал небольшой латунный амулет вытянутой формы, а потом… Грассэ не успел понять, что произошло.

Руки Ворона двигались необычайно быстро – щёлкнуло, и латунный амулет куда-то пропал, после чего Ворон приложил рукоять «меча» к плечу. Раздался ещё один щелчок, и резко, сразу после него – короткий, оглушительный хлопок. Металлическая палка была направлена в сторону одного из пугал, но Грассэ не сразу догадался посмотреть в его сторону, чтобы увидеть итог этого резкого хлопка. «Грудь» пугала была пробита насквозь, и наружу торчала перебитая солома.

– Подойди, расскажу, – улыбнулся мальчику Ворон и сел на корточки перед ящиком. – Смотри. Патрон. Это – гильза, внутри – порох и вот, пуля. Не ковыряй, так надо. Потом попробуешь сам патрон набить, а пока – смотри сюда. Ствол, затвор. Рукоять есть у винтовки, а есть – у затвора. Отодвигаешь затвор – кладёшь в паз патрон так, чтобы пуля смотрела туда, куда ей лететь. Здесь – курок, а внизу – спусковой крючок. Внутри есть пружина, которая заставляет курок ударить по бойку…

Казалось бы, запомнить всё с первого раза не способен даже взрослый, а тут – ребёнок. Но Грассэ обладал живым умом и жадно впитывал в себя всё, что казалось ему хоть сколько-нибудь интересным. Пожалуй, не покажись ему книга о мёртвом языке от брата ненужной, он бы изучил её за пару вечеров, а уже через неделю сумел бы строить хотя бы простые фразы.

– Это – магия? – оглянулся на Химмела мальчик.

– Механизм, – качнул головой старик. – Называется винтовкой. Думаю, с ней тебя легко отпустят на охоту.

– Я никогда не видел ничего подобного! – восхитился Грассэ. – Ими пользуются в Ньэнне?

– Нет. Люди слишком полагаются на магию, а у ньэннцев есть свои игрушки, – хмыкнул Ворон и передал ему винтовку. – Считай, это арбалет, но куда мощнее и перезаряжается легче. И мало у кого есть.

Грассэ рассмеялся. Мать не пускала его на охоту вместе с Вороном как раз потому, что мальчику пока не хватало сил самостоятельно перезарядить тяжёлый арбалет. Он и не подозревал, что на самом деле это была всего лишь отговорка. Поэтому искренне посчитал: больше нет никаких причин запрещать ему спускаться с горы к лесу вместе с Вороном.

Теперь всё обязательно будет так, как хотел Грассэ!

***

– Считаешь, ружьё – отличный подарок для ребёнка? – Хозяйка сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду. Холод успокаивал и позволял держать мысли в узде, предотвращал очередной приступ, который рвался из-под едва сдерживаемого спокойствия. Гнев, обида, неприятие, желание доказать свою правоту во что бы то ни стало – гремучая смесь бурлила внутри, готовая вот-вот расплескаться.

Хорошо, что рядом был старик. Помимо её мужа, он был одним из немногих, способных не только помочь успокоиться, но и держаться за миг до срыва.

– Винтовка, – невозмутимо поправил её Химмел.

Вода подсвечивалась изнутри голубым – больше никаких источников света в зале не было, и в возникшем мягком сумраке он видел, как блёкло мерцали глаза женщины. Будто старая, окислившаяся бирюза – в ней уже не осталось ни капли той чистой лазури, что сияла когда-то давно.

– Не важно, – скривила губы она.

– Важно. Ружья – гладкоствольные, а винтовки…

– Хватит, прошу тебя, – вымученно выдохнула Хозяйка, но, заметив лёгкую улыбку на лице наставника, некогда заменившего ей отца, поняла: он шутил, пытался подбодрить и отвлечь. А она… как обычно, цеплялась за мелочи.

Всё-таки подарку Грассэ обрадовался. И наконец-то выкинул из головы попытки овладеть магией, даже отцовские книги перестал открывать. Вместо этого его начали интересовать различные механизмы, ньэннские учебники по физике и химии. Не худшая альтернатива. Но – и не лучшая.

– Зачем ты явился? – кутаясь в шаль, женщина отвернулась от старика, но вопрос всё же пробормотала.

Ей не нравилось, когда он наведывался вот так – без спросу и приглашения. С одной стороны, она понимала, что и Химмелу свойственно скучать по названной дочери, а из-за Грассэ не получалось покидать святилище, поэтому единственный вариант – нагрянуть вот так. С другой же, её беспокоила истинная причина, по которой старик приехал в этот раз. Захоти он проведать, задержался бы на неделю – не больше. Однако прошёл уже месяц, и Химмел продолжал оставаться гостем на Горе.

– Забрать его.

– Не отдам, – отрезала она и вновь скривила губы. К горлу подступил ком негодования – всё-таки не зря опасалась, не зря тревожилась.

Хорошо хоть, что без её разрешения Химмел не станет ничего делать. Осознавая последствия, разумеется.

Никто не имел права и силы в её святилище.

– Рано или поздно – придётся, – ледяным голосом, от которого по её спине пробежали мурашки, заметил Химмел.

Хозяйка помнила его таким же строгим, холодным и сдержанным, но вместе с тем – более мягким. Старик многому научил, заботился и поддерживал, всегда оставался на её стороне… Даже сейчас, наверное, он совершал те или иные поступки с расчётом на то, что это поможет названной дочери.

– Он – моя добыча. Моя.

– Надеюсь, при нём ты так не говоришь, – вздохнул Химмел и, чуть поколебавшись, подошёл ближе, чтобы коснуться её плеча. – Хан, твоя гордость никого не спасёт. Тебе ни к чему цапаться со мной.

Женщина судорожно вздрогнула и печально улыбнулась. Гордость она отбросила много лет назад, когда предала свои идеалы, сестру и – те крупицы памяти о человеке, который пожертвовал всем, чтобы спасти многих. Хотелось быть похожей на него, хотелось отыскать путь, где не придётся снова и снова класть на алтарь что-то или кого-то. Но время шло, а вариантов становилось всё меньше и меньше.

– Когда наступит время, я хочу сделать всё сама. А пока – подарить ему дом.

– Пока ты пугаешь его, – старик сел рядом, скрестив ноги, и обнял её за плечи. – Он смел, но не настолько, чтобы видеть, как тебе становится хуже. Ты не даёшь ему ответов, запрещаешь увидеть мир… Он застрял здесь.

– Поэтому ты решил подарить ему оружие? – невесело усмехнулась она. – Чтобы он стал смелее? Чтобы однажды сбежал?

– Всего лишь игрушка. Инструмент – не более. Алкая силы, он бы потянулся к мечам или чему-то ещё. Зато – на время забудет о магии.

– На время? – непонимающе рассмеялась женщина.

– Магия влечёт его, и ты сама видишь это. В магии слишком много переплетений, связей и возможностей использовать знания, что он собирает. К чему хранить то, чему нет применения?

– Ты сохранил мне жизнь.

Химмел наклонился и поцеловал её в лоб. То, как она смотрела на некоторые его решения, заставляло чувствовать колкую обиду. Не ту, что толкала на опрометчивые поступки и слова, а – вынуждающую задуматься, каким он выглядел в чужих глазах.

– Потому что у всех есть применение. Не забывай о его роли. И не привязывайся. Ты не сможешь защищать его вечно.

– Я уважаю то, что делаешь ты и чего пытается достичь Рю, но мне не по душе этот путь, – качнула она головой. – Даже если придётся, даже если наступит этот день…

Хозяйка в очередной раз скривила губы.

– Он – моя добыча.

***

Тишина ночного леса обволакивала, пробиралась внутрь колким морозом, перехватывающим дыхание и не позволяющим издать хотя бы звук. Наверное, именно потому здесь царило такое неестественное безмолвие – под стать тому мраку, что таился за границей тропы. Выпавший днём снег ещё не успел превратиться в хрустальный наст, и даже шаги утопали в мягкой, обманчиво-ласковой перине. На вид она казалась воздушной, но на деле – такая же ледяная, жадная до тепла, что и морозная тьма.

Грассэ старался дышать как можно тише, но натужное сопение всё-таки рвалось наружу. Это был единственный звук, который удавалось разобрать в казавшимся мёртвом лесу. Дыхание и – настойчивое биение крови в висках.

Подсвеченная магическими огнями тропа петляла меж деревьев, превратившись в реку света. Не сразу мальчик сообразил, что на ней он становился лёгкой добычей, а вот если кто-то вздумает напасть из темноты – и не заметишь. Глаза слепило, мрак становился плотнее и ярче. Грассэ чудилось, что оттуда за ним кто-то наблюдал.

Ни звука – кроме его собственного дыхание, скрипа кожаного ремня на плече и тихого позвякивания винтовки за спиной. Ни шороха – кроме едва различимого шелеста перекатываемого под ногами снега. Он не сминался с хрустом, не продавливался – расступался, будто был песком, а не замёрзшей в форме мелких кристаллов водой. И это казалось странным, чудны́м, чуточку волшебным. Весь лес чудился таким.

Мальчик опоздал – всего лишь несколько мгновений, но мать и Ворон как-то успели уйти далеко. И – не оставили и следа за собой. Если бы винтовка была всегда при Грассэ, он бы не потерял столько драгоценное время и отправился бы на охоту вместе с ними. Хотелось быть полезным, хотелось тоже что-то сделать для святилища… нет, для матушки. Облегчить её боль, её ношу, её труд.

На южном склоне вновь видели демонов – об этом шептались служители святилища. Чтобы защитить деревню аэльтт’сии, достаточно было одного Ворона, но в этот раз мама почему-то отправилась с ним. А Грассэ посчитал, что раз уж и она, подверженная болезни, не способная иной раз даже стоять самостоятельно, пошла на охоту, то и от него будет прок. Тем более, когда он научился обращаться с винтовкой должным образом!

Остановившись, Грассэ бросил взгляд за плечо, чуть сощурившись и пытаясь различить в темноте хоть что-то. К тропе демоны вряд ли подойдут – запоздало понял он. Поэтому, пожалуй, стоило свернуть с неё, а заодно – так будет проще, потому что глаза перестанут отвлекаться на свет, подстроятся под те крохи, что дарил молодой месяц и крупные звёзды.

Карканье заставило его вздрогнуть и заозираться уже через другое плечо. На ветке небольшого деревца сидел белый, почти сливающийся со снежным лесом ворон. Покривив губы, мальчишка неспешно снял перчатку, медленно наклонился и зачерпнул немного снега – в тёплых руках он сделался пластичным и быстро собрался в ком. Который Грассэ, недолго думая, кинул в птицу.

У народа аэльтт’сии, насколько он знал, существовало поверье: с белыми воронами рядом всегда бродили демоны. Плохой знак, несчастливый… но сегодня это было на руку мальчишке. Спугнув птицу, Грассэ надеялся, что она выведет его к демонам. И тогда, тогда…

Ворон уселся на ту же самую ветку и каркнул вновь. Наклонившись за новой порцией снега, Грассэ краем глаза заметил, что часть магических огней на тропе резко погасла.

Что-то двигалось в темноте.

Огромное, грузно, но совершенно беззвучно переваливающееся меж голых стволов деревьев.

Грассэ замер. Дышать отчего-то стало трудно, невообразимо трудно – будто невидимая рука стиснула его грудную клетку, не давая лёгким расправиться. Он заставил себя стащить с плеча ремень винтовки, взять оружие в руки, прицелиться…

По земле стелился пар. Что-то было не только огромным, но и почему-то горячим. Снег плавился и испарялся за доли мгновений. Оно поглощало всё на своём пути – деревья, кусты, магические огоньки, саму тропу. Свет.

Грассэ вспомнил, что он способен двигаться. Способен бежать. Ни к чему оставаться на месте, пытаться сражаться с неизвестным, заслуживать похвалу матери. Она и так была готова подарить ему что угодно, оставалась рядом.

Но как тогда помочь? Как сделать так, чтобы боль не пожирала её?

Палец нащупал курок. Неожиданно каркнувший ворон заставил мальчика дёрнуться, но рука – не дрогнула. Выстрела не случилось, потому что стрелять было бесполезно. Грассэ понял, что и пулю, и импульс от неё – что-то сожрёт так же легко, как и свет.

Ещё был шанс сбежать, ещё было время улизнуть, пока оно не настигло его, пока ещё не все огни на тропе погасли. Пока путь назад оставался – туда, в святилище, где точно-точно нет никаких опасностей. А утром вернётся матушка, вернётся Ворон.

Но зачем-то же дед подарил ему винтовку?

Зажмурившись, Грассэ нажал на курок. Раздался уже знакомый хлопок, оглушающий на миг, заставляющий чувствовать странный испуг, словно что-то могло пойти не так и винтовка взорвалась бы в его руках. Сейчас этот звук вселил в него уверенность, и он распахнул глаза. Нужно понять, стоило ли ещё бежать. Вдруг – получилось?..

Тьма расступилась, и удалось различить очертания демона. Гигантская восьмилапая тварь со скрученной спиралью мордой. Всего лишь ачйжи, но почему – такой сильный? Мальчик неоднократно видел, как служители святилища с лёгкостью отгоняют этих тварей простенькими амулетами.

В тени демона пряталось что-то ещё, догадался Грассэ. Что-то, мешающее сделать вдох.

Он прижал винтовку к груди и побежал обратно, к святилищу. Хотелось кричать, звать на помощь – маму, Ворона, дедушку или Тиса. Отца. Кого-нибудь, кто точно смог бы справиться с тварью и тем, что пряталось в её тени.

Треклятый белый ворон летел параллельно – не отставая, но и не торопясь. Следил за мальчишкой, и от этого Грассэ стало ещё страшнее. Задыхаясь от бесконечного бега, он позволил себе короткий взгляд за спину, и когда увидел, что демона там не было, а магические огни висели вдоль тропы, позволил себе короткий отдых. Всего на несколько мгновений – перевести дух и кинуться в противную птицу очередной порцией снега.

– Это ты, ты навлёк на меня беду! – зло прокричал мальчишка.

Раздавшееся в ответ карканье только сильнее разъярило его. Закинув ремень винтовки на плечо, Грассэ снова зачерпнул снег и кинул ком в птицу. Та и не вздумала улетать – устроилась на ветке повыше, да с интересом наклоняла голову туда-сюда, наблюдая за мальчиком.

Почему птица, именем которой был назван Ворон, оказалась такой противной?

Шипя, он решил не обращать внимания ни на что. Куда важнее – вернуться к святилищу до того, как жуткий демон и его тень настигнут Грассэ. И только сейчас он заметил что далеко-далеко впереди, там, где начинался подъём к вершине горы, огни начали гаснуть. Совсем как недавно – вниз по тропе.

Ещё один демон? Или – тот же самый, успевший обогнуть, не желавший так легко отпускать добычу?

Каркающий смех противной птицы ударил по ушам. Оставался только один путь – в самый мрак леса, чтобы затаиться там, дождаться утра. Как-то же Ворон охотился, не пользуясь освещённой тропой? Неспроста же они не оставили следов на ней?

Грассэ вдохнул, будто перед прыжком в воду, и метнулся вглубь леса, на бегу перехватывая винтовку, чтобы она не билась о плечо и не мешала. Здесь снег под ногами противно скрипел, под мягкой периной таился хрустальный наст, но нужно было оторваться, увеличить дистанцию, а там – прятаться, искать подобие убежища. Надеяться, что демон не найдёт.

Мрак сгущался, но это был живой, по-своему родной и куда более приятный мрак, чем та тьма, которая окутывала демона. Белый ворон летел то слева, то справа, а потом – неожиданно пропал из виду, и это обрадовало, вселило уверенность, что вместе с тем удалось оторваться и от демона. Опасаясь, что птица всё-таки где-то поблизости, Грассэ завертел головой и не заметил крутого склона, неожиданно возникшего перед ним. Кубарем скатившись на дно оврага, мальчишка не удержал в руках винтовку. Раздался оглушительный хлопок.

Кое-как Грассэ поднялся на четвереньки, не совсем понимая, где земля, а где небо. В ушах стучала кровь, по груди расползалось что-то странное, тёплое… нет, даже горячее. Обжигающее.

Он увидел кровь на снегу. Белую птицу, скачущую к нему по снегу. Маму – перепуганную, что-то кричавшую. Она протягивала порезанную ладонь, пыталась прижать её к губам Грассэ.

Наверное, алые пятна вокруг – из-за этой раны?

Но зачем Грассэ пить эту кровь?..

***

Химмел, казалось, был бледнее самой Хозяйки, хотя именно она недавно потратила жалкие крупицы своих сил на сложный ритуал, прибегла к магии крови, вырвала мальчишку из лап смерти. В который раз старик пошёл на поводу у прохвоста Рюдзина и в который раз жалел об этом. Забыл, что кроме собственной жизни Рю мало что интересовало, а значит, цена у того, чего так пытался добиться Химмел, могла оказаться далеко не такой, на какую он был готов.

– Значит, винтовка, потому что так сказал Рю? – выдохнула женщина, опуская ноги в воду бассейна. – Не думала, что он опустится до мести.

– Это не месть, – качнул головой старик, едва касаясь плеча названной дочери. – Моя ошибка и его расчёт. Мелочи, из которых складываются события, он всегда видел чётче, чем я.

– Но ты догадывался, – сдерживая ярость, дрожащим голосом произнесла Хозяйка, – догадывался, к чему всё это приведёт. Мнимая уверенность, мнимая сила…

Глупый подарок, который она позволила! Ослабила контроль ненадолго, и вот – наказание. Платить за свои ошибки она уже привыкла, но сейчас было куда больнее и обиднее. Неудачное стечение обстоятельств, предугадать которое мог один только Рюдзин, от которого, как и от Химмела, женщина совсем не ожидала подлянки. Хотя, если вспомнить, какой логики тот придерживался, в его поступках тоже была своеобразная забота. Вынудить избавиться от непосильной ноши – вполне в его духе.

– Тебе нужно лишь отказаться от него, – чувствуя свою долю вины, Химмел потерял уверенность, с которой говорил раньше. Но отступать от своего не планировал. – Отпустить сейчас. Или отдать мне – потом.

– Его душа – искусственная, – пробормотала она. – Поэтому, пусть тело и умерло на какой-то миг, и душа покинула его… она ещё не стала частью целого. Я сумею вернуть утерянное. И теперь – он точно моя добыча. В нём моя кровь.

– Душа не будет витать в эфире вечно, – холодно заметил старик.

– Я не отдам его вам, – фыркнула женщина, и в глубине её глаз блеснуло голубое пламя. – Он не станет частью целого, как бы вы этого ни хотели. Если ты не будешь мне помогать, плевать! Сделаю всё сама, не привыкать уже.

Упрямая, своевольная, гордая – со всеми этими чертами и их проявлениями Химмел сталкивался не раз и не два. Но только с ней, с дорогой Хан у него не получалось спорить. Не выходило сопротивляться тому, каким она видела мир, о чём мечтала, чего хотела достичь. От испуганной девочки, которую старик встретил однажды и взял под крыло, не осталось и следа, и в этом, несомненно, была его заслуга.

А теперь вот – расплачиваться за то, что в чём-то слишком сильно ей потакал. Не был достаточно строгим.

– Но тело – умирает. Не станешь же ты…

– О нет, – рассмеялась Хозяйка, – стану. Ещё как стану!

– Ты не будешь рисковать миром ради одной жизни, – нахмурился Химмел.

В глубине души он уже давно согласился ей помочь. И оба это прекрасно понимали.

– Как знать, – печально улыбнулась она, – может, именно эта жизнь спасёт всех.

Щенок

От необходимости вставать на колени выворачивало, но дело было не в гордости и даже не в том, что после муторного дня хотелось свалиться в тёмном углу и смежить веки хотя бы на пару часов. И слабым в этой позиции Ольхо себя не ощущал – бить снизу вверх всё-таки надёжнее и удобнее. Но припрятанный за голенищем сапога нож с высокой вероятностью потонет в жире, чем доберётся до жизненно важных органов. Да и в шею ударить сложно – мешали свисающие друг над другом подбородки.

Встать на колени означало задержаться перед «светлыми» очами магистра Талла дольше, чем того хотелось. Обычно он лениво бросал взгляд, выслушивал короткий отчёт и – отпускал на все четыре стороны. До момента, пока в гости не наведается кто-нибудь из мэтров Лиги с очередным заданием.

Хозяин был не просто толстым – необъятным, смердящим смешанным с потом дорогим парфюмом, в котором, кажется, купался каждое утро заместо воды. Хозяин вызывал отвращение у всех, кто имел с ним дело – Ольхо видел, как эта эмоция мелькала в их взглядах, сколько они ни пытались её скрыть. Хозяин отличался небывалой жадностью, скупостью и честолюбием, и весь храм удивлялся, почему он всё ещё занимал эту должность.

Пути Ксарши неисповедимы.

– Отлично поработал, – ухмыльнулся магистр Талл и пнул мальчишку в плечо.

Кресло под толстяком надсадно заскрипело, каким-то чудом день ото дня вынося необъятную тушу, а Ольхо покорно отлетел от удара и покатился по ковру. Мог бы выдержать с лёгкостью, но здесь нужно было дать магистру ощутить превосходство.

От количества зажжённых в комнате благовонных свечей кружилась голова, но он держался. Если молчать, если терпеливо сносить всё, чем мог одарить магистр Талл, удастся достичь затишья. Ровно до следующего задания. Магистр не станет вспоминать про Ольхо, не будет обращать внимание, а значит – долгожданная свобода. Пусть и на время, однако этого хватало, чтобы не сойти с ума.

За это время он успевал наведаться в порт – чтобы всегда помнить, почему ещё держался за храм, Лигу и магистра Талла, как за спасительную соломинку, а не бежал отсюда. Там, на улицах портового ньэннского городка, который раскинулся на берегу залива, огни которого можно было увидеть из окон храма, что располагался на небольшом островке в этом заливе. Там, куда Ольхо попадал, когда возникала долгожданная передышка, временная свобода. Там он своими глазами видел ту жизнь, к которой не желал возвращаться никогда.

И потому магистру Таллу не нужны были ни цепь, ни ошейник – последний красовался на шее Ольхо больше как символ, как принадлежность к Лиге, как пропуск на остров и в храм. Как то чувство превосходства, которое необходимо хозяину. Которое он также получал посредством пинков, оскорблений, пожирания на глазах голодных воспитанников храма сочного, покрытого хрустящей корочкой мяса.

Когда его отпустили, Ольхо покинул комнату магистра Талла быстро, но аккуратно и бесшумно – ведь магистр так не любил раздражающий звук! – закрыл за собой дверь, чтобы та не щёлкнула, не скрипнула, и замер ненадолго, глядя под ноги. Сапоги следовало почистить – тканевые, не самые дорогие, не покрытые защитными растворами, они впитали в себя ту кровь, что брызнула из шеи убитого Ольхо человека. Неосторожный удар – рука случайно дрогнула, но удалось обставить всё так, словно на наркоторговца напали в подворотне. На Лигу никто и не станет думать, да и есть ли у Мечей Императора время расследовать дело такого мелкого человека? Будь он в картеле не на побегушках, а где-то повыше…

Ольхо постучал носками сапог друг о друга, сделал глубокий вдох, запрокинул голову и на миг прикрыл глаза. Нужно возвращаться в комнату – привести себя в порядок, выспаться, а там… там можно взять лодку и выбраться из душного храма хотя бы на день.

То, что у него есть своя келья в храме, уже было огромным преимуществом. Собственная комната, где можно скрыться от чужих глаз за дверью. Дверь не запиралась – подобные привилегии доступны лишь теням, мэтрам и служителям храма. Не воспитанникам и не тем, кто успел стать убийцей или вором.

Сколько ни старайся, выше головы – не прыгнешь. Хорошо быть тенью – не только комната и уважение, но и дар. Тени стояли над магами, их боялись все. Ольхо обошёл стороной даже куцый магический дар, не то что редкая и хитрая ворожба смерти, поэтому всё, на что он мог рассчитывать – место любимого щенка у ног магистра Талла.

И всё равно – лучше, чем ютиться в общем зале.

Ольхо пересёк коридор, добрался до молельного зала. На миг задержался у постамента Ксарши – скрытая под чёрным полотном белая статуя, у которой видно было лишь ступни да раскинутые в стороны руки. В одной – меч, в другой – полумесяц, с рогов которого свешивались цепи и чаши на их концах. Весы.

В Ньэнне бог Смерти был всем. Не только жнецом, что обрывает нить жизни, каковым его считали в остальных концах света. Правосудие, порядок, закон – синонимичных понятий в голове Ольхо скопилось предостаточно. Всё из-за служителей храма, из-за приближённых к главе Лиги мэтров, что посещали это место время от времени. Перед ними необходимо держаться собранно, следить за словами и восхвалять Ксарши, иначе – наказание.

Рука Ольхо сама собой потянулась к шраму через уголок губ. Поначалу наказанием было что-то небольшое, но ощутимое. Он посмел выказать пренебрежение – ему порезали губы. Говорить после этого стало не просто невозможно – невообразимо больно. До тех пор, покуда рана не зажила. А если бы не помощь мэтра Ворона, уродливый шрам навсегда бы исказил его лицо, подняв уголок губ вверх. Но нет, шрам с каждым годом затягивался и делался всё незаметнее. Лишь летом, когда кожа Ольхо покрывалась бронзовым загаром, все белые полосы превращались в колючее напоминание об ошибках. Не скрывала их даже яркая россыпь веснушек, возникавшая следом за загаром.

Узнавать, какие ещё могли быть наказания, Ольхо не собирался. Видел, что некоторые посмевшие дерзить воспитанники и вовсе исчезали из храма, и потому он быстро научился помалкивать, раскрывая рот, лишь когда спросят. Да и то, отвечал Ольхо односложно, без эмоций и прямого взгляда, за что был особенно любим мэтрами – как и магистру Таллу, им нравилось молчаливое почтение и опущенная голова.

А Ольхо просто не любил, когда его глаза встречались с чужими. Направленные в его сторону взоры заставляли нервничать, будто он превращался в провинившегося пса или загнанного дикого зверя, попавшего в капкан. И этого звери как не убивали, так и не отпускали – смотрели, галдели, наслаждались зрелищем.

Ольхо предпочитал не становиться чьим-то зрелищем.

Оказавшись в своей комнате, он сразу же обнаружил пропажу. Исчезло чуть ли не самое дорогое – шёлковый платок, который Ольхо выкрал из дома одного видного магистра во время задания, и пуховое одеяло, подаренное мэтром Шакалом в честь того, какими результатами мальчишка радовал храм.

Не то чтобы Ольхо цеплялся за материальное – и дело совсем не в том, что храм поощрял аскезу воспитанников. И сердцу эти вещи не были дороги, чтобы из-за них переживать или убиваться. Вещи имели свойство портиться, ломаться, исчезать. Или их крали.

Ольхо не сомневался, что его вещи украли. В глубине души ему было всё равно на это, однако закрывать глаза на случившееся нельзя. Он знал: дашь слабину единожды, и стая шавок, которыми представлялись другие воспитанники храма, загрызёт и растащит по углам то немногое, что было у Ольхо.

Он хотел лечь спать без вечерней трапезы. Благодаря успешно выполненному заданию там, вероятно, подадут мясо. Благодаря Ольхо.

Мэтр Шакал неустанно напоминал, что такие общие награды – свидетельство того, как они, воспитанники, связаны. Преуспеет один – наградят всех.

То же касалось и наказаний, когда с заданием не справлялись.

А эти мелкие шавки посмели воровать. Нет, дело же не в вещах. Они осмелились войти в его комнату.

***

Новенький. Лица Ольхо не запоминал, ориентируясь больше на запахи. Феноменальными способностями он не обладал, всё дело было в том, что прибывшие из внешнего мира пахли одинаково – портом, вкраплениями керосина и морем. Сам Ольхо избавился от этого «следа», наспех вымыв волосы, и потому острее чувствовал идущий от щуплого темноволосого мальчишки запах Ньэнна.

Ольхо не тратил время на вопросы – это означало потерять драгоценные мгновения, слишком важные в драке. И потому он налетел и ударил раньше, чем новенький вообще заметил его появление в трапезной. Валить не пришлось – мальчишка упал на стылый каменный пол тотчас же, хватая ртом воздух. Испуганно сжался и схватился за нос, из которого в три ручья хлестала кровь. По подбородку и вниз, на тот самый платок, что украли у Ольхо, а потом – повязали на шею. Будто дешёвый трофей.

Кто-то из воспитанников подскочил со своих мест – заинтересованно или испуганно, пересаживаясь ближе или дальше, в зависимости от того, насколько сильными они себя ощущали, если случится общая потасовка. Кто-то не обратил ровным счётом никакого внимания, кто-то – лишь поднял голову, чтобы посмотреть на инициатора драки.

Никто не позвал мэтров или хотя бы служителей храма. Никто не собирался вмешиваться.

Ольхо не сомневался, что до магистра Талла история дойдёт во всех подробностях. И магистр Талл, конечно же, не станет ругать своего любимого пса. Но посмеётся, от души посмеётся. Над тем, какое представление устроил Ольхо. Над тем, каким хилым оказался новенький. Над тем, что причиной переполоха послужил жалкий шёлковый платок, подобных которому у магистра Талла было невиданное множество.

Посмеётся и кинет кости, что останутся от его ужина. Наградит что развеселившего его пса, что тех, кто донесёт до ушей магистра Талла всё в мельчайших подробностях, вплоть до каждого вздоха и полужеста.

– Платок, – едва различимо выдохнул Ольхо.

– Мне… мне его подарили, – всхлипнул новенький, при ближайшем рассмотрении оказавшийся девчонкой. Поблажек из-за этого Ольхо делать не собирался, поэтому замахнулся снова, угрожая. – Подарили! Вот он, он!..

Медленно опустив руку, Ольхо обернулся в указанном направлении. Один из воспитанников всё-таки поднялся со своего места и вальяжно прошествовал к месту драки. Высокий, тонкий… опасный – что куда важнее. Из тех, против кого на открытом пространстве лучше не стоять, кого лучше заманивать в коридор или – в идеальном случае – в сад при храме, где так много возможностей для грязных приёмчиков.

– Будет тебе урок, – самодовольно ухмыльнулся Инке, на которого указала новенькая. – Никто здесь ничего не дарит. Кроме мэтров, есессно.

– Одеяло, – нахмурился Ольхо.

Ситуация больше не требовала грубой силы – на первый взгляд. Он не собирался выдавать себя и показывать Инке, что хочет сделать дальше. Пусть тот расслабится ещё сильней, растеряет бдительность, посчитает, что всё-то у него под контролем.

Всё-то идёт так, как он того хотел.

– Конечно, верну, – широко оскалился Инке. – Прости, что втянул. Это что-то вроде посвящения для прибывших. Здорово мы придумали?

Спросив, он чуть оглянулся на свору прихлебателей, что затаилась и ждала намёка своего вожака. Этим Инке становился ещё опаснее – рядом с ним постоянно кто-то, да был. Из верных, послушных щеночков, что готовы лаять в унисон, окружать и загонять по одному мановению брови. Справиться с ним помогал лишь страх – каждого из этой своры Ольхо ловил, когда те оставались в одиночестве, и избивал. Да, они сбились плотнее, но зубоскалили только из-за спины Инке.

Значит, настала пора разобраться и с ним. На глазах у щенков.

– Здорово, – оскалился и Ольхо, протягивая ладонь.

Инке, недолго думая, пожал её.

Воспитанникам запрещалось убивать друг друга. Но вот калечить – сколько угодно, пожалуйста. Если не способен защитить себя от побоев, так тебе и надо. Слабым здесь не место.

Поэтому Ольхо ударил. Точно в челюсть, вырубая «товарища». Вторым движением Ольхо перехватил руку осевшего на пол Инке и сломал её. Находившаяся рядом девчонка не завизжала от страха только потому, что глотала кровь из разбитого носа.

Он поступил милосердно. Мог сломать, пока Инке ещё находился в сознании. Мог выбить зубы. Мог схватить за волосы и со всего маху впечатать противный оскал в стену. Мог. Много чего мог. Ольхо, пусть и не был старшим, заслужил дурную славу бешеного пса, лезть к которому осмеливались разве что новенькие да такие, как Инке. Думающие, что пары улыбок и совместных заданий достаточно для возникновения дружбы.

Ольхо не нуждался в друзьях.

По-своему он наказал Инке. С такой рукой тот не скоро принесёт пользу храму, а значит, мэтры будут им недовольны. Сразу не выгонят, однако если Инке не усвоит урок… что ж, Ольхо не сложно снова сломать ему руку.

– Платок, – залепетала новенькая, протягиваю впитавшую кровь тряпку. – Я… ой, прости… я отстираю и верну. Прости.

– Оставь, – дёрнул плечом Ольхо. – Или – выкинь.

– Разве он не дорог тебе? – удивилась девчонка.

– Кусок ткани, – скривился он и всё-таки снизошёл до предложения больше, чем пара слов: – Найди мэтра Шакала, он поможет тебе.

***

Новенькую звали Русо. Она походила на восторженного щенка, и это раздражало Ольхо. Везде ходила за ним с того дня, как он оставил ей платок и простенький, ничего не значащий совет. Звала куда-то, щебетала обо всём на свете без остановки. И покорно ждала на берегу, когда Ольхо вытаскивал припрятанную в расщелине прибрежных скал лодку.

Русо не перестала ходить за ним даже после того, как он бросил её с вывернутой лодыжкой. Ольхо специально выбрал путь через скалы, где приходилось взбираться и спускаться – не для того, чтобы девчонка отвязалась, а от скуки и ради тренировки. Муки совести его не терзали – должна быть и своя голова на плечах, Русо никто не заставлял плестись за ним.

Девчонка вернулась в храм к утренней перекличке. Всё, о чём подумал тогда Ольхо: хорошо, что не станут наказывать из-за её отсутствия.

Инке не приближался ни к Ольхо, ни к Русо – ошибочно полагал, что причиной драки послужило то, как была обманута новенькая. Ольхо и не думал вставать на её защиту, но в настоящих причинах воспитанники и не думали разбираться – им только дай посудачить, выдумают какую угодно чепуху. Вроде той, что девчонка с радостью раздвинула перед своим спасителем ноги, вот Ольхо и таскал её за собой везде.

Ему было всё равно. Его никто не интересовал, если не приносили проблем. Поэтому, пока Русо лишь болтала да ходила следом, предпринимать что-либо не имело смысла. Надоест или разочаруется окончательно – сама прекратит.

– Смотри, как я его сегодня завязала! – хвасталась девчонка, сидя на парапете и болтая ногами в воздухе.

Казавшаяся непомерно раздутой ещё неделю назад лодыжка выглядела совсем нормально, и Ольхо вздрагивал всякий раз, когда его взгляд падал на ноги Русо. Его интересовало лишь то, чем же таким расплатилась девчонка, раз мэтр Шакал пошёл ей навстречу и вызвал мага-целителя. Дорогое удовольствие, которое даже магистр Талл не всегда мог себе позволить – правда, скорее в силу жадности и наплевательского отношения к своему телу. Будь иначе, он бы давно потратился на чары, чтобы не выглядеть разжиревшим боровом.

В моменты, подобные этому, Русо слишком сильно напоминала его мать. Такая же восторженно-пустоголовая, такая же доверчивая и согласная на всё. Щенок, которого бьют, а он продолжает лизать руку – не из-за надежды, что это спасёт. Просто потому, что иначе – никак не может быть.

Ольхо не любил вспоминать мать. Не из-за того, какой она была, а – потому что предала. Во время засухи в их село приехали жрецы, сказали: нужна жертва. Ребёнок. Рыжий, чтобы угодить Хозяину Ветров, чтобы он принёс грозовые тучи, чтобы – спасти всех.

Из детей подошли только двое – Ольхо да дочка старосты. И староста пришёл к матери Ольхо, просил отдать сына, а она – и отдала. Отказалась от денег, что собрали селяне, пытаясь хоть как-то отплатить за жертву, избавиться от грызущей вины, утихомирить чужое горе. Но та женщина и не думала горевать. Улыбалась, как и всегда.

Как улыбалась сейчас Русо.

Селяне, впрочем, были не лучше здешней своры шавок. Относились и к Ольхо, и к его матери с пренебрежением из-за россказней, мол, так и так, мальчишка – сын князя и стать ему князьком, ведь было обещано. Князь вернётся с войны, окружённый почётом и славой, и заберёт из нищеты и голода мать Ольхо и его самого.

Никто не верил. Даже Ольхо.

Но Русо напоминала ему мать не этой бесхребетностью, скорее – радостью, в которой ничего, кроме широкой улыбки, не было. Раздражал её прямой взгляд, жадно ловящий любое внимание, потому что за этой жаждой тоже ничего не удавалось различить. Раздражало и то, как гордо девчонка повесила на свою шею платок с пятнами крови.

В родном селе говорили, что мать Ольхо сошла с ума, когда князь взял её силой и выкинул, стоило служанке понести. И в это – верили все. Верил и Ольхо.

Она напоминала ему мать. Нет, она была такой же – пустой и сумасшедшей.

– Красиво же, красиво? – не унималась девчонка, пока Ольхо не одарил её коротким взглядом.

Он так ничего и не ответил – дёрнул плечом и обратил бесстрастное лицо в сторону залива, высматривая лодку. Русо хватило и капли внимания, поэтому она, заливаясь счастливым смехом, спрыгнула с парапета и побежала по дорожке из старых, вздыбившихся и наползающих друг на друга камней. На этой дорожке спотыкались многие, даже когда смотрели вниз и шли не торопясь, но Русо буквально летала по ней.

Единственный причал на всём острове находился около давно заброшенной колокольни. Снять древний колокол никто так и не постарался, однако из-за того, что воспитанники частенько залезали наверх по внешней стене – поскольку лестница внутри была деревянной и давно сгнила – и оглашали храм хаотичным звоном, язык был срезан. Но мальчишки всех возрастов продолжали уподобляться ящерицам или песчаным паукам, соревновались в скорости и мастерстве, брали друг дружку на слабо.

Однажды и Ольхо испытал себя – украшенная выступами и лепниной башня не стала сложнее тех скал, по которым он взбирался. Крохотная искорка азарта угасла в нём тотчас же, стоило оказаться наверху. И даже открывшийся тогда вид не радовал его – разница не так уж и велика. Что внизу, что наверху – порт оставался тем же, как и море, как и остров. Менялся лишь угол обзора.

Вчера было новолуние, и потому Ольхо торчал у причала с самого утра. Новые заказы вот-вот посыплются на воспитанников, проверяя их на прочность, определяя место в храмовой иерархии, предоставляя шанс предстать пред очами не только магистра Талла, но и самого мэтра Ворона.

Ольхо знал мэтра Ворона куда ближе, чем остальные воспитанники. Именно мэтр Ворон привёл мальчишку в этот храм и оставил здесь – казалось бы, в жутком месте, а значит и благодарность испытывать по отношению к «благодетелю» нельзя. Вот только этот храм был ближайшим к главному, и если кто-то из мэтров заметит Ольхо, если его способности признают, если он заслужит Защиту Имени и право пройти посвящение в мэтры, не являясь тенью…

Мысль занять положение выше будоражила. Ведь чем выше – тем проще. Его будут бояться из-за одного только слова «мэтр», что будет звучать перед Именем, дарованным самим Ксарши. И этот страх даст ему чуточку больше спокойствия и возможностей.

Люди искали смысл жизни, значимое призвание, славу или богатства. Людей гнало вперёд – жаждой, жадностью, мечтами о простом счастье. Ольхо успел увидеть не только крохотное село и жалкую хибару там, не только храм с его жестокими правилами и безразличными ко всему, кроме поклонения Ксарши, жрецами, не только освещённые неоном улочки Ньэнна. Он видел и различных людей – даже тех, кого мэтр Ворон называл «светлыми», «бескорыстными», «добрыми».

Но Ольхо не торопился сбежать в тот простой и тёплый мирок, который выстраивали вокруг себя такие люди. За свою короткую жизнь он успел понять: чем ближе стоишь к смерти, тем дольше проживёшь.

***

Кровь медленно расползлась по старым камням, заполняя пространство между ними и трещины, сколы, крохотные выщербинки в них. Уже мёртвое тело Ольхо не интересовало – не вызвало оно ни шока, ни трепета, ни странной радости, как то бывало, когда он лишал кого-то жизни. Жизнь ведь больше нет, так какая разница?

– И ты ничего не знаешь? – раздался голос из-под чёрной с золотом маски.

Различить глаза, спрятанные за прикреплённой к прорезям маски тканью, не вышло бы при всём желании, но Ольхо знал, что мэтр Шакал смотрел прямо на него. Мэтрам было ведомо куда больше, чем могли понимать воспитанники – так было всегда. Врать бессмысленно, пытаться сбежать – тоже.

Что Ольхо мог рассказать такого, что о чём мэтр не был в курсе? Свора Инке улучила момент, когда Русо осталась одна, воспользовалась этим и…

Не надругались над ней они лишь потому, что им, имеющим право ходить в порт, были доступны женщины куда более мягкие, способные и красивые, чем девчонка, которую нетрудно спутать с мальчиком.

Зажатый в руке Русо платок и близость колокольной башни говорили сами за себя. Пытаясь вернуть ставшую дорогой вещицу, девчонка сорвалась и разбилась. Или – её толкнули, но доказать это, не прибегая к магии, затруднительно. Мэтры не станут тратить силы почём зря.

Впрочем, Русо что-то значила для мэтра Шакала. Не потому ли он?..

– Не бойся, – улыбнулся мэтр Ворон и коснулся плеча Ольхо.

Он единственный не носил маску, как это делали другие мэтры. Его мягкое, полное сострадательной нежности лицо могло обмануть кого угодно, но – не тех, кто воспитывался храмом. Мэтр Ворон оставался мэтром даже с этой улыбкой.

Невысокий рост, расшитые цветными нитями одежды горца, плетёное очелье поверх белоснежных волос – обманка, на которую попадались многие, ошибочно полагая, что перед ними приехавший с северных островов Ньэнна паренёк. Сколько пытались обвести его вокруг пальца? Ведь альэтт’сии редко покидали родные горы, ещё реже – в одиночку, без сопровождения сородичей или же ньэннцев. Но Ольхо знал, что определить их можно как раз по белым волосам и своеобразным одеяниям… как знали, впрочем, многие торговцы Ньэнна.

Никто и не подумает, что мэтр выдавал себя за наивного и улыбчивого горца.

– И всё же, твоя взяла, – не дождавшись ответа, мэтр Шакал обратился к мэтру Ворону.

К своему удивлению, Ольхо различил в тоне недовольство. Но разве маски мэтров не лишают их эмоций?..

– Не то чтобы ты играл честно, – рассмеялся мэтр Ворон.

Мэтр Шакал приказал всё здесь убрать. Мэтр Ворон посчитал нужным вернуть Ольхо испачканный платок. Первый ощущался ослабленной, противно дребезжащей струной – расхлябанный и гулкий, неприятный. Второй – маленьким барабанчиком с двумя висящими грузиками и ручкой, которую нужно вертеть в руках, чтобы получался отрывистый, отпугивающий злых духов звук. Оба они ушли, но мэтр Шакал лишь фырчал своим мыслям, а мэтр Ворон – подмигнул Ольхо на прощание.

Чувствовал ли Ольхо хоть что-то из-за смерти Русо? Только – досаду. Досаду, что убирать её тело, оттирать кровь с камней, приводить дорожку в порядок – всё это было приказано ему.

Таких глупых и восторженных щенков хватало в храме и без Русо. И хорошо, что стало одним меньше. И хорошо, что никто не будет больше ходить за Ольхо хвостом, досаждать болтливостью, жадно просить взглядов, прикосновений, слов.

Неприятно становилось от того, что мэтр Ворон вернул Ольхо окончательно испорченный платок. Вновь – в крови.

Он и не догадывался, что всё это – проверка. Каждый из мэтров сделал свою ставку, выдвинул своего кандидата и затаился, ожидая развязки. Ворону было интересно, как же поступит мальчишка в конце: оставит вещицу как напоминание, повяжет на шею Русо в качестве прощального подарка или же… выкинет.

Взгляд Ольхо оставался безразличным, поэтому так он и поступил – выкинул испорченную, не значащую ровным счётом ничего вещь. И приступил к выполнению приказа. Сначала – избавиться от тела, выкинуть в море, а потом…

Ольхо не догадывался и о том, что в глазах мэтров давно превратился в идеальный инструмент Лиги. Благодаря чему место, на которое он нацелился, становилось всё ближе.