Неисчислимые мирзиды. Падение Вельзала

Часть 1

Меня зовут Виктория. И этот ужасный Лезер попросил меня изложить историю моего народа. Как последний нумалиа́н, я обязана запечатлеть рождение и гибель моих сородичей. И вот, я сижу перед этой магической книгой, и она запечатлевает всё, что я говорю ей. Интересное изобретение. Почему же сёстры-чародейки не додумались до этого? Тогда хне́гам было бы гораздо легче запечатлевать всю нашу мудрость.

Итак, вначале был свет. Очень яркий свет. Даже не так. Не было ничего, кроме яркого света. Он был повсюду. Но внутри этого света были погружены все мы, нумалианы. Великое множество разумов, личностей и сознаний. Я пыталась познавать. И начала, конечно же, с самой себя. Кто я? Что я? Нечто бесформенное и маленькое, но в то же самое время имеющее безграничный потенциал. Бескрайние вместилища для воспоминаний, для способностей, для опыта, для знаний и прочее. Углубляться в себя я могла до бесконечности. Мой разум был подобен тайнику. Только если в тайник можно положить что-то одно и совсем небольшое, то этот тайник был невообразимо-огромным. Через створы своего разума я будто бы проникала в какой-то новый неизведанный мир, где невозможно было исследовать всё в одно мгновение. Для этого понадобилось бы очень много времени. Но я не скупилась на то, чтобы исследовать возможности своего разума. Шаг за шагом, действие за действием я понимала, что способна делать многое при помощи своего сознания.

Пока я углублялась в познание себя, то стала замечать, как вокруг меня образуются другие сгустки разумов. Точнее, не образуются, как если бы они прямиком возникали передо мной, прямиком рождались из ниоткуда. Нет, они тут были всегда. И было их очень много. А то, что я их раньше не замечала, показывало, что они, как и я, были заняты познанием самих себя. Сейчас они завершили смотреть внутрь своих сознаний, а принялись расширяться. Точнее, вытягиваться. Да, они тянулись друг ко другу, выстраивая между собой связи, эдакие мосты разума. Я же не последовала их примеру. Я продолжала направлять всё своё внимание вовнутрь, в саму себя, чтобы продолжать познавать способности своего разума. Я уже столько поняла о себе, но всё это понимание пока что было бесполезным. Но именно что пока бесполезным. Для того, чтобы результаты моих измышлений могли воплотиться, чего-то не хватало. И я пыталась понять, чего именно.

Но вдруг послышался голос. Могущественный? Божественный? Не знаю, ведь я не могла его слышать. Этот некто говорил, и я понимала это, однако ж мой разум не мог воспринимать его слова. Они пролетали мимо меня, а вот его мысли проникали в мой разум и доносили до меня суть его слов:

«Уразумейте, мои творения, что вы – нумалианы. А я – Беленга́р, творец прекрасного, ваш творец. Запомните моё имя, чтобы знать меня и помнить, кому вы обязаны своей жизнью. Я сотворил вас, чтобы вы стали отражением моего величия и моей славы. Все вы были сотворены по моему образу и подобию, ведь в вас я вложил частицу своего мышления, так что в этом вы будете походить на меня, и своими мыслительными способностями будете нести честь мне, Беленгару, творцу прекрасного. И то, как вы устроены, прекрасно. Услышьте мою волю в отношении себя, дети Беленгара. Услышьте то, что вам хочет сказать ваш создатель. Плодитесь и размножайтесь, наполняйте этот мир, вырастайте числом и могуществом. Познавайте себя и всё, что вас окружает. Открывайте новые способности, развивайте свойства своего разума, становитесь могущественнее, прозорливее, приспособленнее. Пусть жажда новых знаний и открытий формирует вас и становится вашим смыслом жизни. Пусть неизведанное не пугает вас. Пусть то, что не поддаётся познанию и осознанию, не отталкивает вас. Но, наоборот, станет для вас целью и вершиной, которую нужно покорить. Вы велики, как и велик я, ваш создатель и владыка Беленгар, творец прекрасного. Весь мир и все творения находятся в вашей власти. Я всё это сотворил. И это означает, что вы способны будете его познать. Никогда не отступайте. И, когда вам кажется, будто бы дальше уже некуда, стремитесь разрушить барьеры, обойти преграды и рваться дальше вперёд. Ваши способности не знают пределов. А теперь я должен вас покинуть. У вас есть поручение. Стремитесь к нему. Я позднее вернусь к вам, чтобы сказать, что будет дальше и даровать вам великое предназначение».

На этом его слова закончились, и мысли иссякли. Мы не видели его и даже не ощущали. А потому не знали, кога он пришёл и когда ушёл. Но после того, как его слова завершились, весь свет, в который мы были погружены, зашевелился и пришёл в движение. Тот, что находился вокруг меня, стал стекаться к моему разуму, оплетал его и становился оболочкой, моим продолжением. Но в тоже самое время разум не мог растекаться по этому свету. А потому, становясь моим продолжением, он в то же самое время был иного рода, обладал иным предназначением. И по мере того, как свет стекался ко мне, он редел в небольшом пространстве вокруг меня. Так что я начала видеть то, что находилось за этим светом. И то, что я лицезрела, было прекрасно. Воистину, Беленгар был творцом красот.

Могущественные горные кряжи группировались в одном месте, создавая памятник величия нашего создателя. От основной группы гор в две стороны отходили отроги, которые обступали небольшое пространство, и получалось так, будто бы они обнимали огромную ложбину, которая вся была покрыта сплошным ковром из зелёной травы. Слева начинался лес, с права – море. И по мере того, как свет продолжал скапливаться вокруг меня, я познавала эту красоту всё больше и больше. Прекраснейший вид завораживал. Для меня это пока что была картина, которую можно было только лишь разглядывать, чем я и занималась. И с каждым мгновением в этой картине открывалось всё больше и больше деталей. Так что я не переставала восхищаться тому, что создал Беленгар. И мой разум мог углубляться в каждую такую делать, чтобы рассмотреть её во всех подробностях и увидеть ещё больше деталей. Да, это был лишь небольшой кусочек нашего мира. Однако он был настолько прекрасен, что хотелось смотреть на него всё снова и снова.

Свет тем временем иссяк совсем – он не исчез, но превратился в наши тела. Пока я направляла разум на всё, что мне открывалось, свет формировал нашу плоть. И вот в конце концов наше сотворение завершилось. Я могла и видеть, и слышать, и обонять, и ощущать, и воспринимать. Так что я направила все свои ощущения на себя, на своё новое тело. Я взглянула на свои руки – вершину инженерной мысли. Плоть, цветом приближенным к золотому. Рука сгибается в плече, в локте, в кисти и оканчивается пятью пальцами. Всё так совершенно и качественно, что разум начинает непроизвольно возносить хвалу Беленгару. Но я стала проникать глубже и видела работу мышц, видела движение энергии по специальным ветвящимся каналам, всё это осознавала и находила очень мудрым и гармоничным. Таким образом я оглядела всё своё тело. Оно было совершенным. Не было в нём ни единого изъяна.

После этого я заметила и других нумалианов, которые также с интересом разглядывали свои тела. И тогда я увидела, что мы все были совершенными: мужчины были сильными и стойкими, женщины – изящные и красивые. Мы ходили друг вокруг друга и осматривали то, чем нас одарил наш творец. И это было прекрасно. Воистину, Беленгар – творец прекрасного. Мы ощущали присутствие друг друга, мы ощущали родство, единомыслие, связь, лёгкие прикосновения, пронзительный взгляд, приятный запах.

А потом зазвучали наши голоса. Чистые, возвышенные, ласкающие слух. Громогласные мужчины, в чьих словах томилась мощь. И мелодичные женщины, которые буквально обнимали своими изречениями. Мы все излагались на древнем наречии. И нашли этот язык весьма простым в понимании. Но, более того, он как будто был подстроен под наш разум. Или же наоборот, Беленгар создал нас так, чтобы мы идеально подходили под древнее наречие, вследствие чего мы даже могли придумывать новые слова. Наши мысли настолько были едины, что не нужно было подолгу повторять значение нового слова, чтобы выучить его. Стоит только услышать его звучание, как мы сразу догадывались, какой смысл оно несло. Но я поняла, что у меня есть способность, которой другие нумалианы были как будто бы лишены – я могла легко проникать в суть вещей, а после очень просто и легко объяснить или описать что-то новое другому. Если честно, я не понимала, почему другие были всего этого лишены, ведь это всё так просто и естественно. Однако в конечном итоге это послужило основанием для того, чтобы я впоследствии стала, скажем так, правительницей нумалианов.

После того, как мы обуздали свою речь, пришла пора придумать себе имена. Однако, что было очень удивительно, как только мы задумались об этом, то выяснили, что у нас уже были имена. Так, я не сама назвалась Викторией. Но приняла это имя, как подарок от моего создателя, и до сих пор горжусь им.

После того, как мы закончились познавать друг друга, все наши ощущения обратились на то, что окружало нас. И теперь мы начали познавать ещё больше в первую очередь о самом Беленгаре, ведь творения красноречиво рассказывают о творце. Мы ощущали на себе дуновение ветра, тепло солнца, прикосновение травинок. Мы слышали щебет птиц, шум моря, шелест листьев. Мы продолжали рассматривать уголок мира, который приготовил для нас Беленгар, и впитывали всё его величие. Мы были настолько переполнены радостью, что разумы буквально пели, но голосом запел только один из нас – Витаби́р. Так было прекрасно это слышать. И мы в очередной раз убедились, что основное своё величие Беленгар вложил не в окружающий мир, а именно в нас, в разумные творения. Голос Витабира был прекрасен, и слова, которые он подбирал, чтобы описывать величие творений нашего бога, просто оседали в сознании и звучали с ним в унисон.

А после этого солнце скрылось от нас за горами. Тень покрыла нас, и мы принялись размышлять об этом. Наши разумы смогли уразуметь, что таким образом дневное светило торопилось на закат. Мы впервые в жизни видели наступление сумерек. Это было как нечто неизведанное, что приближается к нам, подкрадывается незаметно и медленно. Почему-то с каждым часом, прожитым таким образом, мы ощущали наступление чего-то зловещего. Разумы всё могли объяснить, разумы всё понимали, нам были открыты вселенские процессы. Однако ж знать, что происходит, и принимать изменения – это разные процессы. Так работали наши сердца. Они совсем никак не хотели, чтобы день уходил, чтобы солнце садилось, чтобы ночь приближалась. По мере того, как окружение тонуло в сумраке, гасла и наша хвала. Витабир больше не пел свою песнь, не придумывал на ходу рифмы, прославляющие нашего творца. Мы не хотели смотреть за спину, однако я была первой, кто обернулась, оставив могучие горы позади. На востоке образовывалась тьма. Небеса приобретали холодный синий оттенок, а по мере того, как солнце уходило всё дальше и дальше от нас, синева превращалась в откровенную тьму. И всё наше нутро испытывало какой-то неприятный трепет. Мы встречали ночь в полном безмолвии, как будто бы приближался великий враг.

Однако прошло ещё несколько часов, и тьма равномерно распределилась по всей округе. На юге возникла бледная луна. Конечно, не солнце, однако этого было достаточно, чтобы утешить нас, чтобы не дать сойти с ума. И мы понимали, что ночь не так уж и ужасна. Более того, мы нашли возможность восхищаться ею – звёзды. Множество мерцающих точек вспыхнули на тёмном полотне, и мы устремили свои разумы туда, так что принялись размышлять над ними.

Всю ночь до самого рассвета, когда оттуда, откуда явилась тьма, начал пробиваться утренний свет, мы глядели в эти отдалённые сферы и наслаждались ими. Да, одно солнце исчезло, но великое множество других солнц появилось. И это было наслаждением. Воистину, Беленгар – творец прекрасного. Мы изучали все эти солнца, размышляли над ними и давали им названия: Килави́р, Таута́р, Бе́ккалин, Со́ктар и множество других. А, когда света на востоке стало много, все наши ночные светила скрылись уже от нас. И мы устремили все свои взоры туда, где вот-вот покажется наше светило. Словно долгожданный сын, который скоро должен родиться, мы с затаённым счастьем ожидали того мгновения. Небеса начали желтеть, готовя нас к торжеству дня. И мы в полном безмолвии ожидали рождение нового дня, готовясь взорваться возгласами радости и ликования.

И вот, наши глаза резанул первый луч света. Это и был рассвет. Однако мы не могли в тот миг торжествовать, потому что глаза болели. И тогда мы поняли, что нужно быть осторожными с рассветом, ведь после созерцания тьмы наши глаза ещё не успел стать другими, чтобы созерцать свет. Но, когда боль прошла и мы осторожно стали смотреть на то, как наступает утро, возгласы ликования тогда всё-таки покинули наши сердца. И Витабир запел, а все, подхваченные каким-то веяньем, вторили его словам, как будто бы это была старая песнь, когда как он сочинял её прямиком на ходу. И только лишь я не могла подпевать ему. Но меня это совсем не тревожило, ведь мы, нумалианы, мы все прожили ровно один восход. И это было прекрасно.

После этого мы как будто бы возвысились над самими собой. Но я думаю, что мы просто-напросто победили свои страхи, и теперь нас ничего не сковывало, и мы могли постигать вершины и глубины. Мы стали жить так и познавать самих себя. Углубляясь в собственные разумы, нумалианы смогли сделать невероятные открытия, так что это побуждало нас возносить хвалу нашему творцу Беленгару. Всё это он, только лишь он дал нам. И мы не могли надивиться, сколь разнообразны дары нашего разума. В своих мыслях мы могли созидать всё, что угодно. Мы могли придумать какое-нибудь устройство и точно представить, как оно работает, так что осталось лишь создать его. Мы открыли, что наши слова обладают огромной силой. Когда мы благословляем, то эти благословения тут же стремятся воплотиться. А если мы кого-то проклинаем, это проклятье спешит в тот же миг низринуться на него.

Все эти открытия сопровождались нашими исследованиями окружающего мира. Кто-то устремился в лес и стал наблюдать за животными, что обитали там. Кто-то стал наблюдать за растениями. Так, Бакива́р научился быть укротителем зверей, чтобы покорить их своей воле. Они перестали бояться нас, так что мы могли подходить к ним и прикасаться без страха того, что они могут навредить нам. Бакиавар принялся давать имена всем животных, которых он видел: ловкие капи́ры, грозные дага́рды, любящие ласку ниме́лы, своенравные аккарду́ки. Но из всех животных ему больше всего понравились грациозные вива́ны. Можно было часто видеть, как он седлал какого-нибудь вивана, и тот его возил на своей спине.

Подобно ему, Ми́лья стала садовницей. Она принялась изучать растения с деревьями и тоже давала имена. Высоченный картами́т, раскидистая маки́ла, прекрасный логмардира́н, синелистый пакку́т. Но, кажется, не было ничего прекраснее цветов, которые, подобно множеству солнц на ночном небе, мерцали на зелёном лугу. И особенно сильно Милье понравился один необычный цветок, которому она дала название Мирзи́д. Да что уж говорить? Мирзид понравился вообще всем нам. Это было редкое растение и совершенно необычайное. Его стебель не похож на стебли всех остальных цветков. Он стоит не на тонкой ножке, а на пузатом зелёном стволе высоток с половину нашего роста. Это как будто бы очень маленькое дерево, которое оканчивается огроменным бутоном. Мы все с нетерпением ожидали, когда же этот бутон распустится. Каждый новый день приходили к нему и смотрели на него. Но мирзид так и не хотел распускаться. И это ещё не всё. От его ствола по земле вились в разные стороны плющи, которые постоянно ветвились и даже переплетались между собой. И на этих отростках тоже были бутоны, только теперь уже обычного размера. И мы тоже изо дня в день ожидали, когда же распустятся хотя бы уж они. Однако, сколько бы мы так ни наблюдали за ними, цветки не желали показывать нам свою красоту. Но мы ждали того для или той ночи, когда это случится. Мы были уверены, что это будет величайшим подарком от нашего великого отца Беленгара.

А пока мы с нетерпением ожидали этих двух событий, продолжали изучать окружающий нас мир, но больше всего наши способности были направлены на то, чтобы изучать самих себя, ведь в нас оставалось ещё столько всего неисследованного. А в перерывах между этими изучениями мы ходили к Милье и расспрашивали её о мирзиде или к Бакивару, чтобы покататься на виванах. Именно здесь все поняли, что я оказалась прозорливее каждого в отношении того, как познавать самих себя. А потому нумалианы стали брать у меня советы, как лучшего всего углубляться в познании своей сущности. Так и было заведено. Если нужен совет, обратитесь к Виктории. И никто не стеснялся спрашивать у меня о чём-то, чего они пока не могли понять в самих себе или что у них пока что не получается открыть и понять. Я всегда помогала им безотказно.

Так прошло 39 восходов с момента нашего сотворения, и мы увидели чудо – мирзид расцвёл. Но не тот, большой бутон, а бутоны поменьше. И это было чудесно. Воистину, Беленгар – творец прекрасного. Лианы мирзида вспыхнули разными цветами: красный, оранжевый, жёлтый, светло-зелёный, зелёный, тёмно-зелёный, синий, тёмно-синий, фиолетовый, розовый. Это был знаменательный день в истории нумалианов. А позднее мы так вовсе выяснили, что маленькие цветки мирзида распускаются каждый 50 дней. Милья в эти дни была особенно увлечена исследованием этого растения. Она пыталась изучать весь растительный мир, однако особое внимание было уделено именно мирзиду. Она была настолько углублена в его понимании, что даже предсказала, когда распустится главный цветок. И мы с нетерпением ожидали этого момента.

И вот, наступает долгожданный миг, 489 день с момента нашего сотворения. Все нумалианы собрались, чтобы увидеть это радостное событие. В отличие от меня, сердца моих сородичей трепетали от того, что сейчас будет. Они разделяли сознание садовницы и предвкушали этот сладостный миг. Я тоже пребывала в ожидании, однако моё ожидание было иным. Я просто желала видеть это событие, когда как все остальные предвкушали чего-то большего. Они все в тот миг стали садовникам и жаждали не просто лицезреть то, как распускается главный мирзид, а стремились что-то узнать, сделать какое-то открытие.

И вот, это происходит. Словно живой организм, бутон дрогнул, давая понять, что он пробуждается, а потом через какие-то секунды он перестал дразнить нас неизвестностью, как будто бы уже сам устал от собственной тайны. Бутон развернулся, вывернулся наизнанку, являя нашим глазам то, что он так бережно хранил в себе – истинное чудо. Огромный, просто невообразимых размеров цветок. Для его обхвата, нужно было, чтобы три нумалиана взялись за руки, и только тогда этот чудесный, прекрасный, изумительный подарок мирзида сможет уместиться. Длинные лепестки делали дугу и выгибались наружу, показывая нам каждый свой цвет. Да, у каждого лепестка был свой цвет, но все вместе они составляли единую палитру, которая плавно перетекала одна в другую, начиная светлым и ярким жёлтым цветом, мирзид цвёл всеми красками по кругу и заканчивался нежно-розовым. А запах. А запах! Это было нечто. Я не смогу описать его. Он был настолько чудесным, что хотелось дышать только лишь им. И весь день, пока главный мирзид цвёл, этот запах распространялся на всю округу, заполняя собой всю ложбину, в которой мы обитали, и наверняка вырывался дальше за его пределы. Витабир снова запел, и все, кроме, конечно же, меня, снова подхватили его песнь и стали возносить с её помощью хвалу Беленгару. Я же просто стояла и наслаждалась хором прекрасных голосов, пьянящим ароматом мирзида и красотой его лепестков.

А в тот миг, как начал опускаться вечер, мирзид перестал радовать нас своим цветением. И главный цветок, и цветки поменьше снова превратились в бутоны, чтобы мы снова стали ожидать дня его цветения. Но мы не огорчились этому. Подобно тому, как заканчивается ночь и наступает новый день, мы осознавали, что за одним цветением, конечно же, последуют другие. И мы будем радоваться вновь. А пока длилось это время, мы снова погружались в собственные мысли и стали размышлять. Разум был нашим инструментом. С его помощью мы учились познавать и вникать в суть вещей. Но я всегда была на много шагов впереди всех остальных в этом ремесле, а потому другие нумалианы приходили ко мне, чтобы спросить совета, а в конце концов они все так вовсе стали учиться у меня. Начинался новый день – и все нумалианы собирались ко мне, чтобы внимать моим наставлениям. Опускалась ночь – и обучение приостанавливалось, потому что наши разумы действовали лучше всего в дневное время. Ночью же мы наслаждались обществом друг друга и красотами нашего мира.

Так прошло 988 дней со времени нашего сотворения. И с рассветом 989 дня мы вновь собрались около мирзида, чтобы снова наслаждаться его соцветием, его ароматом и пением Витабира. Хвала нашему создателю лилась в тот день бурным потоком до того момента, как мирзид не переставал цвести. И вместе с тем, как закрывались все цветы, мы погружались в полнейшее безмолвие, с благоговением смакуя послевкусие всего этого празднества. Да, несмотря на то, что мы встречали только лишь второе цветение мирзида, это стало знаменательным днём. Днём радости и счастья, днём, когда мы возносим хвалу Беленгару особенно сильно. Воистину, он – творец прекрасного.

Так мы встретили шесть цветений мирзида. А это 2989 день после нашего сотворения. И, когда цветок снова стал бутоном, а вся округа потонула в тишине, я предложила изменить наше времяисчисление. Так как считать восходы и закаты было уже невозможно. Сейчас мы уже прожили 2989 восходов. И эта цифра уже большая. А как мы будем считать миллионы, миллиарды и другое количество восходов. Нет, конечно, совершенные разумы, которыми нас наградил наш владыка, способны удержать всё это в голове, но, помимо всего прочего, совершенство означает поиск наиболее рациональных решений. И вот я предложила упростить нашего времяисчисление – привязав его к цветению мирзида. Так что получалось, мы прожили 6 цветений мирзидов или просто 6 мирзидов. Всем, особенно Милье, пришлась по нраву эта идея. И с тех пор мы живём мирзидами. Но, помимо цветения главного мирзида, мы взяли ещё и цветение маленьких мирзид. Да, большой мирзид цветёт раз в 9 цветений маленьких мирзид, а когда маленькие мирзиды распускаются в 10 раз, вместе с ними распускается и большой цветок. Так что у нас были дни, были маленькие мирзиды и был большой мирзид.

Таким образом прошло 12 мирзидов, 4 маленьких мирзида и 27 дней, когда Беленгар вернулся к нам. Мы не забывали его обещания, что он ещё вернётся. А, когда это случится, он даст нам великое предназначение. И вот, когда начала опускаться ночь 28 дня, мы осознали, что начала сгущаться тьма. Как и прежде, мы не могли ощутить присутствие нашего бога. Но, подобно тому как Беленгар управлял бесконечным светом, когда рождались мы, сейчас все нумалианы лицезрели то, как он направлял тьму. Да, мы, сотворённые из света, сторонились тьмы. А потому в первые мгновения, как тьма сгустилась, мы перепугались. Сердца испытали неприятную дрожь, которую мы уже давно позабыли. Но разумы принялись искать причины для того, чтобы не страшиться. И такие причины тут же были обнаружены. Тьмой кто-то руководил. Подобно тому, как мы водим пальцем по водной глади, оставляя за собой след и в какой-то мере направляя течение воды, так было и сейчас. Незримая рука направляла клубящуюся тьму, так что она двигалась, шевелилась, что-то делала. И таким образом мы поняли, что вернулся наш Беленгар. Мы преисполнились благоговения перед ним, однако молчали, не возносили ему хвалу, потому что царила ночь, а в это время наши разумы не могут действовать в полную силу. Вот мы и могли только что стоять и глядеть на то, что производил творец прекрасного.

Мы пытались следить за движениями тьмы, но по той причине, что мы – творения света, всё, что касалось тьмы, было чуждо для нас. А потому мы поняли только лишь одно – Беленгар что-то творил из тьмы. Подобно тому, как мы были сотворены из света, что-то или даже кто-то вскоре выйдет из-под руки нашего творца, обладая сущностью тьмы.

Когда процесс сотворения прекратился, начинался рассвет, и мы видели каких-то существ, похожих на нас, но свернувшихся калачиком. Их глаза были закрыты, и они вообще никак не шевелились. Пока нумалианы разглядывали их, вновь послышался голос нашего владыки:

«Узрите, мои нумалианы, вот: хне́ги. Они станут вашими друзьями. С наступлением новой ночи они пробудятся, и вы сможете говорить с ними. Расскажите им всё, что нужно. Расскажите им обо мне, о жизни, об этом мире – всё, что вы сумели познать и понять, чтобы они стали частью вашей семьи. Изучите их, исследуйте их, поймите их и действуйте в согласии с тем, что вы познали. А я вновь оставляю вас. Ждите, мои сыновья и дочери. Я обязательно вернусь к вам, чтобы дать великое предназначение, чтобы уже никогда не покидать вас».

И снова мы не почувствовали, когда он ушёл, однако это были последние слова, которые мы слышали от нашего создателя. С тех пор он никогда больше не посещал нас.

Мы стали рассматривать хнегов. Да, они были похожи на всех нас, нумалианов. Такое же строение тела, как и у нас: две руки, две ноги, туловище и голова. Но их рост был маленьким. Они были почти что вдвое ниже нас. А ещё их кожа была серой, а не позолоченной. Меж ними были мужчины и женщины – в этом они схожи с нами. При более углубленном рассмотрении мы видели, что от нас их отличает также внутреннее строение. Они были немного другими. Их разум был меньше нашего, но мышцы крупнее, чем у нас. У них были дополнительные органы, каких у нас не имелось. А ещё у мужчин было больше волос. Они росли не только на голове, но и на руках, а также ногах. И ещё множество других незначительных, но всё же различий. Это был совершенно другой народ. И нам хотелось, чтобы ночь наступила поскорее, чтобы начать знакомиться с нашими новыми друзьями хнегами.

И вот, опускается ночь. Когда на востоке уже пробивалась тьма, хнеги пробудились. Их лёгкие начали вдыхать воздух, их сердца забились, по жилам заструилась жизнь, и они зашевелились. Мы все застыли в предвкушении от этой встречи. Чтобы не обескураживать их, мы немного отстранились и наблюдали за ними с небольшого расстояния. Они стали подниматься и с волнением осматривать себя, друг друга и всё, что их окружало. Я помню, сколько времени понадобилось нумалианам, чтобы ко всему привыкнуть, всё понять и закончить исследование самих себя. Но хнегам хватило лишь пару минут. Да, они были не на столько прозорливы, как мы. Они были неспособны так глубоко погружаться в собственные мысли, чтобы проникать в глубины творений, чтобы познавать и понимать. Им достаточно было оглядеться, чтобы возыметь общее представление, после чего они принялись всматриваться в нас и задавать друг другу вопросы, чтобы выяснить, кто мы такие. Как и мы, они изъяснялись на древнем наречии. Их голоса были такие смешные, немного шуточные. И вместо того, чтобы продолжать пытать их незнанием, мы решили заговорить с ними.

Это были прекрасные, просто чудесные существа. Хнеги были добродушными, любопытными и практичными. Да, их разум работал не так, как у нас, не хуже и не лучше. Просто иначе. То, чего не было у нас, было у них. То, что Беленгар не вложил в нас, он дал им. И мы сразу поняли, что наш создатель хотел таким образом сделать нас дополнениями друг для друга, чтобы мы не просто существовали вместе, а были связаны. И да, как нам говорил Беленгар, мы принялись рассказывать нашим друзьям хнегам обо всём. И начали мы, конечно же, с нашего творца. Хнеги расселись вокруг нас, их было вдвое больше чем нумалианов. И мы стали, дополняя друг друга рассказывать о Беленгаре, творце прекрасного. Этот рассказ был настолько долгим, что начало заниматься утро, а наши друзья утомились, внимая нашим историям. Как только солнце начало показываться на горизонте, они улеглись спать, как в тот раз, когда они были сотворены. Только сейчас их сердца не останавливались, их дыхание не прерывалось, а жизнь продолжала струиться по всем их телам. И мы с умилением рассматривали, как они мирно спят.

Наши знания продолжали увеличиваться, ведь мы понимали, что такова их необходимость, такими они были созданы – Беленгар сделал так, чтобы ночью они бодрствовали, чтобы они растрачивали свои силы, а днём они укладывались спать, чтобы восполнять то, что вложили. Это было удивительно. Нам, нумалианам, не было нужды во сне. Да, когда опускалась ночь, мы тоже уставали. Уставали размышлять, вникать, изучать. Но мы просто останавливалась, и тогда наши силы восполнялись. Мы продолжали бодрствовать и наслаждаться жизнью. А вот им необходимо было спать.

С пробуждением мы хотели продолжить рассказывать им о величии Беленгара, однако выяснилось, что им нужна еда. Ещё одно отличие от нас. Милья принесла им из леса фрукты, и те насытились ими. Но не на долго. Голод очень скоро вернулся к ним. Почему это было так, мы не поняли, однако проникнув своими разумами в строение их тел, мы познали, что одних только фруктов будет недостаточно. Для того, чтобы они могли жить, им нужны и другие питательные вещества. Так, Бакивар стал приводить к ним зверей, чтобы хнеги убивали их, готовили мясо и ели. И тогда мы поняли, что хнеги – это существа, стоящие между нами и животными. Они не такие сильные, как лесные обитатели, а их разумы не могут вместить всю нашу мудрость. Но их изобретательность и практичность с лихвой восполняли все эти недостатки.

Прошло много дней, прежде чем мы закончили рассказывать хнегам о Беленгаре, о себе, об этом мире и даже о них самих. И они по достоинству оценили всю нашу заботу. Они видели, что мы искренне печёмся о них, так что между нумалианами и хнегами установилась тесная связь. Но в то же самое время мы поняли, что слишком сильно сближаться с ними нельзя, потому что, находясь в наших объятьях, слыша наши нежные слова, видя наши добрые улыбки, они стали испытывать к нам влечение. И мы осознали, что их тела в этом смысле работают иначе. Мы можем самостоятельно взывать к своему влечению, чтобы в конце концов это закончилось интимной близостью. Но, пока мы не закончили исследование самих себя и этого мира, а теперь ещё и хнегов, было решено не давать нового потомства. У хнегов всё иначе. Их тела начинают испытывать влечение без их ведома. И тогда нумалианы решили принять некоторые ограничения. Обнимать хнегов легко, тщательно подбирать слова, чтобы не пробуждать в них влечение, а также носить одежду, чтобы скрывать собственную наготу. То же самое было принято и среди хнегов. Их женщины быстро освоили шитьё, так что не прошло и меньшего мирзида, как мы все были облачены в изящные одежды. Подбирая слова, мы выражали своё искреннее восхищение нашими сёстрами. Да, поначалу всё это учитывать, а также носить всю эту одежду было как-то неудобно. Всё же не прошло и половины мирзида, как мы свыклись с этим, и больше никаких проблем не возникало. Наш мир и наше единство ничто не могло нарушить.

Хнеги, подобно нумалианам, разделились. Многие стали ходить в горы и добывать золото. Из этого золота они стали строить для себя дома. Нумалианы недоумевали, для чего им постройки. Разве не было им приятно жить под открытым небом и ходить по травяному ковру? Но такова была их природа. Им нужны жилища, нужны были места, где они могут побыть одни. И так стали появляться их постройки, возводимые из чистого золота. Мы ходили гостить к ним, однако находили это ограниченное помещение очень неудобным. Нам нужен был простор. А его у них не было. Но мы не стали из-за этого любить их меньше. Если хотят, то пусть так и будет. Иные хнеги стали внимать всем нам, чтобы вникать в наши мудрые изречения и обучаться. Довольно часто они просили нас что-нибудь придумать, а они потом это постараются смастерить. Хнеги знали, что мы достаточно живо можем представить какое-нибудь изобретение, а после очень подробно объяснить его строение, что с чем взаимодействует и к каким результатам приводит. И так мы с ними изобрели великое множество устройств, которые будут пригодны им для их быта. Например, тележку, молотильный камень, сито, водовод, огонь для готовки пищи и света, а также многое другое, что гораздо упростило жизнь хнегам. Кто-то стал учеником укротителя, кто-то принялся обучаться у садовницы. И это было прекрасно. Мы были близки друг другу, но из-за принятых правил никогда не переходили черты, чтобы у нас не возникало никаких трудностей.

Помимо золота хнеги добывали в своих шахтах ещё один металл, который был ещё более мягким, нежели золото, но ценен другим свойством – цветом. В честь него хнеги назвали этот металл небесным, потому что он был небесно-голубого цвета, а из него делали они всяческие драгоценные изделия, вставляя в них самоцветы, которые добывали в тех же пещерах, что они прорыли в горах. Их они дарили также и нам. Очень красивые изделия. Так, Би́валд преподнёс мне удивительный подарок – подвеску, цепь которого была сделана из небесного металла, на этой цепи был кулон в виде золотого солнца, внутри которого был вставлен огранённый рубин. Это было очень прекрасно. Сам Бивалд преподнёс мне этот дар со словами глубокого уважения и благодарности за то, что мы, нумалианы, так сильно заботимся обо всех хнегах. Сказать, что мне было очень приятно, значит, ничего не сказать.

Через 5 мирзид на ложбине, где мы все были созданы, образовался небольшой городок. Все хнеги образовали семьи, а после принялись жить в собственных домах. Это было так интересно. Мы ходили по этому городку и видели, насколько просты и незамысловаты были их постройки. Но дома – это единственное, о чём хнеги не спрашивали нас. Они имели собственное ведение того, каким должно быть их жилище. В остальном же мы видели, что они используют все изобретения, которые мы для них выдумали, а они потом смастерили. Это было приятно видеть.

Однако наши друзья не остановились на этом. Строители собрались вокруг меня и стали теперь спрашивать, как должно выглядеть самое прекрасное строение на свете. Весь тот день мы разговаривали с ними об архитектурном искусстве и обсудили множество вариантов. Они очень внимательно слушали, а, чтобы не упустить ни единой важной мысли, принялись вести записи. Так что после этого они ушли от меня, наполненные решимости возвести эти прекрасные постройки.

Прошло ещё 7 мирзидов. И мы не могли поверить, но эти хнеги сделали то, что я им описала. Город дополнился множеством строений, которые я придумала. Величественные дворцы со спиральными башнями, вычурные особняки с крышами, что сужаются кверху, замысловатые шпили, которые как будто бы летают над землёй. Всё это было сделано из золота, а окна – будто бы из огромных драгоценностей: сапфиры, изумруды и рубины. Мы заворожились этим. А после так вовсе впали в ступор, когда узнали, что хнеги дарят эти постройки нам, нумалианам. Мы, конечно, приняли их дары, но всё же внесли некоторые изменения в них. В частности, уменьшили количество стен. Как-никак мы любили простор, и в замкнутом пространстве ощущали себя не совсем уютно. Наши друзья, конечно же, исправили всё это. И хоть постройка всё равно довлела над нами, всё же мы привыкли. И было принято решение дать называние нашему величественному городу – Вельза́л. И в нём не умолкала хвала, которую мы все вместе возносили нашему творцу Беленгару.

Подходило время для того, чтобы дать первое потомство. У нумалианов и хнегов родились первые дети. Меня выбрал Асте́риаз. Мы вместе проводили много времени, познавали друг друга, сплетали нити нашей сущности внутри моего чрева, чтобы передать нашему потомку не просто нашу сущность, но и все наши знания, все наши открытия, все наши чувства. Спустя один меньший мирзид, когда все сущности были сплетены, мы соединились, и от нашего с ним союза родилась прекрасная нумалианка Са́вия. Это были самые волнительные мирзиды в моей жизни. Подобно тому, как мы пришли в этот мир, ничего не ведая и только лишь приступая к его исследованию, точно также и она – училась говорить, ходить и размышлять. Но то, что мы с Астериазом вложили в нашу дочь, помогло ей очень сильно.

Но то, как растут и развиваются дети нумалианов, сильно отличалось от хнегов. Наши дети очень медленно познавали эту жизнь, наслаждаясь каждым прожитым мигом, подолгу останавливаясь на каждом этапе, впитывая в себя всякое знание, размышляя и дополняя те знания, которые в них вложили мы, их родители. Хнеги же растут быстро и стараются как можно скорее подготовиться к взрослой жизни, чтобы с ранних лет начать приносить пользу. А ещё у нас, в отличие от наших друзей, не было семей. Да, мы создаём союз и вместе воспитываем наших детей, но, когда острая необходимость в родителях отпадает, сами родители расходятся и живут так, как жили раньше. А если кто-то из нового поколения будет нуждаться в помощи, её мог оказать любой нумалиан. Например, Савия увлеклась животноводством, а потому всегда брала уроки у Бакивара. Потом её заинтересовало ювелирное дело, и она училась у наших друзей. После этого она присоединилась к Сэ́длеру в том, как размышлять об окружающем мире. В общем, каждый нумалиан участвует в воспитании детей. У нас никто не говорит: «Это мой ребёнок». У нумалиан дети, по сути, были общими. Хнеги же, создав семью, так и живут все вместе – родители до конца жизни остаются друг с другом.

Да, я сказала «до конца жизни», потому что хнеги смертные. Прожив 50 мирзидов, они начинали слабеть, стареть и болеть, а в течение следующего мирзида умирали. Поначалу мы печалились из-за этого, потому что наше существование вечно. Однако видели, как к смерти относятся наши друзья, и старались подражать им в этом. Но всё же это было сложно, видеть, как умирают хнеги. Потомки сжигают тела предков и продолжают жить, как ни в чём не бывало. У нумалиан рождалось по 1-2 ребёнка, у хнегов же – по 4-5 детей в каждой семье, а потому, несмотря на то, что они умирали, их количество не умалялось, а, наоборот, только лишь росло, а потому каждые 50 мирзидов Вельзал становился больше, чтобы вместить в себя тех, кто родились у хнегов. Также, в отличие от нас, хнеги заботились только лишь о своих детях. Они оставались под их опекой до полного взросления, а после начинали самостоятельную жизнь. Нет, конечно, чужой хнег окажет помощь и поддержку не своему ребёнку, но проявлять такую заботу, какую он проявил бы к своему, не станет. Обычно их потомки наследуют и поприще своих родителей. Но это не было законом. Окончательный выбор рода занятий оставался именно за повзрослевшим хнегом.

Так, у одной семьи родился ребёнок, который уже с самого начала отличался своими целями. Когда он гулял с родителями вне города, то заворожился тем, что он увидел: на фоне могущественных гор стоял величественный Вельзал. Конечно, все хнеги, глядя на эту картину, проникнутся благоговением перед Беленгаром, однако этот мальчик по имени Маки́т довольно часто возвращался на то место, откуда был виден великолепный Вельзал, позади которого вырастали горы. После этого он ходил смотреть и на другие красочные места. Он бывал на берегу моря и на опушке леса. Из-за этого в нём росла жажда увидеть и другие чудеса мира, который был сотворён Беленгаром. А потому, немного повзрослев, он стал бредить путешествиями и начал отходить всё дальше и дальше от Вельзала, чтобы посмотреть на окрестности. Его родители и вообще все хнеги не понимали такого стремления Макита, утверждая, что нумалианы достаточно красочно описывают величие их мира, путешествуя по нему с помощью своих разумов. И да, хнеги любили слушать наши истории. А умение во всех красках описывать те чудеса, которые мы лицезрели в нашем мире, помогало нам передавать если уж не всю красу других мест, то хотя бы уж бо́льшую их часть. И хнегам этого было достаточно. Ведь они были практичными существами, и больше удовольствия приносило им что-то мастерить и чего-то добиваться. Они были неспособны, как мы, оценить красоту природы и незабываемых мгновений. Вот потому-то Макит был особенным. Его такая красота привлекала. А потому в конце концов он не выдержал и пустился в кругосветное путешествие по нашему прекрасному миру. Предварительно он, конечно же, взял несколько уроков у Бакивара и Мильи, чтобы не погибнуть от хищного зверя или ядовитого растения. Его отправка была тихим событием. Чтобы его не принялись отговаривать от этой затеи сородичи, он никому ни о чём не сказал и просто покинул Вельзал, проснувшись ещё до того, как солнце ушло за горизонт. Больше этого хнега никто не видел. Но для семьи Макита день его исчезновения стал особенным, и его домашние праздновала каждый мирзид день путешественника.

Часть 2

Вообще у хнегов было много всяческих праздников: и дни рождения, и день Вельзала, и свадьбы, и годовщины совместной жизни, и день семьи, и день строителя, и день шахтёра, и день садовника. Даже похороны, это скорбное для нас событие, они превращали в подобие праздника. Конечно, в это время хнеги не смеялись и не восклицали от радости, но застолье всё равно устраивали. В общем, что ни малый мирзид, они обязательно что-нибудь празднуют. И это было хорошо, ведь так они скрашивали свою жизнь. У нас, нумалианов, не было никаких праздников, потому что мы в них не нуждались. Наши души были настолько наполнены радостью и счастьем, что они лились из нас буквально через край. Мы каждый миг своей жизни ходили наполненные радостью, в отличие от наших друзей, которые нуждались в том, чтобы искусственно поднимать себе настроение. Беленгар лишил их внутреннего удовлетворения, позволяя самим решать, как наполнять свою жизнь.

И однажды хнеги решили сотворить новый праздник, который будет посвящён нам, нумалианам. В этот день они собрались все вместе в триумфальном зале и позвали с собой всех нас. Мы, конечно же, пришли туда и поддались изумлению. Сколько же их было тут! Великий народ. И мы все с затаённым восхищением глядели на них. Но вскоре наше восхищение сменилось недоумением, ведь они принялись петь, и в этой песне они превозносили нас, таких же созданий Беленгара, как и они сами. Да, хнеги всегда были воодушевлены нашей красотой и нашими способностями. Но мы всегда предупреждали их, чтобы они не превозносили нас. Сначала мы объяснили им, что не заслуживаем похвалы с их стороны, что мы такие же творения нашего отца, как и они, наши друзья, что всей хвалы и чести достоин лишь Беленгар. Они поняли и перестали раболепствовать перед нами. Однако со временем всё начало повторяться. Тогда мы сказали, что нам неприятно, когда они пытаются нас превозносить, что нам обидно за это, ведь тогда они не возносят заслуженную хвалу творцу прекрасного. Они снова приняли наши слова и перестали уделять нам неуместного внимания. Когда через несколько мирзидов это случилось в третий раз, нам пришлось им строго наказать, чтобы наши друзья перестали так делать. И довольно продолжительное время хнеги не пытались превозносить нас. И вот теперь всё повторилось вновь.

Когда они спели перед нами песнь о первых детях Беленгара, мы прониклись всей красотой и всей душевностью этого творения. Конечно, до красноречия Витабира им было далеко, кое-где рифмы не получилось, где-то не выдержан темп, но не это было главным, а то, что наши друзья, вторые дети Беленгара дарили нам это произведение от всей души. И наши сердца растаяли. А после того, как рукоплескания умолкли, они стали говорить нам, что очень любят нас и ценят. А потому хотят таким образом всего-навсего выразить эти чувства и сделать этот день нашим днём, просто потому что они рады нам. Мы же видели суть, мы своими взорами и разумами проникли в их умы и прознали всю глубину их замысла. Возможно, они даже сами не понимали, почему их сердца хотят делать так, но то, что хнеги любят и ценят нумалианов, – это лишь повод. Причина же заключена глубоко в их душах. Просто-напросто им тяжело поклоняться Беленгару – тому, кого они не видели. Мы же в их глазах были, если уж не богами, то посланниками бога. А потому они просто-напросто возрождали своё раболепие перед нами. В тот день на том празднестве мы повторили свои аргументы, что лишь один Беленгар достоин всей хвалы и чести, а то, что они сегодня будут превозносить нас, означает, что наши друзья крадут то, что принадлежит нашему создателю. И нам не совсем нравится это. Но наши друзья принялись заверять нас в том, что это совсем не так. Они были, есть и всегда будут детьми Беленгара. И ничто этого не изменит. Они будут продолжать возносить хвалу нашему создателю и ни за что не допустят, чтобы на его место встал кто-то другой. Просто им хочется этот день посвятить нумалианам. И мы приняли решение допустить это. Несмотря на то, что мы видели в их сердцах, разумами они говорили именно то, что понимали. Хнеги не обманывали ни себя, ни нас.

В тот день мы присутствовали на их празднике и сидели с ними за одним столом. И всё же какой-то частью разума все мы понимали, что в этом есть что-то неправильное. Мы сидели как будто бы чужие. Хнеги если и пили, а нам этого не нужно было. Они пели, танцевали и веселились, таким образом продолжая искусственно поднимать себе настроение и отыскивать для себя удовлетворения. Нам же в этом не было нужды, потому что пели мы лишь для того, чтобы прославить нашего владыку, а веселье и удовлетворение всегда было с нами, правда, оно покоилось глубоко внутри нас. Но также мы ощущали, что после окончания этого дня, дня нумалианов, что-то всё-таки изменится. И ведь так оно и было. С рассветом хнеги пошли по домам, чтобы спать, а с приходом ночи они пробуждались и устремились по своим делам. И вроде бы всё осталось по-старому, однако мы видели, как они теперь на нас смотрели – в их взглядах читалось ещё больше раболепия. В своих словах они превозносили нас, своими взглядами они восхищались нами. А, когда мы говорили, они бросали все свои дела и принимались ловить каждое наше слово. Более того, они принялись записывать всё, чем мы с ними делились. Если раньше это делали только лишь изобретатели, чтобы запечатлеть чертежи каких-то новых устройств, которые мы для них придумали, то теперь они боялись забыть любое слово, сказанное нами. Таким образом на протяжении многих мирзидов у хнегов скопилось столько наших слов, что они стали раскладывать их по темам, в следствие чего у них появились книги. И это привело к тому, что один из наших друзей сделал невозможное – он научился спать ночью и бодрствовать днём.

Его звали Ба́смил. Он довольно часто находился в обществе нумалиан и слушал наши мудрые изречения, внимал нашим размышлениям, поглощал описание того, как мы путешествуем по своему миру. Он всё тщательно вносил в большой журнал и часто останавливал нас, чтобы мы повторили какую-то мысль. Это было делом всей его жизни – слушать нас и записывать каждое наше слово. Мы пытались убедить его в том, что это самое настоящее раболепие, что мы не достойны этого, что он заменяет нами Беленгара – единственного, кто достоин снискать всё восхищение и обожание. Но тот убеждал нас в том, что продолжает почитать нашего создателя, однако он жаждет прикасаться к его мудрости. А так как самого владыки нет, то он хочет, чтобы слова бога передавали мы, его первые дети. И мы не могли препятствовать ему в этом. Если хнег хочет возвыситься, то кто мы такие, чтобы угашать его рвение? Однако для него большим препятствием был день. Хнеги не просто спали днём, они боялись дня. Солнечный свет воздействовал на них каким-то особым образом, заставляя укрываться от этого светозарного лика, как будто бы им от этого становилось больно или неприятно. А так как мы, нумалианы, являемся детьми света, то как раз таки самый пик нашей мозговой активности приходится на полдень, когда хнеги уже крепко спят. Получалось так, что мы с Басмилом пересекались ненадолго, часа на 2 или 3, и то он был полон сил, а мы уже исчерпывали свои мыслительные ресурсы. Вот и принялся наш обожатель перестраивать себя.

Когда наступало зарево и все наши друзья прощались с нами, чтобы идти спать, Басмил оставался. Сначала он прятался у себя дома и просто боролся с сонливостью, чтобы не уснуть. Первый день он не выдержал и часа, улёгшись спать. Однако все последующие дни он держался дольше за счёт того, что вставал пораньше. И так, шаг за шагом он изменил свой график, так что начал спать ночью, а днём бодрствовал. Но вот со второй трудностью он боролся дольше – солнечный свет. Стоит ему только выйти из тени и попасть под ласковые лучи дневного светила, как тому становилось не по себе. Свет обжигал его глаза, а тепло казалось нестерпимым жаром. Больше мирзида мучал себя Басмил таким образом. А мы, видя его страдания, всячески жалели этого несчастного и уговаривали, чтобы он перестал делать так. Но хнеги всегда славились своей настойчивостью. Так и он не уставал терпеть губительное воздействие солнца, так что в конце концов сумел перестроить весь свой организм, в следствие чего свершилось чудо – появился в Вельзале хнег, который жил днём. Но, увы, полностью адаптироваться под дневной образ жизни Басмил так и не смог. Всё-таки он был создан для того, чтобы существовать ночью, и всё в нём было устроено так. Мы не боги, как и он, а потому не можем переиначить свою сущность. Да и мы видели, что Басмил по большей степени вовсе не перестроил себя, а лишь исковеркал, повредил и поломал. Его самочувствие никогда не было хорошим, да и внутренне он был не в лучшем состоянии. Он никогда не жаловался и не говорил никому, однако мы видели, что эта перестройка вызывала лишь трудности. Однако он их преодолевал. Преодолевал для того, чтобы черпать у нас мудрость.

Сколько книг было написано Басмилом, сколько мудрости он познал от нумалианов. Это, и в самом деле, был необычный хнег. И мы удивлялись, что ему удалось найти себе жену, у него родились потомки, которые видели своего отца лишь пару часов, когда они пробуждались ото сна, а он, наоборот, собирался заснуть. Басмил рано ушёл из жизни – всё-таки изменения, которые он предпринял в самом себе, имели такие последствия. Он не прожил и 40 мирзидов. Однако ж сумел подготовить своего потомка, который, как и он, научился бодрствовать днём и отдыхать ночью. И 6 поколений собирателей мудрости просуществовало в общей сложности 228 мирзидов, выпустив при этом более 100 000 книг, в которых собраны размышления, мудрые изречения, а также описания нашего мира, которые Басмил и его потомки почерпнули у нас. После этого династия собирателей мудрости прервалась, потому что ни одни из потомков не захотел продолжить эту славную традицию. Да и мы, если честно, вздохнули с облегчением, потому что не могли видеть, как наши прекрасные друзья страдают, проживая жизнь, для которой не были созданы, а потом умирают рано. Но каждый раз мы видели, что они уходили из жизни, удовлетворённые своим трудом. Они занимались тем, чего жаждали и несли хнегам мудрость нумалианов.

Так летели времена. Союз нумалианов и хнегов был нерушим. Мы жили как одна семья и во всём помогали друг другу. Вельзал продолжал расти и развиваться. Из небольшого и красивого городка он сделался просто невероятным городищем, самым настоящим произведением искусства, от одного вида которого захватывал дух. А Мирзид, раскинув свои многочисленные лианы, оплетал подножие наших ног и стены наших домов, придавая этому и так прекрасному месту ещё больше величия и зрелищности. Это было просто прекрасно.

Жизнь наша протекала размеренно и просто. Хнеги продолжали заниматься своими излюбленными делами: что-то изобретать и создавать, а также слушать наши мудрые изречения. Мы в большинстве своём занимались размышлениями и наставлениями наших братьев и сестёр. Одни нумалианы устремляли свои взоры внутрь себя, чтобы познавать глубины своих способностей. И в этом деле они зачастую приходили ко мне, потому что по какой-то непонятной причине я продолжала в этом деле быть впереди всех. Другие нумалианы направляли свои мыслительные способности на этот мир, стремясь познать всю его красоту и раздвинуть границы, чтобы продолжать познавать творение Беленгара. Милья и её помощники-хнеги продолжали изучать различные растения, однако их взоры то и дело были прикованы к Мирзиду, который произрастал в нашем дворце и вырывался из него миллионами лиан, которые расползались в разные стороны. Витабир не уставал придумывать новые песни, прославляющие Беленгара. Он даже не записывал их, потому что помнил каждый свой стих наизусть. Бакивар иногда уходил из Вельзала и каждый раз возвращался с новым видом животного, который он смог отыскать в своих странствиях. Его укротительские способности, кажется, достигли совершенства, потому что порой он приходил просто с чудовищами, в отношении которых вообще сложно представить, чтобы их можно было хоть как-то укротить. Однако нумалиан отыскивал общий язык даже с ними. Моя дочь Савия перепробовала все виды деятельности и присоединилась к большинству – развитие способностей разума, погружение в саму себя и путешествие по нашему миру. И всё это давало нам неимоверное наслаждение.

Как вдруг во дворец прибегает Бельзега́й. Он ещё не успел начать говорить, как наш покой был растревожен метаниями его души. Мы все в одни миг переполошились и с тревогой уставились на него. А после уже начали слушать то, что он излагал. Никогда ещё не было такого, что нумалиан так спотыкался в каждом предложении. Он сказал, что ему удалось раздвинуть границы нашего мира и попасть в такие части, что он перепугался и говорил, будто бы наш мир не такой уж и спокойный. Он принялся перечислять, что же его так напугало. А начал он с привычных нам прекрасных картин: величественные просторы природы, на которой не ступала наша нога; мирные животные, пасущиеся на этих самый просторах; величественные крепости и незначительные деревушки, в которых проживали разумные существа. И не успели мы подивиться тому, что где-то в нашем мире проживают другие творения Беленгара, о которых мы не знали, как он перешёл к ужасам: жуткие разрушения; ужасные творения какой-то извращённой руки; враждебные народы, которые только и могут, что убивать и разрушать. Но он на этом не остановился: лесорубы, губящие природу; могущественные чародеи, ниспровергающие всю силу своей магии; жестокие правители, которые угнетают свой народ; заводы, что загрязняют воздух и окружающую среду; металлические чудовищные машины, которые губят множество жизней одним взмахом; какие-то исполинские существа летают над головами и ниспровергают огонь и тьму; великие воинства, которые стройным маршем надвигаются друг на друга и сходятся в ожесточённых боях, погибают, восстают и снова идут в бой, чтобы погибать и восставать. Да, его слова привели нас в ужас. Более того, Бельзегай научил нас раздвигать эти самые границы, чтобы и мы тоже могли увидеть всё это. И да, то, что он описал, мы лицезрели воочию. Однако ж множество разумов, рассматривающих одно и то же, смогли увидеть то, что не было дано увидеть ему одному. А именно то, что всё это происходит не в нашем мире. Да, это был величайший прорыв в истории Вельзала, ведь нумалианы смогли своими разумами дотянуться до других миров.

Это ознаменовало начало новой эпохи, так что было решено дать новое потомство. Теперь уже наши дети соединялись друг с другом, чтобы подарить нам внуков. Савию избрал Наки́р, и от их союза родился мальчик, которому они даровали имя Вази́рр. И он впитал всю нашу мудрость, которую мы скопили за все эти мирзиды, а потому после взросления встал с нами в один ряд, чтобы изучать другие миры при помощи своего разума.

Весь Вельзал наполнился новым знанием. Изучая другие миры, мы увидели великое множество иных существ, которые населяли их. Могущественные тоугвары, сили́мы, на́гримы и ратарды. Изобретательные сариномы, манки, сик’хайи и гехаа́лы. Жуткие урганга́ны, калар-зи́ры, зоглы и саткары. Величественные эльфы, ори́ллы, на́йзеры и чу́а. Что интересно, мы также видели и каких-то существ, которые назывались люди. Они были чем-то средним между нами, нумалианами, и нашими друзьями хнегами. Да, мы видели множество войн, разрушений и смертей. Это всё было настолько ужасно, что мы встрепенулись. А, когда поняли, что все эти существа могут ходить из одного мира в другой, что для них нет границ, мы ужаснулись. Ведь это могло означать, что когда-нибудь кто-то из них придёт и к нам, неся с собой смерть и разрушение. Мы вострепетали настолько сильно, что принялись взывать к нашему создателю, прося его явиться к нам и защитить от всего этого или хотя бы уж успокоить своих служителей добрым словом. Но дни пролетали вслед за днями, а ответа от Беленгара так и не было. Нет, мы не потеряли веру в нашего отца. Просто мы помним его наказ – ожидать, когда он вернётся к нам. И тогда он принесёт нам великое предназначение. Но и сидеть сложа руки мы не могли. Поэтому из числа нумалиан выделился один из первых, кто был создан непосредственно Беленгаром. Его звали Григориа́н. И он направил свой разум так, чтобы смотреть не в общем и в целом на другие миры и другие народы, а изучать их тактики ведения войны, способны отнятия жизни и какими видами оружия они пользуются, чтобы выстроить защиту от этого.

В то же самое время сёстры-близнецы На́ми и Ка́ми, рождённые от нас во втором поколении от союза Тиаги́ла и Вехо́йтии, принялись изучать другое средство, которое те народы использовали как оружие – магию. Как и в случае с Григорианом, Нами и Ками, которых в последствии просто будут называть сёстрами-чародейкам, первые несколько дней пока что лишь наблюдали за тем, как используется эта самая магия, чтобы проникнуть в суть вещей, окончательно понять всю эту магию, а после уже приступить к непосредственной практике. И вынуждена признать, эта самая магия давалась сложнее, чем военное ремесло, которое изучал Григориан. Потому что наш воитель уже готов был использовать на практике все свои наблюдения, когда как они пока что ограничивались созерцанием за тем, как магией пользуются другие.

Итак, Григориан поднялся с мягкого дивана, где он пребывал в своих размышлениях и наблюдал за тем, что происходит в других мирах, а после стал созывать к себе всех мужчин-нумалиан, говоря, чтобы к нему присоединялся каждый, кто желает познать воинское ремесло, чтобы оказаться готовым к тому, чтобы отбивать нападение возможного врага. И откликнулось порядка двухсот мужчин и мальчиков, которые хотели помочь Григориану разрабатывать методы ведения войны, новые вооружения и боевую дисциплину.

Весть о том, что за пределами нашего мира обитают жуткие существа, которые убивают друг друга, конечно же, прошлась по всему Вельзалу. И хнеги ужаснулись очень сильно, так что нам пришлось их усмирять и заверять в том, что всё хорошо. И если бы существовала угроза нашей гибели, это с большей вероятностью случилось бы гораздо раньше, потому что эти войны, разрушения и убийства происходили уже давно. Значит, Беленгар нас всё-таки защищает. Это подействовало, как надо. Почти как надо. Теперь, чтобы успокоиться окончательно, хнегам нужно было приложить свою руку к укреплению обороны. И Григориан в эти дни был очень востребован. Этот нумалиан сильно изменился. Его осанка, его похода, его слова, его поведение – всё в нём показывало, что он стал командиром, наставником и воителем, чьи мысли направлены лишь на то, как сделать сильнее нашу оборону. И, когда к нему явилось порядка 20 000 хнегов, готовых встать с ним в один строй, он тут же нашёл им поприще. Он взглянул на них, но не так, как все нумалианы глядят на хнегов, точнее, почти не так. Он прозрел их сущность, но теперь не как друг, а как полководец и увидел, чем они могут быть полезны в военном деле. То, что он придумал, какие тактики разработал, могли воплотить только лишь нумалианы, когда как хнеги из-за недостатка своей стати не могли быть полноценными воителями, но воевода определил им роль оруженосцев. Да, они не будут вступать в непосредственный бой, однако будут находиться рядом со своим напарником и всячески ему помогать, в том числе и сражаясь. Наступать будут именно нумалианы, а хнеги будут поддерживать это наступление.

Но на 200 воителей приходится всего 200 оруженосцев. Куда же тогда девать остальных 19 800 хнегов? Григориан приказал им строить оборонительную стену. И хоть наши друзья впервые слышали это название, но, начав вникать в военное дело, тут же поняли, что имел в виду их руководитель. А после того, как полководец всё им детально объяснил и обрисовал, они до конца поняли всю его задумку и приступили к исполнению. Шахтёры тут же принялись с удвоенной силой добывать руды, из которых потом будут строить оборонительные сооружения. Только теперь помимо золота они добывали другие металлы, ведь со слов Григориана этот материал очень мягкий, и для стен, который враг попытается сломить, он не подходит. А потому для возведения оборонительных конструкций был разработан специальный сплав, который будет гораздо прочнее золота, но сохранит все его свойства, и даже цвет останется практически таким же.

Да, в течении порядка 10 мирзидов наши дорогие друзья трудились не покладая рук, чтобы осуществить все разработки руководителя военным делом. Так что в конечном итоге объятья гор продолжились мощной металлической стеной. Григориан сам проверял каждые три шага стены на прочность, а после поручил следить за качеством сплава ответственного за строительные работы. Ки́блок должен был при помощи специально изготовленного из этого сплава подобия оружия ударять о стены, а после делать осмотр, нет ли на поверхности каких повреждений. Киблок был беспристрастен в этом деле. Если был хоть намёк на скол или вмятину, он приказывал всё переделать. Строители послушно выполняли его указание, потому что понимали, что от их работы зависит благополучие всех. Враг не должен был пройти. Да, на войне совсем не было места для мягкости и нежности, которые мы проявляли на протяжении всех мирзидов до этого. Военная дисциплина была залогом выживаемости.

Вынуждена признать, несмотря на то, что городские стены возводились для обороны, всё же выглядели они тоже изящно. С внутренней стороны они все были изрезаны лестницами, чтобы дозорные могли взобраться на них в любом месте. А внешняя сторона была покатая. И это было нужно не для того, чтобы подчеркнуть красоту Вельзала, а для того, чтобы на эту стену не смогли взобраться противники. Высота их была невообразима. Только лишь дворец был выше. Всё это Григориан придумал, исходя из того, что он видел в своих скитаниях по другим мирам. Он пытался защитить город от самых громоздких и высоких чудовищ, которых доводилось ему лицезреть за пределами нашего мира.

Вместе с защитной стеной хнеги по задумке воеводы стали изобретать оружия, которые защитники будут использовать, чтобы не дать врагу захватить наш славный город. В руках нумалианов-стражников покоился золотой арбалет, который швырял всего один единственный снаряд. Больше снарядов у него не было и вовсе не нужно, потому что повторное нажатие на курок арбалета каким-то чудесным образом возвращает выпущенный снаряд, так что он летит обратно и встаёт на место, позволяя при этом поразить второго противника. Таким образом экономились снаряды и не нужно было потом ходить и собирать то, что они раскидали во время сражения. Или бояться, что снаряды когда-нибудь закончатся, так что нечем будет воевать. Но, если вдруг нужно противостоять противнику в ближнем бою, арбалет превращался в другое устройство. Если ставить его горизонтально, он раскрывается и начинает поражать всех вокруг быстро вращающимися лезвиями. Если поставить оружие вертикально, оно окружает сражающегося и его оруженосца непроницаемой скорлупой, защищая обоих со всех сторон.

Помимо всего этого, Григориан не переставал прикладывать свои мыслительные способности для того, чтобы искать возможности улучшиться свои боевые качества. И эти усилия окупились тем, что он обнаружил способ, как улучшить своё боевое зрение. Теперь, когда он глядит на врага расфокусированным взором, чтобы его жуткая внешность не наводила трепета или чтобы враг не отвлекал его какими-то фокусами, Григориан начинал видеть противника буквально насквозь. Ему открывались слабые места, куда он может бить, чтобы нанести как можно больше урона. Этому же приёму он обучил всех своих воителей, так что, проводя тренировочные бои, они всегда испытывали друг на друге этот взгляд, чтобы во-первых, продолжать практиковаться в этой способности, а, во-вторых, видеть собственные слабые стороны и пытаться работать над их устранением. Как рассказывал Григориан, этот военный взор не показывал, куда нужно бить и не направлял руку так, чтобы нанести как можно больше урона. Всё это должен делать сам воитель. Но с его помощью удавалось быть более внимательным, и все повадки противника подмечались гораздо легче. Он говорил, что врага без изъяна не существует. Просто нужно внимательнее смотреть и дольше искать. Этот боевой взор как раз таки направлен на то, чтобы сократить время поиска этого самого слабого места.

В это время сёстры-чародейки усердно работали над покорением магии. Совершенные разумы сумели проникнуть в суть этого ремесла. Они смогли переделать свой разум так, что начали видеть эфир, как самый обычные чародеи. А после того, как проникли в саму суть магического мастерства, научились управлять магическими потоками. Они были настолько увлечены этим делом, что на целых два мирзида потерялись из виду. Нумалианы ощущали их и даже разговаривали с помощью связи разумов, но те редко отвечали на зов, говоря, что участвуют в очень важном процессе. А, когда вернулись из путешествия по нашему миру, то стали делиться со всеми тем, что они сумели постичь. И да, их труды дали ошеломительные результаты. Их объяснения и наставления помогли даже мне увидеть это магическое пространство. Но вот научиться повелевать им оказалось куда сложнее. По мановению их руки бескрайнее магическое пространство волновалось и взымалось. Сёстры-чародейки говорили, что здесь, в городе слишком много отвлечений для глаз. Чтобы постичь власть над магическим пространством, лучше отстраниться от материального мира и уйти туда, где очень много свободного пространства и, самое главное, хорошо просматривается небосвод. Они приглашали нас на просторное поле, которое находится на западе за горным хребтом. Однако мы отказались. Отказались, потому что для нумалианов более потребным было развитие даров наших разумов. Это не огорчило сестёр, и они продолжили покорять магическое пространство вдвоём.

А с развитием магии в них пробуждалась особая способность, подобная той, которую открыл в себе Григориан. Сёстры-чародейки научились смотреть на всё магическим взором. Да, видение эфира – это лишь начальный этап такого взора. После этого они принялись оглядывать наш мир под новым углом зрения. Да, магии среди нумалианов было не так уж и много. Помимо эфира, оказывается, у нас было ещё кое-что, содержащее в себе чары – тот самый небесный металл, который хнеги добывали в недрах своих шахт. Сёстры стразу же принялись исследовать свои кулоны. И они обнаружили два свойства, которыми обладал этот материал. Он может как усиливать, так и гасить магию. Но так как они только лишь прикасались к магии, то не могли проводить эксперименты с этим металлом. Поэтому на какое-то время они оставили изучение свойств небесного металла, а взялись за удвоенное изучение магии.

Они продолжали устремлять свои разумы в другие миры, чтобы высматривать, вычитывать и выслушивать различные наставления, чтобы продолжить своё развитие. Так, они поняли, что для производства непосредственно магии не нужно в общем управлять всем эфиром, не нужно волновать это бескрайнее море. Для этого необходимо сосредотачивать свой магический взор на каком-то одном цвете, вытягивать его из общего потока, а после формировать из него магию. Сёстры-чародейки удивлялись, зачем чародеи классифицируют свою магию, ведь они, познав, как материализовать один из потоков, по аналогии начинали материализовывать и другие потоки, а, чтобы придавать им различные воплощения, не нужны какие-то занятия и уроки. Для этого достаточно просто немного фантазии. После чего мысли очень легко превращаются в магический эффект. Так что вскоре они снова вернулись в наш дворец, теперь уже демонстрируя все свои познания. И это было чудесно, просто чудесно.

Огненные, водяные, туманные, земляные образы. Молнии, которые с треском пробегают по всему помещению. Предметы передвигаются по мановению руки. В воздухе возникают различные светящиеся письмена. По желанию их воли плющи Мирзида начали ползать и менять своё место расположение, будто бы они стали живыми существами. По их зову к нам во дворец слетелись различные птицы и сбегались всякие зверьки. Получается, Милья и Бакивар тоже обладали магическими способностями, раз уж сёстры-чародейки могли и растениями, и животными управлять. Более того, они даже могли создавать предметы из воздуха. Сами они с помощью своей магии парили над полом и выглядели просто величественно. И, что было самым главным, всё это творилось одновременно. А мы все, как заворожённые, сидели и озирались по сторонам, любуясь этой невообразимой властью. Всё это представление продолжалось какое-то время и только лишь набирало обороты. В нашем дворце творилось самое настоящее чудо. Нумалианы были поражены этим, а хнеги так вовсе, кажется, вошли в ступор от увиденного. И апофеозом всей их магии стало то, что по желанию их разумов само пространство начало меняться, так что наш дворец принялся самостоятельно перестраиваться и стал выглядеть ещё более величественно. Помимо укрощения животных и растений, Нами и Ками затмили своими талантами ещё и строителей. Теперь золотой дворец стал так вовсе выглядеть как истинная обитель чародеев. Если раньше могло показаться, что он парит над землёй, то теперь это было на самом деле. И внешность его поменялась: вместо спирально скручивающейся башни он стал напоминать корону, все пять зубцов которой склонялись к середине. Это было просто величайшим достижением магии.

Но сёстры-чародейки сказали, что это далеко не всё, что даёт им власть над эфиром. С помощью неё они могут призывать и подчинять саткаров – жутких существ, наделённых огненной сущностью. Поднимать мёртвых, чтобы они были у них в подчинении. Заражать ядом и сжигать в кислоте. Проклинать врагов различными тяготами даже её сильнее, чем собственными словами. Превращаться в жутких чудовищ. Становиться сильнее, отнимая жизни. Проникать в чужой дух и даже сознание, чтобы получить над ним власть и подчинить существо своей воле. Предсказывать будущее, наводить кошмары и даже менять ход времени. Однако они признались, что эти искусства они отвергли, потому что страшны и несут тьму. Сёстры-чародейки только лишь взяли все эти знания с поверхности, но уже стали могущественными. А ведь каждый цвет эфира и даже лунный свет несёт в себе более глубокие тайны, которые можно открывать целую вечность. И мы не могли выразить своего восхищения их достижениями, а потому одобрили то, чем они занимаются. Однако ж больше никто не пожелал примкнуть к ним в том, чтобы познавать магию. Все подумали, будто бы достаточно двоих нумалианов, которые будут заниматься развитием этого ремесла.

После этого хнеги возвели для них специальное помещение, где сёстры могли проводить свои магические эксперименты и укреплять свою власть над эфиром. Теперь, когда они продвинулись в магическом ремесле так далеко, пришло время вернуться к изучению небесного металла. Многие дни экспериментов, производимых над синими кусками руд дали свои результаты. Теперь они поняли, при каких условиях этот материал проводит и усиливает чары, а при каких, наоборот, препятствует проводимости и гасит любую магию. Всё дело в способе обработки. А это уже касалось ювелирного дела. Поэтому чародейки какое-то время сотрудничали с хнегами, которые изготавливали из синего металла различные изделия. Они попросили сделать для них два экземпляра с разным методом обработки и объяснили, с какими именно. Наши друзья были только рады посотрудничать с такими нумалианами. Как итог, на пальце Нами красовался перстень, дающий сопротивление к магии, а у Ками – усиливающий. Они вернулись к себе в урин и стали пробовать. Да, всё, что творила вторая сестра, было усилено во множество раз. Зачерпнув щепотку красного потока эфира, она произвела молнию. Ожидалось, что получится лишь небольшой разряд, но, пройдя через усиливающий перстень, стихия получилась в двое сильнее. Нами попробовала сделать то же самое, но кольцо не погасило её чары. Тогда она попросила свою сестру воздействовать на неё какой-нибудь губительной магией. Ками сняла перстень и поразила ту лёгким разрядом молнии. И вот в этот самый миг стало понятно, как действует ослабляющий эффект. И сёстры нашли этот материал очень и очень эффективным. А потому они переименовали его, так что небесный металл отныне стал называться чароди́т. Они заказали у ювелиров ещё по одному экземпляру небесного металла, чтобы каждая из них облачилась в перстни, которые усиливают собственную магию и ослабляют воздействующую на них. Однако, когда они надели по два перстня одновременно, выяснилось, что эффекты обоих взаимопоглощаются. Чародейки попробовали носить двойные кольца с одинаковыми эффектами, однако и это тоже не срабатывало. Магия усиливается и ослабляется так, как будто бы они носили по одному кольцу. Что ж, это были ценные сведения.

Чародит нашёл себя также и в военном ремесле Григориана. Так, хнеги-кузнецы изготовили множество больших чародитовых пластин круглой формы, которые крепились с лицевой стороны оборонительных стен и поглощали всякую магию, направленную как на сами стены, так и на тех, кто будет с этих стен нести оборону. Такие пластины чародейки попросили и для себя, так что ими стали увешаны стены их урина, чтобы, случись такое, что какой-нибудь эксперимент сорвётся, стены поглотили все последствия таких экспериментов. Но, помимо ослабляющих магию, они попроси смастерить пластины чародита, усиливающего магию, что было также потребно для их магических исследований. Чародитом также были усилены оружия воинства Григориана и его оруженосцев, так что они наносили не только физические повреждения, но и стихийные. А щиты могли поглощать не только удары, но и магию. Так что наша подготовка к вторжению врагов из других миров шла полным ходом. Григориан был удовлетворён тем, как всё происходило.

Со временем некоторые нумалианы стали интересоваться отдельными цветами эфира и властью, что даёт такой цвет. В частности, Милья начала использовать жёлтый и зелёный цвета, чтобы ещё сильнее приблизиться к пониманию растений. Она уже рассмотрела их с помощью своего разума, а теперь делала это через магию. Или Витабир, наш певец, чтобы придать своему голосу ещё больше красоты, а своим стихам ещё больше силы, принялся брать понемногу красного цвета. И это в самом деле помогало ему. Ровно в полдень он вставал посреди Вельзала и начал петь одну из своих песен, которую он сочинил раньше или только что. И мы все прерывались, чтобы насладиться его прекрасным голосом, который стал ещё более могущественным и чувственным. Хвала Беленгару теперь была ещё более достойной. Сэдлер смешивал все потоки вместе и получал белый цвет. Что он с ним делал, мы не могли понять, но изредка он прибегал к магии со всеми цветами и продолжал блуждать с помощью своего разума в других мирах. Некоторые стали брать понемногу от жёлтых красок эфира, чтобы превращать их в целебные чары и таким образом даже продлевать жизни хнегов, в частности тех, кто приходил к нам на закате, чтобы послушать наши мудрые изречения. Такие проживали на 3-4, а то и 5 мирзидов дольше обычного. Лейла так вовсе сжалилась над всеми хнегами и принялась ходить по Вельзалу и подселять целебный дух во всех наших друзей, чтобы продлевать их жизни.

К сожалению, для хнегов был закрыт доступ к эфиру. Многие приходили к сёстрам-чародейкам, прося их обучить этому прекрасному ремеслу. Те с радостью приступили к обучению первых учеников, думая, что таким образом для хнегов откроется вечная жизнь, ведь они знали, что чародеи в других мирах таким образом поддерживали свои тела вечно молодыми. Но каким же разочарованием для нумалианов и особенно для хнегов обернулось то, что наши друзья лишены такого дара. Сколько бы сёстры ни пытались помочь своим ученикам раскрыть глаза, поменять их сущность так, чтобы они начала видеть эфир, но ничего не выходило. И тогда они убедились в другой истине, которая распространена в других мирах – что магия доступна далеко не всем. Большинство людей живут без этой способности, и никак не могут её раскрыть в себе, в то время как другие люди, что зовут себя ленгерады, свободно используют эфир для того, чтобы творить чары, углубляются в него, изучают новые цвета и таким образом проживают много сотен мирзидов. Хнеги, конечно, огорчались такому обороту событий, однако быстро мирились с ним и возвращались к своим прошлым поприщам.

После этого к сестрам-чародейкам приходили и другие хнеги, надеясь на то, что им повезёт больше. Те, конечно, брались за их обучение, но уже не с таким сильным энтузиазмом. И всё было так же, как и с прошлыми хнегами. Так они трижды брались за обучение наших братьев и сестёр, но все три раза эти уроки оканчивались ничем. А после сёстры перестали принимать у себя других желающих.

И всё же, несмотря на это, наши народы процветали, а город укреплялся. Мы были уверены, что готовы к приходу противников.

Продолжая исследовать другие миры и то, как живут все существа, обитающие там, мы не прекращали перенимать у них то, чего не было у нас, но что сделает нас только лучше. Таким образом мы увидели, что у каждого народа есть свой управитель, тот, кто является представителем своего вида, кто выступает от имени всего народа перед другими и является их сильной стороной. И мы рассудили так: наш владыка – Беленгар. Именно он является нашим предводителем, нашим представителем и нашей силой. Но, пока его рядом с нами нет, должен быть кто-то, заменяющий его. И все, даже не задумываясь, пришли к выводу, что это должна быть я. И на мой вопрос «Почему?» они отвечали, что именно я глубже всех погрузилась в исследование нашей сущности и знаю о нас больше, чем кто бы то ни было. Лучше меня нумалианов мог знать только лишь Беленгар. Но так как его не было, я была самым лучшим кандидатом. Сколько бы аргументов я ни привела для того, чтобы доказать обратное, они оказались непреклонны. И мне пришлось согласиться.

Так у Вельзала появилась варио́ла, что с древнего наречия можно перевести как «наблюдательница» или «надзирательница». Да, теперь я была надзирателем за деятельностью нумалианов и хнегов. Я была той, кто смотрит на всех сверху, как если бы над нами до сих пор был Беленгар. И как вариола Вельзала, я должна была представлять интересы наших народов перед теми, кто приходит в наш город, с миром или с войной. Также я должна выступать предводителем, то есть принимать окончательные решения в различных вопросах. Например, если поднимется вопрос о том, чтобы нам самим напасть на какого-нибудь врага. Я должна быть силой Вельзала, если перед нами предстанет противник, то есть отстаивать наши интересы и не идти ни на какие компромиссы. Что ж, пришлось немного перестроить свой разум и свой настрой, подобно тому как Григориан и остальные, кто стали его воителями, приняли воинскую дисциплину и начали вести себя по-другому. Теперь я должна стать воплощением разума и воли, а сердце спрятать куда подальше, не позволяя своим чувствами вмешиваться в действие разума. Всё должно быть холодным расчётом и строгой логикой. Как вариола, для меня были сделаны отдельные чертоги. Дворец Вельзала был дополнен ещё одним уровнем, и я там пребывала одна. Когда у кого-то возникал какой-то вопрос или появлялось какое-нибудь предложение, он приходил ко мне и высказывался, обсуждал и выслушивал мои предложения. И мне вначале подумалось: «Да кому я нужна? Кто будет приходить ко мне, чтобы решать вопросы?». Но я ошибалась. И нумалианы, и хнеги довольно часто наведывались ко мне, чтобы спросить совета по какому-нибудь вопросу.

Так, плавильщики для того, чтобы ускорить обработку руды, стали разрабатывать новые методы. Акка́луд предоставил им несколько идей, как они могут это сделать, и вот, наши друзья, специализирующиеся на переплавке сырья, хотели, чтобы я приложила свой холодный расчёт и строгую логику и дала рекомендации. Да, я рассмотрела все шесть методов и порекомендовала обратить внимание на два из них. А после недолгого обсуждения этого вопроса плавильщики сами пришли к выводу и стали разрабатывать один из предложенных вариантов.

В другой раз ко мне пришла одна из садовниц Мильи. Девушка была очень стеснительная, так что мне всё-таки пришлось прибегнуть к помощи сердца, чтобы побудить её не стесняться приходить ко мне. Рыжая и конопатая хнег сначала очень сильно трепетала передо мной, а после того, как мы с ней немного поговорили на отвлечённую тему, она расслабилась и высказала всё, с чем её ко мне направила Милья. Оказывается, Мирзид не останавливается в росте. Своими лианами он уже давно вышел за пределы Вельзала и стал ползти дальше. Причём во всех направлениях. И в том, что он тянется на восток, оплетая собой городские стены, не было проблемы. Но он растёт и на запад, проникая своими ростками в горные расщелины, из-за чего скалы начинают раскалываться. Конечно, самой горе от этого ничего не будет, но Милья предвидела, что это может обернуться опасностью для горнодобытчиков. Со временем их шахты могут обвалиться, похоронив сотни хнегов под собой. Пока Самира всё это рассказывала мне, я направила свой разум туда, чтобы проследить то, о чём она мне сейчас ведает. И да, если так всё продолжился, то уже спустя 100-150 мирзидов шахты рухнут. И хнег закончила эту историю тем, чтобы я выбрала один из двух вариантов, которые предложила её руководительница: либо отрубить все отростки, которые стремятся в горы, а на их месте возвести преграду из Каби́ры, которая не даст Мирзиду расти в ту сторону, либо дополнительно укрепить шахты, чтобы наше главное растение не смогло повредить их. Оба решения могли дать желаемый результат, однако я нашла другое, которое позволит сэкономить ресурсы, что будут направлены на укрепление шахт, а также не навредит Мирзиду – магия природы. Пусть Милья задействует силы эфира и заставит цветок поменять направление роста своих плющей и запретит ему расти в том направлении. Если садовница не обладает достаточными магическими знаниями, пусть обратится за помощью к сёстрам-чародейкам. Поблагодарив меня за такое свежее решение, она призналась, что не пожалела, обратившись ко мне, и сказала, что я отлично справляюсь с возложенными на меня обязанностями вариолы, а после, вся сияя от радости, побежала к Милье.

Ко мне часто заходил Григориан, чтобы обсуждать идеи, как сделать нашу оборону ещё лучше. Мы вместе с ним разработали и утвердили правила поведения при осаде Вельзала как для нумалианов-, так и для хнегов-защитников. А, пока мы обсуждали это, оба пришли к выводу, что такие же правила поведения при осаде нужно разработать и утвердить для всех остальных. И мы подумали, что мирное население должно быть готово встать на оборону в любом случае. Даже если по оценкам полководца их помощь не понадобится, бой может пойти по совершенно непредсказуемому сценарию, поэтому дополнительные силы могут пригодиться в любой момент. Или он пришёл ко мне, чтобы посоветоваться по поводу перехода на новое вооружение. Он планировал облегчить доспехи стражников за счёт того, что заменит золотой сплав на более мягкий чародит. Конечно, они станут менее защищёнными, однако тренировки с воинами показали, что оружие нумалианов становится неэффективным, когда рядом находятся союзники. Вращающиеся во все стороны лезвия могут навредить также им. В основу их вооружения недавно легло чародейство, поэтому, если оснастить стражников чародитовыми доспехами, обработанными такими образом, чтобы гасить магию, то это может решить заявленную проблему. Нумалианы уже настолько отточили своё мастерство ведения боёв, что легко могут менять тактику сражения: когда нужно нападать, задействовать атакующие механизмы оружия, когда нужно защищаться, переводить устройство в режим обороны. Мы с ним всё тщательно обсудили и приняли его предложение. На этом его визиты ко мне вовсе не закончились. Полководец приходил с другими вопросами и предложениями. А, каждый раз уходя, благодарил меня и говорил, что я отлично справляюсь со своей ролью. Таким образом я в очередной раз убеждалась, что мы поступили правильно, избрав вариолу.

Мне, как надзирательнице Вельзала, также необходимо быть в курсе всего. Например, мне нужно было знать количество населения нашего города, чтобы решать вопрос о строительстве новых мест для жительства. Или запасы полезных ископаемых, которые добываются в горах. А то вдруг нужно будет уже задумываться о поиске новых мест рождений. И множество других важных и не совсем вопросов пыталась отслеживать я, чтобы Вельзал продолжал процветать, а проблемы решались ещё до их возникновения.

Однажды ко мне явились сёстры-чародейки с новым предложением, как можно ещё сильнее укрепить Вельзал в плане магической обороны. Они рассказали мне, что врагу даже незачем приходить в наш мир, чтобы причинить вред. Он может сделать это из своего места обитания, задействуя свои магические знания. Так, знатоки красного цвета эфира могут обрушить на Вельзал каменный град, смешанный с огнём и серой, так что от нашего славного города останется лишь упоминание за считанные мгновения. Чтобы этого не произошло, сёстры придумали выход – установить посередине Вельзала большой монолит из чародита, после чего они вдвоём проведут особый ритуал, который свяжет все цвета эфира с этим монолитом и создаст над Вельзалом незримый магический купол, который будет гасить любое вредоносное воздействие, которое может быть направлено в сторону нашего великого города из другого мира. Даже если противник изловчится и материализует свой каменный град или жуткое проклятье, или какое-либо другое губительное воздействие над этим куполом, всё равно, ударившись о него, материализованный магический эффект тут же развоплотится, и ущерба никакого не будет нанесено. Они мне объяснили технологию, с помощью которой будет достигаться такой эффект, и я, убедившись в том, что купол будет поддерживать сам себя без постороннего вмешательства, конечно же, дала согласие на это, однако попросила кого-нибудь из них сходить к Григориану и объяснить всё это также и ему, чтобы полководец и защитник был в курсе этого. Сёстры разделились. Одна устремилась к плавильщикам, другая – к руководителю обороны.

Да вот только никто из них не обсудил со мной внешний облик того самого монолита, который будет служить ядром магической защиты. А, когда монолит был установлен посреди главной площади перед дворцом, было уже поздно что-то менять. Мастера выплавки металла изваяли из этого самого монолита монумент. И никак иначе, а именно мой. Так что в Вельзале было две вариолы: я, которая пребывала в своих чертогах на верхнем уровне дворца, а также мой чародитовый двойник на главной площади, что охранял наш оплот от магического вмешательства из других миров. Все мои попытки как-то возмутиться по этому поводу чародейки и плавильщики угашали своими заверениями в том, что я – представитель нашего народа, а потому появление моего изваяния было закономерным. Я же, поднимая глаза к небу, могла видеть, этот магический купол. А потому сомнений не возникало совершенно никаких: мы были неприступны как для непосредственного вторжения врага в наш мир, так и для магической бомбардировки нашего города из другого мира. Так что, напади на нас воин или маг, или даже воин-маг, Вельзал останется неприступным. И это было хорошо весьма.

Так мирзиды потянулись один за другим, потом за одним десятком следовал другой десяток, постепенно переваливая за сотню, но никто не нападал на нас. Более того, не переставая глядеть своими могучими разумами в другие миры, мы видели, что вражда постепенно сходит на нет. Народы успокаиваются, катаклизмы прекращаются, все ужасные картины, которые в своё время сильно потрясли всех нас и побудили задуматься о собственной защите, превращаются в пустоту. Там, где раньше воевали народы, господствовали исполинские чудовища и орудовали бездушные машины, образовывались дымящиеся кратеры и жуткие руины, которые постепенно поглощались природными процессам, и на их местах возникали прекрасные сады, на которые не ступала нога разумного существа. Те, кто раньше воевали друг с другом, исчезали, перестали существовать: тоугвары, силимы, нагримы, манки, гехаалы, урганганы, калар-зиры, зоглы, найзеры и чуа – от них либо остались только лишь следы их цивилизации, либо вообще ничего не осталось. Сражения с каждым мирзидом становились всё реже и реже. И, видя всё это, мы чаще стали задумываться о том, где наш Беленгар, творец прекрасного. Витабир превратил свои хвалебные песни в молитвы, призывая нашего отца вернуться к нам и осчастливить нас свои взглядом, своим голосом, своим присутствием, а после даровать нам великое предназначение, которое он обещал. Но, сколько бы он так ни взывал, все его красноречивые песни оставались без ответа. И всё чаще посещала мысль, что мы оставлены своим творцом, что теперь мы сами по себе. От этой мысли было, нет, не страшно, а грустно. Творения Беленгара сумели подготовиться к приходу противника и к различным катаклизмам. Бояться нам было нечего. Но ощущение того, что мы оказались покинуты, вызывало печаль.

И в этот момент нумалианы поднимали вопрос о том, чтобы дать новое потомство. С ним они обратились ко мне, чтобы получить официальное разрешение от вариолы. Я уже не удивлялась этому, потому что нумалианы и хнеги все важные вопросы сначала согласовали со мной. И хоть все знали, каким будет ответ их вариолы, всё же они сами установили этот порядок и тщательно его придерживались. Так, наши внуки дали потомство, и Вазирр взял для этого внучку Мильи – Сика́ю, так что от их союза родились брат и сестра Кассу́м и Майя, которые впитали всю мудрость нумалиан и продолжили делать свой вклад в накопление знаний нашего народа.

Вельзал за это время сильно разросся. Так как оборонительную стену передвигать не получится, было принято решение строить новые дома за пределами стены. А в случае нападения противника были разработаны новые правила поведения для тех, кто проживает за стеной – чтобы они бросали своё имущество и бежали за стену. Даже если они что-то и потеряют, то пусть это будет что-то материально, чем более драгоценная жизнь. Однако, когда за пределами стены было понастроено очень много домов, Григориан посоветовался со мной, и мы приняли решение о возведении второго рубежа нашей обороны. Оставив немного места для возведения новых построек, хнеги приступили к образованию новой оборонительной стены. Ради экономии ресурсов было принято решение, что вторая стена будет меньше первой, а также были приняты некоторые допущения, касающиеся качества золотого сплава, из которого будет сооружаться эта стена. Так что допускались незначительные сколы и вмятины. Местные залежи полезных ископаемых уже начинали истощаться, именно поэтому все допущения и были приняты. Но вместе с этим отряд хнегов под предводительством нумалиана Левона снарядили экспедицию по нашему миру с целью найти новые места рождений полезных ископаемых. Однако все окружающие нас горы, во-первых, находились слишком далеко от Вельзала, чтобы наладить доставку, а, во-вторых, были богаты другим, менее ценным сырьём. Но выход был найден в магии. Сёстры-чародейки с помощью оранжевого цвета магии сумели сделать так, что горы, которые находятся в недосягаемости от Вельзала, переместились к нашему городу, так что рудокопы стали проделывать новые шахты, в которых продолжили добывать золото и другие металлы, чтобы делать прочные сплавы. Чародейское ремесло имело безграничные возможности, так что сёстры могли с его помощью переиначить весь мир так, как нам было угодно. А нам было угодно оставить всё как есть, потому что наш властелин сотворил всё совершенным. И менять в нём что-то не было нужды.

Часть 3

Жар войны за пределами нашего мира продолжал остывать. В каких-то уголках всё ещё вспыхивали крупные столкновения разных существ, но в большинстве пространств уже развивались мирные цивилизации, которые отдавали больше предпочтений именно невоенным ремёслам. Те, кто обладали магическими знаниями, использовали власть над эфиром, чтобы соединять разные точки пространства магическими коридорами, который позволяли им безопасно ходить меж мирами. Образовывались группы пилигримов и авантюристов, которые ставили себе целью путешествовать по разными мирам, а те, кто не могли этого, хотя бы уж в своём. Наблюдая за ними, некоторые из нумалианов тоже решают последовать их примеру, чтобы вкусить эту волю. Получив достаточно знаний из наблюдений за так называемыми валирдалами, они обретали возможность строить такие же коридоры. С первым лучом рассвета первая группа, состоящая из Аккада, Тива́я и моей дочери Савии, покинула Вельзал и пешком отправилась на восток. Отдалившись от нашего прекрасного города, они выстроили коридор до одного из обжитых миров и ушли из нашего мира. Да, они отправились в другие миры теперь не как проекции разума, но буквально перенесли свои физические тела из нашей колыбели в другие миры, которые обрели спокойствие и стали безопасными. После них в течение мирзида таким же образом ещё 36 нумалианов, объединившись в группы по трое или четверо, воспользовались уже проложенным путём, ведущим в другие миры, и устремились в великое путешествие.

Помимо любопытства, за пределы нашего мира их влёк и поиск своего предназначения. Хоть Беленгар на заре нашего существования и обещал подарить нумалианам и хнегам великое предназначение, со временем вера в нашего создателя изгладилась, даже несмотря на то, что мы наставляли своих детей, внуков и правнуков на путь истины, рассказывали им о творце прекрасного и пытались привить к нему любовь и уважение. Первое поколение было ещё более-менее восприимчиво к нашим рассказам. Второе уже слабо верило в нашего создателя. Они говорили, что если он и в самом деле существует, то уже давно оставил нас. Третье же поколение наших потомков так вовсе не принимало существование великих. И песнопения Витабира были для них только лишь красивыми словами, не более. И вот, устав ждать возвращения Беленгара, когда он принесёт нам смысл нашего существования, они сами устремляются искать этот самый смысл. Никто им не препятствовал. Мы, первые дети, сотворённые непосредственно им, продолжали верно хранить в своих сердцах те мгновения, когда его могущественный голос раздался сначала из света при создании нас, а после – из тьмы, когда он подарил нам хнегов. И мы до последнего мгновения помнили о его обещании вернуться, чтобы подарить нам великое предназначение. Мы были блаженны, потому что видели это всё и слышали, когда как наши потомки знают об этом только лишь из наших рассказов. Нет ничего удивительного в том, что они выбрали другой путь. Мы не отговаривали их от этого, не удерживали и не пророчили гибель вперемешку с несчастьями. Мы лишь просили их помнить своего создателя. Но не уверена, что они сдержат это обещание.

Итак, коридор валирдалов соединял наш мир с другими. Это означало как и то, что от нас кто-то мог выйти, так и то, что кто-то мог прийти и к нам. И вскоре это случилось. Первый межпространственный путешественник ступил в пределы нашего мира.

В тот прекрасный день Вельзал пребывал в обычной суете: Григориан и дозорные вели боевые тренировки и не теряли бдительности в ожидании пришествия противника. Даже когда внутри нашего мира и за его пределами царили мир и спокойствие, они продолжали нести дозор и держать свои тела, свои глаза и свои оружия в боевой готовности. Милья и садовницы с помощью магии ухаживали за Мирзидом. Кажется, тайны этого необычайного растения были бесконечны. Бакивар пропадал в своих путешествиях по нашему миру в поисках новых видов животных. И ведь нет-нет, да и вернётся с каким-нибудь открытием. Витабир занимался сочинением очередной песни хвалы нашему богу. Кажется, уже спето обо всём, что только можно. Однако его новая песня всегда удивляла нас своим необычным содержанием. Я, как всегда углублялась в познание собственной сущности. Никаких вопросов, требующих участия вариолы, не было, все отчёты показывали стабильное состояние Вельзала. И тут покой моих чертогов нарушается появлением сестёр-чародеек. Они использовали магию, чтобы просто возникнуть из ниоткуда. Обычно чародейки делали так, если появляется какое-то срочное дело или важный вопрос. А то, что их было сразу две, означало, что визит был сверх важным.

Ками, сохраняя спокойствие на лице, но источая тревогу в своих словах, сказала, что коридором валирдации кто-то воспользовался, в следствие чего в наш мир пришёл одинокий чародей. Эта новость сильно взволновала меня. Ещё бы. Наконец-то, кто-то соизволил прийти к нам. И судя по тому, что путешественник один да и при том ещё чародей, это вовсе не вторжение. Однако все сценарии были уже давно проработаны, теперь же осталось только лишь действовать в согласии с ними.

- Нужно встретиться с Григорианом. Срочно. – сказала я, пытаясь выглядеть серьёзно.

Сёстры только и успели кивнуть мне в ответ, как мы втроём тут же оказываемся на стене крайнего рубежа нашей обороны. Григориан, устремив свой взор вперёд, безмятежно глядел на восток.

- У нас гость. – послышался его голос, такой же спокойный, каким был и его взгляд.

- А ты откуда знаешь?

- В той стороне дрогнул эфир. Бакивар пошёл на север. Все остальные находятся в городе. Следовательно, это пришелец.

- Да, всё так. Сёстры-чародейки сказали, что это валирдал.

- Не похоже не врага. Очень жаль.

- У нас есть инструкции, как мы должны действовать. Отработаем хотя бы уж то, что можно.

Тот утвердительно кивнул.

Ждать явления этого валирдала пришлось какое-то время. Сначала на горизонте появилась точка, которая постепенно приближалась к нам, принимая очертания человека. Спустя ещё немного времени мы уже могли разглядеть, что на нём была надета мантия синего цвета, а в руках он держал посох. Ожидание было томительным, однако мы, как обороняющиеся, не могли оставить свой пост и выйти ему навстречу. И вот, он подошёл достаточно близко, так что мы могли их разглядеть. Да, их было двое: сам чародей и кто-то ещё был в его посохе. Мы ощущали чей-то разум, однако он был настолько могущественнее нашего, что проникнуть в него не могли.

- Добро пожаловать в Вельзал. Мы никогда ещё не принимали гостей из другого мира. А тут сразу двое.

- И я рад приветствовать вас, - послышался усиленный с помощью магии приятный голос этого человека, - Должен признать, это очень чудесное место. Когда я только приближался к нему, у меня вострепетало сердце. А теперь, стоя перед могущественным стенами, я не могу найти слов, чтобы выразить всего моего восторга. Меня зовут Паларатус.

- Очень приятно, Паларатус. Я – вариола Виктория, а это – наш командир Григориан и сёстры-чародейки Нами и Ками. Но ты не назвал имени своего друга, который заточён в посох.

Паларатус поглядел на этот предмет и отвечал:

- Это не важно. Просто живое оружие, не больше чем магический артефакт, который всего-навсего помогает мне в странствиях. Не обращайте внимания. Скажи, о прекраснейшая из дев, а что означает твой титул вариола?

- Надзирательница. Я избрана быть представительницей народа, состоящего из нумалианов и хнегов. Именно поэтому ты сейчас и говоришь со мной.

- Какая большая честь оказана мне, раз уж сама надзиратель вышла поприветствовать меня. Я – путешественник меж мирами, и цель моих скитаний заключается в том, чтобы разведывать неизведанное, познавать непознанное и знакомиться с незнакомыми. Я же могу в ответ на ваше гостеприимство рассказать то, чем ведаю сам, поделиться интересными историями и полезными знаниями.

- Мы видим, что твои слова искренни, Паларатус, путешественник меж мирами, а потому сердечно приглашаем тебя погостить в нашем величественном Вельзале.

Да, Паларатус был хорошим гостем, очень разговорчивым и дружелюбным, в отличие от его посоха. Сёстры-чародейки пытались распознать, что за магия была вложена в этот артефакт, однако это оказалось невозможным, как будто бы валирдал сказал неправду, и это не какой-то там предмет, что помогает ему в странствиях, на который не нужно обращать внимания. Что-то более серьёзное томилось в этом посохе, и разгадать эту тайну не было никакой возможности. Я в очередной раз спросила его в отношении этого посоха, но ничего конкретного наш гость о нём так и не открыл. Только лишь то, что он нашёл его в своих странствиях. Было понятно, что о нём нечего рассказывать, или же он просто-напросто не хотел этого делать, чтобы не выдать какой-нибудь страшной тайны, из-за которой наши с ним отношения быстро прекратятся.

Если не считать этого, Паларатус было приятным гостем. Его восхищало буквально всё в нашем величественном городе. Первым делом чародей обратил внимание на магический купол, который покрывает весь наш оплот. Он признался, что это просто замечательная идея, чтобы защититься от магии, которую могут наслать противники прямиком из другого измерения (странное слово, обозначающее мир, вселенную). Обещал взять на вооружение эту затеню. Он восхитился, как стройны шеренги наших стражников. С его слов выходило, что у нас образцовая дисциплина. Как прекрасны наши стены. Ему никогда не доводилось видеть, чтобы кто-то настолько сильно потратил и средств, и времени на то, чтобы возвести такое изящное, искусное и, самое главное, действенное оборонительное сооружение. Он использовал магию и сумел как-то понять, из чего состоит наша стена. И его похвала очень польстила нам. После этого он обратил внимание на дома, в которых жили хнеги. И это его тоже удивило. Он ещё никогда не видел такого, чтобы кто-то возводил постройки из чистого золота. А ещё похвалил нас всех за то, что мы придумываем разные формы для каждого отдельного дома, так что глаз радуется. В ответ он сказал, что есть миры, где строительство сводится к рутине. Архитекторы возводят не шедевры своего искусства, а просто вместилища для живых существ. Один дом похож не другой, все прямоугольные и серые – никакой оригинальности. А, проходя меж ними, он заприметил, что по дорогам совсем не ходит ни единого жителя. И тогда я поведала ему о тех народах, представителями которых я была избрана, и сказала, что нумалианы в большинстве своём заняты непрерывным процессом исследований с помощью своего разума, а потому их можно повстречать в домах или же в центре Вельзала, беззаботно наслаждающимися своей жизнью и занимающимися своим любимым делом. А, чтобы увидеть хнегов, я сказала, чтобы Паларатус дождался наступления ночи.

Григориан остался вместе со своими дозорными на стене, чародейки вернулись в свой урин, как сказал валирдал, используя ардуго – магию пространства. И вот, мы с ним вдвоём весь день неспеша двигались по пустым дорогам на запад, приближаясь к центру Вельзала, и обсуждали всё на свете. Я рассказала ему историю нашего сотворения, не уставая при этом возносить хвалу Беленгару. Собеседник признался, что впервые слышит этот имя. Он вспомнил навскидку несколько имён великих: Йор, Датарол, Ксариор, Кха́рдруг, Арлаго́ру, Тетра́н. Что интересно, при произнесении последнего имени он непроизвольно посмотрел на свой посох. Наверное, этот артефакт был как-то связан с этим божеством. Возможно, раньше предмет принадлежал этому Тетрану. Но вот про Беленгара он слышал впервые и стал интересоваться, богом чего является он. Я не поняла его вопроса. И тогда он сказал, что каждый великий обладает властью в какой-то одной сфере. Так, Йор – это бог магии, который покровительствует всем валирдалам, Датарол является богом войны, Ксариора – богом технологий. А богом чего является Беленгар? Я сказала:

- Он – творец прекрасного.

Тот немного призадумался, а после отвечал:

- Похоже на титул, но не даёт представления о том, в какой области он великий.

После того, как я подробнее поведала ему историю нашего происхождения, передала всё то, что нам сказал творец прекрасного, Паларатус понял, что мы не ходили вместе со своим великим, он не водил нас в войны и не руководил нами, как своими слугами. Я тогда изумилась, что он имеет в виду. И выяснилось, что те жуткие сражения, которые мы видели, пока исследовали миры с помощью своих разумов, и были войнами, в которых участвовали боги. Это погрузило меня в глубокие раздумья. Если Беленгар был великим, значит, он участвовал в сражениях. Но кого он вёл на битву, если мы были здесь? Получается, если бы кто-то из богов вдруг повернул бы своё воинство в нашу сторону, то мы никак не смогли бы выстоять против тех, кто идёт вместе со своим богом.

Под вечер мы достигли главной площади, где Паларатус увидел монумент, возведённый в мою честь. Приглядевшись, он понял, во-первых, что это была я, а, во-вторых, что именно этот монумент является центром магической защиты Вельзала, что купол, поглощающий магию, исходит отсюда. Я же поспешила заверить его в том, что меня изобразили тут без моего же согласия. А после этого мы принялись размышлять о магии. Он сказал, что магия делится по цветам эфира. И каждый цвет соответствует отдельной сфере магии. Сильные чародеи или те, кто хотят стать сильными чародеями, изучают каждую сферу по-отдельности. Так у них получается углубляться в каждый поток наилучшим образом. Но признался, что он не делает так. Вместо этого способа он изучает эфир целиком, но выбирает только такие методы, которые позволяют ему добиваться каких-то эффектов без материализации. Такой метод он назвал иллюзорной магией. Она построена так, чтобы показывать несуществующим образы, которые не могут причинить ущерб. Как пример он привёл магию огня и сказал, что эта сфера славится своей разрушительностью. Абсолютно каждый эффект, производимый чародеем огня или, как он назвал, зактаром, несёт с собой колоссальные разрушения. И, казалось бы, иллюзорному чародею нечего делать в этой сфере. Но нет. И вместо того, чтобы рассказать, как можно добиться срабатывания огненной магии без материализации, он это продемонстрировал. Из его рук вверх взметнулись два огненных шара, достигнув необходимой высоты, они взорвались, но не причинили разрушения, а распались на множество разноцветных искр, которые стали медленно опускаться вниз, но через какое-то время погасли. Этот эффект сопровождал громкий хлопок. Но, так как опускался вечер, то хнеги уже не спали. И, более того, этот взрыв заставил их на радость Паларатуса повыглядывать из своих жилищ.

Увидев наших меньших друзей, валирдал преисполнился радости и умиления. Их лица были ещё сонные, и они пока что не пришли в себя, а потому пытались выяснить, что сейчас произошло, из-за чего прогремел такой взрыв. Я подозвала ближайшего хнега, и тот предстал перед Паларатусом, чтобы тот мог познакомиться с нашими друзьями. И какое-то время до сгущения сумерек чародей расспрашивал мужчину, а тот ему отвечал. Так что маг в конце концов остался рад знакомству со вторыми детьми Беленгара.

После этого наши с ним беседы вновь вернулись к магии. Само собой, о чём ещё мог говорить тот, кто изучает магию? Пока мы были тут, перед моим монументом, Паларатус принялся расспрашивать, из какого металла сделано моё изваяние. И его теперь удивил наш чародит. Маг признался, что никогда в своей долгой жизни ему не доводилось видеть такой руды, которая взаимодействует с магией. Я лишь сказала, что чародит добывается в недрах гор, к которым прилегает наш город. А больше в нашем мире залежи этого ценного ресурса обнаружены так и не были. И Паларатус углядел в этом руку нашего Беленгара, что он специально подселил нас сюда, чтобы мы использовали все его дары. Приятно было слышать такое из уст того, кто не был знаком с нашим богом. Интересно, однако он никакого внимания не обратил на парящий над землёй замысловатый дворец. Наверняка он уже насмотрелся на диковинную архитектуру, пока ещё только шёл сюда.

Мы посетили первый этаж, где располагался Мирзид. До цветения было ещё достаточно далеко, поэтому Паларатусу пришлось довольствоваться только лишь нашими рассказами, насколько прекрасен главный цветок и какой аромат при этом стоит. Но там он познакомился с Мильей и её садовницами. Чародей признался, что и такое растение он видит впервые, вновь разглядев в этом руку нашего творца. Садовнице понравилось то, что наш гость назвал Мирзид чудом от Беленгара. И она присоединилась к нам в обсуждении этого прекрасного растения.

Мы достигли шахт, в которых добываются все полезные ископаемые, в том числе и чародит. Но входить туда не стали, потому что всё там сделано под хнегов, а потому нам будет неудобно передвигаться по низким коридорам, в которых можно легко испачкаться. Но Паларатус всё же поговорил с шахтёрами, которые занимались промыванием руды.

Мы прогулялись по городу и даже нашли в одном из закоулков Витабира, который сочинял очередную песнь, прославляющую нашего создателя. Сейчас он искал вдохновения в неприметных уголках Вельзала, чтобы начать выражать величие нашего города через закоулки, постепенно подбираясь к наиболее примечательным местам, чтобы потом вылить свою песнь в хвалу нашему создателю. Вот уж действительно, воображение нашего певца не имеет границ.

И в течение всей ночи мы просто гуляли по Вельзалу, встречали разных нумалианов, и я узнала, какие цели преследует сам Паларатус. Он грезил путешествовать по мирам, но не просто для того, чтобы наслаждаться ими, прекрасными пейзажами и общением с существами, что населяли такие миры, а чтобы отыскать себе союзников, с которыми он построит великую империю, в которой каждый маг сможет обрести приют, сможет прикоснуться к любой сфере магии, а после начать изучать ту, которая понравилась ему. Там не будет границ, и каждый сможет достигнуть таких вершин, какие только поставит перед собой. Что ж, вполне благородно, однако, когда я стала говорить о том, что магия бывает опасной, и нельзя изучать всякие сферы, наши с ним мнения разделились. Паларатус не видел ничего плохого в том, чтобы изучать тёмные искусства, ведь боги создали и те сферы магии, и другие. А, значит, они допускали, чтобы их творения прикасались к любым знаниям. Пока он излагал свою точку зрения, мой взор исследовал его сущность, чтобы сравнить её со своей. И да, я поняла, что мы различаемся. Нумалианы созданы из света. В нас зиждется сущность, противоположная тьме. А потому тёмные знания, искусства, сущности – вообще что-то тёмное, попавшее в нас, погубит. Мы не сможем принять эту тьму, адаптироваться под неё, слиться с ней. Нет. Тьма, словно яд, будет постепенно губить нас, пока не прервёт наше существование. Уверена, то же самое касается и тёмных существ – попытавшись принять в себя свет в любом его проявлении, они будут губить себя, но не смогут применять эти знания. Он же, тот, кто называется ленгерадом, не имеет в себе ярко выраженного уклона в одну из сторон, а потому способен принять в себя и тьму, и свет в любых соотношениях, не боясь при этом погибнуть от избытка или недостатка одного из них. И я не стала переубеждать его, но лишь сказала, что это его путь. И если он чувствует себя хорошо на нём, то пусть продолжает и не позволяет кому или чему бы то ни было сбивать его с этого направления. Кажется, его мой ответ удивил, но удивил в хорошем смысле. Так что он остался рад, что я с уважением отнеслась к его взглядам.

Паларатус остался в Вельзале на два дня. Он пытался найти общий язык с нашими чародейками, однако они прикрывались тем, что сильно заняты, и у них нет времени для того, чтобы вести милые беседы о магии. А ведь нашему гостю так сильно хотелось поближе познакомиться с теми, кто разделяет его ремесло. Но тот смирился и подумал, что сможет добиться возможности поговорить с ними попозже, когда у них будет свободное время. А пока мы с ним разговаривали о моей способности проникать в суть вещей, а также путешествовать по мирам при помощи наших разумов. В частности его интересовала иллюзорная сторона этих способностей. Он спрашивал, можно ли с помощью нашей силы показывать другим какие-нибудь картины. Я отвечала, что мы можем смотреть глазами друг друга. Он утвердительно кивнул, а после спросил, можно ли показывать несуществующие картины. Я отвечала, что мы можем и так, однако всё равно это будет выглядеть как неправда. И после того, как видение окончится, тот, кто его смотрел, поймёт, что всё было ненастоящим. Такой ответ тоже порадовал Паларатуса. Он задавал ещё многие вопросы, касающиеся нашей врождённой способности. И всё, что я ему рассказывала, он принимал с восторгом. А в конце так вовсе сказал, что было бы неплохо открыть такую сферу магии.

В полдень мы с ним послушали песнь Витабира, и чародей сказал, что певец использует изае – магию слов, чтобы сделать звучание своего голоса более мелодичным, а тексты – более проникновенными. Паларатус признался, что в этой сфере довольно трудно разграничить иллюзорные эффекты и боевые, но сам пользуется некоторыми приёмами оттуда. Он также сказал, что если Витабир будет продолжать практиковаться с этими чарами, то в конце концов сможет вкладывать свою магию в каждое слово, каждую букву и каждый звук, так что не нужно будет даже вникать в смысл его пения, чтобы подвернуться воздействию изае. Он будет очаровывать, запугивать, сбивать с толку, подчинять своей воле и усыплять одним лишь только мычанием. Витабир же отвечал ему, что цель его пения состоит в том, чтобы возносить хвалу Беленгару и побуждать к этому других. Он подчеркнул: побуждать, а не принуждать. Потому что хвала должна идти от чистого сердца. А если кто-то делает это не по своей воле, то цена такой хвалы стремится к нулю. Чародей и певец поговорили на тему богов, хвалы и подчинения, а после мы с ним направились к чародейкам, чтобы посмотреть, не освободились ли они от своих дел. Но выяснилось, что их так все не было в урине. Я предложила Паларатусу подождать их, но тот с добротой на лице отвечал, что в этом нет необходимости. Он не хочет мешать их великим проектам, над которыми они работают. А потому направился к главным вратам Вельзала, чтобы вернуться к точке валирдации. Ведь он усердно стремится к исполнению своей цели. Я сопроводила его до выхода из нашего города, и под сгущающиеся сумерки наш первый гость направился восвояси.

- И что он видел? – совершенно невозмутимо спросил Григориан.

- Я показала ему весь наш город. В Вельзале не осталось ничего, что он не видел.

- Представь, что враг хочет напасть на нас. Но, прежде чем вторгнуться в наш мир, он направляет к нам одного-единственного своего воителя, который, притворившись добрым и безобидным путником, проникает в наш оплот и, как ты говоришь, видит весь наш город. Теперь он уходит так же спокойно, как и пришёл сюда, чтобы вернуться к своему полководцу и всё рассказать. Теперь враг знает о нас всё, что только можно, и способен распланировать тактику нападения так, чтобы нанести нам самый сильный урон.

Его глаза испытывающе глядели на меня. Хоть их он сделал обычными, однако я видела, как внутри него бурлило беспокойство. Я же со всем спокойствием как на лице, так и на душе отвечала ему:

- Вот именно поэтому, когда он входил в Вельзал, ты встречал его не в одиночку. Я заглянула ему в разум и сердце и не увидела… - я осеклась, потому что всё-таки кое-что в нём было.

- Продолжай. – попросил полководец.

- Разве что его посох. В нём томился какой-то разум. Паларатус утверждает, что это самый обычный магический артефакт, который помогает ему в его странствиях. И, когда он это говорил, я видела, что он не лжёт. Однако, во-первых, в его посохе кто-то или что-то очень могущественное, а, во-вторых, он не сильно охотно о нём рассказывает. И только лишь при упоминании одного из имён великих – Тетран – он показал, что его посох как-то связан с этим божеством.

- Я доверяю тебе, Виктория. И если вдруг ты своим пытливым разумом сумеешь разгадать эту тайну, только дай знать. Мы будем готовы к приходу этого Тетрана.

- Спасибо. – лишь кинула я ему на прощание, а сама побежала к сёстрам-чародейкам.

Однако не успела я далеко уйти от крайнего рубежа стен, как они обе объявились передо мной прямиком из воздуха. Я уж подумала, что они хотят мне что-то сказать, но на самом деле они поняли, что это я хочу с ними поговорить, а потому сами отыскали меня.

- Ответьте мне, почему вы не хотели принимать Паларатуса?

- Его посох не магический. Там было какое-то живое существо, о котором он не хотел говорить. Не хотел, значит, было что скрывать. Он скрывал что-то от нас, мы скрывались от него.

- Разумно. Но вам я скажу то же самое, что сказала и Григориану – этот чародей на протяжении всего времени пребывания тут ни разу не солгал и даже не пытался. Его сущность была у меня, словно открытая книга, которую написал хнег. Я отчётливо видела в большинстве случаев искреннее восхищение, иногда гордость за самого себя и лишь единожды различие во мнениях, которое мы сумели сгладить. Но лжи – никогда.

- Мы верим тебе. Остаётся лишь надеяться на то, что Паларатус не нашёл способ, как обмануть тебя.

После этого происшествия весь Вельзал довольно продолжительное время говорил о нашем первом госте. Все были рады, что это оказался не враг. И даже толки о его странном посохе не привнесли смуты в нашу обыденность, потому что все доверяли моей способности прозревать сущности и видеть всю глубину мыслей и сердца. Именно из-за этого они меня избрали на пост вариолы. Я же всеми силами стремилась не дать врагу навредить Вельзалу, но в то же самое время пыталась не оттолкнуть тех, кто шёл к нам из любопытства и дружеских намерений.

Но там, где был один пришелец, обязательно объявится и второй. Пришлось, конечно, для этого подождать 2 мирзида, но вот через коридор валирдации к нам приходит очередной пилигрим.

Я, Григориан и сёстры-чародейки стоим на оборонительной стене и взираем на восток, где совершенно недавно через проход валирдалов перешёл чародей. Мы настроились ожидать его долго, как это было с Паларатусом, однако этот оказался более практичным. Он задействовал одну из своих магических сфер и добежал до нас. Остановившись так, чтобы мы могли его разглядеть, он принялся осматривать магический купол. На себе он носил лишь мантию разных цветов, а руки были пусты. Его лицо изобиловало не просто удивлением, а прямиком изумлением. Я позвала его. И только после этого он обратил внимание уже на всех нас. Задействовав жёлтый цвет эфира, он в одно мгновение подбежал к нам и стал вглядываться в наши лица. И я читала в его разуме и сердце мерзость. Это был очень неприятный ленгерад, который принялся разглядывать меня и сестёр как объекты своих похотливых желаний. Чародейки сразу же прониклись всей мерзостью к нему и тут же исчезли, вернувшись в свой урин, оставив меня и Григориана разбираться с этим ничтожеством. Если честно, мне тоже захотелось убежать от него. Григориан глянул на меня, как бы прося совета, как поступить в этой ситуации. Вроде бы враг, а вроде бы и не враг стоит перед нами. Что с ним делать? Низринуть всю мощь боевой закалки? Или же проявить снисхождение? Я, конечно же, избрала второй путь и сделала замечание этому похотливому существу, которое было больше похоже на животное, нежели на того, с кем можно вести конструктивные диалоги. Тот впал в самое настоящее недоумение, но потом собрался с духом обещал держать себя в руках. Мы с полководцем переглянулись, и тот всем своим видом показал, что не верит в это чудесное перевоплощение. И всё же я решила дать ему шанс.

Увы, но Григориан был прав. Этот лицемер не сумел измениться. Это было видно из его поведения. Конечно, идя по Вельзалу и видя пустующие дороги, он не проявлял своих ничтожных качеств, но и манера говорить, и движения тела, и темы, которые он поднимал, показывали, что этот ленгерад был других моральных принципов. Из-за этого я многого не рассказывала ему о нашем народе и нашем городе. А, когда нам повстречалась Милья, то вся его гнилая натура тут же проявилась.

Наша садовница прекрасна. И не только внутренне, но и внешне. Она всегда любила лёгкие наряды, украшенные живыми цветами. Маленькие Мирзиды она даже вплетала в свои роскошные светлые волосы. Её походка была настолько лёгкой, что казалось, она парит, не касаясь ногами земли. А её улыбка была просто обворожительной. Истинное воплощение природы. И вот, стоило только этому Ардэ́ту увидеть её, как тут же поток похотливых мыслей хлынул из его сердца в разум, затмив все предостережения, которые мы с ним обсудили. Милья, никогда не испытывавшая на себе настолько хищнического взгляда, не знала, куда ей подеваться. Хотелось просто исчезнуть, лишь бы не ощущать больше этого страшного чувства. И, пока из его рта не посыпались всяческие непристойные намёки, которые уже готовились слететь с его языка, я снова обратилась к нему со всей строгостью. С горем пополам всё-таки удалось унять его ничтожность. Да и сам чародей старался бороться со своей натурой, пытаясь избегать встречаться взглядами с прелестной садовницей. Выждав немного времени, чтобы понаблюдать, как он справляется со своей похотью, мы решили воспользоваться случаем встречи с Мильей, чтобы посмотреть на одно из чудес Вельзала – Мирзид. Нумалиан робко пригласила нас на первый уровень дворца.

Когда мы оказались в помещении с этим цветком, то повстречались там с нашими дорогими садовницами-помощницами. Молодые девушки-хнеги пытались казаться как можно более дружелюбными, чтобы произвести хорошее впечатление на гостя Вельзала. Приятный Паларатус им понравился, так что они предполагали, будто бы и Ардэт будет таким же. Однако, стоило ему только увидеть хнегов, как его лицеприятие снова проявилось в нём. Он не мог сдержать своего омерзения. Даже без способности проникать внутрь души можно было прочитать на его лице, что он сторонился наших дорогих сестёр из-за их внешности. Вся радость и всё предвкушение наших садовниц в миг обратились глубокой печалью. Милья тут же кинулась их утешать, а я буквально выволокла этого валирдала наружу. Мало того, что он оскорбил наших друзей, так ещё и сам оскорбился тем, как я с ним поступила. Когда моя рука всё-таки отпустила его шкирку, он разразился мерзкой бранью:

- Как ты смеешь трогать меня, женщина? Я – уважаемый среди чародеев ктиоханин! Ко мне вообще многие обращаются на Вы, поняла?

- Ты не ктиоханин, а кретин. Как ты смеешь приходить в наш славный город и вести себя столь мерзким образом?

- Я что, виноват? Я – чародей прямолинейный и не привык что-то скрывать. Надо было заранее предупредить, что остальные садовницы не горячие красавицы, а какие-то гоблины!

- Уходи прочь. Тебе не место в нашем Вельзале.

- Да пожалуйста! Затворники! Там, откуда я родом, женщины мечтают, чтобы я пригласил их к себе в постель. А у вас тут цирк какой-то.

Наверняка он хотел использовать свой жёлтый эфир, чтобы придать себе ускорение и убежать из Вельзала, да вот только купол не позволял просачиваться магическим потокам. Так что он лишь выставил себя как посмешище, показав нам с Мильей, что при беге он натряхивает своей задницей посильнее, чем это делают даже девушки. Что ж, пришлось ему терпеть моё общество до самых врат, выводящих из нашего бастиона. И, оказавшись вне периметра магического купола, он умчался на всех парах, попрощавшись с нами каким-то обидным словом.

- Что, я оказался прав? – как всегда, невозмутимо спросил Григориан.

- Прав. Хоть он и попытался похоронить свои мерзкие привычки глубоко в своём сердце, стоило ему только увидеть Милью, как вся мерзость тут же вылезла наружу, - воитель сжал кулаки до белых костяшек, - А, когда увидел помощниц садовницы, они показались ему мерзкими гоблинами.

- Это последний раз, когда мимо меня проходит враг. – голос был невозмутим, когда как возмущение в сердце металось, словно буря.

- Он не враг. – уложила я свою ладонь ему на плечо, - Просто он допустил, чтобы в его сердце проникла эта отрава. Он сам от неё страдает, просто не видит выхода.

- Я бы ему показал.

- Прибереги гнев для настоящего врага.

- Если он, конечно, повстречается.

Спустя один мирзид по коридору валирдации пришёл ещё один чародей, а после этого валирдалы посещали нас чуть лишь не каждый меньший мирзид, а то и два раза. К счастью, все они были столь же воспитаны, как и Паларатус, но, в отличие от иллюзиониста, у них не было никаких тайн, которые они пытались скрывать. Вот уже с ними наши сёстры-чародейки могли иметь дела. Для того, чтобы обмениваться опытом, они даже убирали магический купол, чтобы чары могли производиться без помех. Помимо встреч с чародейками, истинные валирдалы, конечно же, хотели познакомиться с нашей культурой и бытом. Никто из них не испытывал омерзения при виде хнегов. Наоборот, они старались вести себя с ними как можно более дружелюбно. И нашим друзьям эти ленгерады нравились. Как же всё-таки хорошо оттого, что мир наполнен по большей степени светлыми и добрыми существами, отвергающие нечестие и воспитывающие в себе благородные качества.

Принимать на пороге своего мира валирдалов стало для нас своего рода традицией. Но всё же однажды к нам пришёл новый гость. И, когда сёстры-чародейки в очередной раз сообщили мне, что кто-то приходит через коридор валирдации, я и подумала, что это очередной пилигрим с очередной интересной историей, который станет обучаться у наших чародеек. А потому воздвиглась рядом с Григорианом на третьем рубеже обороны (да, к тому времени Вельзал стал ещё больше, так что пришлось возводить ещё одно кольцо стен). Обсуждая наши обычные темы, мы вглядывались в даль, ожидая, когда же на горизонте появится наш новый будущий друг. Обычно валирдалы стремились различными способами как можно скорее преодолеть большое расстояние и предстать перед нами. А этот никуда не торопился, будто бы прогуливался по нашему миру, наслаждаясь природой. Я даже перенеслась к точке валирдации посредством своего разума и увидела, как он и в самом деле никуда не торопится. Да, он идёт по направлению к нашему городу, держа в руке незамысловатый посох, однако постоянно кружится на месте, как будто бы наблюдает за полётами птиц.

Григориан, который тоже переместил своё сознание туда, заметил на свой невозмутимый манер:

- Это что-то новенькое.

- И не говори. Валирдалы утверждают, что время – это жизнь. Тот, кто ничего не делает, просто-напросто умирает.

- Может, это и не валирдал вовсе?

- Вполне. Что ж, - вздохнула я, - Пойду встречу его. А то мы так три дня будем ждать его.

- Если что, я наблюдаю за тобой.

- Спасибо.

Григориан оказался прав. Это был не валирдал. Ростом он был высоким, прям как я. Мантия была целиком жёлтая, как и подобает онтоханину, однако разительно отличалась от тех, что на себе носили валирдалы. Ну и его длинные уши, а также вытянутое лицо отличали его от ленгерадов. Увидев меня, он сначала смерил своим взглядом, а после почтительно поклонился передо мной и произнёс:

- Я очень рад приветствовать тебя, светлое создание.

Я долго разглядывала его сущность, пытаясь поверить в то, что такие совершенные творения существуют на самом деле. Гость долго молчал, позволяя мне изучать его, но привёл меня в чувства словами:

- Меня зовут Карлензо́р.

- Да, точно, прости. – я будто бы пробудилась от долгого сна, - Я – Виктория. Прости за бестактность, но позволь мне узнать, кто ты?

Тот заулыбался и отвечал:

- Я – тиср. Но, наверное, будет легче сказать, что я – лесной или древесный эльф.

- Эльф?! А тёмный или светлый? Хотя что я несу? Конечно, ты светлый.

Тот приятно заулыбался:

- Тут ты неправа, хотя, должен признать, мне очень приятно видеть того, кто хоть немного разбирается в нашем народе. Да, я не тёмный, как ты заметила, эльф, но и не светлый. Я – лесной или древесный, другой вид эльфов, получившийся от смешения эсра – тёмного эльфа – и далра – светлого.

- Как же мы давно не наблюдали за вами, что пропустили рождение твоего народа.

- Наблюдали? И как же?

- Ох, Карлензор, сколько же ты узнаешь, пока будешь пребывать в нашем городе. Но знай: видеть в нашем мире такое совершенное существо, как ты, это большая радость. Скажи, а ты можешь быстро перемещаться?

Прежде чем ответить на мой вопрос, он продемонстрировал свой способ перемещения – по мановению руки Карлензора задул лёгкий ветерок, просто лёгкий ветерок, который не сможет поднять ничего тяжелее пылинки. Однако маг воздуха расправил руки, как бы давая ветру подхватить себя, так что он повис над землёй, а после я услышала ответ:

- Ещё как могу. Кстати, а ты знала, что в вашем мире бродит демон?

- Что такое демон? – усмехнулась я, услыхав очередное новое слово от этого интересного гостя.

- Это огромный ветер, ураган, целый катаклизм, который настолько злой, что не знает ничего, кроме как уничтожать, разрушать и убивать.

- Нет, не знала. И что, он хочет разрушить Вельзал?

- А что такое Вельзал?

Я в очередной раз не смогла удержать смеха:

- Неизвестное следом за неизвестным. Вельзал – это наш город, в котором живём мы, нумалианы, и наши друзья, хнеги.

Карлензор опустился наземь и заметил:

- А, так, значит, вы не люди и не ленгерады, а нумалианы.

- Как же интересно начинается этот день, не находишь?

- Согласен, если ещё учесть то, что в мире, из которого я пришёл сюда, день уже подходил к концу.

- Так всё-таки. Этот твой демон хочет разрушить наш Вельзал?

Карлензор повернулся ко мне спиной и стал всматриваться в даль. Я пыталась делать то же самое, однако ничего, кроме бескрайнего поля и леса, вырастающего на горизонте, не видела. Но не стала мешать тисру делать своё дело. Через какое-то время он глянул на меня и заговорил:

- Теперь, когда я у него спросил, не планирует ли он разрушить Вельзал, демон повернул в нашу сторону и попытается сделать это.

Я не могла поверить, что он говорит это на полном серьёзе, ведь и выражение лица, и спокойствие в сердце показывали, что он ни капли не напряжён. Но вот, читая сущность этого эльфа, я видела, что он сказал правду. Кажется, самое время начать паниковать и обвинять его в предательстве. Но его спокойствие чудесным образом передавалось и мне:

- Нам готовиться к войне?

- О, нет, что вы? Против ветра-демона вы не сможете выстоять.

- Тогда что, бежать?

- Зачем? Лучше пошли посмотрим на твой город. А, когда Меганду́г Призыватель бури подойдёт ближе, я выйду к нему и либо договорюсь, либо уничтожу.

После этой фразу он мне понравился ещё больше. А потому я согласилась с ним. Он использовал ветра, чтобы они его донесли до врат Вельзала, я же прибегла у помощи этого самого ардуго, чтобы, как говорили валирдалы, пододвинуть пространство к себе. Но как по мне, то ничего, кроме как самой себя, я не двигала.

Стоит отдать должное Карлензору, древнее наречие из его уст звучит как-то чище, так, как в нас его вложил Беленгар. Валирдалы, несомненно, молодцы, что потрудились изучить древнейший язык, но было видно, что для них он не был родным, ведь все слова, что они произносили, получались как-то с акцентом. Но тиср излагался так, как мы общаемся друг с другом. Это ещё больше приближало нас к нему. А потому слушать его историю было одним сплошным удовольствием.

[Карлензор вкратце пересказывает историю далров и эсров, опуская различные детали, а после уже переходит к пересказу уже непосредственно своего народа]

Как этот самый Заенор сумел дать потомство, наш тиср затруднялся ответить. Было лишь два варианта. Первый – он взял в жёны какую-нибудь далру. Так как в те времена светлые эльфийки переживали кризис мужей, ведь мужчин у них отнимали арлисы, то девушка, с которой познакомился Заенор, была только рада, что на неё кто-то обратил внимание. Второй – он создал себе потомков. Карлензор говорил, что первый тиср был хоть и смирен, однако очень изобретателен. Быть может, при помощи какой-нибудь магии, а то и вовсе божественных сил он сотворил себе сыновей и дочерей, которые уже после этого размножались как обычно.

Количество тисров росло. И не зря же их называют древесными эльфами. Вот они тем и были необычны, что возводили себе дома прямиком в кронах деревьев. Да, их светлые братья с помощью своей магии выращивали себе живые дома, внутри которых были все удобства. Тисры обустраивали кроны и жили там. Эльфов было не так уж и много, а потому места должно было хватить сполна для двух народов. Но далры увидели, как тисры живут, и стали злиться ещё и на них, как будто бы не остыли после ссоры с эсрами. Заенор и Торваилель пытались прийти к согласию, но далры были настолько раздражены, что не хотели идти ни на какие компромиссы, а потому выгнали следом за тёмными эльфами ещё и лесных. Так что Мордалаль, наконец-то, теперь принадлежит только им, им и больше никому. Или нет?

Оказалось, что не все тисры покинули свой родной мир. Карлензор остался в нём. Наш гость рассказывает, что в тот момент, как далры рассорились с тисрами, он находился на территории бывшего Теоссира. Что делал? Слушал ветра.

Да, Карлензор особенный тиср. Он умеет общаться с ветрами. И речь здесь идёт не о том, что он практикует магию ветра, о чём говорит его желтая мантия. Да, Карлензор маг ветра, однако он познал эту область магии настолько глубоко, что научился не повелевать ветрами, а общаться с ними, как одно разумное существо разговаривает с другим, как мы с ним тогда разговаривали. Почему же никто, кроме Карлензора, не научился такому тонкому искусству взаимодействия с ветрами? Всё дело в том, что тисры вообще, от слова, совсем не предрасположены к магии. Ведь как бывает? Родился ленгерад. И хочет он этого или нет, но в конце концов начинает видеть эфир. Так вот, из тисров никто с возрастом не начинал видеть магическое пространство. Да и при любом желании не могли начать его видеть. Просто им не было дано. Да, её практиковали далры. В основном природную. Но при желании любой мужчина-светлый эльф мог взяться за познание других сфер магии. Главное, чтобы не тёмные искусства. А так, вода, воздух, земля, знаки, жесты, слова и даже яды с огнём, но только чтоб ничего тёмного и опасного.

И вот Карлензор увязался за одним из далров, чтобы тот стал обучать его магии ветров. А тот ни в какую не хотел браться за своего древесного брата, говоря, что тисры не могут творить магию, и всё тут. А почему именно воздушную магию? Сам тиср этого и не знает. Просто на душу легло, и всё. Не иначе, как великое предназначение. Да вот только, если у далров богиня – Далармиэль, у эсров бог – Эсертиол, то у тисров-то никого нет. Откуда ж у него взяться великому предназначению? Это до сих пор остаётся загадкой. Карлензор спросил у далра:

- А если я через какое-то время приду к тебе и докажу, что не просто могу видеть эфир, а прямиком управлять им, возьмёшься за обучение?

- Да если такое случится, я сам к тебе в ученики набьюсь.

Карлензор покинул своего учителя и принялся искать колодец желаний, который спрятался где-то в глубинах Мордалали. Главное, не перепутать его с колодцем забвения, а то испьёт не той воды и забудет, кем был, вместо того, чтобы научиться управляться эфиром.

Вот и отправился лесной эльф по лесу тёмному и непроходимому блуждать, чтобы отыскать этот колодец. Крадётся он по нехоженым местам, обступает корни энтов и орту-аравов, перешагивает и уклоняется от паутины, что были развешаны местными охотниками, как вдруг встречается с глазами арлисы. Зрачки дикие, во тьме светятся, но сама дружелюбие источает. Ей очень понравилось, что Карлензор старается не рушить чужие сооружения и не наступать на чужие конечности, а потому и спрашивает его, что здесь забыл тиср одинокий. Карлензор сказал ей, что ищет колодец желаний и что загадать хочет дар управления эфиром, чтобы обучаться у далра магии ветров. Посмотрела на него арлиса с большим интересом, а после ответила, что нет такого колодца в Мордалали. А лишь колодец воспоминаний и колодец забвения. Карлензор тогда сильно изумился, ведь отчётливо помнил именно колодец желаний. Каждый, кто загадает что-нибудь, а после испьёт из него, получит желаемое. В общем, стоит перед обитательницей лесов и пытается вспомнить, откуда ему известно об этом колодце, однако в памяти не сохранилось этого. Арлиса вновь повторила, что никогда ничего не слышала о чём-то подобном. Потом, чуть призадумавшись, добавила, что в отношении этих двух колодцев существует правило – если какой-то из них Карлензору действительно необходим, то пусть приложит все усилия, и тогда нужный колодец сам даст себя найти. Быть может, ему как раз таки нужен был колодец воспоминания, да он что-то напутал. Но арлиса предупредила, что колодец, который ему нужен, окажется бесполезным, если на Карлензоре лежит предназначение. И эльфа это совсем задело, ведь, как он рассудил, бога у него не было, а, значит, и предназначения никакого на нём не лежало. А потому, получив такое заверение, но всё же пребывая в глубокой задумчивости, тиср направился на поиски заветного источника желаний или, быть может, памяти, чтобы испить из него и посмотреть, что будет.

Эльф признался, что это поубавило его прыти. И он шёл так какое-то время, сам даже не зная, куда идёт. Но почудилось ему, будто бы лес расступался перед ним, образуя дорогу, которую обычным взглядом невозможно увидеть, однако взгляд духовный давал такую возможность. И ориентируясь по своему внутреннему чувству, он продолжал отчётливо видеть этот путь и шагать по нему, при этом не переставая аккуратно ставить ногу, чтобы не навредить обитателям лесов. Но тут же пришло другое озарение: откуда у него вдруг прорезался духовный взор? Он не бог и не какой-нибудь могущественный маг. Карлензор предполагает, что это было подарком леса, что именно уважение к природе позволило ему увидеть этот путь. Так как он – лесной эльф, то и лес для него ближе, чем для далров. Вот он и ступал осторожно, дав лесу Мордалали понять, что он достоин этого дара.

И вот, пропетляв довольно продолжительное время в непроходимой чащобе, он выходит на открытое пространство, а по середине стоит тот самый колодец. Карлензор подошёл к нему и заглянул внутрь. Да, вода там была – можно хоть рукой достать. Да вот только что это за вместилище: воспоминаний? желаний? забвения? Что бы это ни было, пока он не выпьет, не узнает. Лес его куда-то вёл. Значит, ему это было нужно. А потому, отбросив все свои сомнения, сложил он ладони так, чтобы получилась пиала, а после набрал воды оттуда. Поднёс её к губам, понюхал, лизнул, но ничего не почувствовал, кроме лишь того, что вода прохладная, освежающая. Взял, да и выпил её. А после стоит и смотрит вверх, ждёт, когда эфир начнёт проявляться в глазах. Колодец же, сделав своё дело, зарос, так что лесной эльф посреди чащи оказался. Всё стоит и ждёт, когда же магический взор ему откроется.

Долго стоял, долго ждал. Уже все кроны изучил, а взгляд так и не прояснился. И тогда подумал он, будто бы ему колодец забвения попался. Но в тот же миг все воспоминания в голове перебрал и понял, что ничего не забыл из своей короткой жизни. Значит, всё же из колодца воспоминаний выпил. А колодца желаний нет и не было в помине. Ну что же, делать было нечего, пришлось ждать, что же будет дальше. Ничего лучшего эльф придумать не смог, кроме как снова уставился в пучину чёрных крон да и стоять так, пока эфир ему чудиться не начнёт. Или пока себя не забудет. Или пока что-нибудь не вспомнит. Стоит так и ждёт. Но понимает, что другое казаться ему начало – голоса всякие разные, как будто бы кто-то на ухо ему шепчет. «Арлиса» - подумал тиср и стал разговаривать с ней. Но быстро понял, что он тут один. «Паранойя» - тогда заключил эльф. Но откуда ж ей взяться, если он всю жизнь в здравом уме был? Тогда Карлензор подумал, будто бы это результат действия колодца воспоминаний. Наверное, выпив из него, он получил воспоминания других эльфов, вот он и слышит их. Но тут же стряхнул с себя эту дурную мысль и стал вместо того, чтобы всматриваться, вслушиваться в то, что пытались ему голоса говорить. Стоял так, ухом водил вслед шёпоту, а он как будто бы вокруг него плавает. Не отступал Карлензор, всё продолжал вслушиваться и улавливать то, о чём пытался с ним говорить этот шёпот. Только половину фразы поймает, а дальше ускользнёт. Но эльф не сдавался и продолжал делать попытки понять, что же ему говорит незнакомец. И труды его вознаградились.

«Приветствую тебя, слышащий ветра. Меня зовут Ки́лдер, лёгкий порыв» - таковым были слова шептавшего. И смекнул Карлензор сразу же, что колодец-таки правильный ему попался, что исполнил его желание, да только не так, как эльф себе представлял, а гораздо-гораздо лучше. Он ему дал не способность видеть эфир, чтобы обучиться магии ветров, и даже не саму магию ветров, а нечто, гораздо более лучше – слышать ветра и говорить с ними. Настолько сильно тиср обрадовался этому дару, что так и продолжал крутиться на месте, всё снова и снова прослушивая то, что ему говорил Килдер. Он настолько привык к этому, что уже не нужно было направлять ухо следом за лёгким порывом, а он мог слышать всё, что тот собирался сказать, просто будучи поблизости. Но также он понял, что, помимо Килдера, тут были и другие ветра, которые пытались говорить с тем, кто научился слышать их. Конечно же, Карлензор стал прикладывать все усилия, чтобы научиться различать также их шёпот. В итоге, он приучился к тому, чтобы воспринимать слова других.

Ката́м, пылевой вихрь. О́ллитан, шепчущий в листве. Карм, гонящий облака. И Вахи́р, тихое завывание. Все эти ветра слетелись сюда, чтобы поговорить с тем, кто их может слышать. Но именно, что слышать. Для того, чтобы говорить с ними, нужна была более усиленная тренировка. И Карлензор, пытаясь отыскивать дорогу из этого леса, не переставал разговаривать с ветрами. Конечно же, первым делом он пытался говорить с ними вслух. Вспоминая это, эльф посмеялся над собой, каким же он был тогда глупым. Ведь Килдер, Катам, Оллитан, Карм и Вахир буквально кричали ему, вопили, пытаясь показать, как нужно правильно говорить на языке ветров.

- Ты поняла, о чём я? – с затаённой радостью спросил он меня, но не дождался моего ответа, как тут же понизил голос до шёпота и произнёс, - Шёпот. Понимаешь? Шёпот. Они кричали мне, пытаясь дозваться до меня, но слышал я только лишь еле уловимый шёпот. Шёпот – это крик ветра. Но что же тогда слово? – он снова не дождался моего ответа, - Мысль. Да, ветра слышат мысли. Кстати, я много путешествовал по мирам и общался с финтарами (это маги ветров) и выяснил, что на самых последних этапах изучения этой магии, можно сказать, на самой вершине финта можно научиться читать чужие мысли и навеивать свои другим.

Да, существо, что раньше общалось словами, должно было забыть, как это делать. Должно сосредоточиться на собственных мыслях, должно было сразу от низших знаний магии ветров перейти к высшим, чтобы заговорить с ветрами. Но Карлензору было легче в этом плане, ведь он с самого рождения был замкнуты в себе эльфом. Почти не говорил и пребывал только лишь в своих мыслях. Да, мыслях. Он уже с самого рождения учился общаться мыслями. Поэтому, когда его осенило в отношении того, что шёпот – это крик ветра, а, следовательно, мысли – это его слова, то он недолго подбирал ключи от своей способности. И вскоре ветра слышали его. А услышали эти пятеро, услышали и остальные, кто обитали в Мордалали. Так, к тем пяти, которые теперь кружились постоянно возле него, прибавилось ещё трое: Мо́йнир, играющий с дождём; Кех прикасающийся и Латти́х, перелистывающий страницы.

Часть 4

Как только Карлензор осознал свой потенциал, все последующие ветра было очень легко услышать. Да, для того, чтобы заговорить с ветром, нужно было привыкнуть всего-навсего к одной способности, когда как для того, чтобы научиться слышать их, нужно найти правильный подход. Эльф пытался что-то объяснить мне в том, как ветра общаются друг с другом, но это было уже настолько сложно, что я ничего не понимала, потому что здесь уже в ход идёт не магия, а нечто большее, то, что превышает магию, находится за её пределами. Финтар лишь управляет ветрами, как господин рабом. Карлензор же разговаривает с ветрами и заручается их поддержкой. Кто из магов воздуха может послать свой ветер, чтобы тот полетел, куда надо, услышать, что необходимо, а после этого вернулся и рассказал всё слово-в-слово? Никто. А Карлензор мог. Килдер, Катам, Оллитан, Карм, Вахир, Мойнир, Кех и Латтих были его друзьями. Конечно, у ни не было разума, а потому поговорить по душам с ветрами не получится, но вокруг этого тисра всегда, словно его верные друзья-животные, крутились ветра, что обитают в мире, куда он пришёл.

Так и сейчас, не успел он ступить на порог нашего мира, как все ветра сбежались к нему и стали кружиться вокруг, радуясь тому, кто способен их слышать. Да, это всё может показаться безумием, якобы эльф просто сошёл с ума и разговаривает с теми, кого не существует. Но это далеко не так. Просто он возвысился, и теперь никто не может видеть то, что видит он, и слышать то, что слышит он.

Но Карлензор знал, что, помимо восьми его друзей, родной мир населяют и другие ветра, тёмные и грозные. Он знал, он понимал, он ощущал, где их нужно было искать. И вот именно туда он и направился, чтобы укрепить свою новообретённую способность – в Теоссир, на руины земель тёмных эльфов.

Пройдя по территории Мордалали, Карлензор даже не заглянул к своему народу, чтобы узнать, как они там поживают, а сразу пошёл на запад, в Таласаланский лес, который служил границей между землями тёмных и светлых эльфов. Что интересно, пробираясь по этой глуши, тиср не повстречался там ни с арлисами, ни с орту-аравами, ни с энтами, ни даже с пауками. Он спрашивал у своих друзей-ветров, почему это так. И они ответили, что тёмные эльфы постоянно тут скрывались, так что этот лес пропитан их магией теней, которая не ощущается эльфами, но которая очень сильно мешает другим живым существам обитать тут. Вот именно она и отгоняет всех животных и живых растений отсюда. Карлензор, как представитель народа эльфов, тоже не ощущал ничего странного тут, а потому спокойно преодолел этот рубеж и оказался в пустующем городе эсров.

А вот это место уже выглядело более зловеще. Эльф сказал, что обитель тёмных предков выглядел как город-призрак. Уверен, попади сюда обычный эльф, он бы испугался этого места. Но Карлензор не боялся. Тем более, с ним были ветра, так что не ощущал себя одиноким и оставленным. В этом месте он учился другой способности, а именно видеть ветра. А, точнее, ощущать их, но это ощущение было настолько острым, что он мог буквально их видеть. С помощью восьми своих друзей он понял, что по этому городу бродит кто-то из тёмных ветров. И он хотел с ним поговорить. Но, в отличие от светлых ветров Мордалали, этот не торопился примкнуть к тому, кто может разговаривать с ветрами. А потому Карлензору нужно было научиться ощущать его, преследовать его, а в конце концов найти. И светлые ветры ему в этом помогали. Они-то видели хвост здешнего обитателя, как он раскинул его по всему мёртвому городу, а потому подсказывали и указывали, куда Карлензор должен был идти, чтобы следовать за очередным ветром. Эльф признался, что эта способность довольно сложно давалась ему, а потому Таму́ха, длинного хвоста, он буквально искал наощупь. А, когда нашёл, то попытался с ним поговорить, но ничего не вышло. Тёмный ветер оказался неприветливым и несговорчивым. Только лишь кидался короткими фразами в ответ на всякие реплики Карлензора и продолжал себе лениво плыть меж зданий эсров. Карлензор какое-то время поприставал к нему, но в конце концов оставил в покое, поняв, что этот ветер не последует за ним.

Точно такими же были и остальные восемь ветров, которых он повстречал в Теоссире: Брахм, гневный ревун; Пера́м, холодное прикосновение; Вуру́г налетающий; Сальси́б, моровое дыхание; Зера́д, суховей; Мангедо́р, тяжкий вздох; Талемаи́р, шипящий зверь, а также Изг, колющий вихрь. Со всеми Карлензор пытался найти общий язык, но никто из них не был рад тому, кто умеет их слушать. Тиср сравнил их с эсрами, которые были такими же неприветливыми. Ну, или делали вид, что приветливы, когда как сами готовили коварный план. Точно такими же были и некоторые из тёмных поветрий. Например, Вуруг налетающий. Он делал вид, что доволен присутствием Карлензора, однако всё это время ждал момента, когда сможет ударить ему в спину. Гость Вельзала признался, что первый раз он, конечно же, попался на эту уловку, и налетающий сбил его с ног, а после уже принялся насмехаться над ним. Но этот урок он никогда не забудет. А потому все последующие разы, когда он встречал других обитателей Теоссира, оставался на стороже. Талемаир, шипящий зверь, вместе с Изгом, колющим вихрем, поступали подобным образом. Первый, когда Карлензор отстал от него и продолжил поиски, попытался напасть исподтишка, однако настороженность финтара, а также его растущие способности уберегли от нападения этого шипящего зверя. Колющий же вихрь, когда понял, что говорящий с ветрами напал на его след, не стад дожидаться, когда эльф дойдёт до него, а сам атаковал, пока тот был сосредоточен на поисках. Но развитое чутьё помогло Карлензору понять, что собирался сделать Изг, а потому в этот раз он не увернулся от его удара, а пресёк посредством своей магии. Ветер оказался недоволен этим и попытался налетать на говорящего с ветрами. Карлензор сказал, что это было интересное сражение. Если бы кто и увидел его со стороны, точно подумал, будто бы эльф безумствует. Но Изг был не на шутку разозлён, поэтому пришлось преподать ему урок. И это нелепое сражение в конце концов научило его биться с ветрами. Изг был побеждён, а потому растерял всю свою силу и превратился лишь в жалкого духа, которого можно уничтожить одни лишь прикосновением жёлтого потока эфира. Но Карлензор сжалился над ним. Однако Изг был настолько злым ветром, что вместо благодарности лишь осыпал его насмешками, якобы тот слишком слаб и совершил большую ошибку, оставив его в живых.

Проблуждав какое-то время по бывшим землям эсров, Карлензор не переставал наблюдать, слушать и учиться. Друзья из Мордалали не решались следовать за ним так глубоко в тёмные земли, а потому он был тут один. Однако ни страха, ни одиночества он не испытывал. И однажды, вслушиваясь в то, как шепчутся ветры, он вдруг осознал, что до его разума доносится другой звук – тяжёлый, мощный и жуткий. В этом мире бродит ещё один ветер, с которым он не был знаком. Сосредоточившись на его грубой речи, Карлензор пытался понять, где находится это чудовище. Он поднялся с земли и принялся ходить в разные стороны, чтобы понять, где голос последнего ветра звучит отчётливее. Но результаты были одинаковы везде. Стало понятно, что до ушей финтара докатываются совсем отдалённые звуки его завываний. Кажется, жуткий вихрь орудовал где-то на другой стороне этого мира. И Карлензор решил пуститься в долгий-долгий путь на другую сторону Мордалали.

Однако в тот миг, как он покинул тёмные земли, восемь весёлых друзей снова закружились вокруг него. Он был рад, что те опять с ним. Снова дни и ночи скрасились непрерывным галдежом озорных ветерков. Когда они узнали, куда направляется Карлензор, то хором принялись отговаривать его, ведь Казлу́г Засасыватель очень жесток и невообразимо-огромен. Он никого не слушает жаждет только лишь разрушения и гибели. Огромным смерчем он блуждает по пустошам и не знает ничего, кроме как реветь на всю округу. Но это нисколько не угасило рвения говорящего с ветрами. Он хотел повидаться с этим Казлугом и поговорить, а то и вовсе побороться с ним. Чародей был уверен, что готов к схватке с этим громилой, ведь он противостоял тёмным поветриям и научился биться с ними. Так что настал момент ему сразиться с огромным смерчем.

Сколько бы он так шёл навстречу Засасывателю, неизвестно, однако, продолжая разговаривать с дружелюбными ветрами и познавать их сущность, он открыл способность, которой пользовались финтары – делать своё тело невесомым. Нельзя сказать, что он планомерно шёл к этой способности, однако в тот миг, как он ещё познал, то сразу же родилась идея, чтобы ветра подхватили его и понесли настолько быстро, насколько это возможно. И восемь друзей приложили все усилия для того, чтобы прокатить на себе своего друга. И не успел тиср даже начать наслаждаться этой способностью, как уже пора останавливаться.

Небеса начали тяжелеть, потом чернеть, потом разразились грозой, а в конце концов показался и сам Казлуг Засасыватель – огромный, просто невообразимых размеров чёрный столб спирально скручивающегося ветра, который соединял небеса и землю. Друзья Карлензора остановились и сказали, что дальше не пойдут. А вот Карлензор пошёл. Пошёл, несмотря на ужас, который источал Казлуг.

Приближаясь к этому исполину, Карлензор ощущал, как враждебная стихия пытается его засосать внутрь себя. Говорящий с ветрам остановился, пытаясь придумать, как быть с этой тягой, чтобы не погибнуть раньше времени. Эльф ещё не был углублён в магии воздуха. Но только пока что научился говорить с ветрами, когда как приёмы управления ими только лишь начал познавать. А потому раздолье у него было для того, чтобы попытаться применять жёлтый поток эфира. И вот, практикуясь с магией воздуха, Карлензор научился управлять потоками воздуха, которые стремились схватить его и унести внутрь Казлуга. Начало было положено. Он ловил их и отгонял от себя, так что притяжение перестало воздействовать на него. Так, он постепенно приближался к смерчу самостоятельно. Сам хозяин стихии был ещё далеко, а потому нужно было преодолеть это пространство, наполненое силой разрушителя. Однако, чем ближе он становился к телу Засасывателя, тем сильнее были ветра, которые окружали Карлензора. Так что отгонять их было недостаточно. Возникала необходимость придумать новый способ.

И снова практика с жёлтым эфиром, приправленная воображением талантливого эльфа, дала свои результаты. У него начало получаться скользить меж вихревых потоков. Конечно, поначалу ошибок было очень много, так что Карлензор часто спотыкался и отлетал назад, кувыркаясь в воздухе, но поднимался, приводил себя в порядок и продолжал двигаться навстречу огромному столбу смерти. Падать и подниматься пришлось часто и по многу раз. Но самым главным было то, что Карлензор всегда поднимался. Никогда не позволял самому себе сдаться или даже задуматься над этим. И все его старания, опять же, вознаградились. В конце концов он научился ловко ходить меж ветряными потоками. Но чародей признался, что это сопровождалось не только изменениями в теле, но и в разуме – эльф обретал иной взгляд на ситуацию – он видел и осознавал то, как движутся ветра.

- Ты не представляешь, как же мне легко было в тот миг, - заявил мечтательный эльф, - Осталось только теперь превратиться в ветер физически.

Да, мастер ветров познавал ветра ещё глубже. Он уже не пригибался, не сопротивлялся и даже не жмурился. Выпрямившись во весь рост, он спокойно двигался к этому Казлугу, как будто бы вокруг него в тот миг не творилось никакого катаклизма. Как будто бы вся эту тьма, все эти разрушения и весь ужас были только лишь безвредной иллюзией, и он, перестав верить в действительность происходящего, теперь уже мог спокойно ходить по этой несуществующей картине. Но на самом деле это было не так. На самом деле Карлензор продолжал уподабливаться ветру, перенимая эту бесплотную сущность.

По мере того, как он привыкал к новому амплуа, шаг ускорялся. Но каждое такое изменение потребовало потратить ещё немного времени на привыкание. И после этого он мог ещё прибавить шаг, но потом опять продолжать идти в таком темпе. И так постепенно он перешёл на лёгкий бег, затем на быстрый, а после на полноценный. И вот, одинокий чародей бежит в объятья смерча. Безумие? Так может показаться. Однако ж Карлензор знал, что делает.

Приблизившись к Казлугу настолько, что его вихря можно было коснуться рукой, он поднял взор кверху и, глядя в сердце бури, прошептал его имя.

Карлензор сказал, что исполин обратил на него внимание, но не стал отвечать, а попытался уничтожить. Тиср признался, что весь катаклизм, который творился вокруг, оказывается, ещё был спокойным состоянием Казлуга. Потому что, когда Засасыватель вознамерился уничтожить какую-то малявку, копошащуюся у него под ногами, обстановка пришла в ещё большее движение. Ветра, которые и так быстро мчались по кругу, стали неистово свирепствовать. Карлензор не смог уклониться от некоторых из них, а потому получил небольшие порезы в трёх местах своего тела. Боль заставила отпрянуть и ещё больше сосредоточиться. Карлензор сказал, будто бы миллиарды рук, вооруженные кинжалами, каждое мгновение делали попытки порезать его. И вот ему нужно было как-то уклоняться от них, как-то проскальзывать меж ними.

- О, Виктория, если бы только моё тело стало ветром… - с тоской заявил он.

Но оно не стало. И Карлензор не знал, сможет ли когда-нибудь понять, как самому обратиться ветром. Но сосредоточенность на деле позволяла ему справляться с натиском миллиардов кинжалов. Лишь иногда он пропустит один удар, но дальше он продолжал ускользать от нападений врага. И так он истратил много времени, пока его сущность не приблизилась к ветряной настолько, что теперь уже никакие попытки Казлуга убить его не могли причинить ему вреда. А, когда он уже мог спокойно стоять посреди этого кошмара, зов говорящего с ветрами послышался во второй раз. Исполин загудел страшным басом, но ничего не ответил, а лишь попытался в очередной раз уничтожить назойливого малявку. Теперь ветра поменяли тактику. Они не просто мчались по кругу вслед движению Казлуга, но принялись целенаправленно поражать незначительного врага.

Тисру опять пришлось отступить и сосредоточиться. Но в этот раз обошлось без повреждений. Он уже сражался с Изгом, а потому имел опыт битвы со злыми порывами. А то, что их теперь стало много, то эта проблема решалась сосредоточенностью на битве. Карлензор с помощью финта приближал мгновение их гибели, а с помощью сущности ветра ловко протискивался меж их нападений, будто бы ветер, задувающий в щель. Сами же ветра не могли ни противостоять жёлтому потоку эфира, ни ускользнуть от него, ведь чародей, сильный чародей разит без промаху, создавая связь между собой и своим противником. Так и сейчас используя финта, как сказал Карлензор, в качестве противовеса, он гасил ветра.

Со стороны могло показаться, что он, опять же, безумствует, размахивает руками перед огромным смерчем. Но так будут видеть только лишь те, кто не посвящён в это дело, то есть все, абсолютно все. Но сейчас творилось такое, что никакому даже самому могущественному финтару, благословлённого каким-нибудь богом, даже не снилось.

Это сражение заняло какое-то время. И в течение этого периода происходило сразу два дела: во-первых, Карлензор продолжал познавать сущность ветра и укреплять свою магию, а, во-вторых, количество врагов уменьшалось. Так что с каждым убитым злым порывом ему становилось всё легче и легче стоять против этого Казлуга Засасывателя. Так что в конце концов он снова обратился к громиле. Но и в третий раз тот не пожелал поговорить с тем, кто умел говорить и слушать. И, чтобы избавиться от назойливого коротышки, он прибегнул к ещё одному приёму.

Потребовался лишь миг, но для Карлензора даже это было слишком медленно. Он увидел, как соединяются два потока ветра: холодный и горячий, так что меж ними стремительно растёт сила, которая вырывается из их объятий в виде могущественной молнии. Тут же разряд был подхвачен Казлугом и направлен в Карлензора, но мимо. Тот, кто научился уворачиваться от миллионов ударов одновременно, с лёгкостью уйдёт с траектории удара одной-единственной молнии. Засасыватель вновь злобно загудел и послал в надоедливого червяка сразу три разряда. Грома сопроводили их низвержение, однако мелкая точка под ногами исполина продолжала ещё взывать к нему. Последовали ещё четыре удара – мимо. Шесть – тоже мимо. Десять – и снова безрезультатно. Тогда в свирепом возгласе, сотрясающем округу, Казлуг устремил нескончаемый каскад белых световых лучей. Но всё это, как сказал эльф, было до смешного просто.

- Наверное Казлуг думал, что это очень эффективное оружие, - усмехнулся тиср, - Раз уж он приберёг его под конец. Но, как оказалось, он сильно ошибался. Начни он с молний, может, ему и удалось бы убить меня. Но он сам подготовил финтара к ним.

Уж неизвестно, сколько бы Засасыватель разбрасывался молниями, но он остановился в тот миг, как три последние разряда не ударили в землю, а отразились обратно в него. Конечно, духу, что управляет этим катаклизмом, какая-то молния не могла причинить вреда, но всё же он остановился, потому что осознал, что все его потуги бессмысленны вдвойне.

Карлензор попытался объяснить мне, как ему удалось перенаправить молнию, но это были, опять же, дебри магии воздуха. Может, расскажи он это сёстрам-чародейкам, они бы сумели понять все его объяснения, но лично я из его рассказа сделала вывод, что он не только уклонялся от них, но и наблюдал за каждой из них. И наблюдал не физическим взором, а магическим и духовным. Так он понял, что из себя представляет молния, увидел, по каким законам финта она движется, а после подчинил эти законы себе. Да, владыка катаклизма пытался отнять у него жизнь таким образом, но получалось лишь обратное – он подарил ему бесценный опыт. Можно сказать, натренировал.

Увидев, что никакие средства не могут истребить назойливую букашку, Казлуг начал успокаиваться. Карлензон говорит, что ветра перестали нападать на него и стали двигаться с обычной скоростью. Он даже признался, что теперь, когда он так приблизился к сущности ветра, такая скорость движения казалась для него целой вечностью, хотя совершенно недавно он считал, что это было очень быстро.

Оторвавшись от созерцания медленных порывов, он снова глянул в сердце бури и прошептал имя смерча. Засасыватель недовольно прогудел, а после спросил, что ему надо. Эльф говорит, что сильно обрадовался тому, что сумел-таки добиться от него именно слова. А после этого меж ними состоялся диалог. Точнее, должен был состояться диалог, потому что уже с первых слов говорящего с ветрами Казлугу не понравилась цель его разговора. А Карлензор сказал, что хочет узнать его получше. Тот взъярился. Видите ли, кто он такой, мелкий и ничтожный эльф, чтобы задавать такие вопрос?

- Я, правда, не понял, что тут такого, - признался Карлензор, - Ну, хочу узнать о Казлуге Засасывателе. Ты же была бы рада, если бы кто-то сказал тебе: Виктория, расскажи немного о себе? А его реакция была очень странной. Может, он хотел, чтобы я начал заискивать перед ним, возвеличивать его, превозносить. Возможно, просить о каких-нибудь благословениях, как у своего господина. В общем, странные эти ветра-демоны.

Я подхватила его слова и спросила, почему он называет их так. Карлензор признался, что это вообще не он придумал их так именовать. Просто он сражался с катаклизмом в другом мире, где обитали эти вездесущие люди. И вот они как раз Каррда́ра Обрушителя назвали демоном.

В общем, Казлуг Засасыватель вновь попытался напасть на Карлензора, но в том бою он ничего нового против слушающего ветров не применил. Вновь вся округа закружилась и завертелась в безумном вихре, снова объявились враждебные ветра, опять загремели грома и засверкали молнии, пытаясь сразить того, против кого всё это было бессмысленно. Казлуг сам воспитал героя, которого был не в состоянии сразить. А Карлензор и был рад продолжать такие интересные тренировки. С одной стороны вновь нужно было уворачиваться от миллионов кинжалов, с другой – перенаправлять молнии обратно. Таким образом демон ярился очень долго, словно вопрос рассказать о себе был для него каким-то оскорблением. И он остановился только тогда, когда финтар начал поглощать его. Снова гость попытался объяснить, что он сделал для этого, но мои магические познания были скудны, чтобы целиком понять всё его содержание. Он сделал очередной прорыв в магии воздуха, так что его разум освободился, и он принялся искать способ, как уничтожить врага. Вот и начал поглощать его силу, точнее, даже не поглощать, как если бы он питался Казлугом и набирал таким образом силу сверх меры, а просто постепенно вытягивал из него силу, подобно тому, как портной может взять своё изделие и по нитке распустить его. Нечто подобное было с Казлугом.

Увидев, что все попытки погубить Карлензора не увенчались успехом, он решил остановить бой. А, когда всё снова стало относительно спокойным, говорящий с ветрами повторил свой вопрос. Засасыватель недовольно прогудел и спросил, что именно он хочет знать о нём. Карлензор задавал более конкретные вопросы, а тот стал с неохотой отвечать на них.

Например, тиср спросил, откуда он взялся? Как появился?

Казлуг сказал, что, как и все, был обычным ветром, но потом захотел стать больше и стал.

Почему он разрушает и убивает?

Потому что хочет и потому что может. А для чего ещё нужна такая огромная разрушительная сила?

Сколько он тут уже существует?

Для ветров нет времён и сроков, а потому и Казлуг не считал их.

Все последующие вопросы от Карлензора давались гораздо сложнее.

Например, эльф хотел, чтобы демон расписал ему каждый этап его становления.

Или он спросил, может ли Засасыватель перестать был большим и злым?

Но самым последним вопросом, который лесной эльф успел задать, прежде чем вновь разозлил своего собеседника, по какому принципу он выбрал себе это имя.

- Согласен, вопрос глупый, - пожал плечами Карлензор, - Ведь и так было понятно, что он Засасыватель, так как всасывает в себя всё, что только попадётся у него на пути. Просто я понял, почему демон так не хотел говорить со мной. Оказывается, через это я узнаю его лучше. А, узнавая, могу понимать слабые места и способы победы. Вот он и не хочет открываться передо мной, чтобы оставаться таким же грозным и непобедимым.

В общем, в очередной раз началась битва. Только теперь демон пребывал в невообразимой ярости. Он всосал в себя Карлензора, так что тиср не удержался на ногах и полетел внутрь его чрева. Было ли ему страшно? Ни капли. Более того, Карлензору стало интересно, что же будет там, внутри него. Оказывается, ничего интересного. Тьма затмевает глаза, а духовный взор видел лишь упорядоченное быстрое перемещение ветров. Карлензор открыл мне глаза на природу этих ветров и тех, с которыми он сражался будто бы с миллионами ударов кинжалов. Оказывается, Казлуг на том пустыре был один. Вокруг него, рядом с ним и в нём не было никаких злых ветров. Всё, что он описывал, как они стали быстрее кружиться, как они потом нацелились на него и стали нападать, как он, наученный биться с одним из тёмных порывов Теоссира, принялся бороться и тут, не были живыми ветрами. Это были, скажем так, части тела демона, которые он направлял так, будто бы они были живыми. Но, сражаясь с этими частями, Карлензор применял тактики и приёмы финта, с которыми он победил Изга, и побеждал таким же образом и эти части тела Казлуга. Но они не были живыми ветрами. Не зря светлые ветра остались позади и не захотели присоединиться к своему другу в противостоянии этому демону – они его боялись. Боялись, что он их поглотит и уничтожит. Что радостные светлые ветра, что несговорчивые тёмные – каждый из них боялся демона. А вот Карлензор не боялся. Бесстрашие вкупе с пытливым умом, готовым учиться, познавать и применять, помогли ему быть победителем.

Вот и сейчас, не сильно напрягаясь для того, чтобы противостоять ветрам, что кружат во чреве демона, он смотрит на этого исполина и видит, что уже многое знает о нём. А эти знания в свою очередь он направил на то, чтобы начать его уничтожать, раз уж он не хочет быть мирным.

Власть финтара была усилена при помощи жёлтого потока эфира. Словно множество цепей, вырвавшиеся из мастера ветряной стихи, схватили сущность демона и стали замедлять его. Засасыватель постепенно переставал свои спиральные скручивания. Вместе с этим тиср продолжил распускать его силу, словно одежду по нитке. А из-за того, что движение ветра в его теле остановилось, эффект распада усиливался. Так что Казлуг стал умаляться. Демон ворочался, рычал, проклинал малявку, но даже не пытался остановиться, даже не собирался сдаваться.

- Если бы это случилось, - признался эльф, - Я бы его оставил. Мне совсем не хотелось его уничтожать. Но он сам обрёк себя на гибель, продолжая оставаться злым и надменным.

И вот, ветра на земле уже прекратились. Основание успокоилось и перестало претерпевать разрушения. Да, это была значительная победа над Засасывателем, однако его уничтожение только лишь началось, ведь вращающийся столб ещё продолжал нависать над главой. Но финтар и не думал отступать. Он готов был потратить столько времени, сколько будет необходимо для его окончательной гибели, как вдруг его поддержали дружелюбные ветра Мордалали. Восемь приятелей Карлензора, увидев поражение демона, ринулись на помощь. Словно стервятники они накинулись на него и стали отрывать от него куски сущности. И процесс пошёл гораздо быстрее.

В конце концов от Казлуга Засасывателя остался лишь незначительный злобный дух, подобный Изгу. И, опять же, уподобившись тёмному поветрию, Казлуг не мог ничего, кроме разразиться жуткими проклятьями. И Карлензор добил его, потому что понимал: оставь он его в живых, тот не преминул бы воспользоваться возможностью снова превратиться в демона.

После этого сражения друзья доставили Карлензора в Мордалаль, и он убедился, что ветра были правы – сородичи говорящего с ветрами ушли, так что из всех тисров он остался один. Но финтара это не беспокоило, ведь он и так ни с кем из своих практически не разговаривал. А тем более сейчас, когда у него появились новые друзья, он не ощущал себя одиноким. Далры же, увидев его, само собой, сначала недоумевали, что он тут делал, ведь Торваилель приказал всем тисрам покинуть Мордалаль. Да и сам Торваилель видел его, однако к нему не подошёл и ничего не сказал.

Карлензор прожил в Мордалали совсем недолго. Он вёл разговоры только лишь со своими ветряными друзьями, а после этого устремился следом за остальными эльфами – покинул Мордалаль. Сам тиср признался, что никто его не гнал оттуда, однако оставаться в этом месте хотелось всё меньше и меньше. Со слов самого Карлензора, как будто бы какая-то могущественная и в то же самое время невидимая и неощутимая сила гнала его прочь отсюда. Мордалаль погрязала в какой-то суете. Мир эльфов перестал быть тихой гаванью, в которой можно было обрести приют и отдых. Так что Карлензор последовал примеру тех, кто сбежали из того мира.

После этого он скитался по разным мирам. Он признался, что нет ничего лучше свободы и цели в жизни. Да, у него была цель. Точнее, он её сам придумал – исследовать миры, знакомиться с их обитателями и при необходимости разбираться с ветрами-демонами. Он рассказывал, что в своих странствиях познакомился со многими ветрами и многими существами. А после подметил, что нашёл закономерность между поведением ветров и духом, который создавался в конкретном мире. Например, прогуливаясь там, где не было жизни, где всё измерение представляло из себя нетронутую природу, Карлензор понимал, что здесь будут обитать только лишь дружелюбные ветра. Он приходил в миры, населённые людьми, и понял, что ветра, которые обитают среди этих существ, будут разными. Кто-то остался дружелюбен и светел, кто-то был застенчив и неразговорчив, а кто-то впитывал тьму и менялся соответственно. С первыми двумя Карлензор находил общий язык, в то время как со вторыми – никогда. В мирах, где обитали урункроки, Карлензор открыл для себя другие ветра – воинственные, порывистые, сильные. Он останавливался в каждом таком мире на какое-то время и сражался с местными обитателями.

- И под словом «обитатели», - уточнил тиср, - Я имею в виду не только ветра, но и самих существ. Да, Виктория, с урункроками. С этими воинственными исполинами, которые не знают ничего, кроме как драться между собой. Знаешь, хоть я и не часто встречался с ними, но, имея дело с этими громилами, я… Как бы это сказать… Проникался их сущностью. Это трудно объяснить. Обычно любой, кто посмотрел бы на урункрока, увидел бы в первую очередь необузданную ярость, негасимый пламень гнева, силу, не имеющую направленность. И да, отбиваясь от них, я именно это и лицезрел. Но лишь вначале. Чем дольше я с ними бился, тем лучше я их понимал. Наверное, можно придумать какую-нибудь пословицу на подобии: «Урункрок познаётся в войне». И я видел, что за их необузданной яростью скрывается крик о помощи. Они мечутся в поисках своего утраченного предназначения. Они вовсе не злодеи. Тем более они вовсе не животные. Они скитальцы и мечутся в поисках самих себя, в поисках того, куда им направить свою силу.

Тиср очень долго рассказывал об этих существах, как будто бы посвятил свою жизнь не магии ветров и общению с этими невидимыми существами, а изучению быта и культуры урункроков. Даже о скитаниях по измерениям сик’хайев и людей – двух самых распространённых существ во всех мирах – он так подробно не говорил, как об урункроках. А о хорганах – и того меньше. Лишь подметил, что там, где расположены подгорные королевства, обитают дружелюбные ветра, хотя Карлензор подметил, что низкорослый народ выделялся своим не очень привлекательным качеством – жадность, так что ветра могли впитать такой же дух и стать алчными. Но тиср сделал предположение, будто бы коротышки обитали в своих подземельях, когда как поветрия – исключительно гуляли на поверхности, а потому дух жадности, распространённый среди хорганов, никак не влиял на ветра, и те оставались чистыми.

Гость Вельзала также коснулся темы ветров-демонов и признался, что пока не увидел закономерности их образования. Что в заселённых мирах, что в незаселённых – они могут быть, а могут и не быть. Казалось бы, дух вражды обитает в мирах, где селятся урункроки, и вот именно тут наибольшая вероятность образования демона. Однако лишь в половине случаев, когда Карлензор приходил к этим существа, он встречал этих жутких злодеев. А в мирах, где никто не обитал и некому было создавать злой дух, по идее вообще не должен образоваться демон. Однако бывали случаи, когда и в таких мирах встречались жуткие исполины. Закономерности Карлензору выявить так и не удалось. Помимо этого, финтар сказал, что и демон демону – рознь. Одни, подобно Казлугу Засасывателю, были чересчур враждебны, так что их нужно было только уничтожать. Другие же нет, оказывались достаточно сговорчивыми, так что хватало лишь поговорить с ними, и они оставляли свой злой путь, распускали все свои разрушительные силы и становились снова добрыми поветриями.

- Уж не знаю, насколько их хватало, - дополнил Карлензор, - И не возвращались ли они потом к своему старому образу существования, но однажды я остался в мире, где раньше обитал Аххарту́м Вырыватель, подольше, чтобы проследить за ним и посмотреть, как он будет себя вести. Но на протяжении многих зубов (орочий год) Аххартум так и оставался дружелюбным ветром, который, как и некоторые другие, примкнули ко мне в странствиях по этому миру, не подавая никаких признаков озлобления. Так что я не знаю, возвращаются они к своих старым делам или нет. Надо будет, наверное, как-нибудь пройтись по тем мирам, где я уже бывал, и посмотреть, как там поживают бывшие демоны.

Также тиср сказал, что демон, обитающий в нашем мире, продолжает приближаться к Вельзалу, однако очень медленно, наверняка наслаждаясь разрушениями, которые он причиняет, пока движется сюда. Я спросила его, как он думает, с нашим демоном нужно будет сражаться? Или с ним всё-таки получится договориться? Карлензор сказал, что это можно будет понять только после разговора с ним. А так он не знает, по каким признакам можно определить, как поведёт себя жуткий ветер. Я не беспокоилась по этому поводу, ведь он его призвал, он с ним и разберётся. А, чтобы не поднималось никакой паники, я решила не рассказывать обитателям Вельзала о том, что к нам движется жуткий ураган.

Что ж, история нашего нового гостя была уникальной, как и уникален был он сам. Нумалианы и хнеги отчётливо ощущали с ним большое родство, ещё большее, чем с валирдалами. Все были рады иметь с ним дело. Даже дети хнегов постоянно крутились возле него, а он только и был рад их обществу, изредка награждая каким-нибудь магическим представлением, которое он устраивал для них. Милья и её садовницы радовались, когда он появился в чертогах Мирзида. Витабир даже посвятил одну из своих песен описанию величия говорящего с ветрами. А сёстры-чародейки так вовсе не отходили от него ни на шаг, изредка внимая каким-нибудь его наставлениям. Тиср постоянно обещал уделить им целый день и явиться в их урин, чтобы поговорить по душам на магические темы, но путешествие по Вельзалу было настолько увлекательным, что это обещание он каждый раз нарушал. А потому Нами и Ками приходилось довольствоваться его обществом во время экскурсий по Вельзалу.

Но всё же спустя 3 дня наш гость понял, что нужно поставить конкретную цель и прийти в урин. Когда он это сделал, то сумел угодить сёстрам. Да и сам пропал в их чертогах на 2 дня. Столько всего они там обсуждали друг с другом, показывали друг другу, учились друг у друга, так что нумалианки чуть ли не стали такими же говорящими с ветрами, как и он. Кажется, даже валирдалы не вызывали такого восторга у них, как этот эльф. Желая как-то угодить ему, чародейки сделали подарок. Несмотря на то, что мы договорились не делиться с другими народами чародитом по причине его редкости, всё же в отношении Карлензора мы сделали исключение. Уж очень эльф понравился всем нам. Нами и Ками подарили ему два чародитовых кольца, которые были им без надобности. Это те самые кольца, которые остались у них после неудачного эксперимента. Они и так имели свои: у одной усиливающее магию, у другой – ослабляющее. И они при необходимости менялись друг с другом. А эти постоянно лежали без дела. Вот, пусть хоть принесут пользу Карлензору. Конечно же, сделав такой подарок, они объяснили ему, что одновременно носить их и получать оба благословения ему не удастся, либо одно, либо другое. Но эльф был несказанно рад получить такой предмет.

- Это же ведь лучше, чем наложение чар! – воскликнул он, а после этого пояснил, что он имел в виду, - Ведь зачарованный предмет – это просто безделушка, в которую вложены чары. Очень медленно эфир будет выходить из него, так что чары со временем будут ослабевать. Ты, конечно, можешь сходить к мастеру зачарования, чтобы он сначала очистил предмет, а потом снова наложил на него магию. Или просто этот предмет выбросить, а приобрести новый. Тем более, попадись тебе какой-нибудь мастер той сферы магии, которой зачарована твоя вещица, так он может одним только нехитрым приёмом взять и опустошить весь твой предмет. Вот досада-то. Но свойства чародита природные. А это значит, что они всегда будут постоянные. И со временем они не выветрятся, и врагом не будут уничтожены. Более того, если это минерал, то, возможно, при определённых условиях он будет даже расти и укрепляться.

В общем, его благодарности не было предела. А для нас большим счастьем было видеть радость на его лице. А ещё он осчастливил нас заявлением о том, что собирается остаться в Вельзале подольше. Хнеги тут же приступили к строительству нового дома. Карлензор просил не возводить для него роскошные хоромы, однако наши друзья-строители не могли никак иначе, а потому близ второй оборонительной стены возник прекрасный дом из чистого золота с изумрудными окнами, где и поселился наш новый член Вельзала. С тех пор его никто не называл гостем. Он стал одним из нас.

С приходом Карлензора наш город, конечно же, стал лучше. Подобно нумалианам, ему не нужно было спать, есть, пить и дышать. Сон ему может понадобится, если нужно отдохнуть и позволить разуму расставить всё на свои места после длительного и хорошего обучения. Пить и есть он мог ради удовольствия. Так что хнеги постоянно звали его на каждый свой праздник, где он мог попробовать их вкуснейшие блюда и своими смешными выражениями лица показать, насколько сильно ему понравились угощения. Конечно же, каждое такое мероприятие не обходилось без магических представлений с участием ветров нашего мира. Хнеги были вне себе от радости, когда Карлензор просил кого-то из свои невидимых друзей прикоснуться к кому-нибудь.

Кальби́н был шахтёром. А среди хнегов эта профессия считалась очень серьёзной, а потому было принято думать, что все шахтёры грозные мужчины с каменными лицами. Так вот Кальбин разрушил это неправильно представление, когда изъявил желание почувствовать прикосновение ветра. Карлензор поговорил с одним из своих добрых друзей, которые всегда и повсюду были с ним, чтобы он коснулся этого шахтёра за его грязную пятку. Когда Кальбин приготовился, все увидели, что этот мужчина не был ни капли грозным копателем, которого ничем нельзя развеселить. То, как ожидание заветного прикосновения ветра к его ноге, отразилось на его лице, рассмешило всех остальных присутствующих. Так что многие в тот день увидели, какие рудокопы на самом деле.

Так прошёл целый мирзид, и наш ветряной друг стал единственным из валирдалов, кому довелось лицезреть цветение главного цветка. В то утро он принял на пороге своего дома застенчивую О́ри, помощницу садовницы. Она просила его как можно скорее прийти во дворец. Он подумал было, что у меня для него какое-то важное сообщение. А потому, прежде чем явиться к нам, он взглянул на восток. А, чтобы восходящее солнце не ослепило его, он закрыл глаза. Но глядел на всё духовным взором, потому что он пытался понять, насколько далеко находился демон от Вельзала. А потом, удостоверившись, что жуткий смерч ещё в пути, понял, что наша с ним беседа будет на другую тему.

Идя по оживлённым улицам, он видел, что хнеги ещё не спят, хотя обычно в это время они уже давно исчезали внутри своих домов. И все они разглядывали отростки Мирзида. Немного призадумавшись, он всё понял и сказал хнеге, которая вела его за собой, о догадке. А та шуточно разочаровалась и сказала, что он прав. Они идут смотреть на цветение Мирзида. Но Карлензор, кажется, от этого только лишь ещё сильнее пришёл в восторг.

Возле дворца собралась большая толпа. В основном это были хнеги, но иногда над ними возвышались нумалианы. Увидев Карлензора, они приходили в восторг, предвкушая реакцию этого эльфа на то, что он увидит и почувствует. Ему давали дорогу, чтобы пропустить непосредственно к тому месту, где находится главный росток.

Оказавшись внутри, он подошёл ко мне. Рядом уже стояли сёстры-чародейки и садовница. Однако тиср быстро смекнул, кого здесь не было – Григориана. Я ответила ему, что кто-то один должен оставаться на дозоре во что бы то ни стало даже в такой великий день. И полководец довольно часто жертвует возможностью в очередной раз насладиться цветением Мирзида, исполняя свой долг. Эльф снова подметил нашу хорошую боевую подготовку.

После этого мы все говорили на разные темы, пока Милья не подняла свою руку в знак того, что это сейчас произойдёт. Безмолвие, словно саван, постепенно покрыло нас, начиная с середины и двигаясь к краю. Так что к тому моменту, когда бутон зашевелился, округа пребывала в полнейшей тишине. Каждый раз это событие было таким волнительным, будто бы оно происходит впервые. Сначала бутон дрогнул, немного подержал интригу, а после уже поспешил распуститься, наполняя наши разумы двойным удовольствием: и своим видом, и своим запахом. В воздухе тут же разлился ни с чем не сравнимый аромат, а восходящее солнце, заглядывающее в окно, давало нам возможность во всей красе увидеть палитру цветов распустившегося бутона. Эльфа, можно было подумать, в этот миг сковал паралич. Он просто застыл на месте с выражением лица, начавшим взращивать удивление. Однако будто бы паралич настал быстрее, чем он смог до конца удивиться, так что его лик остановился на таком полу-изумлении. Даже глаза его не двигались, будучи устремлены на цветок Мирзида, который показывал нам всю свою красу.

Тут во дворце раздаётся третий источник удовольствия и стремится в тот же миг наружу, чтобы порадовать тех, кто собрались возле этого здания. Тишину разорвал мелодичный голос Витабира, который стоял напротив нас. За десять восходов до этого самого мгновения он замолчал и не пел своих песен, потому что был занят сочинением этого шедевра, которым он спешил поделиться с нами. Да, именно, что спешил. Я чувствовала, как волновалась его душа от всего происходящего, а потому было заметно, что он иногда не дотягивает ноты, чтобы поскорее приступить к следующей строчке своей песни. И всё же, несмотря на эти незначительные ошибки, его песнь была прекрасна. Он пел о Мирзиде, о Вельзале, о нумалианах и хнегах. Даже Карлензор упомянул в одном четверостишии. Но самым главным в его песне был, конечно же, Беленгар. Мы продолжаем помнить и почитать нашего создателя и возносить ему хвалу. Поэтому, когда песня начала повествовать о творце прекрасного, голос Витабира был как никогда душевен, а текст буквально трогал за сердце. Не перестаю удивляться силе слова нашего певца и его таланту так точно и красиво подбирать нужные слова.

В общем, весь тот день Карлензор ходил с таким вот выражением лица полу-изумления. А, когда мы пытались с ним говорить, он не мог нам отвечать, потому что находился под глубоким впечатлением от всего того, что с ним произошло. А потому его никто в тот день не трогал, позволяя наслаждаться этим чувством.

Пришёл он в себя только лишь к середине следующего дня и рассказывал, что никогда ещё ничего подобного в своей жизни не испытывал. Очень долго он стоял, пытаясь выразить все свои чувства и подобрать для этого правильные слова, но потом сказал, что никогда не сможет этого сделать, в отличие от Витабира, чья песнь до сих пор звучала в голове эльфа. Он выразил ему глубочайшее уважение за это и сказал, что этот нумалиан обладает невообразимо-огромной силой, потому что словом можно как побудить на героический поступок, так и заставить пожелать собственной смерти. В общем, эльф был очень и очень рад присутствовать на этом важном празднике. Очень долго он удерживал в своей памяти и аромат, и вид Мирзида, а также чудесную песню нашего певца и при разговоре с нами он не преминул это всё упомянуть.

Так прошло 6 меньших мирзидов и 47 дней. А в ночь с 47 на 48 началась гроза. Конечно, эти природные явления иногда разыгрывались над нами. Хнеги боялись раскатов грома, когда как мы представляли, что это слова Беленгара. Да и Карлензор пару раз наблюдал грозы над Вельзалом и откровенно наслаждался ими. Однако эта гроза его сильно… Не сказать, что напугала, но стала для него неожиданностью. Ночью он обычно пребывал в своём доме. Вот и сейчас, когда громыхнул гром, он засуетился и, выбежав из своего жилища, помчался, но не в центр Вельзала, а, наоборот, на его окраину, туда, где находилась третья оборонительная стена. Отыскав Григориана, он сказал ему, что совсем позабыл о демоне. А потому просил полководца передать вариоле и сёстрам-чародейка, что миг настал – Меганду́г Призыватель бури приближается. Я, конечно же, услышав зов полководца, тут же с помощью ардуго оказалась на стене.

- Демон? – лишь спросила я.

- Демон. – лишь ответил он.

Мы дождались, когда к нам прибудут чародейки, после чего Карлензор заговорил, но, опять же, его слова были настолько странными, что я большинство из сказанного не поняла. До меня дошло только лишь то, что он ринется в бой, ветра будут воевать с ним плечом к плечу, а сёстры будут готовы поддержать. Они обменялись какими-то непонятными словами, после чего Карлензор, подхваченный ветрами, полетел вперёд, чтобы Мегандуг не приблизился к нашему городу и не начал уничтожать его. Одна из сестёр усилила магический купол при помощи жёлтого потока эфира, вследствие чего молнии перестали бить в землю на территории Вельзала. Они ударялись в магическую защиту. Вторя сестра внимательно следила за тем, как Призыватель бури становится ближе. Григориан, который сопровождал Карлензора посредством своего разума, выразил удивление тому, что он видит, сказав своим спокойным голосом:

- Честно, я бы даже не выступил против этого. А если бы с нами не было Карлензора, то начал бы призывать покинуть город.

Нами, тоже глядя туда, отвечала:

- Я бы, наверное, тоже побоялась принять его вызов, даже имея те знания и способности, которые у меня есть сейчас.

Что ж, этих слов было достаточно, чтобы понять: враг силён.

Бушуют ветра, вырывая с корнем деревья, которые оказались поблизости. Чёрные небеса угрожающе нависали над головой совсем низко, того и гляди, рухнут наземь, накрыв всех нас своей тяжестью. Молнии непрестанно сверкали где-то там, среди этих чёрных туч, изредка показываясь на глаза, ударившись в земную плоть и тут же иссякнув. Но всё это ни в какое сравнение не идёт с самим демоном. Невообразимо-огромный электрический смерч медленно двигался в сторону Вельзала. Разряды молний довольно часто выглядывали из его массы, показывая, насколько он грозный и могущественный, как бы требующий поклоняться ему и трепетать перед ним. Кто может противостоять ему?

И вот, навстречу громиле стремится маленькая точка, просто мошка. Карлензор по сравнению с этим исполином был ничтожен. Однако на лице эльфа – лишь лёгкая добродушная улыбка. Да, представ перед врагом, он не собирался изменять самому себе, а оставался всё таким же простодушным, добрым магом, который умеет разговаривать с ветрами. Нами даже сказала, что с помощью обмена опытом он научился у них с сестрой кое-чему новому. И сейчас он этот новый приём даже применил. Его друзья-ветра были в этот миг с ним. Просто-напросто он понял, как с помощью финта усилить их таким образом, что они становились не просто друзьями, но самыми настоящими союзниками, на которых можно положиться в бою. Они становились в разы сильнее. А это ощущение силы давало им уверенности, из-за чего лёгкие поветрия могли не бояться находиться близ демона. Так что Карлензор был там не один.

Глядя снизу вверх на могучее тело урагана, эльф заметил:

- Большой, - но тут же поправил сам себя, - В прочем, не больше все остальных.

После этого он применил свои силы общаться с ветрами и шепнул имя демона. Мегандуг Призыватель бури встрепенулся, так что даже остановился, наверняка думая, кто там кричит под его ногами. Карлензор поприветствовал его и хотел продолжить беседу, однако демон оказался несговорчивым. Но и эльф не торопился выносить вердикт. Быть может, он просто не знает, с кем имеет дело. И ему нужно рассказать об этом. В общем, начался бой.

Жестокие разряды молний не просто били в землю, а буквально хлестали её, пытаясь попасть по назойливой букашке, посмевшей заговорить с ним. И пока чародей перенаправлял молнии, Мегандуг попытался пройти мимо него, чтобы устремиться к Вельзалу. Но в ход пошли невидимые друзья говорящего с ветрами. Громкий гул разлетелся по всей округе, достигнув самых западных частей Вельзала. Нами сказала: демон недоволен тем, что ветра пытаются противостоять ему. А тут ещё и Карлензор скроакзировал большой ком жёлтой магической энергии, а после материализовал его во что-то мощное, из-за чего даже Призыватель бури как будто бы отшатнулся, на миг вся округа просветлела, но после вновь погрузилась во мрак. Карлензор снова начал шептать, пытаясь разговаривать со своим врагом. Чародейка говорила, что демон вроде бы остановился. И я надеялась, что он прислушается к словам тисра. Хотелось бы окончить этот бой без смертей.

Напрасно я надеялась на это, потому что Призыватель бури не стал дослушивать до конца аргументы своего незначительного противника. А потому их сражение продолжилось. Нумалианка сказала, что демон хотя бы уж остановился, потому что сосредоточился на сражении с Карлензором. Нами сказала, что враг целиком и полностью находится во власти нашего друга. Если Карлензор пожелает, того настигнет окончательное поражение, после которого Мегандуг перестанет существовать. Но всё зависит лишь от самого Призывателя бури. Если тот согласится расстаться со своими силами и стать обычным ветром, тогда он пощадит его. Если же нет, то конец. Я спросила, а почему говорящий с ветрами не предложит ему просто оставить наш Вельзал в покое? Обязательно лишать его всех сил и превращать в обычный ветер? Мне отвечала уже Ками:

- Он объяснял нам это. В отношении с демонами есть лишь крайности. Они бесхитростны и прямолинейны. Либо он останется могущественным разрушителем, либо станет безвредным порывом. Но в любом случае катаклизм прекращается.

- Как же всё странно в этих ветряных отношениях. Но представляю, с каким же облегчением вздыхают те, кто претерпевал постоянные налёты ураганов. После того, как Карлензор избавлялся от демона, у них наступают мирные времена.

- Отнюдь. Карлензор говорит, что не каждый катаклизм – это обязательно демон. Он рассказывал, что бывал в таких мирах, где ураганы случались по вине людей.

Нами подхватила слова сестры:

- Он, конечно, избавлял их от этой напасти, но, мы с сестрой думаем, что было бы справедливо не вмешиваться. Они не могут существовать в мире с природой. А потому каким-то образом без вмешательства магии умудряются губить её. И сами навлекали на себя эту беду. Вот пусть и терпят её последствия. Или отыскивают способ, как её решить. Портить – это они легко, а вот восстанавливать – это уже никак.

Тем временем Карлензор и его друзья-грозные вера продолжали буквально грызть Мегандуга. Кусок за куском, лоскут за лоскутом, демон лишался своей силы, но ничего не мог поделать с теми, кто враждовал с ним. Ветра были настолько сильны, что он не мог поглотить их и сделать частью себя. Чародей был настолько могущественным, что мог стоять на месте, а вся сила демона либо проходила сквозь него, либо отскакивала обратно, показывая тем самым, что этот могучий и амбициозный исполин ничего не может делать с этим ничтожным и простым букашкой.

И снова бой остановился. Мегандуг и Карлензор перестали сражаться, когда как ветра ещё продолжили грызть его. Говорящему с ветрами пришлось приложить немного магической силы, чтобы остановить своих друзей. В тот миг он задумался над тем, что наделять их избыточной силой было ошибкой. Он видел в них признаки превращения в злые ветра. Убедившись, что они окончательно остановились, он снова зашептал, обращаясь к Призывателю бури. Правда, разговаривая с ним, он понимал, что через всё это он уже проходил. Сейчас всё повторится, как во множестве других случаев: он попытается уговорить его оставить свой злой путь, тот проявит признаки раскаянья, но, чем больше вопросов будет задаваться, тем сильнее будет видно, что он остаётся неизменным. Однако тиср не мог поступить иначе. Он должен был приложить все усилия со своей стороны. И только после того, как иных вариантов не останется, он будет вынужден уничтожить.

И да, Мегандуга пришлось уничтожить. Этот демон не захотел измениться. Третий этап сражения оказался самым быстрым, потому что Карлензор за это время сильно укрепился в своей магии. Тем более с поддержкой ветров лишить демона силы не составило труда, а после ничтожный дух был уничтожен уже окончательно. Весь Вельзал ликованием встречал победителя.

Когда уничтожитель демона вернулся в город, все нумалианы и хнеги собрались у третьих врат, чтобы возликовать от того, что он для них сделал. Карлензор же оказался довольно скромным и просил, чтобы они перестали так сильно хвалить его. Но как можно остановить тех, кто были воодушевлены его победой? В общем, тот день был объявлен праздничным. И каждый мирзид мы отмечали его, а имя Карлензор стало синонимом скромности.

Часть 5

После того, как суета вокруг героя поутихла, тиср поведал, что в этой битве также были и потери. И, пока все недоумевали, кого же демон успел сгубить, он сообщил, что пятеро из семи ветров-друзей покинули его. Они вкусили огромную силу, они впитали гнев и вражду, а после победы над Мегандугом стали злыми ветрами, которые теперь не хотят быть рядом ним. Только лишь двоим удалось выстоять в этом сражении, так что сейчас Карлензора поддерживают лишь два поветрия. Говоря это, он не собирался обвинить кого-то в чём-то, и всё же сёстры-чародейки принялись просить у него прощение, ведь именно они подали ему идею с помощью финта усиливать своих друзей и пользоваться их могуществом в бою. Но тиср сказал, что он мог бы предвидеть это и отказаться, а потому в этом нет ничьей вины. Виноваты лишь сами ветра, что допустили распространение тьмы.

После этого Вельзал принялся жить, как раньше. Обыденность вернулась в наш город. Карлензора ещё не скоро перестали превозносить. Каждый раз, как кто-нибудь встречался ему на дороге, нумалиан или хнег не преминут выразить ему своё почтение и упомянуть ту самую победу, которая осталась уже далеко позади в истории нашего мира. Эльфу приходилось со всем смирением принимать эти похвалу. А, когда вся эта незаслуженная похвала прекратилась, когда нумалианы и хнеги устали подмечать это, он признался, что уже не знал, как и быть. Хотел уже собрать всех и со всей серьёзностью поговорить с ними. Теперь же он вздохнул спокойно. Ну вот такие мы, дети Беленгара. Для нас добро – это не что-то само собой разумеющееся. Это – труд. Это – результат чьих-то стараний. Это – достигнутая цель. Но мы также должны учиться учитывать и чувства других, чтобы наша похвала не стала для кого-то преткновением.

Так прошло четыре мирзида. Мы трижды отпраздновали день победы над Мегандуком. И вот, за полтора меньших мирзида до начала четвёртого Карлензор пришёл ко мне попрощаться. Когда он появился в моих чертогах, я тут же поняла, что он хочет, а потому моей душе стало невыносимо-грустно. Он же, увидев моё печальное выражение лица, улыбнулся, но эта улыбка выражала такую же грусть расставания:

- Я уже столько живу с вами, а всё никак не могу привыкнуть к тому, что вы уже знаете, о чём я хочу сказать ещё до того, как вообще успею произнести первую букву своего предложения.

- Ну тогда живи дальше. Ты стал не просто частью нашей семьи, а кем-то большим. Кому-то отцом, кому-то наставником, а кому-то примером. Ну и, конечно же, героем. Без тебя Вельзал будет неполным.

- О, Виктория, прошу, не надо. Мне и так больно покидать это чудесное место, а ещё и ты не хочешь отпускать меня.

- Ну так останься.

- Не могу, благородная вариола.

- Почему же? Тебя никто не гонит отсюда.

- Я должен. Это трудно объяснить, но кажется, у меня есть своё предназначение. Чтобы исполнить его, я должен пуститься на поиски. Моё сердце навсегда отдано Вельзалу и тем, кто здесь обитает. Но душа стремится куда-то в неизвестность. Я долго удерживал этот порыв. Но сейчас у меня совсем не осталось никаких сил, чтобы сдерживать его. Я должен шагнуть в эту неизвестность и увидеть, что меня там ожидает. Вы, нумалианы, много смотрите в другие миры, вы разглядываете их, изучаете и делаете выводы. Разве ваши прозорливые взоры и мудрые разумы не видят, что всё меняется? И я сейчас говорю не о том, что войны завершаются и миры обретают покой. Нет, ты мне сама говорила, что не покой они обретают, а суету. Так вот, среди этой суеты есть что-то, некое движение. Что-то петляет между этой суеты, какая-то сила или, быть может, личность и собирает к себе некоторых, какие-то единицы. Для чего? Куда? Кого именно? Виктория, ты прозорливее всех в Вельзале, и уж ты-то должна была всё это видеть. Великое предназначение формируется и начинает подготавливать миры к следующему этапу. И мне кажется, для меня там есть место. А если это так, то я обязан пойти на зов души, обязан стать частью этого предназначения.

- Как я погляжу, ты уже всё решил. И у меня даже нет малейшего шанса как-то разуверить тебя в этом.

- И не нужно. Я мог просто уйти, молча, никому ничего не сказав. Просто попросив двоих моих друзей унести меня из моего дома к точке валирдации, а после этого уйти, чтобы ни с кем не говорить и не печалиться, а, самое главное, не печалить других. Но я пришёл к тебе, потому что надеюсь на твоё понимание. Ведь я знаю тебя. Ты способна перебороть свою врождённую доброту и привязанность ко мне, чтобы не препятствовать моему уходу.

- Дай угадаю, причиной было великое предназначение, когда как поводом послужил приближающийся праздник. Твой праздник. Ты просто-напросто не хочешь, чтобы тебя снова превозносили.

Он усмехнулся:

- Не скрою, из-за этого тоже. Просто вы стали для меня настолько дорогими, что я не выдержу всей вашей печали. Я даже сейчас сожалею о том, что пришёл к тебе и увидел твою печаль. А если бы по мне рыдал сразу весь Вельзал, я бы не выдержал этого и просто помер бы от горечи в тот же миг.

Он остановил речь, и на какое-то время воцарилось безмолвие. Мне было нечего сказать. Препятствовать его уходу я не желала, но и не хотела, чтобы он уходил. Карлензор же, наверное, ждал, чтобы я начала прощаться с ним. Но время шло, а никто ничего не говорил. И тогда он только лишь сказал короткое «Прощай» и выпрыгнул из моего окна, ухватившись за ветра, которые понесли его высоко над Вельзалом, чтобы никто не смог увидеть его. А я глядела вслед покидающего нас друга и героя, коря себя за то, что не смогла как следует распрощаться с ним, а, как несмышлёная и застенчивая хнега, стояла перед ним, будучи не в силах вымолвить и слова.

Потерю Вельзала каждый ощутил не сразу. Прошло почти что полтора дня, прежде чем ко мне явились сёстры-чародейки, спрашивая, не видела ли я Карлензора, ведь он целый день не заходил к ним, что было очень странно. И тогда я вкратце рассказала им о нашем с ним диалоге. Обе в тот же миг погрустнели. Они признались, что для них это было неожиданностью. Два дня назад они планировали очередной эксперимент с магией воздуха и уже набросали план действий. Так что Нами и Ками с нетерпением ждали очередного сотрудничества с этим талантливым финтаром, а тут такое. И вновь мне пришлось разделить чужую печаль.

Со временем известие о том, что Карлензор ушёл из Вельзала, прокатилось по всему городу, и пелена грусти накрыла наш светлый оплот, как будто бы эльф умер. Более десяти дней находиться в нашем городе было просто невозможно. Траурная тяжесть сдавливала душу, так что я часто проводила время с Григорианом и его воителями. Их воинская подготовка делала их устойчивыми к печали. Да, им всем не хватало нашего приветливого члена семьи, однако они хранили свои души спокойными, так что в течении всего траурного периода я наблюдала за тем, как тренируются нумалианы и хнеги. Это было сейчас как раз то, что нужно.

Более того, наблюдая за тем, как сражаются и обороняются воители, а их оруженосцы искусно помогают им, я сама научилась многому. Так что изъявила желание поучаствовать в этом. Григориан сказал, что это не женское дело, однако для вариолы сделал исключение. И всё же, прежде чем мне было доверено носить доспехи, он провёл со мной тренировку. Я уж подумала, что мы сейчас будем упражняться, чтобы я научилась правильно вести себя в этих доспехах. Но нет. Мы соединили наши разумы и стали смотреть друг на друга закрытыми глазами. Я не понимала, зачем это нужно было, но предполагала, что для командной тренировки, чтобы, когда мы разделились, я могла отличить своих от чужих, тех, кто бьётся на моей стороне, от тех, кто будет нашими противниками. Эта тренировка продлилась довольно продолжительное время. А после Григориан сообщил, что мы закончили. У меня, конечно же, образовалось множество вопросов, но один из воителей что-то сделал, и все доспехи превратились в одну-единственную перчатку, которую он снял и дал мне.

- Научились у ратардов, глядя на то, как они разоблачаются в день скрещенных клинков. – пояснил Григориан, даже не оборачиваясь ко мне.

- Хвала Беленгару за такой великий разум, что он подарил нам всем. – отвечала я ему, беря из руки воителя перчатку.

В этом доспехе не было магии, ни капли. Да, эти доспехи сделаны из чародита, но эфир к ним не прикасался. И всё же, когда я сунула свою левую руку в доспех, он уменьшился и сделался мне по размеру. Когда я по указанию владельца нащупала тайный рычаг, то в один миг вокруг моего тело образовалась металлическая скорлупа. От неожиданности я чуть было не рухнула на спину, однако доспех удержал меня на мете. Несмотря на то, что шлем был обязательным атрибутом военного обмундирования, всё же он нисколько не сковывал обзор, хотя, когда я смотрела за боями, мне показалось, будто бы в них будет не очень удобно смотреть, ведь я даже не видела прорези для глаз. Но, смотря изнутри, я вообще не видела никаких препятствий для этого. Когда я высказала наблюдение Григориану, он сказал, что именно для этого и нужна была та самая тренировка разума. Теперь, когда мои глаза не видят ничего, смотреть начинает разум. А для него нет никаких преград. Он сказал, что, если я хочу, он может на основании этого научить меня взору воителя. Я лишь ответила, что посмотрим на обстоятельства.

Тот, кто пожертвовал для меня своими доспехами, немного подучил меня, как ими пользоваться. И я удивилась, поняв, как же хорошо обмундированы все наши воители. Чародитовые доспехи были не просто бронёй, но самым настоящим союзником, так что всякий, облачившийся в них, сражался не один, а вдвоём. Прибавить сюда ещё и оруженосца, получалось так вовсе трое. Доспех был устроен так, что в нём очень сложно упасть. А двойная броня давала не только двойную защиту, но и ещё служила для удобства, ведь первая, внешняя, была твёрдой и защищала от ударов извне, вторая, внутренняя, была мягкой, так что её ношение снижает всякие трения и сглаживает неровности, в следствие чего долгие сражения не изматывали нумалианов. Более того, когда доспех получает удар, физическая сила, подобно волне, распространяется в разные стороны, в том числе и вовнутрь, туда, где сидит сам воитель. И он всё равно может получить удар. Но мягкая вторая броня гасит любую волну, так что повреждения получает лишь внешний корпус. По этой же причине в этих доспехах можно прыгать с больной высоты и не разбиваться. И всё это родилось благодаря уму нумалиана и рукам хнега. После этого я научилась пользоваться оружием: как стрелять и как возвращать выстрел, как превращать в оружие ближнего боя и задействовать крутящиеся лезвия, а также как превращать его в непробиваемый купол.

В общем, все дни траура я провела тут, на передовой, тренируясь вместе с воителями и Григорианом. Это было двойной необходимостью. Во-первых, я больше не тосковала по Карлензору и не позволяла другим усиливать эту тоску. Во-вторых, я увидела, как живётся и сражается воителями Вельзала. Я, конечно, оказалась обузой на тренировочном поле, потому что меня то и дело нужно было спасать и прикрывать. Мой оруженосец-хнег без стеснений сказал, что я – ужасный воитель. Но это также было показателем. Это значит, что наши воители полагаются не только на чудесные изобретения, но и на собственные навыки, которые они нарабатывали более сотни мирзидов. А что может быть лучше, чем умелый воитель, закованный в прекрасные доспехи?

Спустя десять дней народ Вельзала успокоился. И обыденное течение жизни вернулось в наш родной город. Чародейки, как всегда, пропадали в своём урине, проводя магические эксперименты и подглядывая за теми, кто обитают за пределами нашего мира. Садовница и её помощницы возились с Мирзидом, продолжая ухаживать за ним. Укротитель продолжал находиться в окружении животных. Певец не переставал сочинять новые песни хвалы нашему богу. Хнеги вели свой привычный быт. И ничто не тревожило наш покой. Даже валирдалы как-то очень редко стали заглядывать к нам.

Мы отпраздновали день победы над Казлугом Засасывателем, ещё раз погрустили по ушедшему от нас Карлензору, а после продолжили свою прежнюю бытность. Но через три дня после этого в ночь на четвёртый сёстры-чародейки с тревогой сообщили, что на месте точки валирдации, но не через коридор пилигримов, а с помощью какой-то другой силы в наш мир пришло огромное воинство и быстрым шагом надвигается к нам. Это не могло означать ничего, кроме начала войны.

Весь день мы с Григорианом всматривались в даль и разглядывали воинство, которое двигалось к нашему городу. Однако они всё же не дошли до нас. Преодолев чуть меньше половины пути, они встали и больше никуда не двигались весь этот день. Но мы не терялись в догадках, что они задумали, потому что видели, как двое из них выпили какие-то зелья и перестали быть видимыми. Противник собирался сходить на разведку, прежде чем нападать. Мы с полководцем внимательно осматривали округу и удвоили бдительность в ночное время, но никто так и не приблизился к Вельзалу. А в середине ночи воинство продолжило наступление.

Наши стражники уже пришли в боевое состояние и с нетерпением ожидали, когда же пребудет противник. И не успело солнце ещё даже показаться из-за горизонта, как стройные шеренги уже стояли перед нами. Их было много, вдвое, если не втрое больше наших воителей. Но никто не трепетал перед ними. Нумалианы были уверены в собственных силах. Да и хнеги, несмотря на приближение рассвета, готовы были сражаться. Воинская дисциплина, воспитанная в них Григорианом, позволяла им быть более стойкими, так что они достойно переносили все недуги, как будто бы эти хнеги избавились от своих природных слабостей.

Все, кто перед нами стояли, были эльфами: высокий рост, вытянутые лица, длинные уши, но это были не далры, не эсры и не тисры. Ещё один вид эльфов? Это можно было понять как по цвету их кожи – она была немного красноватая, а также по боевым раскраскам их лиц. Ну и сами лица были суровыми. А, разглядывая их духовным взором, мы видели, как в них теплится огненная сущность.

Из всего этого полчища выделились двое и направились к нам. Бато́рг, оруженосец Григориана, сказал:

- Это послы. Будут речи вести. Уверен, скажут что-то на подобии: сдавайтесь и будете жить или умрите, сражаясь.

Выслушав его, я подняла глаза на воеводу и спросила, получится ли у нас их одолеть. В ответ послышался уверенный голос:

- Пусть к нам хоть сам Датарол со своими ратардами придёт. Мы выстоим против них. А этих тем более победим.

Мне его самонадеянность показалась опасной. Однако, глядя на полководца, я ощущала лишь спокойствие, а потому не стала взращивать беспокойств.

Преодолев половину пути от них к нам, двое остановились. Один из них был чародеем, когда как другой – явно их предводителем. Я это не только чувствовала, но и видела. Широкие наплечники – регалии власти для воителей – украшали его. И мы с ожиданием уставились на этого полководца. Тот оглядел всех нас, расположившихся на оборонительной стене, а после зазвучал его могучий и благородный голос. Эльф изъяснялся на чистом древнем наречии:

- Я, парлале́т Ларбе́рус, от имени народа у́рдов – воинственных эльфов – пришёл для того, чтобы объявить вам войну, а также обговорить возможности для мирного разрешения этого конфликта. Да будет вам известно, что урды вели сражения во многих мирах и одержали такое количество побед, что они не поддаются счёту. Перед нашей мощью не выдержали такие народы, как хайки, ориллы, зо́глы, эджа́ги с фа́хлами и даже а́йзы. Мы учились у самого Дадона, владыки войн и разрушений. И даже его сущность укрепляет наши тела и души сверх меры. Дважды подумайте, прежде чем враждовать с нами. У вас всего два выбора: либо погибнуть в бесплодной попытке дать нам отпор, либо добровольно сдаться, и тогда, клянусь секирой Дадона, мы не причиним вам никакого вреда. Вы будете продолжать жить в вашем славном городе, однако править им буду я, парлател Ларберус. Таковым было моё слово. В этом состоит моя воля. Ответьте, нужно ли вам время для размышлений? Или же вы готовы явить ответ прямо сейчас?

Когда парлалет замолчал, Баторг заметил:

- Я же говорил: либо сдавайтесь, либо умрите.

Григориан глядел на меня, ожидая, что скажет вариола на это предложение. Я же отвечала ему так:

- Более воинственного нумалиана не сыщешь во всём Вельзале. Тебе я доверяю отвечать на все его слова.

Григориан, пребывая в боевом настрое, утвердительно кивнул мне в ответ, а после обратился к Ларберусу и, возвысив свой могучий голос, отвечал ему столь же громогласно:

- Хвались не тогда, когда надеваешь доспехи, а когда снимаешь их. Да, твои победы внушительны, и я со всем уважением отношусь к тому, кто их сумел одержать. Но знай, что Вельзал – оплот свободы и гармонии. Так было в то время, когда он был образован, так будет и дальше, - последующие слова он стал произносить, постепенно повышая голос, так что в самом конце они превратились в победоносный боевой клич, - И пусть вас больше числом, пусть воинственны и закалены в боях, но мы, нумалианы и хнеги, будем сражаться до последнего вздоха. Последнего вашего вздоха, ведь вам не победить нас! Идите сюда, и мы посмотрим, как вам удастся нас завоевать!

Его возглас подхватили другие воители, так что вся стена содрогнулась от такого громогласного хора. Парлалет и его помощник-чародей в тот же миг, как зазвучали чистые голоса воителей, направились к своему воинству, на ходу отдавая какие-то приказы. И мы видели, как стройные шеренги двинулись ему навстречу.

Я похвалила полководца за такую пылкую речь, а после, глянув на приближающееся воинство, поинтересовалась, как же они будут пытаться штурмовать наши высокие стены. Григориан подметил одну деталь, которую сумел увидеть в словах предводителя воинственных эльфов:

- Он сказал, что сущность Дадона укрепляет их тела и души. Имя явно саткарское. Значит, они будут использовать уловки проклятых в этом бою. А ты знаешь, что это можешь означать.

- Ты хочешь сказать, огненные порталы?

- Всё верно. И что-то я сомневаюсь, способен ли наш магический купол защитить от открытия саткарских врат.

- Даже если и так, я уверена в наших воителях.

- Спасибо. Что ж, в таком случае я хочу попросить тебя, вариола, покинуть поле будущего сражения. Не хватало нам ещё потерять тебя в этой бою.

- Хорошо. Но помни, что мой взор будет всегда устремлён на тебя и на твоё воинство. Если нужна будет помощь, мы явимся и поддержим это сражение.

Тот лишь утвердительно кивнул, после чего я использовала ардуго и оказалась в своём дворце. Заняв своё обычное место, я устремила свой разум туда, на передовую.

Итак, подойдя ближе к Вельзалу, эльфы остановились, глядя своими сумрачными глазами на тех, кто расположился на стенах нашего города. Возникло ощущение, будто бы время остановилось. Ни нападающие, ни защитники не начинали бой, хотя чародитовые арбалеты уже приготовлены и половина урдов взята на прицел. А враги даже не обнажили своих оружий. Более того, их оружий даже не было видно, словно они готовились сражаться голыми руками. Такое положение сохранилось какое-то время. Григориан не мог приказать дать залп из всех орудий, ведь противник был безоружен. Уж не знаю, догадался ли воевода, чего дожидались враги, или нет. Но он приказал готовиться к ближнему бою. Так чего же враг томил?

Прошло ещё немного времени, и мы увидели, почему бой не начинался так долго. Оказывается, урды ждали рассвета, когда солнце вырвется из-за горизонта. Так как Вельзал глядел на восток, то рассвет озарял лица наших защитников. И тот, кто пробовал глядеть на дневное светило, сразу поймёт, в чём же здесь тактическое преимущество. Когда утро ослепило взоры наших воителей, враги напали. Сначала они все и даже их предводитель призвали в свои руки оружия – когда их правые кулаки сжались, в них вспыхнул огонь, а из этого огня появились изящные обоюдные глефы. Древко было красным, когда как цвет лезвий невозможно было различить, потому что они были покрыты пламенем. Это оружие буквально говорило о том, что оно саткарского производства. Такой стиль никак не сочетался с их доспехами, которые были, во-первых, тёмно-зелёного цвета, а, во-вторых, изящными, но никак не грубыми или грозными. После этого парлалет отдал приказ к наступлению, и я увидела, что Григориан оказался прав – в них зиждилась сущность саткара. Ведь все урды следом за Ларберусом в тот же миг вытянули свои левые руки с раскрытыми ладонями диагонально вниз, так что перед ними на земле образовался чёрный угловатый символ, состоящий из двух треугольников, которые соединялись своими вершинами в самом центре окружности, что обрамляла их, так что фигура оказалась внутри неё. Тут же эти рисунки загорелись и внутри этой окружности образовался коридор, в который все урды просто прыгнули.

Григориан оказался прав даже в том, что магический купол чародеек не способен был помешать этим эльфам воспользоваться своими саткарскими уловками. В тот же миг, как они все затерялись в своих порталах, выходы образовались на вершине нашей стены. Причём захватчики снова подгадали всё так, чтобы утреннее солнце светило им в спины. И, подобно тому, как я говорила, что не может быть ничего лучше, нежели хорошо обученный воитель, облачённый в хорошую броню, так же и здесь: нет ничего лучше хорошо обученного воителя, который умело пользуется своими уловками. Конечно, взор нашего разума, который умел смотреть сквозь шлема, был чудесным подарком нашего творца, за что ему, конечно же, хвала, но вот перед лучами рассветного солнца он был всё так же слаб. А, может быть, даже ещё слабее, чем обычный взор. И это я ещё не говорю о наших друзьях хнегах, которые совсем не могли переносить дневной свет, а потому единственная защита от вражеского манёвра для них были спины нумалианов. Находясь в их тени, они ещё как-то могли ориентироваться в этой бою.

Надо признать, враги наши достаточно хорошо орудовали своими глефами. Эти древковые оружия давали возможность как нападать, так и защищаться. Рукоять, сделанная из красного непонятного материала, была очень прочной. Выставив её вертикально, урды успешно блокировали непрекращающийся хоровод острых лезвий, которые вращались горизонтально, из-за чего вращение замедлялось, позволяя нашим противникам подбираться поближе к тем, кто находился в самом центре. Но, пройдя сквозь смертоносный рубеж, они встречались не только с воителем, но и с оруженосцем. Выглядывая из-за спины нумалиана, хнег делал два или четыре нажатия на курок своего арбалета. Так что у этих эльфов с грозной боевой раскраской было лишь два выбора: либо своим телом принимать выстрелы болтов, продолжая блокировать вращающиеся лезвия основного оружия, либо использовать глефу для того, чтобы отбивать болты, но тогда им нужно было принимать на себя удар с боков мощными лопастями клинков нумалианов.

Те, кто подумали, будто бы принять выстрелы от оруженосца было хорошей идеей, поплатились за это, ведь сердечник снаряда состоял из чародита, когда как внешняя оболочка – из золотого сплава. Арбалет, смастерённый хнегами, был вершиной инженерной мысли, а потому выстрел из этого оружия придавал снаряду достаточной силы для того, чтобы пробить доспех. Так что такие урды получали тяжёлые ранения, отступали и позволяли лопастям вертеться. Те, кто быстрыми взмахами глеф отбили атаки хнегов, получили удар клинками нумалианов и были отброшены в сторону. Однако их изящные зелёные доспехи оказались очень эффективны против ударов по площади. Так что основные оружия не могли пробить их броню и нанести увечье. Но были и такие, кто умудрились и выстрел отбить, и от острия увернуться.

Так, Григориан и Баторг, которые сражались с парлалетом, не смогли ранить его, и могучий предводитель воинственных эльфов устремился к Григориану, открытому для нападения. Взор урда был грозный, а тем более боевая раскраска способствовала тому, что грозный взор превращался в ужасающий. Так что всякий, кто глянет в лицо полководца урдов, тут же проникнется трепетом. Но воители Вельзала были научены тому, как не позволять внешнему виду врага сбить их с толку. Расфокусировав свой взгляд, Григориан готовился к рукопашной битве против воителя с глефой. Он повернул своё оружие вертикально и вонзил его в землю, так что лезвия превратились в защитный купол, что послужило двойной цели: во-первых, теперь тут не было слепящего солнца, в, во-вторых, места было слишком мало для того, чтобы использовать глефу. Оружие Ларберуса оказалось намертво зажатым в вертикальном положении рядом с оружием Григориана, и нумалиан с хнегом напали на урда. Полководцам было очень сложно биться друг с другом из-за своего роста. Хнегу в этом плане повезло чуть больше. И всё же он не использовал свой арбалет, потому что боялся попасть снарядом в своего друга. В этой сутолоке можно было легко ранить не того, кого нужно. А потому пришлось отложить стрелковое оружие и присоединиться к рукопашной.

Но не всё было так хорошо, как хотелось бы. В результате такого неожиданного нападения ранеными оказались некоторые из наших стражников. Даже несмотря на то, что против урдов сражались, по сути, трое, воинственные эльфы были настолько искусны, что, даже не имея таких продуманных доспехов и оружий, они превосходили наших стражников в том, как хорошо они сражаются и владеют своим оружием. И, как будто бы этого мало, все те, кто получили ранение от арбалетных выстрелов хнегов, не ослабли, но даже наоборот, стали сильнее, а их саткарская сущность начала проявляться во внешности. В отличие от них, наши воины были такого преимущества лишены.

На стене поднялась суматоха. Те, кто отбились от врага, готовились помогать тем, кто от врагов не могли избавиться, но, видя, что их оппоненты поднимаются с пола, а некоторые так вовсе превращаются в диких краснокожих существ, снова приняли боевую позицию, готовясь давать им отпор. И, как будто бы этого мало, открылись ещё огненные порталы, и оттуда выбралось столько же эльфов, если не ещё больше. Так что стражи Вельзала бились в двумя, а то и с тремя противниками одновременно. А если учесть, что эти противники были достаточно сильны, то складывалась не совсем приятная картина.

Нумалианы пытались перестроиться так, чтобы солнце, наоборот, светило в лица врагов. Но те не давали им такой возможности. Крутящиеся лезвия, конечно, были хороши, ведь наших воинов нельзя было застать врасплох. С какой бы стороны ни пытался подойти враг, везде для него была опасность. Он не мог спокойно вступить в бой. Но всё равно двое эльфов отыскивали способы. Пока один направляет все своим усилия для того, чтобы замедлить вращение клинков нумалианов, другой проскакивает сквозь них и оказывается перед наши воителем, который ничего не может противопоставить ему. Хнег делает выстрел и возврат. Если ему удавалось поразить противника, то нумалиан немного отступал, чтобы вращающиеся клинки сдвинулись за ним следом и стали поражать того, кто был ранен. Если ничего не мешало, тот, кого хнег поразил своими выстрелами, отшвыривался в сторону. Однако чаще всего первый урд, который подставил свою глефу, не давал лопастям раскручиваться, как следует. Так что его напарник, впитывая боль, превращался в саткара. И тогда те, кто думали, что у них есть повод возликовать, понимали, что лишь усугубили своё положение.

Там, где хнеги промахивались по врагу своими выстрелами, наступало рукопашное сражение. Нумалиан менял положение своего ближнего оружия, так что оно накрывало место битвы непробиваемым куполом, и двое сражались против одного, когда как урд, стоящий снаружи, пытался пробить барьер своим обоюдным клинком, но не мог, а потому оставался не у дел.

Те, кто превращались в саткаров, становились громоздкими и мощными. Их мышечная масса возрастала, и части их тел покрывались пламенем. Они становились не такими ловкими, однако в силе им было не занимать. Удары их глефы делались непреодолимыми, однако уклониться от взмахов их оружия теперь становилось легче. Но вот защита от их возросшей силы не спасала. Пластины из золотого сплава довольно просто ломались их могучими руками. Так что нумалианы лишались своего оружия. Правда, такой исход событий был предусмотрен, а потому на складе хранилось запасное вооружение. И один из оруженосцев устремился туда, чтобы принести замену. Однако, пока всё это будет происходить, враги уже будут иметь преимущество над нашими воителями. И всё же нумалианам пока что ещё удавалось держать оборону.

У саткаров был один недостаток – их рана. Да, именно из-за этого повреждения эльфы стали нагнетать свою огненную сущность, однако это всё ещё было раной. И если изловчиться для того, чтобы поразить врага в эту же самую рану, она давала о себе знать, и саткар начинал слабнуть. Следующий удар по нему возвращал врага в обличие эльфа, который был не способен сражаться. Так как враг имел численное преимущество, то нумалианы и хнеги не стали обращать внимание на тех, кто уже вышел из сражения, чтобы сосредоточиться на тех, кто полон сил и ещё представляет опасность. Но всё же, глядя на такое положение вещей, можно было видеть явную победу урдов над нумалианами. Ведь и наши воины тоже не были бессмертны и всесильны. Там, где образовывалось явное численное преимущество, там, где против одного нумалиана и одного хнега сражались три урда, инициатива переходила к нашим противникам. И, чтобы чаша весов войны качнулась в нашу сторону, я приняла решение направить на передовую чародеек, чтобы они поддержали наших воителей и по возможности подпортили положение врага.

Не нужно было никаких слов. Сёстры уже разработали действенный план, как они будут помогать нам выигрывать. И только лишь я обратила свой разум к ним, обе тут же ринулись на передовую, даже не посетив перед этим меня. И они сразу же сняли магическую защиту в этой области, чтобы иметь возможность беспрепятственно материализовывать свои чары, заняли позиции, согласно собственному плану, и разделились: одна принялись помогать нашим защитникам, другая стала ослаблять врагов. Но, как выяснилось, среди урдов, тоже были чародеи. И не только тот, который был рядом с парлалетом. Некоторые воинственные эльфы обладали начальными знаниями магии огня, эдакие воины-чародеи. А тот самый помощник предводителя урдов, был чистокровным магом. Он не последовал за остальными на стену, но остался на той стороне. Пребывая под покровом невидимости, он следил за тем, как идёт сражение и со слов сестёр-чародеек, наводил небольшие проклятья, ослабляя наших воителей. Чародитовый купол не давал ему развернуться тут в полную мощь. Теперь же, когда защита была снята, а на стороне Вельзала выступила магия, этот эльф-чародей перестал скрываться и принялся материализовывать различные цвета эфира.

Жаль, что за всё время существования Вельзала к нам приходили только лишь чародеи, потому что обмен опытом между мастерами магических дел сделал сестёр-чародеек гораздо сильнее. В то время как через врата валирдации не пришёл ни один странствующий воитель, чтобы устроить обмен опытом с нашими стражниками. Им всегда приходилось полагаться на собственную мудрость и на то, что они видели, наблюдая за тем, как ведут сражения воители из других миров. Потому что после того, как Нами и Ками вступили в сражение, инициативу сразу же переняли наши защитники. Получив мгновенное исцеление, а также множество усилений, они стали одолевать даже тех, кто из-за различных ранений обратились саткарами. Одинокому эльфу, обладающими магическими дарами, приходилось во много раз сложнее. Ему нужно было следить за состоянием своих воителей, а также каким-то образом пытаться наносить вред нам. Но Ками, которая сосредоточилась на ослаблении врага, не позволяла ему делать что-либо иное, кроме как следить за состоянием своих урдов. Так что сражение медленно перетекало в поражение эльфов. А тем более к этому моменту солнце уже стремилось в зенит, и не слепило глаза обороняющимся. И по мере того, как дневное светило преодолевало полдень и клонилось к вечеру, всё очевиднее становилась наша победа. Враги не выдержали такого уклона, и парлалет приказал отступать. Войскам понадобилось какое-то время, чтобы выйти из боя, а после, воспользовавшись огненными символами, исчезли с поля сражений. Осмотревшись, мы поняли, что среди нас потерь не было, когда как урды ушли, оставив одного из своих мёртвым.

Я тут же прибыла на место сражения, чтобы сначала распорядиться в отношении мертвеца, а уж потом выразить своё восхищение всеми нумалианами и хнегами. Мы все сошлись на мнении, что нужно вернуть к жизни этого урда. Сёстры поглядели на него своими продвинутыми магическими взорами и определи, что разложение внутренних органов ещё не началось, а потому с помощью высших знаний магии воды стали проводить ритуал по возвращению всем органам прежнего вида и запуска сердцебиения. Был задействован синий коток эфира, который стал входить внутрь его тела и с помощью манипуляций чародеек начал распределяться по всем внутренностями и впитываться в них. Вроде бы всё было сделано правильно, однако воин так и оставался мёртвым. Сердце билось до тех пор, пока синий сгусток эфира не иссяк. После этого всё остановилось, и эльф оказался по-прежнему мёртв. Все, кроме Григориана, перепугались. Неужели нет возможности вернуть его обратно? Чародейки попробовали ещё раз, но ничего не получилось. Третий – итог остался прежним. Это немного уменьшило радость от победы. А потому мы решили предать его тело огню. Однако в тот миг, как Ками попыталась сжечь его, выяснилось, что из-за саткарской сущности их тела не горят. После небольшого обсуждения было принято решение поддержать другую погребальную традицию, которую мы подсмотрели у других народов – положить его в землю.

Отойдя немного от Вельзала, мы уложили эльфа на траву, и сёстры-чародейки стали с помощью магии земли образовывать могилу. Я предлагала выкопать глубокую, потому что видела, как это делают другие народы, но девушки стали доказывать, что в этом нет необходимости. Достаточно будет покрыть его землёй и утрамбовать с помощью магии. Это потребует меньше сил. Пока мы обменивались аргументами, Григориан остановил нас. Причина состояла в том, что к нам явился чародей урдов. Причём в одиночку. Было видно, что он не собирался враждовать с нами. Более того, он совсем не обращал внимания на всех нас. Его привлёк только лишь мёртвый сородич. Он уложил руку ему на плечо и молча так восседал. Я разорвала затянувшееся молчание:

- Нам очень жаль, что он погиб. Мы пытались воскресить его, но высшие знания магии воды не помогли. Наверное, он умер в начале боя, так что мы не успели. Хотя мы осмотрели его и не увидели, чтобы внутренности вашего брата начали разлагаться.

В ответ послышался скорбный тихий голос:

- Наше увядание происходит дольше, чем у большинства живых существ. И нет, вы ошиблись, ваше чародейство не смогло воскресить его по другой причине.

- И какой же?

Он поднял свои глаза на всех нас. Его выражение лица было простым. Нельзя сказать, что он гневался на каждого из стоящих тут или считал нас врагами. Это же подтвердил и его ответ:

- Наша жизнь связана с миром, а не духом, со всеми силами и законами, что нас окружают, а не с тем, что покоится внутри нас. А потому, чтобы воскресить урда, нужно вернуть все эти связи. Нужно снова вернуть воинственного эльфа назад.

После этого в его руке собралась оранжевая магия, которую он вознёс над собой. Я не понимала, что тогда происходило, но сёстры-чародейки с помощью своих умов смогли проникнуть в таинство этого процесса. Однако даже так, даже с их объяснениями было очень сложно понять эти действия. Ками и Нами сказали, что он коснулся самих глубин мирозданья, проник в такие дебри, что даже они совсем не решились бы прикоснуться к ним. И эта сила, что он извлёк при помощи оранжевого эфира, уже была не магического происхождения, а физического.

Подумать только! Я видела физическую силу в форме какой-то странной пульсирующей субстанции оранжевого цвета. Но из этой субстанции родился какой-то оранжевый пучок света в форме сферы. Внутри пучка был какой-то крошечный источник, а сам свет вёл себя не как свет, а как некая жидкая материя. Она заполняла какое-то невидимое вместилище, которое находилось вокруг этого самого крошечного источника и оставалась в форме сферы. Держа в руках это… существо… урд-чародей опустил его на тело эльфа. Но сфера сталась лежать на этом теле, никак не соединяясь с ним. После этого чародей воинственных эльфов провёл какие-то манипуляции, снова используя оранжевый поток эфира. Только теперь он его не зачерпнул, а протянул и больше не прикасался к нему, так что небольшой канал оранжевой магической энергии был протянут от сгустка того же цвета к мёртвому эльфу, пока чародей был занят другими манипуляциями. Я только лишь видела, как эфир входит в мертвеца и там исчезает. Сёстры же сказали, что в этот момент происходило нечто, лежащее за гранью понимания. Этот жёлтый сгусток энергии сплетался с безжизненным телом, так что с каждым мигом создавались миллиарды нитей связи физической силы.

Живой эльф тем временем продолжал различные манипуляции с магической энергией. Ему понадобилось достаточно много времени, так что даже на востоке начали сгущаться сумерки. И, когда уже начало темнеть тут, результаты его махинаций с эфиром стали очевидны. Оранжевый шар погрузился внутрь тела. А спустя ещё немного времени тот, кто был убит, всё-таки ожил. Он открыл глаза, проморгался, поднялся с земли и с непроницаемым выражением лица уставился на Григориана. Его друг тем временем заговорил с ним:

- Каси́вус, ты был мёртв, а теперь ожил. Твоя эльфийская сущность вернулась в этот мир, а мои силы сумели восстановить связи, которые были оборваны. С возвращением, брат мой. Но саткарскую сущность, увы, я вернуть тебе уже не смогу. Моли Дадона, чтобы он обратил на нас внимание и снова вернул утраченное, - после этого чародей обратился к нам, - Я знаю, вы хотели оказать почести умершему. И знайте, урды ценят это. А потому мы вернёмся к своим, и Касивус будет доказательством вашего благородства.

Они хотели уже уходить, но я остановила их вопросом:

- Почему вы напали на нас?

Оба эльфа грозно посмотрели в нашу сторону, а после чародей отвечал:

- Потому что смысл всего миропорядка – война. Мы воевали с богами, и мы будем продолжать воевать даже тогда, когда их не стало. Ведь все мы созданы для этого.

- Нет, не все. Посмотри на нас, чародей. Наш создатель – Беленгар, творец прекрасного. И, сотворив нас, он велел нам всё, что угодно, только не сражаться: плодиться и размножаться, наполнять этот мир, вырастать в могуществе, познавать себя и всё, что нас окружает, открывать новые способности, развивать свой разум, становиться могущественнее, прозорливее и приспособленнее. Мы вам не враги.

Чуть помолчав, урд ответил:

- Победа или забвение. Иного не дано.

После этого они вдвоём ушли, а Григориан сказал:

- Раньше, когда народы сходились в битве, они говорили «Победа или поражение». Но «Победа или забвение» - это я слышу впервые.

Обстановка в Вельзале стояла напряжённая. Способности разума показывали, что урды до сих пор находятся там, возле точки валирдации. Чародей представил парлалету живого Касивуса и объяснил ему, что мы хотели оказать ему почести, похоронив так, как предписывают традиции. Ларберус всё это выслушал и очень долго пробыл в раздумьях. Своим разумом я смогла прознать, о чём он думает. Мир воинственного эльфа был глубок и запутан. Он как будто бы состоял из разных осколков. Основы его личности включали в себя служение великому, приверженность воинской дисциплине, влияние древних дней, наставления Дадона, личные цели, абсолютная самоотверженность и благородная сущность эльфа. Всё это было не аккуратно переплетено друг с другом, а просто кое-как соединено в единое, но всё же рознящееся целое. Ему было чуждо нечто новое, то, что будет отличаться от его несовершенных идеалов. И вот теперь в его понимание пытается вкрасться новая идея, которая никак не сможет стать частью его сущности, потому что она рознится со множеством основ, которые в нём уже были заложены. Идея мирного сосуществования. Ведь он только лишь знал одно – вражду. Ту самую, в которую были погружены все миры. Если он приходит в другой мир, то лишь для завоеваний. Если он будет силён, то победит, уничтожит и подчинит. Если слаб, то будет сам побеждён и уничтожен. Однако это бегство с поля битвы показало, что он давно отошёл от концепции прошлого. Если раньше он мог сражаться до победы или поражения, то теперь его ждёт только победа или забвение. Если он проиграет, то никто его не воскресит, не вернёт и не поставит для того, чтобы сказать: «Вот, ты снова будешь биться». Теперь же, если он падёт, то ничего подобного не произойдёт. Его не станет. Его постигнет забвение. И этот страх, боязнь прекратить своё существование без гарантии того, что он будет воскрешён, толкнул его на то, чтобы попрать свои принципы. Он уже проиграл нам. И по закону старого миропорядка, за который он так твёрдо держится, должен погибнуть. Но он отступил, бежал, чтобы не закончить своё существование, чтобы не познать вечное забвение. А вместе с этим мы не желаем предавать их забвению, не стремимся исполнить закон прошлого миропорядка, дарим ему и тому, кого мы уже победили, своё милосердие. И хорошо, что чародей урдов умеет возвращать к жизни.

Вот он, парадокс. Вот нестыковка, которая творит бурю в душе предводителя урдов. С одной стороны, он должен быть первым, павшим от нашей руки. Но с другой, этого не произошло. И что ему делать? Взять реванш? Доказать, что урды ещё сильны? Или же принять новый осколок мира в свою душу? Изменить свою сущность? Окончательно принять искажение? Всё покажет лишь время.

Опустилась ночь, способности разума ослабли, так что я не могла проникать так глубоко в их разум. Осталось лишь надеяться, что за прошедшее время он примет правильное решение, так что нам больше не придётся сражаться с этими благородными существами.

Из хнегов только лишь оруженосцы знали об урдах. Остальным, было принято решение, не рассказывать об этом, чтобы не поднимать лишнего волнения. Сёстры-чародейки выказали своё желание сражаться за Вельзал, если враги всё-таки пойдут на реванш. И я обещала, что позову их на бой.

Часть 6

И всё же парлалет в своих душевных терзаниях избрал путь войны. Когда солнце выглянуло из-за горизонта, стройные шеренги воинственных эльфов снова показались перед нами. Григориан, я и сёстры-чародейки были уже на месте. Без объявления войны, без каких-либо требований, как это было раньше – просто огненные порталы отварились перед нумалианами, а из них выпрыгнули воители в зелёных доспехах и с красными глефами. Битва началась в полном безмолвии.

Было видно, что урды стали сражаться более хладнокровно. Если в предыдущей битве в их душах преобладал настрой не проиграть, то теперь они жаждали только лишь победы. Всё их естество буквально кричало о том, что они победят. И даже это непроницаемое выражение лица, эта мрачная решимость говорили о том, что они приложили неимоверные усилия, перешагнули через себя и сейчас воюют так, как будто бы предыдущего раза и не было, как будто бы они только что вторглись в наш мир и теперь хотят сделать всё в совершенстве. И если сердце обмануть таким образом можно, то вот разум предательски хранит в памяти воспоминание о том, что они уже были тут, что они уже делали так и к чему всё это привело. И это томление делало их ещё более опасными. Плохо, когда существо идёт на поводу у собственных чувств, когда ярость затмевает рассудок и льётся наружу. Но ещё хуже, когда существо приняло ошибочное решение и старается расчётливо строить вокруг этого решения все планы. Вот так было и сейчас. Не жалеть себя, не жалеть других и победить любой ценой.

Урды сделались быстрее, ловчее, сильнее, прозорливее. Они теперь не парировали хоровод острых лопастей, а с помощью своей запредельной ловкости и скорости миновали их, оказываясь в непосредственной близи к нумалиану. Тут же оружие становится вертикально, и образуется маленькое пространство внутри купола. Но купол ломается неимоверной силой эльфа, так что воитель остаётся один на один, безоружный против вооружённого.

Хнеги за это время нашли способ, как противостоять солнечному свету. Точнее, им подсказали в этом нумалианы, а уж наши друзья сделали по их точным описаниям новые устройства. Просто мы много раз видели, как некоторые существа в других мирах, желая уменьшить влияние солнца на глаза, надевали специальное изобретение, простое в производстве, но довольно эффективное в применении – очки с чёрным стеклом. То же самое сделали хнеги, только закрепили на своей голове их так, чтобы во время сражений не потерять. Поэтому вот, теперь они воевали в таких устройствах и уменьшили влияние утреннего светила на свои глаза. Правда, это не было панацеей, наличие затемняющих устройств на их лицах не убирало солнца совсем. Им всё-таки приходилось прикладывать усилия, чтобы терпеть назойливое светило и продолжать быть помощниками для нумалиана, к которому они относятся.

Теперь роли в этой битве меняются. Если раньше урды стремились только в первую очередь сразить воителя, в то время как оруженосцы остаются без внимания, то теперь всё наоборот. Первыми под вражьи глефы попадали именно хнеги. Несмотря на то, что они проходят такую же боевую подготовку, как и нумалианы, облачены в такие же доспехи, но ловкие, точные и быстрые удары огненными лезвиями промахивались очень редко и пробивали все доспехи с первого попадания. Так что в первые мгновения этого сражения мы понесли большие потери. Наши друзья и помощники смело отдавали свои жизни, чтобы не дать противнику прорваться внутрь города и посеять там хаос.

Но, опять же, урды не были злодеями, потому что им сейчас ничего не мешало оставить половину своего воинства разбираться с защитниками, когда как другую отправить внутрь Вельзала, чтобы губить мирных жителей. Но они сражались тут, потому что такова была война. И уничтожать невинных – в этом нет никакого благородства.

Те, у кого оружие было сломано, у кого лопасти и пластины были раскурочены силой эльфов без возможности получить запасное, брали то, что осталось от своего, и отбивались от вражеских глеф. Одному нумалиану было сложно противостоять сразу двум искусным бойцам. А потому то и дело возникали новые раны. Правда, через какое-то время они заживали самостоятельно. Для этого воителю Вельза нужно было просто избегать получения повреждений, ведь сёстры-чародейки тоже участвовали в этом сражении. Как всегда, одна из них сосредоточилась на поддержке союзников, а другая направляла свои силы для того, чтобы ослаблять врага. И вот, первая пропустила через себя белый поток эфира, который материализовывался в незримые потоки исцеляющей магии, после чего эти потоки соединялись с нумалианами и поддерживали их физические тела, позволяя быстро залечивать раны. Остальные магические силы она отдавала тем, кому сейчас было тяжелее всего, в один миг избавляя от всяческих ранений и укрепляя их плоть, чтобы на время она стала прочнее доспехов.

Вторая сестра на какое-то время принялась противостоять чародею урдов. Когда он понял, что нумалианка попытается спутать мысли его братьев, то принялся поглощать её чары, используя эфир противоположного цвета. И так продолжалось довольно длительное время. Нами и этот маг были довольно сильны. Однако там, где не получается подавить могуществом, всегда превозобладает разум. И чародейка свершила умный манёвр, который эльф не заметил, пока не оказалось поздно. Она вспомнила об одной особенности нашего народа – любое наше слово обращается благословением или проклятьем. Конечно, то же самое, созданное при помощи магии, будет в разы лучше, но вся суть этого проклятья была в том, что его невозможно отследить. Вот и сейчас Нами прокляла этого эльфа тем, что замкнула его сознание, и он не мог какое-то время думать и размышлять. Урду пришлось приложить немалые усилия, чтобы избавиться от слова нумалиана, однако этого было сполна достаточно. Концентрация была потеряна, и многочисленные магические эффекты второй сестры устремились на воителей с глефами, обходя барьеры.

В тот же миг врагов поразили самые разнообразные проклятья, так что они стали гораздо менее эффективными. У одних оружия просто вывалились из рук, так что они их даже поднять не могли. Вторые постоянно спотыкались на каждом шагу и не могли подняться. Третьи увидели врагов в своих союзниках, а враги приняли обличия друзей. Оставшимися силами нумалианка ослабляла того, против кого было гораздо сложнее выстоять. Так что равновесие в этом сражении было установлено.

Правда, все эти проклятья не оказались панацеей от сильных противников. Урды слишком хорошо научились владеть своими оружиями, так что даже, когда они буквально восстали против собственных хозяев, те всё равно могли ими орудовать. Не так ловко, как раньше, но всё-таки могли. Они настолько хорошо умели владеть своими телами, что иногда падения удавалось избегать. А тот, кто всё-таки падал на ровном месте, тут же возвращался в строй. Если иллюзии кого-то и сбили с толку, то не на долго. В основном воители понимали, что магия поменяла всё местами, а потом сильно сосредотачивались и перестраивали свои разумы так, чтобы запоминать, где располагался враг, а где находился союзник. И всё же обучение, доведённое до рефлекса, иногда оборачивалось против них, ведь удары всё же редко, но низвергались на друзей.

Те, в ком ещё осталась саткарская сущность, после получения повреждений становились сильнее и могущественнее. Но и против них сестра, несущая проклятья, находила какой-то магический приём. Уж не знаю, что это, но она использовала тёмно-красный, почти что чёрный цвет эфира, проводила его через себя и устремляла на того, в ком раскрылась саткарская сущность, в следствие чего такой враг терял свою внешность, свои силы и превращался обратно в раненного эльфа. Сложно сказать, Нами была виновна в этом, или же враг каким-то образом ослабевал настолько, что саткаром он больше не мог стать. Довольно полезный магический приём.

Тем временем дневное светило уже добралось до зенита и перестало светить в глаза. Так что битва шла на равных. Ками перестала поддерживать союзников с помощью магии, но направила все свои чары на то, чтобы воскресить хнегов, каких только возможно. И время от времени оруженосцы поднимались с земли, недоумевая, что сейчас происходит, но быстро вникая в суть дела, так что как можно скорее вставали в строй. Но всё же поддержку нумалианов оставлять было нельзя, а потому воскрешение продолжалось после того, как оказана помощь всем, кому только можно. Эльфийский чародей тоже трудился не покладая рук. Сначала он принялся поддерживать тех, кого ослабляла нумалианка. А, когда восстановил равновесие сил, принялся снова противостоять ей. Так что проклятья перестали ослаблять врага. Но она всегда находила способы, как сбить концентрацию противника и выкроить для себя хотя бы пару мгновений, которые она потратит для того, чтобы продолжать ослаблять врагов.

Солнце скрылось за горами. Бой так и шёл на равных. Целеустремлённость захватчиков продолжала вести их в бой. Они всеми силами пытались вырывать эту победу, готовы были закрыть глаза на своё предыдущее поражение, лишь бы заменить её на эту. Нумалианы и хнеги сражались по другой причине. Во-первых, они отстаивали свой город. Во-вторых, не желали погубить этих несчастных, в чьих разумах шла война, ещё более кровопролитная, чем сейчас. Некоторых хнегов оказалось невозможно воскресить – слишком долго они пробыли мёртвыми.

Над миром начала опускаться ночь, однако сражение и не думало завершаться. Среди урдов были потери – три воителя. Но и среди нумалиан также были погибшие. Чтобы воскресить уже их, понадобится нечто большее, чем высшие знания магии воды. И, честно, сёстры-чародейки боялись, что не сумеют отыскать такой приём.

Григориан сражался с Ларберусом. Оруженосец нашего полководца погиб в самом начале, а потому водная магия уже не могла вернуть его к жизни. Парлалет сломал оружие нумалиана, после чего сам нумалиан сражался одним только каркасом. Но и он в конечном итоге был разломан на части, так что его использование оказалось невозможным. Долгое время воитель Вельзала противостоял эльфу голыми руками. Тот даже отозвал свою глефу, чтобы сражаться на равных. Но Григориан изловчился и вырвал оружие урдов из рук второго противника, что решил поддержать своего управителя в этом сражении. Так что предводитель урдов вернул обратно свою глефу, и они продолжили так сражаться. Оружие эльфов, к глубокому сожалению нумалиана, оказалось прочнее того, которое они придумали. И это ещё не считая того, что они сражаются с теми, кого не ведёт их божество. И я подумала: если бы к нам заявились враги раньше, когда мы были менее искусны в сражениях, а с ними был их великий, тогда мы проиграли бы, однозначно. У нас не было бы шанса выстоять против народа, который был ведо́м своим богом.

Оба полководца сражались на пределе своих возможностей. Григориан явно был рад самой настоящей битве. Его стиль отличался от того, как сражался Ларберус. Эльф пользовался головокружительными акробатическими приёмами, пытался выйти на выгодную позицию, старался отвлекать внимание. Легко уворачивался от любых атак, даже усложнённых боевыми манёврами. Его прыжки были высокими, а кувырки в воздухе совершались так, будто бы на нём совсем не было доспехов. Его взгляд никогда не блуждал – зрачки даже не двигались, всё время оставаясь ровно посередине, как будто бы он был слеп и ориентировался по великому множеству других признаков. В общем, он был воплощением ловкости и движения. Григориан же не видел смысла в лишних телодвижениях. Вобрав в себя знания из разных тактик ведения битвы, он собрал самое лучше и создал свою собственную, где каждая часть тела имела своё место, что порождало великое множество вариантов продолжения наступления на противника. Расфокусированный взор позволял видеть, как движется враг, а боевой опыт наблюдения за сражениями в других мирах, а также непосредственное участие в тренировках со своими стражниками позволяли ему буквально предвидеть вариации того, как поведёт себя противник в следующий миг, чтобы, с одной стороны, не попасть под его удар, а, с другой, постараться нанести свой. Поэтому его тело постоянно перестраивалось и выжидало, какой шаг предпримет противник в следующий миг. Каждая часть тела занимала нужное положение, чтобы правильно среагировать и быть готовой действовать, как надо.

Так, эльф, совершив целое представление в воздухе, нанёс рубящий удар сверху вниз. Нумалиан, выждав подходящий момент, сделал всего-навсего один шаг в сторону, а две руки вперёд, чтобы блокировать атаку противника. Не успели ноги эльфа коснуться земли, как Григориан отпустил левую руку, вследствие чего удар Лерберуса повело в ту сторону. Глефа нашего полководца делает полный оборот вокруг правой руки, левая подхватывает древко и опускает лезвие прямиком на неприкрытую спину противника. Но удара не удаётся свершить, потому что парлалет использует своё оружие для того, чтобы упереться в землю и перелететь через воеводу Вельзала. Удар Григориана скользит мимо, и оба сражающихся ничего не могут – нужно позволить законам физики доделать своё дело, чтобы продолжить строить тактики. Но это время каждый использует с умом, планируя следующий ход и готовя свои тела к тому, что будет дальше. Когда каждый ощущает, что законы пространства ослабевают свою хватку, бой продолжается. Эльф снова подлетает вверх, готовясь нанести свою любимый удар с воздуха. Григориан, как всегда, занимает удобную позицию, отслеживая своим расфокусированным взором, как поведёт себя оппонент.

Двое сильных и опытных противников могут биться до бесконечности. Нумалиан откровенно испытывал наслаждение от всего этого. Ещё бы. Наконец-то, настоящий бой, поединок с сильным противником. Своим боевым взором он видел все слабые места Ларберуса. А их было не так уж и много. Голова, а также в паховой части, ближе к левой ноге. Но эльф особенно тщательно защищал как раз таки эти слабые места. Было ещё одно, которое нельзя было назвать слабым, однако нумалиан видел, что Ларберус туда часто получал удар, так что там была вмятина – спина, область правой лопатки. Если постоянно бить туда, то можно в конце концов пробить там броню и нанести рану. Поэтому, когда у Григориана не появлялось возможности нанести удар в голову или пах, он пытался бить туда. Но пока что ни один удар, который сделал наш полководец, не достиг ни единой части тела предводителя воинственных эльфов. К слову, то же самое было и с парлалетом. Мне всегда казалось, что нумалиан был слишком лёгкой целью, довольно часто он просто стоял в одном положении, в то время как урд всё время находился в движении, а большую часть времени – так вовсе в воздухе. Однако в тот миг, как эльф нёс с собой очередной удар, воитель Вельзала оживал: сначала увернулся от атаки противника, а после сделает несколько выпадов, надеясь на то, что враг совершит ошибку и ему удастся поразить его в одну из незащищённых частей. Но ошибки не происходит, все удары либо встречают препятствие, либо промахиваются. Пока есть ещё возможность, Григориан продолжает атаковать. Но, когда враг выскальзывает из-под его удара, он снова занимает защитную позицию, не совершая никаких движений, только лишь смотря своим размытым взором за движениями противника и время от времени меняя положение некоторых частей своего тела, готовясь к разным возможным выпадам врага.

Читая разум Ларберуса, я лишь видела самозабвенное стремление одержать победу. Из-за бури чувств, которые томились в нём, сложно было сказать, приносило ли это сражение удовольствие также и ему. Но выражение лица было непроницаемым, как подобает целеустремлённому воителю, который жаждет одержать победу. Но, увы, он её не видит. Не видит как в действительности, так и в собственных мечтах. А иначе вместо хаоса его голову занимало бы сладостное предвкушение победы. Его прошлое тянуло этого эльфа назад, когда как настоящее, которое произошло недавно и происходит прямо сейчас, делало то же самое, так что он буквально разрывался на две части, не знал, как поступить, не понимал, какому чувству поддаться. Многие уже погибли в этом сражении, однако оно продолжалось, и парлалет Ларберус посчитает своей личной победой гибель полководца Григориана. Да, в принципе, его гибель будет не только его личной победной, но и вообще победой урдов над нумалианами. Однако этого не происходило. Бессмысленное сражение за непонятно что продолжалось.

Было принято решение направить на передовую Витабира. Были задействованы все методы, чтобы приблизить нашу победу в этой битве: сила против силы, магия против магии. Поддержка сестёр-чародеек, боевые навыки, доспехи и оружия – сейчас всё было задействовано сверх меры. Не было лишь воодушевления. И вот, певец Вельзала направляется на поле битвы, чтобы начать песню, которую он сочинил специально для этого дела.

Звонкий и мелодичный голос нумалиана разнёсся по всей округе. Эльфы знали древнее наречие, а потому тоже слышали эту песнь надежды. Не стоит недооценивать мотивацию. Воодушевлённые воители Вельзала тут же переняли инициативу в этом сражении на себя и стали одолевать противников с тем, что у них было. Григориан тоже стал побеждать в поединке с Ларберусом, но не хотел убивать его. А потому, попав в ослабленное место в области паха ударом не в полную силу, он вывел своего противника из равновесия. Впервые за этот бой ловкий эльф упал. Он мог бы в тот же миг вскочить и вернуться в бой, но ему понадобилось немного времени, чтобы справиться с собственным поражением. Сейчас в его голове звучал только лишь боевой марш, который заглушал победную песнь Витабира, когда как остальные воители явно теряли такт в собственных битвах, потому что впускали в себя смысл слов, пропеваемых звонкоголосым нумалианом. Видя, что противники замедляются, стражи города тоже смиряли себя, чтобы сражение продолжалось в одинаковом темпе. Так постепенно, медленно, однако верно бой сходил на нет. Побеждали не нумалианы и не урды, а здравый смысл. И только лишь Ларберус не поддавался на это, а даже, наоборот, ускорялся. Наверняка душевная песнь победы Вельзала и славы Беленгара всё-таки просачивалась сквозь глухие стены его души, из-за чего он всё сильнее хватался за свой воинственный нрав, жертвовал своей точность и ловкостью ради скорости, потому что, находясь в таком состоянии, он мог не слышать душевных строк и красивого пения.

Были у воинственных эльфов песни? Знали он что-нибудь, кроме своих бессмысленных сражений? Сложно сказать. Но то, что у них были сердца, это однозначно. Под утро все сражения были завершены. Так что нумалианы и урды собрались вокруг места, где бились их предводители. На лице парлалета, как и прежде, виднелась лишь мрачная решимость. Но буря в его душе была как никогда сильна. Он делал столько ошибок, что Григориан мог бы давно его победить. Однако битва всё ещё продолжалась. Чего хотел Ларберус, сложно понять, ведь было очевидно, что Вельзал взять не получится, что эта битва завершилась. И самым лучшим вариантом было бы сейчас просто отозвать своё оружие. Это не было бы поражением. Мы не стали бы унижать, порабощать или добивать их. Мы бы просто отпустили их с миром. И, если уж им так неймётся, продолжили бы свои завоевания в других мирах. Но нет, сделать так сейчас для парлалета было бы сродни признать поражение. Поэтому он боролся, хоть этот бой и был бессмысленным.

Солнце показалось из-за края горизонта. Григориан учёл это и последние мгновения до появления утреннего светила сражался так, чтобы урд смотрел всегда на восток. И вот, глаза эльфа слепнут после того, как их касается солнце. Это стало последним аргументом для того, чтобы закончить бессмысленное сражение. Раньше они пользовались этим преимуществом, чтобы ослепить воинство защитников. Теперь же он настолько сосредоточился на своей воинственности, что сам попался в ту же ловушку, которую готовил для нас. Он издал рык разочарования и отозвал свою глефу. Замолчал и наш певец. После этого раздался его раздражённый голос:

- Я сдаюсь и признаю своё поражение. Ты можешь убить меня.

Григориан кинул глефу в сторону эльфов, и один из тех, кто стоял в переднем ряду поймал её, после чего оружие в сиянии пламени исчезло из его рук, а нумалиан тем временем отвечал признавшему поражение:

- Я не стану убивать тебя. Да и поражения здесь никакого не было.

Эльф подхватил его слова и прокричал:

- Ты должен меня убить! Мы напали на вас, но не смогли победить, а, значит, проиграли! Победителю достаётся весь мир, проигравшему – забвение!

- Те времена уже прошли. Я не знаю, какой великий вас вёл, но, как видно его нет над вами. Наш отец Беленгар вложил в нас милосердие и сострадание, которое мы даруем всем вам. Поэтому, если ты так жаждешь исполнять волю великих, я её тебе только что озвучил.

Ларберус стыдливо хранил безмолвие, как тот, кто всё-таки потерпел поражение. На это место явилась я и разорвала это молчание, возвысив голос:

- Урды, услышьте голос Виктории, вариолы Вельзала. Сегодня великий день, потому что наша вражда окончена. Не стоит думать, что вы потерпели поражение, ведь мы не собираемся ни порабощать вас, ни тем более казнить. Пожалуйста, воскресите всех, кто пали в этом сражении, а после идите с миром. И пусть вас не гложет то, что вы не сумели захватить Вельзал. Времена меняются. И вам, урдам, нужно приспособиться к изменяющимся обстоятельствам. Не позвольте собственной гордыне и собственному прошлому помешать вам выжить и наслаждаться жизнью.

Не скрою, мне пришлось прибегнуть к уловке. С помощью способностей разума я, скажем так, помогла нашим гостям принять эту мысль. Но всё это я делала ради их же блага, чтобы такие прекрасные, могучие и благородные существа, как урды, не уничтожили самих себя. Они должны были существовать. В них было много прекрасного. Осталось только навести порядок в их разумах, найти новое снование для их жизненного пути, и тогда они обретут покой. Просто часть, взятая из прошлого, неаккуратно соединённая с другой часть из их прошлого, пытается сплестись с тем, что противоречит само себе. Миры меняются, а, значит, пришла пора измениться им. Великих больше нет. Никто их не поведёт за собой. Им остаётся только лишь помнить того, кто некогда создал их, а самим искать новое предназначение. То же самое касалось и нас самих. Беленгара нет, и все слухи о нём исчезли. Нужно жить без него, но не забывая всего того добра, которое он свершил для нас. Кто знает? Может быть, он ещё вернётся к нам.

Больше трёх дней понадобилось урдам, чтобы вернуть к жизни всех, кого они потеряли в этой бессмысленной битве. Пока чародей производил свои сложные манипуляции с оранжевыми сгустками силы, а сёстры учились у него и помогали, я и Григориан говорили с Ларберусом. Парлалет с неохотой вёл беседы. Всё же для него мы так и остались победителями, которые поступили вопреки законам войны. Он ничего не знает как о Мордалали, родине светлых и тёмных собратьев, так и далрах и эсрами. Однако так говорили его слова. Разум, кажется, всё это знал, но сильно оберегал эти сведения от нас. Что ж, раз уж он не хочет говорить о них, то мы и не стали допытываться до него. Вообще управитель воинственных эльфов был очень несговорчив. Несмотря на то, что мне удалось помочь ему принять истину о том, что здесь не было никакого поражения, всё же его естество, которое он не собирался изменять, противилось этому.

Когда все урды были воскрешены, эти воинственные эльфы покинули наш мир. Только лишь чародей их был благодарен нам за то, что мы поступили так, как того требовало благородство, а не закон войны. Мы не стали звать их погостить в Вельзале, как того же Карлензора, потому что они принесли нам слишком много горести. К сожалению, вернуть к жизни поверженных нумалианов у чародеек не получилось. А потому их тела были преданы огню, а в Вельзале объявлен траур, несмотря на победу.

Спустя множество мирзидов установился истинный мир в нашем Вельзале. Больше никаких гостей не было. Истинные пилигримы, которые посвятили свою жизнь именно путешествием по мирам, а не скапливанию магических сил, уже все побывали у нас. А больше никто ходить меж пространствами не мог. Войны великих совсем успокоились. Больших столкновений целых миров больше не происходило. Но войны не завершились. Они теперь вспыхивали в пределах одного мира. Если раньше, как можно было понять из слов Ларберуса, по сути, враждовали два великих, и для них это было, скорее, что-то вроде состязания, так что те, кто погибали в таких битвах, потом возрождались, то теперь это было просто бессмысленное кровопролитие. Такие войны возникали по разным причинам: претензии на территории, претензии на ресурсы, различия во взглядах и мировоззрении, отличие по сущности, даже разница в культуре и традициях могла стать причиной вражды. Для нас, нумалианов и хнегов, это было просто невообразимо. Нам сложно было представить, чтобы нашлась хотя бы одна причина для вражды между нашими народами. Мы с хнегами очень многим отличаемся друг от друга. И всё же мы не можем представить жизнь друг без друга. Мы готовы отдать друг за друга жизни. А то, что происходит там, за пределами нашего мира, было просто дикостью, просто сумасшествием. Мы долгое время не понимали, почему так происходит. Мы не знали причины такого безумства. Как предположение, из них не выветрился ещё дух войны, который направлял все народы под руководством великих. Нечто подобное мы видели в душах урдов, которые никак не могли расстаться со своим прошлым и двигаться дальше. Мы какое-то время следили за ними. Это были самые несчастные существа во всех мирах, которые потеряли смысл жизни и самих себя в этой лишённой смысла погоне за прошлым. Позднее мы потеряли их из виду и лишь изредка всплывали какие-нибудь слухи о них, когда они участвовали в одном из таких безумных сражений. А после того, как битва завершалась, они снова ускользали от нашего взора.

Немного углубившись в понимании собственной сущности, мы стали видеть больше. Как протягиваются пути и предназначения. Словно паутина, они были разбросаны по разным мирам: коридоры валирдалов, каналы различных сил, связи судеб и намерения сильных. И мы пытались проникнуть в них разумами, однако всё это оказывалось слишком сложно для нас. Мы продолжали делать попытки проникнуть в их назначение, пытались закалить свои разумы так, чтобы нам открылось больше об этих связях. И наши разумы смогли увидеть лишь меньшую долю части из того, что мы видели. Только лишь тень и отзвук. Мы видели, что над всеми обитаемыми пространствами скапливаются какие-то силы, словно грозовые тучи. Было похоже на то, как сёстры-чародейки кроакзируют эфир для того, чтобы сотворить огромную магию. Кто-то незримый, но, самое главное, невообразимо-высокий и огромный в своей сущности воспользуется этими источниками силы. И что это будет? Великое благо? Или неописуемых масштабов разрушение? Мы не могли сказать, потому что даже не понимали, какого рода силы образуются там.

И так мирзид за мирзидом, десятки мирзидов за десятками мирзидов. Миры в целом живут спокойно, и лишь иногда вспыхивают войны и вражда. Паутина коридоров, каналов, связей и намерений продолжала существовать, как и продолжала оставаться непонятной для нас. Тучи силы неизвестного происхождения и содержания, нависающие над мирами, продолжали вырастать. Но, самое главное, никто не нарушал наш мир и покой. Как вдруг сёстры сообщают мне, что коридором валирдации воспользовался одинокий чародей. И он целенаправленно движется к нашему городу. Я была рада валирдалу спустя столько времени их отсутствия. А потому переместилась вместе с чародейками к полководцу, который уже устремил свой взор на восток, ожидая пришествия одиночки.

Это был не чародей. Нет, конечно, гость выглядел как человек, облачённый в золотую мантию, однако своим разумом мы отчётливо понимали, что стоящий перед нами только лишь имеет обличие человека. Его сущность была иной, и определить, что это за существо, мы не могли. А ещё его глаза… При взгляде в них возникает какое-то тревожное чувство. Зрачки его были больше привычных и окрашены в золотой цвет, а сам хрусталик был звериным. Однако его лицо было добродушным. Остановившись на достаточно большом расстоянии, он возвысил свой приятный голос и произнёс на древнем наречии:

- Приветствую вас, творения света.

Я с помощью магии усилила свой голос и отвечала:

- И мы приветствуем тебя, путник. Давненько у нас не было гостей из других миров. Хоть ты и выглядишь как валирдал, но мы видим в тебе иную сущность.

- Всё, верно. Я не валирдал. Но, чтобы как можно быстрее разрешить этот вопрос, будет лучше, если я всё покажу.

И в следующий миг случилось то, чего никто из нас не мог даже предположить. Гость скинул свою личину и преобразился в огромного, просто невероятных размеров дракона. Его тело было настолько большим, что его голова на длинной шее достигла дворца. Чтобы превратить длину своего тела в высоту, он встал на задние лапы, так что его тело обрело вертикальное положение. Изогнув свою шею, он низринул свой взгляд на всех нас, а мы, задрав головы и преодолевая трепет, глядели ему прямиком в глаза. После этого раздался его громогласный голос, который сотряс всю округу:

- Позвольте представиться. Меня зовут Моран. И я – дарг света.

В общем, он принял обратно своё человеческое обличие, позволив всем нам спокойно поговорить с ним о цели его визита к нам.

Дарг с драконьего наречия означает «взор», «взгляд». И не зря он так назван, потому что его взгляд, действительно, был чем-то особенным. Как я уже говорила, он вызывает трепет. Однако в то же самое время и позволяет сосредотачиваться на его словах, что очень хорошо, когда он делился с нами своей мудростью. Тогда эта самая мудрость усваивалась очень хорошо. Внешне дарг – это дракон. Огромный дракон. Однако на самом деле он гораздо больше, чем дракон, потому что дарги создали других драконов. Сами же они были созданы великим по имени Йор. Всего существует 4 дарга: Моран, хранитель света, Хахор, хранитель тьмы, Ступ, хранитель жизни, и Дандор, хранитель смерти. Четыре дарга обладали и силами, и знаниями в своих областях. Так, наш гость понимал всё о свете и обладал силами, основанными на этом аспекте. Но вместе со светом он был и хранителем просветления. Наш гость и друг был непомерно мудр и прозорлив. Этим самым взглядом он легко проникал в нашу сущность и мог понимать, что мы из себя представляем. А потому вместе с этим видел все наши перспективы и все наши слабые места. И за это мы ему очень благодарны, ведь Моран указал на это всё и подсказал, что нужно было делать и чего избегать, чтобы мы стали сильнее.

Но это было попозже. А пока мы стояли в воротах Вельзала и разговаривали с ним. Всё нам пришлось по нарву в этом дарге: и его доброе выражение лица, и его мягкие слова, и его приятный голос, и то, как он стоял перед нами. В общем, всё в нём говорило о том, что он не просто наш друг, но существо, чья сущность приближена к нашей. И мы всецело ощущали с ним большое родство, как будто бы к нам вернулся наш бог Беленгар, чего нельзя было сказать про хнегов. Нет, конечно, наши друзья, созданные из тьмы, радовались новому гостю, и он им тоже преподносил множество разных знаний, чтобы они стали лучше. Но хнеги не ощущали такого сильного родства с ним, как мы. Они пребывали в недоумении оттого, что мы так сильно льнём к Морану. Но дарг света не позволял даже капельке разногласий зародиться в нас. Более того, несмотря на то, что по своей сущности он был намного выше нас, нумалианов, а также в мудрости превышал любого из детей света, он и не помыслил занять место правителя Вельзала. И это несмотря на то, что мы его уговаривали, чтобы он правил нам, чтобы он озарял нас своим светом. Нет. Он не позволил себе такого. Вместо этого он согласился на место советника вариолы. И мы были рады этому, и хнеги не ревновали нас к Беленгару. Так что Морану удалось сохранить мир в нашем городе.

Но это всё, опять же, было позднее. А пока мы стояли в воротах Вельзала и разговаривали. Что интересно, он тоже не знал нашего бога. Имя Беленгар он не встречал среди великих. Моран перечислил некоторых, и мы убедились, что да, великих было много, но почему-то среди них не было нашего владыки. Но мы не развивали эту мысль. Это сейчас у меня появляются какие-то домыслы, про которые можно смело сказать, что они образовались на пустом месте. Но тогда их затмили слова дарга света.

После того, как мы поговорили с ним, я пригласила Морана войти в наш славный город, чтобы он познакомился со всеми творениями Беленгара. И дарг не отказался. Григориан остался на своём посту, а чародейки, я и дарг света устремились внутрь нашего оплота.

Хранитель света всячески хвалил нас, говоря, что мы являемся истинным отражением величия своего создателя. Он видел в наших постройках красоту и мудрость. Он указывал на каждый дом и видел задумку архитектора, его основу. Он указал на дорогу у нас под ногами и не мог не отметить, насколько она просторная и удобная. Он замечал парки для отдыха и площадки для детских игр, он окидывал взором различные памятники, а также украшения нашего города, и, конечно же, хватил нас за это.

Вечером стали появляться хнеги. И он стал разговаривать с ними. Жаль, что наши братья и сёстры не обладали такой же связью с Мораном, что и мы. А иначе они разделили бы с нами тот восторг, который пробуждался в нас с чародейками от того, что этот прекрасный дарг рядом с нами. Как признался Моран, его присутствие не просто заставляло наши сущности радоваться ему, но, более того, связь с ним расширяла наше сознание, так что мы стали замечать больше. Да, мы могли проникнуть в чужое сознание и вызнать всё, что думает и ощущает существо. Но теперь мы могли делать это без проникновения в глубины сознания. Мы могли по тону голоса, по манере говорить, по жестам и позе определить настроение существа. Так, сейчас мы как раз таки видели, что хнеги проявляют по отношению к Морану лишь обычную доброту и приветливость, не испытывая такого восторга от его присутствия, как мы, нумалианы. Однако добрые слова дарга света, мягкость его голоса, его плавные и успокаивающие жесты располагали хнегов немного больше. Так что наши друзья оставались довольными от нового гостя. И, опять же, они совсем не проникались его сущностью, не узнавали его до конца. И это даже в какой-то мере было печально. Моран, поняв, о чём я тревожусь, сказал, чтобы я не принимала это слишком близко к сердцу. Это естественно, что одни существа не могут до конца понять других, ведь, как бы мы ни старались сохранять равенство друг с другом (и это хорошо), хнеги были поставлены немного ниже нас, нумалианов. Так задумал наш создатель. Так что, хотим мы этого или нет, наши друзья не смогут понять и принять столько же, сколько мы. Тем более, мы были созданы из света, когда как они – из тьмы. А потому тёмные творения никогда не смогут ощутить полного единства со светлыми.

Когда Моран вошёл за пределы третьей стены Вельзала, хвала из его уст не переставала изливаться на протяжении всего пути до нашего дворца, ведь здесь возводились строения для нас, для нумалианов, а потому они были гораздо изящнее. И Моран использовал это как очередной аргумент, что мы, оба народа, что делят этот город, несмотря на единство, всё же различаемся, ведь нас они боготворят и создают такие вычурные здания. Но в то же самое время он сказал, что на нас, нумалианах, лежит ответственность оберегать их и заботиться о них. А после он похвалил нас за то, что мы именно так и делаем. Его слова дали нам новое понимание сути вещей, но ни в коем случае не стали поводом для разделений.

Многие пришли посмотреть в глаза дарга света и проникнуться его мудростью. А нумалианы – ещё и прикоснуться к его светлой сущности, ощутить, каково это, стоять с существом, кто, как и мы, переполнен светом и является выше нас, почти что богом. Моран так понравился всем, что мы попросили его остаться с нами и быть нашим правителем. Даже я с готовностью уступала ему своё место и была в числе тех, кто упрашивает могучего хранителя света и просветления быть нашим вариолом. Он с добротой на лице и глазами, навеивающими трепет, выслушал все наши просьбы, точнее, выслушал одну просьбу от всех, а после принялся говорить:

- Один у вас владыка – Беленгар. Только он знает вас лучше вас же самих. Именно его вы и должны почитать, ему поклоняться и его возносить как своего покровителя. Я же никогда не смогу стать вашим вариолом, потому что не я вас создал. Более того, быть управителем означает даровать вам своё мышление, свою волю, своё покровительство, разделить с вами как мои силы, так и моё бремя. Мы с вами станем едины. И вы уже перестанете быть нумалианами. Вы станете сыновьями и дочерями Морана, будете носить в своих именах часть моего имени, сольётесь со мной и переиначите своё существование. В ваших душах, в вашей плоти, в ваших повадках – во всём у вас будет проявляться частица драга света. А я не могу так поступить.

Тогда я сказала:

- А что, если мы хотим этого? А что, если мы хотим стать драконами?

Дарг глянул на меня своим пронзительным взглядом, так что я наполнилась перед ним трепетом, и отвечал:

- Твои слова искренни, вариола Вельзала, и они согревают мне сердце, - далее он глянул на остальных, потому что все нумалианы поддержали моё стремление, и продолжил, - Но вы не осознаёте, что это означает. Я не смогу передать на словах, но, когда это произойдёт, вы взглянете на себя и пожалеете об этом. Ведь вы были созданы с сущностью, мышлением и поведением Беленгара, а в ваши сущности, мышления и поведения вмешается Моран. Вы сотворены быть нумалианами, а станете драконами. Своим влиянием я смогу изменить только поверхностное и серединное, однако глубины ваших душ останутся нетронутыми. Туда я не смогу добраться, потому что и я не бог. Я не всесилен. Вы же прекрасны такие, как есть. Вы испытываете гармонию с самими собой. А представьте, что вы потеряете это. Вы будете смотреть на самих себя и видеть, кем вы стали, но не сможете принять это. Вы станете жить как будто бы другой жизнью. Я не хочу этого. Я пришёл нести свет и просветление тем, кто жаждет этого. А потому я не стану вашим покровителем, - он вновь глянул на меня, - Пусть Виктория остаётся вашей вариолой. А, если вы хотите вникать в мои наставления и познавать глубины света, я могу стать советником (буквально рукой) вариолы, чтобы учить вас и вести к свету.

И мы, как один, заумоляли его стать нашим советником. Дождавшись окончания нашего гомона, он одобрительно кивнул и отвечал:

- Что ж, да будет так. С этого момента я, Моран, дарг света и просветления, становлюсь советником вариолы Вельзала. И моя мудрость, мои знания и моё понимание станет доступно для всех вас.

И тот день стал для нас очередным праздником. Праздником света и просветления. Каждый мирзид, в 28 день 6 меньшего мирзида мы возносили хвалу даргу света и устраивали состязания умов: загадывали друг другу загадки, составляли задачи и все вместе решали их, размышляли на возвышенные темы и даже пытались говорить на языке даргов, что Моран не очень приветствовал.

Итак, в Вельзале появился дарг. Что это значило для всех нас? Для нумалиан присутствие столь могущественного светлого существа значило буквально всё: мы ощущали постоянный прилив настроения, сил и умственных способностей. Если до этого иногда бывали моменты, когда нет никакого желания чем-то заниматься и приходилось буквально заставлять себя, перешагивать через своё нежелание, а порой и этого не хотелось делать, то теперь такого не было совсем. Вечная радость, вечное удовлетворение, вечный прилив физических и умственных сил. Для хнегов, конечно, не так. Но всё же, как они говорят, осознание присутствия столь могущественного существа в Вельзале даёт им чувство ещё большей защищённости и уверенности. Да, жаль, что они не способны были почувствовать всё то, что испытывали мы. Я даже как-то спросила у Морана, смогли бы они почувствовать то же самое, если бы на месте советника вариолы Вельзала был Хахор, дарг тьмы. Моран по-доброму усмехнулся и отвечал:

- Начнём с того, что мой тёмный брат, скорее всего, не принял бы место советника, потому что его нрав иной. Я думаю, он предпочёл бы стать именно правителем. А если правителем, то и со всеми последствиями, что я вам описал. И да, хнеги смогли бы ощутить связь с ним, смогли бы почувствовать ту полноту, какую испытываете вы на себе от моего присутствия. Но что-то мне подсказывает: хнеги в последствии пожалели бы о господстве Хахора. Ведь его сущность подавляет волю, и они стали бы марионетками в его руках.

Я подхватила его слова:

- Помнится, ещё в самом начале нашей истории хнеги то и дело раболепствовали перед нами, но мы отучили их от этого. Стало быть, раболепствовать перед Хахором они были бы совсем не прочь.

- Легко превозносить существо, которое хорошо к тебе относится. Но слушаться жестокого господина уже не так просто. Хахор – жестокий господин. Скорее всего, хнеги со временем поняли бы, что совершили ошибку, приняв его как господина. Ваш создатель Беленгар умело сочетал в себе и свет, и тьму, а потому он мог бы покровительствовать и нумалианам, и хнегам в равной степени. Представляешь, если бы ваш творец прекрасного не оставил вас, что бы тогда было?

- Мне сложно это вообразить.

- Разве? То, что вы, нумалианы, ощущаете сейчас, это удовлетворение, эту радость, этот подъём сил и прочее… Попробуй создать в своём воображении, что точно такое же испытывают и хнеги. Более того, вы будете ощущать постоянную связь со своим господином и с тёмными братьями и сёстрами. Единый разум, единый дух, единая сила. Ваши сущности не искажаются и не перемешиваются, но соединяются, одна с другой. Так мягко, так плавно, так естественно. И эпицентр всего этого – ваш покровитель. Вы легко можете обмениваться мыслями и чувствами, не опасаясь, что кто-то вас неправильно поймёт. Вы можете отдавать ваши силы тому, кому они сейчас нужны. Например, происходит нападение на Вельзал. Аса́х Шиво́т Дая́л вторгся в ваш мир, чтобы его кала́р-зи́ры разгромили ваш город. На передовой стоит Григориан со своими воителями. Калар-зиры очень необычны и сильны. И вот, чтобы вы не проиграли этим чудовищам, каждый нумалиан, каждый хнег направляет через Беленгара свою силу туда, на передовую. Ваш полководец и стражи делаются, выше, сильнее, прозорливее и одолевают Асаха с его калар-зирами. Или вы поставили перед собой задачу разработать новый источник энергии. Ты начинаешь мыслительный процесс, и все присоединяются к тебе в этом. Ресурсы их разума становятся в твоём распоряжении. Одни думают над одной частью твоей задумки, другие – над второй, остальные – над третьей, и так то, что вы должны были изобрести за несколько мирзидов, уже готово за один день.

Пока он всё это рассказывал, я пыталась представлять. Из-за того, что он подпитывал нас, нумалианов, своей сущностью света, мой разум сумел живо всё это вообразить. Я буквально в своей голове преобразила весь наш Вельзал, представила, как изменится город под правлением Беленгара, а после стала один за другим представлять ситуации, которые описывал Моран. И то, насколько живо это всё во мне нарисовалось, помогло прочувствовать это, так что я поблагодарила моего советника за это.

- А теперь давай вернёмся к мысли о том, что вами начал править Хахор, дарг тьмы. Да, хнеги, возможно, первый мирзид его господства будут рады оттого, что по их жилам течёт тьма. Они чувствуют, что рядом с ними находится тот, кто распространяет тьму, они этой тьмой дышат, питаются и существуют. А что можно сказать про вас, про нумалианов. Как думаешь, что будет с вами?

- Если честно, страшно даже представить.

- Всё верно. Это будет страшно. А, точнее, это будет страшная смерть, медленная и прекрасная смерть.

- Что значит «прекрасная смерть»?

- Он же будет господствовать над вам. А потому он заменит ваш разум так, что вы будете радоваться его тьме. Радоваться и умирать. Да, вы, творения чистого света, не сможете жить под покровительством тьмы. Она будет вас душить и пожирать, пока ваше существование не прекратится. Или же случится нечто худшее.

- Что же может быть хуже смерти?

- Вечные мучения. Может быть и так, что ваших сил окажется достаточно, и вы сможете выжить. Но в таком случае тьма не преобразит вас, а изуродует. Да, моя дорогая, и во тьме есть прекрасное, изящное и привлекательное. Но вы, порождения света, впустив в себя тьму, если не погибнете, то станете уродливыми существами. Вы будете находиться в постоянных мучениях и страданиях, будучи не в силах это оборвать, будучи не в силах это принять. Останется лишь смириться с этим и жить так, постоянно ненавидя себя.

- Это ужасно. Так, получается, если бы ты стал нашим владыкой, тогда хнеги точно так же либо умерли от света, либо исказились, превратившись в уродливых существ?

- Ты правильно рассудила. Закон противоположности сущностей действует и в обратно направлении. Существа, созданные из тьмы, в попытке принять в себя свет, либо погибнут, либо изуродуют себя, превратившись в вечных страдальцев.

- Спасибо.

- Не за что.

Чуть помолчав, я спросила:

- А что будет, если нашим покровителем станет Ступ? Он же хранитель жизни. А мы с хнегами вроде как живые существа.

Моран призадумался, а после отвечал:

- У Ступа есть одно правило: он не станет иметь дел с существами, которые мало чем отличаются от большинства. Здесь я имею в виду, внешние признаки. Нумалианы, люди, хорганы, сик’хайи – все вы приблизительно одинаковы по строению тела. Так уж устроены миры, которые сотворили великие, что здесь лучше всего жить существам, чьё строение тела похоже на твоё. И большинство великих, когда творили себе слуг, старались делать их такими. Ратарды Датарола, саткары Йора, тоугвары Ваула, силимы Вархуга, хайки Гарнгора, нагримы Скирга и прочие народы сотворены так или иначе похожими на вас. Но вот никха́ллы Дамаи́ла, те же калар-зиры Асаха Шивот Даяла или зоглы Тилг’Азира, даже а́йзы Золио́на-гон-Щу́ра уже иные. Скорее всего, их Ступ взял бы к себе в служители и стал бы покровительствовать им. Но вы не подходите.

- А если бы он решил сделать для нас исключение? Что тогда? Мы с хнегами смогли бы жить под его покровительством?

Моран вновь призадумался и сказал:

- Если отбросить его как личность, я имею в виду, если бы он не захотел менять вас по своему образу и подобию, то есть не стал бы намеренно искажать вашу внешнюю оболочку, чтобы вы соответствовали его критериям, то да, вполне, вы бы с хнегами сумели жить вместе, получая при этом все преимущества Ступа. Но скажу сразу: в вас больше именно света и тьмы, чем жизни. Поэтому благословения Ступа будут не полными. Но будут. И я бы даже предположил, что на хнегах было бы больше благословений.

- Почему?

- Потому что они больше связаны с окружающей средой. Им нужно питаться, дышать, спать, а те отходы, что они производит из-за своей жизнедеятельности, потом идут в круговорот природы. Они бы получали от удовлетворения этих потребностей больше пользы. Так, наевшийся и выспавшийся хнег будет сильнее и умнее нумалиана. Но это как предположение.

- Интересно. Спасибо.

Чуть помолчав, я бросила:

- А Дандор?

Без всяких раздумий Моран сразу еж отвечал:

- Только смерть, больше ничего. Лишь немногие смогут выдержать дарга смерти как советника. И ещё меньше – как владыку.

- Интересно, кто же это?

- Тебе лучше не знать этого.

Конечно же, он имел в виду нежить. Но на тот момент, когда он это говорил, мы вообще ничего не знали об этих существах. А потому легче было смолчать о них, чем начать рассказывать нам о существовании тех, кто были подняты из мёртвых с помощью бледно-зелёной силы смерти. До сих пор мурашки бегут по коже от этого Лезера.

В общем, Моран, как советник вариолы, был очень хорошим дополнением Вельзала. Его мудрость делала нас богаче и сильнее. Более того, даже наши потомки, которые отказывались верить в существование великих, ощущая на себе благословения дарга света, изменили свои взгляды и пересмотрели своё отношение к Беленгару. И это было отрадно.

Моран очень любил Милью и её садовниц, потому что они творили прекрасное. Дарг света говорил, что цветы – это частицы света в душах великих. И то, что они так тщательно заботятся о Мирзиде, говорит лишь об одном – садовница и её помощницы хранят свет Беленгара и стараются приумножить его. Милье нравилось, когда её ремесло связывается с нашим творцом. А теперь она ещё больше хотела заниматься своим делом. Моран поделился с ней и её хнегами частицей своей мудрости, так что они понимали, как ещё лучше заботиться о Мирзиде. Наши цветоводы хорошо исследовали все внешние особенности этого цветка, однако ничего не знали о том, что происходит в корневище. Поэтому Моран сказал, чтобы пара-тройка хнегов-мужчин начали откапывать корень. Милья всем сердцем доверяла нашему советнику, однако всё же не удержалась от того, чтобы выразить своё беспокойство по этому поводу:

- Моран, возлюбленный даритель света, но Мирзид не любит, когда мы открываем то, что растёт у него под землёй.

Тот погладил садовницу по её шелковистым волосам и со всей добротой отвечал ей:

- Верно ты говоришь, Мирзиду не нравится, когда мы проникаем в его корневую систему. Но он же не умрёт от этого. Тем более мы не долго.

Она кивнула ему в ответ и попросила хнегов сделать так, как просил её советник. И, когда корень показался на глаза, Моран опустился на колени и стал осторожно отодвигать толстые корневища, чтобы добраться до так называемого корня-сердца. Милья глубоко в душе удивилась тому, что сам Моран, дарг света, являющийся советником вариолы, не боится вставать на колени и ковыряться в земле. Корень-сердце выглядел как небольшой конусовидный мягкий отросток, находящийся в самом центре сплетения корней Мирзида. Поэтому, чтобы хотя бы уж увидеть его, нужно постараться, а дотянуться – и того сложнее. Но дарг аккуратно перекладывал корни для того, чтобы можно было дотянуться до сердца. Хнеги ласково поглаживали Мирзид, чтобы он сильно не страдал из-за этого.

После того, как показалась сердцевина, Моран стал объяснять, как ещё можно ухаживать за цветком. Оказывается, сердце Мирзида со временем покрывается слоем переработанной земли, поэтому его нужно аккуратно очищать, а иначе он будет болеть и однажды даже начнёт гнить, что сразу же отразится на его запахе – вместо приятного аромата во время цветения главного цветка будет распространяться зловоние. Но Моран объяснил, что даже в таком случае сердце Мирзида можно спасти. Придётся гниющие части аккуратно срезать, а после смазать специальным раствором, который можно изготовить из его же соков, потом корень-сердце должен весь день постоять открытым и уже ночью его можно засыпать землёй. Садовницы от всей души поблагодарили советника за такие прекрасные наставления. Моран сказал, чтобы они чистили его раз в 50 мирзидов. В крайнем случае раз в 100. Милья обещала, что именно так и будет делать. Она со своими помощницами очистила корень, а после мужчины закопали основание Мирзида. И нумалианка своим прозорливым взором увидела, что цветок даже как-то лучше стал себя чувствовать.

Но на этом наставления Морана не прекратились. В течение целого малого мирзида и ещё 15 дней он вместе со всеми цветоводами совершил поход по окрестностям Вельзала. Милья называла это научной экспедицией, а её помощницы – пикником, потому что они часто делали привал и наслаждались вкусными кушаньями и мудростью от золотого дракона. Так, они обошли три окрестных леса, вдоль и поперёк обошли море, а также полазали по горам. И всё это было ради того, чтобы Милья и её хнеги-цветоводы могли получше узнать другие растения. Он рассказал им о симбиозе. В частности, Милью заинтересовали те растения, которые жили в симбиозе с Мирзидом. Два вида росли в лесах и ещё два – в горах. Так что в общей сложности помещение Мирзида было украшено четырьмя новыми цветками, которые будут цвести вместе с нашим основным растением. Более того, Моран говорит, что корни всех пятерых цветков переплетутся и создадут мощную корневую систему, которая улучшит питание. Это пойдёт всем на пользу, и растения от такого сосуществования только лишь выиграют. Одно из этих растений, кстати, оказалось плющом. А потому его цветки, как и отростки Мирзида, стали выходить за границы своего обитания и вились вокруг его лиан, дополняя собой меньшие Мирзиды, так что наш город цвёл целыми днями.

Часть 7

Подобным образом Моран обучал и нашего укротителя Бакивара, который очень редко появлялся в Вельзале, продолжая общаться с дикими животными, чтобы приручать их и они его не боялись. Все эти знания открывались и нам, правда, мы так и не могли применить их к себе. Мы видели, что в большинстве миров животных используют по разному назначению: кто-то ездит на них, кто-то возит на них разные вещи, а кто-то пользуется их силой, чтобы, например, подготавливать поля для посева или молоть муку. Нам же в этом не было никакой нужды. Только лишь хнеги использовали некоторые знания Бакивара, когда ходили на охоту и добывали пропитание. А они использовали различные незамысловатые изобретения, чтобы подготавливать поля к посеву или переносить тяжёлые предметы. Но, когда Бакивар возвращался после долгого странствия по нашему миру, Моран всегда отыскивал его и выслушивал, какие тот чудеса повидал. Укротитель всегда с радостью рассказывал о различных животных, которых он видел. А Моран не упускал возможности, чтобы каждый раз рассказать ему нечто новое о каком-нибудь виде животных и даровать ему одну из способностей, которой обладал сам, так что укротитель, оправляясь в следующее путешествие, целенаправленно отыскивал этого зверя и пытался проделать с ним то, что советовал дарг света.

Теперь Бакивар при встрече с хищником, которого он назвал та́кар, не показывал себя сильнее, крича как можно громче. А задействовал способность «Мавару́к дарги́д», что с драконьего означает «успокаивающий взгляд». Укротителю было достаточно посмотреть таким взглядом на этого такара, как он тут же успокоится. Да, именно успокоится, а не покорится Бакивару, как раб перед господином. Раньше он только и мог, что перекричать его, а после ходить по территории этого зверя, который, поджав уши и постоянно жмурясь, глядел на нового хозяина территории. Теперь же он подружился с ним и продолжал изучать не как загнанное в угол и побеждённое животное, а как самого настоящего хищника, господина местности.

А ещё Бакивар приобрёл от своего учителя способность «Азма́л таво́кид» - «указывающее слово» или проще «приказ». Если прошептать на ухо какому-нибудь дружелюбному зверю одну фразу, тот станет ручным. А прошепчешь другую – связь пропадёт, и существо продолжит заниматься своими делами.

Эти две способности, а также великое множество знаний почерпнул наш укротитель от советника и обрёл ещё большее удовлетворение от своих путешествий и общения с диким миром. Я поинтересовалась, не превратят ли Маварук даргид и Азмал тавокид нашего нумалиана в дракона. И ответ Морана меня удивил:

- Это всё зависит от самого Бакивара.

- То есть, если он захочет, то станет драконом? А ты не боишься, что он, как ты говорил, возненавидит себя, не сможет принять свою новую сущность и потеряет радость от жизни.

- За него – нет. За вас – да.

- И чем же он отличается от нас?

- Тем, что он больше времени проводит с природой, чем с вами. И его сущность меняется. Нет, он так и останется нумалианом и не превратится в какого-нибудь оборотня. Просто теперь для него изменение сущности не так страшно, как для вас. Он познаёт повадки животных. Чтобы изучать дикий мир, ему приходится меняться, приходится внутренне становиться животным, чтобы понимать животных. Он уже столько знаний и повадок впитал в себя, что они стали, как бы это сказать, чтобы ты поняла меня… Они стали звеном от нумалиана к дракону. И если Бакивар пожелает, он может допустить превращение в дракона, и ему это не повредит.

Я задумалась над этим, говоря:

- Что ж, неплохая идея. А что, если мы все возьмёмся за изучение зверей и подготовим себя к превращению в драконов?

- Во-первых, вам для этого понадобится сотни мирзидов, ведь Бакивар познавал зверей с самого своего сотворения. А, во-вторых, зачем? Вы и так прекрасны.

- Чтобы ты стал нашим покровителем, конечно же.

- И вы готовы оставить Беленгара?

- Если честно, то я ощущаю, что случилось как раз таки обратное, что именно он покинул нас.

- Я не могу сказать тебе всего, потому что есть то, что находится за гранью и моего понимания. Но, если Беленгар ушёл, то он может и вернуться. Так что вы должны ждать его.

- Да. Да, ты прав. Прости. Мы должны во что бы то ни стало ждать нашего владыку, как он и велел нам. Но, понимаешь, иногда мне так сложно. Вокруг нас столько всего меняется. И эти изменения порой сбивают с толку. Как подготовиться к ним? Как сберечь свой народ, чтобы какие-нибудь завоеватели не пришли и не уничтожили нас?

- У вас всё получится. Я вижу это.

- Спасибо.

- Кстати, на счёт превращения в дракона. Вроде бы как Ступ практиковал такой подход. И один или два его даджу́рга были не сотворены, а переделаны.

- Да? И как у него это получилось?

- Я сам в это не вникал. Но слышал, будто бы для этого нужно пройти целый ритуал, полу-магический полу-религиозный, в конце которого выпивается его кровь, и существо, претерпевая мучения, перестраивает своё тело, становясь в конце концов даджургом – служителем Ступа.

Что ж, а нашему Бакивару была предоставлена возможность стать драконом без всех этих физических страданий. Уж не знаю, какое решение он принял, однако после стольких мирзидов исследования нашего мира он принял решение не останавливаться и приступить к изучению животных, что обитают в других мирах. Пока Моран был нашим советником, он воспользовался коридором валирдации, а после ушёл от нас. Что с ним случилось, я не имею никакого понятия. Быть может, выдавая себя за какого-нибудь валирдала, он всё ещё где-то ходит меж мирами и укрощает различные виды диких зверей с помощью своего успокаивающего взора и указывающего слова. А, может, он принял сущность дракона и теперь, расправив свои могучие крылья, летает в каком-нибудь из миров, покоряя просторы небосвода. Но пока он был с нами, и мы все радовались его новым открытиям.

Правда, Моран не стал ничему обучать Витабира – нашего певца. Дарг всякий раз приходил на главную площадь, чтобы насладиться великолепным голосом, но только слушал и хвалил. Никаких советов или уроков хранитель света и просветления не давал. Я долго ждала, когда же он станет его обучать. Но не выдержала и всё же спросила, почему он каждый раз уходит, не дав ему никаких наставлений или хотя бы уж совет для размышления.

- А зачем? – заулыбался человек в золотой мантии, - Ты видишь в нём какой-то изъян?

- Нет, но ты же ведь пришёл к нам, чтобы наставлять и давать новые знания. Неужели тебе нечего сказать нашему певцу? Или ты не силён в песнопении?

- Нельзя быть абсолютно уверенным в собственных знаниях и силах. Тем более в силах. Запомни это. Всегда найдётся кто-то сильнее тебе и умнее тоже найдётся. Я не хожу специально и не ищу, у кого что плохо получается. Я просто наслаждаюсь вашим обществом. И если уж замечаю, что где-то кому-то можно улучшиться, обязательно скажу об этом и расскажу, как это сделать. Я откровенно наслаждаюсь тем, как свои песни исполняет Витабир. Это просто прекрасно. И я не вижу в нём изъяна. Он изучил свой голос в совершенстве и знает, как им владеть. Он прикладывает магию слов, чтобы сделать свои песни ещё более прекрасными. Конечно, он мог бы поглубже изучить эту магию, чтобы его слова были для вас ещё более прекрасными, но зачем? Он не преследует цели завладеть вашими умами, а только воспеть красоту Вельзала, нумалианов и хнегов, а после воздать хвалу Беленгару за все эти дары. Он даже меня вплетает в свои песни и всё равно хвалит своего создателя за то, что вы такие радушные и не упустили возможности принять меня в своём прекрасном городе, чтобы внимать моим наставлениям. Это же надо было так красиво всё обставить. Нет. В его пении лично я никаких изъянов не увидел. И ритм, и риф, и размер – его стихи прекрасны. И тембр, и сила, и постановка голоса – всё на высоте.

Что ж, я была рада, что хотя бы кто-то из нумалианов обрёл совершенство в выбранной области. Да, Моран прав. Витабир мог бы углубиться в понимании магии слов и стать величайшим певцом во всех мирах, так что его возжелали бы послушать сами боги. У меня даже идея промелькнула, и я шутки ради обсудила её с нашим певцом – чтобы сочинить настолько душевную песнь, посвящённую Беленгару, чтобы наш создатель, только услышав её, оставил все свои дела и пришёл к нам послушать эту великое творение. Если надо, мы все её разучим и хором споём. И, надо же, Витабир согласился с этим, а Моран против не был.

День был определён, объявление было сделано, и нумалианы с хнегами стали с нетерпением ждать того дня, когда мы сможем собраться все вместе и услышать песнь величия Беленгару, а после начать разучивать её, чтобы все вместе спеть, однако этот день пришлось перенести, потому что к назначенному сроку наш певец не был готов. Он покинул Вельзал и, встав поодаль от нашего города на востоке, принялся глядеть на величественный наш оплот и вдохновляться им. Витабир сделался очень критичным к самому себе, ведь хотел сочинить идеальное произведение, а потому любой изъян, любая нестыковка, даже самая незначительная и незаметная, были причиной начать переделывать часть текста. Этот нумалиан со всей ответственностью подошёл к исполнению такой величайшей задумки. Всю красоту Беленгара выразить не получится, но певец собирался как можно сильнее приблизиться к образу нашего бога. Хвала ему будет литься бесконечно, однако эта песнь попыталась излить хотя бы какую-то часть. Все наши чувства очень сложно излить, и всё же Витабир постарался облечь их в слова настолько искусно, что ни у кого не получилось бы просто сказать это, а он умудрился превратить это в стих.

И в конце концов мы собрались уже в нужное время. Сам Витабир объявил об окончании процесса сотворения. И весь город попытался собраться на главной площади. Да, она оказалась слишком мала, так что и половина Вельзала не уместилась на ней. Но ничего, мы все сжались поплотнее, как могли, а наш певец постарался, чтобы спеть своё творение громко и внятно. Слышно было везде, так что даже в самых отдалённых краях каждый нумалиан и хнег могли отчётливо расслышать слова этой прекрасной песни.

Я не смогу передать всей красоты и всего величия тех слов. Воистину, Витабир постарался, чтобы сочинить самую красивую и самую долгую песнь из тех, что он когда-либо сочинял. Кажется, на её исполнение он потратил чуть ли не половину дня. И приятная дрожь благоговения не сходила со всех нас, пока он своим прекрасным мелодичным голосом делал это. Нумалианы напрягли все свои умственные способности, чтобы воспринимать каждое слово, каждую букву, каждый звук этой песни. Мы улавливали дух, который был вложен в это творение. Мы пропускали звучание слов нашего замечательного певца через свои сердца. А разумы отпечатывали текст этого стиха на стенах нашего сознания. Четверостишие за четверостишием. Так что под конец его песни мы могли даже понять, о чём будет следующая строка.

Голос Витабира унёс всех нас в начало эпохи, когда мы только лишь создавались из света, а после он как будто бы остановил время и принялся возвеличивать нашего творца. Затем он рассказал о наших беззаботных днях, когда мы, ещё такие молодые и неопытные, ходили по округе того прекрасного места, которое Беленгар сотворил специально для нас, и всё это время не переставал петь о красоте творца прекрасного. Потом он перешёл к ночи и уже через неё описал, насколько мудр наш отец. Следом за этим он прикоснулся к процессу творения хнегов. И, когда тьма рассеялась, показав нам спящих братьев и сестёр, он снова остановил время и принялся возносить хвалу Беленгару, опираясь на тех, кого он подарил нам. Затем он принялся вкратце пересказывать нашу историю и подробно описывал, какие качества нашего создателя мы отражали в том или ином деле. Конечно же, он коснулся валирдалов, немного задержался на сражении с урдами, упомянул пришествие Морана, и вот теперь, после всего этого спетого он подходил к окончанию своей песни, однако вместо того, чтобы понижать свой голос, Витабир, наоборот, принялся петь лишь громче и ещё более величественно. А последними тремя четверостишиями он буквально обращался к Беленгару, творцу прекрасного, чтобы тот услышал наш голос, принял всю хвалу которой он достоин, а после явился к нам, чтобы подарить нам великое предназначение, как и обещал в начале наших дней.

После того, как эхо унесло остатки громогласных слов Витабира вдаль, мы разразились бурными овациями. Все принялись хвалить нашего стихотворца, однако он всю эту хвалу отражал Беленгару. И мы, конечно же, соглашались с ним.

После этого весь Вельзал начал разучивать эту песню. Точнее, большая часть населения нашего города, потому что нумалианы с помощью даров своего разума, а также присутствию Морана в тот же миг запечатлели всю песню в своих разумах. А потому её разучивать нужно было только лишь хнегам. Наши друзья под диктовку записали весь текст этой песни, после чего разделились на множество больших групп и стали по четверостишью заучивать эти слова. А после того, как выучили, потратили ещё целый день для того, чтобы спеть то, что получилось. Конечно, они делали это на свой лад, так как не помнили мотива Витабира, но это тоже было красиво. Они приложили все свои старания для этого. А потому такой объёмный текст они покорили за 18 дней. Так что любой хнег, и пожилой, и молодой, мог наизусть рассказать этот стих. И вот, спустя ещё день после этого, в 14 день, 2 меньшего мирзида мы все собрались на главной площади и сделали это, спели песнь величия.

Витабир начал петь. Он протянул своим чудесным голосом первые две строчки, задав для всех нас мотив, а мы все вступили с третьей и вместе с певцом принялись возносить хвалу нашему создателю. Сначала робко, так что голос нашего солиста звучал громче и звонче. Но постепенно мы становились увереннее, и наши голоса тоже были слышны наряду с голосом Витабира. А под середину уже невозможно было разобрать, где чей – совершенный хор в едином порыве, создавая резонанс, пропевал эту песнь. Голоса всех были разработаны, а потому никто не спотыкался, никто не срывался, ни у кого не першило в горле. Все пели в унисон и чисто. От такого величия мурашки по коже не переставали бежать на протяжении всего процесса. Вельзал превратился в концертный город. И, кажется, хвала Беленгару достигала отдалённых уголков его мира. Это было просто прекрасно. Моран не пел вместе с нам, потому что его творец – Йор. И участвовать в этой хвале означало бы предать своего бога. Он лишь с нескрываемым счастьем наблюдал за нами и наслаждался звучанием наших голосов.

По мере того, как приближалась кульминация всего это представления, более возвышенно звучали и наши голоса, следуя примеру Витабира. Мы от всего сердца и со всей искренностью звали Беленгара обратно. А, когда прозвучало последнее слово, мы все замолкли и ожидающе глядели в небеса, предполагая, что именно сейчас наш создатель и ответит нам.

Но время шло, и безмолвие начало уже угнетать, а ответа так и не было. С одной стороны мы понимали, что нужно ознаменовать окончание концерта рукоплесканиями, с другой – сердце не хотело этого. И тогда Моран взял всю инициативу на себя. Он захлопал в ладоши, а мы постепенно поддержали его. Но овации были не такие, какими заслуживал весь наш хор. Да, мы ожидали слишком много от этого мероприятия. Мы собрались сюда только лишь для того, чтобы исполнить великую песнь, а не для того, чтобы увидеть Беленгара. И вот, песнь исполнилась, а нашего творца нет. И потом, когда мы перестали аплодировать друг другу, дарг света выступил с речью. Он сказал, что никогда в жизни ему не доводилось слышать чего-то подобного. Советник всяческих хвалил нас и эту песню. Он говорил, что наше единство прекраснее всего, что он только видел и осознавал. То, как гармонично сливались наши голоса, то, как ровно и мелодично лилась наша песнь, то, как в едином порыве мы все раскачивались в такт нашему концерту – это было просто неописуемым зрелищем. В общем, он нас хвалил и хвалил, а мы не препятствовали его словам проникать в наши сердца. Так что постепенно наше уныние от того, что Беленгар не пришёл к нам, сменилось радостью от того, что нам удалось невозможное – сочинить, а, самое главное, исполнить эту песнь в полном единстве и от всего сердца. Да, спасибо нашему советнику за то, что он сменил направленность нашего взора с того, чего мы не могли, на то, чего мы достигли. Так что этот день хоть и грозился быть испорченным, всё же дарг света нашёл способ, как исправить положение, за что ему большое спасибо. И в наш список многочисленных праздников вошёл ещё один – 14 день 2 меньшего мирзида. Известный как день призыва. Каждый мирзид мы сбираемся всем городом, чтобы спеть эту песнь и в очередной раз призвать Беленгара. И хоть наш бог так и не приходит, мы перестали сосредотачиваться на том, что не было в наших силах. И больше ничего не мешало нам радоваться и ликовать от ощущения того единства и той гармонии, которую мы создали.

Между тем, Моран продолжал нести нам свет просветления, обучая новым способностям и давая нам советы, как правильно развивать то, что в нас вложил Беленгар. Григориан также попал в поле зрения нашего советника. Дарг часто являлся на передовую Вельзала, чтобы посмотреть за тем, как тренируются и воители, и оруженосцы. Первые дни он лишь молча созерцал за этим и ничего не говорил. Но однажды он решил задержаться, чтобы дождаться окончания тренировок и подойти к нашему полководцу.

- Смотреть за тем, как вы обучаетесь противостоять друг другу – довольно занимательное дело, - признался дарг света, - Вы очень искусно пользуетесь боевыми знаниями.

- Спасибо. – Григориан скрывал свою радость от разговора с Мораном за своей обыденной маской безразличия.

- Насколько я могу понять, раньше вы сражались одним оружием, но теперь практикуетесь в другом. Я прав?

- Прав. Одна война показала нам, что оружие должно быть проще, чем мы придумали. Тогда меньше вероятности, что оно подведёт в нужным момент.

- Да, я читал мемуары Итга́ра, одного из ваших оруженосцев, кому посчастливилось выжить в столкновении с урдами, а после ознакомился с чертежами вашего изобретения. И я тебе скажу, это было невероятное оружие. В борьбе с большинством народов вы, однозначно, вышли бы победителями.

- Что ж, спасибо за похвалу. Но мы стремимся противостоять не большинству народов, а всем. А потому решили осваивать техники боёв с другими видами орудия.

Моран взял топор, который Григориан поставил в угол, немного подержал его, потом поставил его обратно и ничего не сказал, что немного удивило полководца:

- И что, не дашь никакого совета?

- Я не воин. Поэтому уж извини, однако ни в оружии, ни в тактиках, ни в приёмах я ничего не смыслю.

- Жаль. Совет бы нам не повредил.

- Но я долго наблюдал за вам, за тем, как вы сражались, и заметил, что вы стараетесь бить в одно и тоже место. Это место каждый бой разное, но я увидел, что каждый воин стремится попасть именно в одно место. Это какая-то договорённость?

- Нет. Это наш дар. Мы настолько поднаторели в своём мастерстве, что можем прилагать умственные способности к военному ремеслу. Так, глядя на врага, мы настраиваемся видеть его слабые места. А потому всячески стараемся попасть туда. Новый день начинается с того, что мы закрываем наше слабое место. Но так уж заведено, что даже у самого защищённого, с ног до головы облачённого в непробиваемые латы воителя всегда есть слабое место. Мы перестали видеть одно? Не беда. Мы исследуем и видим другое.

- Понятно. И что это может быть?

- Всё, что угодно. Плохо защищённое место на теле, изъян в обращении с оружием или простая ошибка в тактике. Настроившись видеть недостатки, мы перестраиваем своё сознание и начинаем замечать всё это настолько легко, что они буквально виднеются в наших глазах. Только направь удар в нужное место, подгадав нужное время.

- Это очень интересно. Спасибо. – сказал Моран и покинул Григориана.

Однако дарг света продолжал приходить на самый крайний рубеж нашей обороны и наблюдать за тренировками воителей. Так, потратив два дня на то, чтобы просто смотреть, на третий он решил научить Григориана новой способности. Если наш полководец называл свой дар воинственным взором, то теперь это будет взором истины. Со слов советника, военный взор теперь сможет видеть не только слабые места, но и намерения сердца своего оппонента, на что нумалиан возразил:

- В бою гораздо важнее знать, куда бить, а не что думает противник.

- В бою – да, - ответил ему наставник, - А во время переговоров? Представь, что ты сможешь побеждать своего врага до того, как вы сошлись с ним в поединке. Вступив в переговоры, ты сможешь увидеть, чего боится и к чему стремится твой оппонент. Ты можешь видеть, когда он лжёт, а, когда говорит правду. И это позволит тебе подбирать такие слова, чтобы ты оказывался победителем ещё до того, как вы сойдётесь в сражении.

Призадумавшись, Григориан ответил:

- Как же этого не хватало в разговоре с урдами.

И он согласился на то, чтобы Моран обучил его этому. И в конце концов наш полководец стал более прозорлив, мог читать намерения и подбирать верные слова. Также Моран сказал, что применение этой способности развеивает морок и разрушает иллюзию, если им будет противостоять сильный маг. Григориан был очень благодарен за этот подарок.

Однажды он решил посетить сестёр-чародеек. В отличие от воинского ремесла, в магии дарг света знал больше, ведь не зря же он был сотворён Йором, который даровал мирам эфир, так что даже чародеи стали считать его своим покровителем. Наш советник, само собой, знал тайны всех светлых чар, а потому мог преподать парочку уроков для двух нумалианок, которые посвятили свою жизнь познанию эфира.

Не предупредив самих сестёр о своём визите, он входит в их урин. Ками и Нами, которые были заняты какими-то магическими экспериментами, оторвались от своего дела. Собрав свои распущенные фиолетовые и жёлтые волосы в хвосты, они со всем радушием приветствовали гостя, говоря, что не ожидали его, однако ж очень рады, что хранитель света всё-таки надумал посетить их. Дарг молча глядел на них своими глазами, наводящими трепет. Каждый понимал: если Моран разглядывает кого-то, внешность – это последнее, на что он обращает внимание. Так было и сейчас. Он глядел в души чародеек и даже глубже. Он видел магическую составляющую их духа. Он видел многочисленные связи, которые тянутся от них или, наоборот, к ним. И молчание дарга света уже начало затягиваться, что говорило лишь об одном: его что-то встревожило. Ками и Нами молчали. Им было что скрывать от нас. И хоть их сердце сейчас корило самих чародеек за это, разумом они понимали, что не совершили ничего плохого. А, точнее, разумом они лишь заверяли самих себя, что не совершили ничего плохого. А потому готовились отвечать перед советником на любой укор, которым он готов обличить их.

Зацепившись за одну из магических связей, дарг направил взор туда, куда эта связь тянулась. И хоть привязь была у одной из них, обе разделяют ответственность за это. Конец магической нити находился в другом помещении урина. Именно туда был устремлён взор хранителя света. В его душе поднялось волнение, ведь он собирался прикоснуться к тёмному искусству. Нет, он его не знал. Знала Нами. А потому он воспользовался её знаниями, чтобы задействовать конец этой связи:

- Баторгис, иди сюда.

По дракону пробежала дрожь от того, что он прикоснулся к самой тёмной тьме. Чародейки в унисон тяжко вздохнули, готовясь к долгому и не совсем приятному разговору. Из соседнего помещения показался оруженосец Григориана, который погиб в сражении с урдами и которого оказалось невозможно воскресить с помощью высших знаний водной магии. И чародейки решили прибегнуть к этому тёмному искусству поднятия мёртвых при помощи силы смерти. Бессмертный слуга вышел на середину круглого помещения и ожидающе глянул сначала на Морана, однако тут же его взгляд перевёлся на свою госпожу. В тот же миг Нами перестала удерживать на себе маску жизни, так что на её лице проступили признаки обращения в нежить: взор померк, извечная радость, присущая нумалианам, превратилась в устрашающее безразличие, здоровый тёмно-золотистый цвет кожи стал бледным. На фоне сестры, которая не прикасалась к зора, она разительно отличалась. И это было вдвойне жутко. Мало того, что Нами начала вплетать в свою светлую сущность самую жуткую тьму из всех, что можно представить, так она теперь сильно отличалась от своей сестры. Они всегда и во всём были вместе. Не было Нами без Ками и наоборот. Они внешне были очень похожи, так что пришлось даже придать волосам разный цвет, чтобы их можно было не путать. А теперь они как будто бы разделились, как будто бы меч тьмы разрубил их сестринскую связь. Но и в духе Ками тоже была тьма. Моран лишь вывел на свет самую тёмную из них.

Итак, Баторгис, пребывая в ожидании указаний от своей госпожи, стоял по середине урина. Моран так и остался на его пороге. Сёстры-чародейки – на противоположной от него стороне, как бы противостояв ему. Моран с явным укором глядел на нумалианок, Ками пыталась улыбаться ему в ответ, Нами… В общем, на неё вообще было страшно смотреть. Она уже давно изучала некромантию и, скорее всего, планировала опробовать свою силу на первом хнеге, который умрёт от старости. А тут подвернулось сражение с воинственными эльфами, и у неё появилась возможность заполучить в свои слуги не просто нашего друга, а самого оруженосца полководца. Сложно представить: всё это время некромантесса носила на себе маску жизни. Она радовалась с нами, пела с нами, возносила хвалу Беленгару с нами. И всё это, абсолютно всё было фальшью. Она притворялась, просто облачилась в костюм жизни и пребывала среди нас. Подумать только, нежить в Вельзале. И то, что Моран только сейчас заметил это, показывает, насколько искусно они скрывали тьму.

- Как вы это допустили? – Моран старался быть как можно более дружелюбным, однако его неприязнь было не так уж и просто скрыть.

Ками принялась отвечать ему. Ни на лице, ни в душе – ни капли стыда. Они давно убедили себя, что в этом нет ничего плохого. Осталось только лишь озвучить это перед Мораном:

- Всё это делается лишь с благими намерениями.

- Благим было бы намерение не прикасаться ко тьме и держаться от неё как можно дальше. Неужели вы не исследовали себя и не знали, что для таких, как вы, для созданий света, тьма губительна? Я знаю, что вы начали изучать тёмные искусства задолго до того, как я пришёл к вам и принёс знания, но не могли же вы быть такими слепыми, чтобы не понимать одной простой истины: для абсолютно светлых существ тьма губительна? Ни за что не поверю в то, что вы даже не подозревали об этом, что вы не изучили самих себя, прежде чем взяться за эту тьму.

Отвечала Нами. Её голос был просто ужасающим, как будто бы несущий опустошение суховей, как будто бы колодец без капли воды, как будто бы смерть во плоти. Застывшая мимика, как будто бы лицо мертвеца, и лишь губы шевелились, извлекая на свет её холодный, безжизненный голос:

- Нельзя упускать возможность познания тёмных сил и понимания тёмных знаний. Если вдруг на Вельзал нападёт тёмный враг, использующий тёмные силы, мы будем знать, как она действует, чтобы противостоять ей.

- О, великий Йор, ну почему же ты вместе с эфиром подарил и эту тьму! Даже если принять твою извращённую логику, ты понимаешь, что враги, которые придут с тёмными силами, будут наполнены ею. Они не станут прибегать к поверхностным знаниям своих жутких искусств. Это будут сильные существа, которые погрузились в эту тьму. И вот ты мне скажи, да, ты, некромант, владыка смерти, что ты сможешь понять своими скудными знаниями? Враг будет творить такое, что тебе и не снилось, а ты ничего не сможешь ему противопоставить. Ничего, понимаешь? Чтобы бороться с ним его же силами на равных, тебе придётся изучить не ещё больше и не очень много, а буквально всё, абсолютно всё, целиком погрузиться во тьму, впитать в себя полную силу и полные знания о тьме. Вот только тогда ты сможешь противопоставить хоть что-нибудь ему из своего тёмного арсенала. Хотя нет, ты всё равно не сможешь ему ничего противопоставить, потому что будешь уже к тому времени мертва. Тьма либо просто убьёт тебя, либо сделает твою жизнь настолько невыносимой, что ты сама наложишь на себя руки. Но даже сейчас вы обе отравляете себя этими тёмными искусствами. Да, я вижу, как вы аккуратно подошли к этому делу, как вы буквально ходите по краю бездны, минуя опасные места. Но уже этого достаточно, чтобы отравить вас. Может, результат воздействия тьмы будет не так заметен, но уж поверьте, со временем вы будете видеть больше различий. Точнее, вы уже не будете видеть этих различий, потому что ваши разумы изменятся, вы уже будете допускать то, чего вы никогда бы не допустили, не будь в вас этой тьмы. Это другие будут всё больше и больше замечать те изменения, которые в вас происходят. А вы будете недоумевать, почему же другие так недружелюбны к вам. И, как будто бы этого мало, тьма, которая просочилась в ваш дух, может стать неплохой такой почвой для того, чтобы внутри вас проросли семена тьмы.

- Что за семена тьмы? – спросила Ками.

- Это образное выражение. Под «семенами тьмы» я имею в виду, что какое-нибудь тёмное существо сможет подселить в вас ещё больше тьмы. Использовать то, что вы уже успели скопить в себе, чтобы пропустить через это свои тёмные мысли, захватить ваш разум и поработить вашу волю, сделав вас всех его марионетками. Жизнь прекрасна, чтобы её так бездарно подвергать опасности. Вы – существа света. И любое, абсолютно любое прикосновение ко тьме, какой бы она ни была, губительно для вас.

Простояло небольшое молчание, которое разорвал вопрос Ками:

- И что же нам делать?

- Я не знаю. Мне нужно время, чтобы изучить ваши души и понять, каким образом исцелить вас от этого. Сомневаюсь, что существует такое средство, которое поможет вам удалить из памяти, из сущности, а также из духа всю тьму, которую вы впитали.

- Колодец забвения. – подхватила слова дарга света Нами.

- Что «колодец забвения»?

- Карлензор рассказывал, что в Мордалали существуют два колодца: один памяти, другой забвения. Тот кто выпьет воды из второго колодца, забудет, кем был.

- И что, ты хочешь сказать, это выход? Забыть, кто ты такая? Если хотите, пожалуйста, бегите в Мордалаль. Ищите колодцы, пейте из него воду.

Ками отвечала:

- Нет, мы лучше подождём тебя.

Моран заглянул в души сестёр. Первая, та, которая осталась живой, всецело пожелала избавиться от тьмы, а потому готова была пойти на всё. В частности, подождать Морана, чтобы он придумал выход из этой ситуации. А вот со второй всё было намного сложнее. Она уже не могла чего-то хотеть, желать и даже элементарно бояться за свою душу. Процесс обращения в нежить был начат, и новая сущность делала своё дело – превращала Нами в жуткое существо смерти. Но дарг знал, что она обязательно примет его помощь, потому что разумом осознавала всю опасность этой силы. Правда, хранитель света не мог знать, получится ли изгнать или закрыть силу смерти другой силой, светлой. Ему было известно, что обращение в нежить – это путь в один конец. Но можно ли как-то уменьшить влияние сущности бессмертия на живое существо? Это ему только лишь предстояло узнать.

Глянув на хнега, он велел:

- Найди способ, как избавить его душу от твоей силы, чтобы он упокоился. К тому моменту, как я буду готов, от тьмы должно остаться как можно меньше.

Нами обещала что-нибудь придумать, но дарг предупредил её, чтобы она ничего нового не изучала. Если не получится понять, как упокаивать собственную нежить, то пусть всё так и останется.

И размышления об очищении от тьмы начались. Моран ничего не сказал мне о том, что наши сёстры в опасности. Оно и понятно – благородный дарг не хотел, чтобы ровный свет, разлившийся по всему Вельзалу, вдруг подёрнула рябь тьмы. Я его понимаю и не виню за это. И только недавно он рассказал мне всю эту историю, которую сейчас я изложила с его слов. Да уж, скажи он это раньше, я бы не знаю, что сделала с сёстрами-чародейками. Наверное, просто изгнала бы их из Вельзала. Тьма! Самая тёмная тьма, какую только можно представить, поселилась в сердце света. Поражаюсь тому, как же Моран терпел их всё то время.

Несколько дней он наблюдал за нумалианами, в частности за мной, задавал различные вопросы, никак не связанные с тьмой, и наблюдал за моей реакцией. Без каких-либо вопросов и подозрений я отвечала ему, думая, что всё это его какая-нибудь очередная проверка, которую он любил устраивать не только для меня, но и для всех нумалиан.

Потом он два раза уходил из Вельзала к точке валирдации, где встретил сначала одно существо, а потом другое. Как выяснилось, это были его братья: драг тьмы Хахор и дарг смерти Дандор. Я спросила, почему он не пригласил их погостить у нас, на что он ответил:

- И чтобы сущности тьмы и смерти прошлись по прекрасному городу света Вельзалу? Никогда.

Я спросила, для чего они приходили. Они лишь сказал, что ему нужны кое-какие советы, а им – его. Я, как всегда, не стала допытываться у него, какие именно советы.

И вот, спустя 9 дней Моран возвращается в урин чародеек. Он изучил всё, что только мог, о тьме и смерти, а также о сущности нумалиан, и теперь готов озвучить вердикт:

- Тебе, Ками, предстоит долгая и кропотливая работа, после чего ты сможешь уменьшить влияние тьмы настолько, что оно будет совсем незаметным. Тебе же, Нами, я не смогу помочь, как твоей сестре. Ведь зора навсегда въелась в твою сущность. Изгнать её сможет разве что твой Создатель. И, как я вижу, способа избавиться от твоего прислужника ты так и не нашла. Поэтому я сделаю всё, что только можно, а остальное зависит от тебя. Если ты будешь постоянно подавлять силу смерти и не станешь вникать в её глубины даже краешком своего разума, даже не задумываясь о ней ни на миг, тогда ты сможешь держать свою сущность в своей власти, и её влияние на тебя не распространится. И врагу будет сложно посеять в тебе семена тьмы.

Обе сестры были согласны на такие условия. И всё же чародейка-нежить пугала своим безразличием. Я бы на её месте просто убила бы себя, но она была мертвецки-спокойна по этому поводу. В общем, Моран принялся углублять их знания в светлых сферах магии, чтобы это затмило в них тьму и вернуло к свету.

Занимаясь светлой магией с нашими чародейками, он помогал им познавать такие глубины различных сфер, что многие чародеи, которые занимаются этим делом ещё дольше, чем они, стали подобны ученикам, их знания и способности оказались скудными. И нумалианки, видя в этом спасение, прилагали все усилия, чтобы учиться всему светлому и созидающему, что им преподносил дарг света и просветления. Ками постепенно закрывала свою тьму тем светом, что она впитывала, когда практиковала светлые стороны магии. С Нами было всё намного сложнее. Она приняла обличие жизни, так что её повадки вновь стали обычными, как будто бы в ней никакой тьмы и не было. Правда, бессмертный хнег, который поселился в их урине и служим для них рабом, так и продолжал быть тем чёрным пятном, которое невозможно было чем-то скрыть. Нежить всё время обитала в урине, и чародейки никогда никому его не показывали. Да и вообще никто, кроме Морана, не знал о беде, которая их постигла и с которой они пытались справиться. А он не уставал повторять две мысли: во-первых, чтобы они прикладывали все свои мыслительные способности и силу духа, сдерживая ту тьму, что они взрастили в себе, а, во-вторых, надеялся, что этого будет достаточно, что тьма не сможет просочиться через их тёмные души и отравленный дух. Так что в Вельзале всё-таки зиждилась тьма, но никто даже не подозревал о её существовании.

И, конечно же, Моран обратил внимание на меня. Это случилось спустя какое-то время после того, как он начал обучать сестёр-чародеек. Начался новый день, и мой советник обратил на меня пристальный взгляд. Я, как всегда, была занята тем, что познавала глубины самой себя. Первая половина дня – это лучшее время для применения собственной силы, и я по своему обычаю направляла всё своё сознание на продолжение исследования самой себя. Мой разум был настолько сосредоточен, что порой даже не замечал того, что происходит вокруг. Нет, конечно, я не уходила в прострацию и не становилась глухой, поэтому, если ко мне воззвать или прийти, то я обязательно отвлекусь от своего дела. А так как Моран мог свободно входить в мои чертоги, то я практически привыкла к нему и не обращала внимания, только если он не позовёт меня по имени в случае наличия важного сообщения для меня. Вот и в этот раз он явился ко мне, присел на диван напротив меня, пока я исследовала глубины собственной души, и принялся внимательно глядеть. И этот взгляд был необычен. Как я уже говорила, когда наш советник смотрит, то на внешность обращает внимание в последнюю очередь. Вот и сейчас он наблюдал за тем, как моё сознание блуждает по глубинам моей сущности. Вот именно его изучающий взгляд я и ощущала на себе, как он буквально сопровождает меня в моём странствии, как будто он исследует меня вместе со мной. Честно, это немного сбивало меня с толку. А тем более, как представлю его пронзительный взор, навеивающий трепет, то сразу же становится как-то не по себе.

И вот, устав терпеть его пристальный взгляд, я оторвалась от своего дела и спросила:

- Что-то не так, мой советник?

- Вы удивительный народ, нумалианы. Способности вашего разума безграничны.

- И ты знаешь, кому мы обязаны этим.

- Воистину, все великие преисполнены мудростью. Ваши души глубоки, словно бездна. И порой даже я теряюсь в вас. Я осматриваю каждого нумалиана и понимаю, что внутри вас покоятся нескончаемые миры. Подобно тому, как бессчётны миры, а в этих мирах раскинуто бескрайнее пространство, где можно отыскать много всего интересного и неизведанного, так и вы. Каждый сын, каждая дочь Беленгара – не просто отдельный мир, в котором можно затеряться. Это бесконечность бесконечных миров. И даже я своим разумом не могу до конца объять вас, не могу целиком изучить и понять. Но я каждый раз изумляюсь, насколько же глубоко ты познала саму себя. Ты не мечешься в собственной душе, а спокойно ходишь по ней, как по своим владениям, и забредаешь в такие уголки, что даже я не мог подозревать об их существовании.

- Спасибо. Мне вдвойне приятно слышать это от тебя.

- Я рад, что могу оказать тебе честь, вариола. И знаешь, я, наконец-то, увидел, в чём ты можешь улучшиться.

Эти слова очень сильно обрадовали меня. Я знала о том, что Моран помог уже многим стать ещё сильнее в своих способностях. А теперь он хочет наставить ещё и меня. Поэтому я оставила все свои дела и сосредоточилась только лишь на том, что мне будет объяснять дарг света и просветления.

- В магической практике есть такой приём, который называется «Разделение сознания». У тех, кто могут видеть эфир, обычно сознание гораздо более широкое, чем у тех, кто лишён этой способности. Но они могут продолжать расширять свой разум, погружаясь в пучины изученных сфер магии. И это естественно, ведь, чем глубже познания, тем больше для этого нужно ресурсов разума. И разум сильных чародеев настолько широк, что они могут дробить его на великое множество частей, чтобы одновременно творить несколько вещей. Для этого также необходима огромная практика. Но тот, кто обучает своё сознание разделению и каждый раз пользуется этой способностью, в конце концов обретает совершенство, так что, разделив своё сознание, такой чародей практически ничего не теряет. Представляешь? Он просто отращивает несколько разумов, через которые делает одновременно несколько дел сразу.

Я подхватила его слова:

- И ты хочешь научить меня этому, чтобы я, будто бы опытный чародей, разделяла своё сознание на множество частей и могла одновременно заниматься и развитием самой себя, и чем-то другим?

- Всё верно. Или же ты можешь разделить своё сознание на множество частей и всеми ими погружаться в саму себя, так что твоё исследование собственной души будет происходить очень и очень быстро.

- Это даже ещё лучше. Что ж, каким бы ни был этот путь, я готова его начать и будут проходить со всем усердием.

- Я рад это слышать.

И наше обучение началось с простых вещей. Ну, то есть это сейчас их можно именовать простыми вещами. А тогда это было очень сложно. Моран попросил меня думать о величии Беленгара, а сам при этом принялся задавать вопросы, связанные с магическими знаниями. И всё это время я должна была и о первом не забывать, и второе делать. Он внимательно следил за ходом моих мыслей и постоянно корректировал, когда я отклонялась либо в первой, либо во второй теме. И это постоянство было таким частым, что можно было сказать: я ещё даже не начала разделять сознание. Но он был терпелив ко мне и время от времени напоминал, чтобы я применяла способности своего разума, ведь я-то как? Привыкла задействовать дары Беленгара только тогда, когда занималась исследованием самой себя или хотела отыскать разум какого-нибудь нумалиана. Теперь же для того, чтобы удерживать в уме сразу две темы и не просто помнить о них, а развивать одновременно друг с другом, нужно было прибегать к дарам моего разума. Но, сосредотачиваясь на размышлениях, я то и дело забывала об этом, так что у меня постоянно срывалось всё, к чему я стремилась. И Моран просил меня строить всё заново. Он заново поднимал тему о Беленгаре, задавал о нём вопросы, которые уже задавал в предыдущий раз, а после переключался на знания о магии пространства, которую мне удалось более-менее изучить, чтобы двигать пространство к себе, и тоже начинал задавать вопрос, которые мы с ним уже обсуждали.

Стоит признать, с каждым разом начинать сначала было всё легче и легче. Те вопросы, которые мы поднимали уже по десятому или двадцатому кругу, было проще обсуждать одновременно. И Моран сказал, что это и есть прогресс. И его слова успокоили меня. Значит, у меня получается. Сдвиги есть, и каждый этап, пусть хоть и не значительный, был для меня маленьким праздником.

Когда опускалась ночь, он позволял мне отдыхать. Однако с рассветом всё повторялось вновь. И так день за днём. Иногда он покидал меня, потому что ему ещё нужно было следить за сёстрами-чародейками. А мне он ничего не рассказывал о них, чтобы я не беспокоилась и была полностью поглощена своей способностью разделять сознание. Да уж. Эта сосредоточенность была для меня очень важна, потому что разделять сознание было очень сложно. Я истратила около 20 дней, чтобы держать одновременно в голове две мысли. Но, когда у меня начало это получаться, Моран перешёл на следующий этап. Он велел заниматься этим теперь только по ночам, а днём я должна была отдыхать.

Да уж, когда опускалась тьма, дары нашего Беленгара были не так эффективны, как при свете дня. И, как следствие, размышлять одновременно над двумя темами сделалось гораздо сложнее. Однако я и без наставления советника понимала, что это необходимая нагрузка ради того, чтобы моя способность развивалась. А ведь помимо того, что тьма уменьшала мою мозговую деятельность, ещё и хнеги пробуждались и начинали свой быт. А я обычно в ночное время открыта для их просьб и разговоров с нашими друзьями. Моран разрешал мне отвлекаться на них, что также было своего рода испытанием для меня. Ведь приходилось забывать про эти две темы, которые мы обсуждали, и вникать в то, что говорит брат или сестра. А, когда дело с хнегом было закончено, Моран просил меня начинать не с начала, а с того места, где я остановилась. И вот, приходилось сидеть и вспоминать, о чём мы разговаривали про Беленгара и ардуго. Но это помогало.

И только спустя ещё 12 или 13 ночей я смогла приспособиться к таким размышлениях. Мы сидели с Мораном в моём дворце и вели оживлённую беседу о величии нашего творца, одновременно с этим детально разглядывая процесс подтягивания пространства к себе с помощью ардуго. А в тот миг, как мы дошли до конца, воцарилось небольшое безмолвие, в течение которого навеивающие трепет глаза дарга света испытывающе глядели на меня, а я без тений сомнений глядела на него.

- Отлично. – его приятный голос разорвал-таки тишину, - Теперь ты готова приступить к тренировкам непосредственного разделения сознания.

- Я так и знала, что это всё было лишь подготовкой.

- Твоя пытливость достояна восхищения. Однако ещё больше я наслаждаюсь тем, что ты не опускаешь руки, а даже наоборот, пылаешь энтузиазмом.

- А отчего тут не пылать, если сам дарг света и просветления взялся за моё обучение, так что в конце концов я научусь расщеплять сознание на много частей и ускорять собственное познание?

- Хорошо, что ты это понимаешь. Просто многие, осознав, что это лишь начало пути, могли бы впасть в уныние. Столько сил и времени приложено, когда как это была только лишь подготовка.

Мне было приятно осознавать, что я не подхожу под описание таких существ, которые не видят перспектив и жаждут того, чтобы у них всё получалось сразу и без предварительной подготовки.

После этого, и в самом деле, начались настоящие тренировки по разделению сознания. Мы вернулись к дневным занятиями, когда мои способности были наиболее всего эффективными, и учились уже не просто держать в голове две темы для разговора, а использовать дары моего разума сразу в двух направлениях, на что у меня ушло уже больше времени. Кажется, больше двух меньших мирзидов. Но дело того стоило. Моран посоветовал мне теперь взяться за исследование своей души, применяя при этом разделение сознания. И да, это было феноменально. Два направления – вдвое выше скорость познаний самой себя.

На этом наши с ним занятия закончились. Однако он сказал, что обучение продолжается. Теперь, когда я знаю способы и методы дробления своего сознания, мне можно было заниматься этим самостоятельно. Конечно же, он не оставил меня без парочки напутствий:

- Запомни, Виктория: твоё обучение закончится лишь тогда, когда ты сама этого захочешь. Ну или когда ты достигнешь предела своих возможностей, если они, конечно есть у вас, нумалианов. Никогда не опускай руки. Когда тебе кажется, предел уже достигнут, старайся сделать больше, и тогда ты увидишь, куда можно двигаться дальше. Если не получается, отдохни и займись чем-нибудь другим, но не оставляй занятий надолго. Каждый раз ищи возможности применить свои способности в жизни, вне рамок своего обучения.

Я следовала всем этим советам и, конечно же, пожинала обилие результатов. Да, всё было сложно. Чтобы научиться разделять сознание на три части, я потратила целых четыре меньших мирзида. Для разделения на четыре пришлось приложить немало усилия в течение ещё пяти меньших мирзидов. Для того, чтобы научиться расщеплять разум на пять направлений, приложить нужно было ещё больше умственных усилий, а также истратить ещё семь меньших мирзидов. И Моран, видя мои старания, а также колоссальные результаты, хвалил меня и говорил, что многие уже остановились бы на трёх или четырёх потоках разума, но я продолжаю разделять и даже не собираюсь останавливаться. А зачем? Если с каждым новым осколком разума ценность этой способности только лишь возрастает. Теперь я даже могла исследовать себя, продолжать учиться и вместе с этим разговаривать с нумалианами или хнегами. Для меня больше не было преград.

Пребывание Морана в Вельзале очень хорошо отразилось на всех. Можно смело заявить: с прибытием в наш город дарга света и просветления, началась золотая эпоха. Никогда ещё мы не испытывали столько радости и удовлетворения от жизни. Несмотря на то, что я по настоянию Морана так и осталась вариолой Вельзала, всё же центром нашего объединения был именно он. Его присутствие переполняло нас светом и знаниями, так что мы ощущали всю полноту своего существования, как будто бы к нам вернулся Беленгар. Его наставления продвинули нас далеко вперёд, так что абсолютно у всех нумалианов открывались какие-то новые способности. Дарг света уделял внимание каждому сыну или дочери света, так что мы все испытывали на себе его пристальный драконий взгляд. Хнегам он, конечно, уделял не столько много внимания, потому что не был связан с тьмой и не знал, как он может быть полезен для них. Но всё же они радовались от его присутствия и приходили к хранителю просветления за каким-нибудь житейским советом. Дарг, конечно же, не отказывал им в помощи. Но между нами он с умилением заявлял, что возиться с хнегами – это как иметь дело с детьми. Для них все вопросы, которые они задают, являются такими серьёзным и сложными, когда как для него – это дело одной мысли. Однако он никогда из-за этого не считал, что и просьбы не стоят его внимания. В общем, нашего советника любили абсолютно все. И каждый считал за честь получить от него совет или наставление. И так продолжалось из мирзида в мирзид.

Часть 8

Подошло очередное время, чтобы дать новое потомство. И те, кто родились у наших потомков, были блаженны, ведь им выпала честь впитывать свет дарга жизни с самого своего рождения. У Кассума от Вира́льи родилась Лидия. А у Майи от Ве́тлера – Семита́р и А́тлок. Строители уже задумывались над тем, чтобы начать возводить четвёртый круг оборонительных стен.

Конечно, большинство нумалианов так и продолжало вглядываться в другие миры, чтобы смотреть за тем, как проживают народы, находящиеся за пределами нашего. Да, они умудрялись брать знания и от Морана, и от других существ. Я же пока что отстранилась от этого дела, ведь продолжала обучаться разделению сознания. После того, как был преодолён порог в десять осколков, делить сознание сделалось гораздо сложнее. Приходилось наращивать целостность уже имеющихся, чтобы потом от каждого из них отделить одну десятую часть и создать одиннадцатый. Моран никаких рамок не ставил. Даже более того, видя, как я продолжаю делить свой разум, он лишь хвалил меня и поощрял не останавливаться. А я действовала по тому принципу, которому он меня обучил – если кажется, что дальше некуда развиваться, нужно пытаться сделать ещё один шаг вперёд. Да, этот шаг было сложнее всего сделать. Однако после того, как он у меня получался, дальнейшее покорение этой вершины даётся легче. И отчасти потому, что шаг уже сделан, и целеустремлённость подхватывает меня, чтобы я безотрывно шла вперёд.

И вот, однажды Маки́лан, который безотрывно глядел в другие миры, прибежал ко мне во дворец и стал рассказывать страшную историю, но не успел он и одного предложения закончить, как следом за ним вбегает Ка́ллус и начинает то же самое. Так мой дворец наводнился множеством нумалиан, которые с трепетом на сердце рассказывают о том, что во всем мирам началась кровопролитная война – врата Атрака открывались в совершенно мирных измерениях, исторгали из себя багровое воинство захватчиков, и те приступали к уничтожению существ и городов. После того, как в течение нескольких тамошних дней происходило жуткое кровопролитие и разрушение, войска покидали мир, но один ратард оставался, чтобы править там. Я устремился свой взор туда и в тот же миг увидела всё то же самое. Моё сердце встрепенулось. И если раньше я немедля обратилась бы за помощью и советом к нашему полководцу и начальнику стражи Григориану, то сейчас мне на ум пришёл сперва Моран.

По моему зову чародей в золотой мантии появился рядом со мной. Как оказалось, он уже знал, по какому поводу всё это собрание, а потому принялся успокаивать нас:

- Почему же вы так всполошились? Чего же вы так испугались?

- Как это чего? – отвечал ему один из очевидцев жестокости воинства Атрака, - Того, что происходит за гранями нашего мира. Победоносец и так является несокрушимым воителем, который никогда не познает поражения, так ещё он шагает от мира к миру, неся гибель и разрушение. Мы боимся за собственные жизни. Мы боимся, как бы Атрак не открыл свои врата и здесь, в нашем мире. Вельзал уже сталкивался с врагами, что были воинственно настроены, и каков результат? Несколько наших доблестных стражников, не считая множество оруженосцев, погибло от этого. А ведь это были какие-то там урды. Так что же нас всех ждёт с приходом Датарола и его ратардов?

Моран терпеливо выслушал все его слова, дал немного пошуметь собравшейся тут толпе, а после того, как они приумолкли, всё-таки заговори:

- Усмирите свой страх, нумалианы. Переборите свой трепет, дети света. И послушайте, что я вам скажу. У вас нет причин бояться. И вы сможете понять это, как только вновь устремите свои взоры в другие миры. Но сосредоточитесь не на красных доспехах завоевателей, а на том, что более тонко и менее заметно. Вы уже множество раз любовались плетением нитей бытия. Как безмерно их пересечение. Как подобны они великой паутине. Как запутаны они, из-за чего кажется, что нет им ни начала и не будет конца. Но нет же. Уразумейте, нумалианы, дети Беленгара, что эти связи не бессмысленны, что каждое из них есть свой путь, своё предназначение. И оно указывает как на то, что уже свершилось, так и на то, что лишь грядёт, но пока не произошло. Устремите свой взор на них, вникайте, внимайте, разглядывайте, отслеживайте, изучайте, соединяйте конец с началом и пытайтесь прогнозировать. Уверен, вы со своими безграничными дарами разума сумеете всё это прозреть и прознать. Сумеете всё сопоставить и сделать правильные выводы. И тогда вам всем откроется, что путь бога войны пролегает через определённые миры. И с вашим он не пересекается.

После этих слов воцарилось молчание. Все с затаённым изумлением глядели в прострацию, обдумывая сказанное. А дарг света с неподдельной добротой оглядывал их всех. Когда он понял, что они приняли его мысль и готовы проверить на деле, он исчез, снова вернувшись к сёстрам-чародейкам, чтобы исправлять их тьму. Но никто об этом до сих пор не знал.

Итак, мне самой стало интересно разглядывать это плетение нитей, так что я остановила своё обучение разделению сознания и устремила свой взор на другие пространства, настроив себя так, чтобы видеть великую паутину предназначений. Поначалу можно было во всём этом запутаться. Мы же ведь как-то брались изучать её, но так и не смогли до конца понять, а тем более распутать хотя бы уж один клубок, дотянуться до конца хотя бы уж одного из этих бессчётных плетений. Но мы верили, что Моран не стал бы просто так вводить нас в заблуждение, а дал такое поручение, с которым мы могли бы справиться. Просто, как всегда, нужно было учиться. Но каждый из нас был уверен, что мы уже готовы разбираться в сплетениях судеб и путей, потому что за это время сильно выросли над самими собой, а ещё нас наполняет свет Морана, что также было немаловажно.

Да, все события, все народы и миры растворяются в прострации, наши разумы отсеивают их, чтобы те не мешали нам рассматривать предназначения. И вот, мы видим перед собой только лишь эту бесконечную и спутанную сеть. Каждый, кто посмотрит на неё, в тот же миг проникнется её величиной и, посчитав, что разобраться тут, где начало, а где конец, невозможно, оставит эту затею. К слову, у всех нас родилось точно такое же стремление. Однако мы его подавили, что было небольшой, но всё-таки победой над самими собой. После этого мы принялись пристально вглядываться в каждое ответвление. И это было очень долго. Мы истратили порядка 20 дней, чтобы разгрести всё это. Моран, наблюдая через меня за всем, что мы делаем, сказал:

- Вот если бы вы были объединены общим разумом, тогда было бы гораздо легче.

Я отвечала ему:

- Но мы ведь так уже умеем.

- Нет, я не о том. Вы применяете единение разумов как способность, а я говорю о постоянном единстве, как свойство ваших сущностей. Раньше таким образом были объединены все народы. Они могли обмениваться мыслями, силами, чувствами, и эпицентром был великий, их покровитель.

- Кажется, ты уже об этом рассказывал.

- Всё верно. Если бы вы могли быть едины, как те, кто раньше находились под покровительством великого, тогда рассмотрение этих нитей далось бы вам гораздо легче. Сейчас вы все устремляете взор на разные пути, и только лишь когда обсуждаете что-то, объединяетесь. Да, находиться так постоянно довольно утомительно. Однако если бы это было свойством вашего народа, вы могли бы находиться в таком состоянии постоянно.

- А ты можешь это сделать?

- Я вас к этому и веду.

Что ж, его слова дали красноречивее всего понять: то, что мы делаем сейчас, является очередным испытанием, которое ведёт нас к очередному величию, а потому все нумалианы принялись исследовать паутину судеб и предназначений с ещё большим усердием.

Но всё же ковыряние в этих нитях было сложным, а, самое главное, кропотливым делом. Одни из них были тонкими и короткими, другие – толстыми и длинными, а то и вовсе бесконечными. Первых было в разы больше вторых. Но, исследуя эти тонкие тропы, мы поняли, что они для нас не представляют интереса. Это, как сказал Моран, личные предназначения. Кто-то ставит цель и стремится к ней. Либо достигает её, либо нет, но конец у всех таких путей один – обрыв. Существо либо перестаёт следовать этому предназначению, либо оно закачивается, либо жизнь такого существа обрывается. Вот некоторые примеры.

Урункрок Каранга́к-обр-Ларды́к ставит себе цель образовать новый клан, где вождём будет именно он. Медленно и верно он идёт этим путём. Одолевает вождей мелких кланов и присоединяет их к себе, заручается поддержкой шамана, становится вождём, меняет своё имя на Карангак-обр-Сутна́к. Всё, предназначение -обр-Лардык прекращается.

Человек Кари́тл хочет стать воином-пилигримом. Он долго и упорно копит деньги, в середине жизни покупает себе доспехи и оружие, но здоровье уже не позволяет ему участвовать в долгих странствиях. Поэтому он продолжает заниматься своим прежним делом, а всё его обмундирование пылится на полке. Вот так предназначение оборвалось.

Другой человек Ша́смон Пивали́т желает основать компанию, которая в конце концов займёт главенствующее положение на рынке услуг. Но большая конкуренция, финансовые трудности, личные трагедии помешали ему достигнуть этих высот, так что он не дожил до того момента, когда его творение станет великим. Более того, потомок не был заинтересован в продолжении дела, а потому с его смертью и закончилось это предназначение.

Есть, конечно, и более успешные задумки и свершения, однако всё же они в конце концов приходят к одному – своему завершению. Совсем иное предназначение у толстых нитей – они тянутся и тянутся. Порой даже очень сложно определить, что за событие. Исследуя их, мы практически во всех случаях наталкиваемся на то, что невозможно понять, воспринять и объяснить. Моран в отношении этого сказал так:

- Если не получается исследовать конкретное предназначение, то и не пытайтесь. Лучше проследите, как оно движется, где начинается и где заканчивается.

Мы так и делали. А потому в отношении подавляющего большинства мы не могли сказать вообще ничего. А все остальные раскрывались перед нами очень слабо. Но, работая таким образом, мы настолько сильно приловчились объединять собственные разумы, что в какой-то степени это начинало становиться свойством нашего народа. Так что наши разумы могли даже предполагать маршрут, по которому предназначение двинется дальше.

И да, таким образом нам всё-таки удалось разобраться, какое из предназначений касалось именно завоеваний Датарола. Мы проследили путь движения одного из толстых предназначений, который постоянно изламывался и следовал от одного мира к другому. По тому, сколько дней точка соприкосновения с миров оставалась действенной, а также по отголоскам событий, которые происходили в этот момент в том мире, мы в конце концов поняли, что эта нить принадлежала Атраку. И да, следя за тем, куда движется военный марш, мы смогли спрогнозировать, что Победоносец не собирается посещать наш мир.

Это известие разлетелось по всему Вельзалу, а потому каждый нумалиан и каждый хнег могли вздохнуть спокойно. Кара заранее проигранной войны нас всё-таки обойдёт. И всё же, несмотря на это, Григориан не перестал проводить усиленные тренировки со своими стражниками на случай, если всё-таки наш прогноз не сбудется. Но он всё же не сбылся.

Мы вдоволь изучили всё, что только можно, об этих путях. И всё равно до конца понять, что именно представляют эти предназначения, нам так и не было дано. Это не сильно тревожило нас. Но вот после того, как все наши сердца успокоились, а взоры вернулись обратно в Вельзал, началась долгая и кропотливая работа на следующим этапом нашего приближения к совершенству. Моран взялся за то, чтобы соединить нас всех в единую сеть разума, чтобы, как он рассказывал раньше, все нумалианы могли обмениваться мыслями без необходимости постоянно соединяться друг с другом и поддерживать эту связь. А ещё мы сможем совершать обмен чувствами, обмен силами, обмен духом. Наш разум станет ещё более единым, так что каждый сможет обратиться, например, к сознанию чародеек и пользоваться их навыками, чтобы использовать чары в той мере, в какой это умеют делать Нами и Ками. Или наступает день песни, и мы все настраиваемся на Витабира, так что голоса всех нумалианов обретают такую же красоту, как у него. Или наступает новый мирзид, и мы все становимся садовниками, чтобы наслаждаться цветением нашего главного цветка в полной мере. Нападает враг – мы все становимся такими же сильными и закалёнными в боях, как Григориан. Всё, что изучается и познаётся в Вельзале кем-то одним, тут же становится доступно и всем другим.

Подумать только, все народы раньше существовали так. И ведь мы могли быть соединены одной связью, если бы наш создатель не оставил нас. Я спросила у Морана:

- А как же хнеги?

- Увы, моя дорогая вариола, однако то, как сделать едиными два народа, различных по сущности, я не знаю. Быть может, уже вы, изучая эту связь, сможете найти способ. Но я вижу только лишь то, как соединить детей света.

Это было, конечно же, печальным известием. Но мы должны были пойти на этот шаг, должны объединиться, должны стать, как это назвал дарг света, коллективным сознанием, чтобы впоследствии найти способ, как соединить с нами ещё и наших тёмных друзей.

Моран, конечно же, опасался, что наши сёстры-чародейки смогут привнести тьму в коллективное сознание. Само собой, он при помощи изобилия светлых знаний затмил, насколько возможно, ту тьму, которую они успели уже впустить в себя. А над некромантессой он так вовсе провёл чуть ли не хирургическую операцию, чтобы запечатать участки духа, обращённые в зора, и не позволить им проникнуть в общее сознание. Но, как и прежде, многое зависело от самих нумалианок. Они должны были держать свою тьму глубоко внутри себя и ни в коем случае не делать никакого вклада в её развитие. Но хранитель света видел, что они искренне настроены на это. А, поработав над ними ещё немного, он удостоверился, что для объединения разумов всех нумалиан готово практически всё. Мне он, конечно же, ничего про их тёмные стороны так и не сказал, а потому я даже не подозревала об этом. Они же настолько глубоко запрятали эту тьмы, что мой прозорливый взор, который мог к тому времени разделяться на 12 частей и проникать очень глубоко в сущность других существ, не был способен увидеть это. И тайна сестёр-чародеек до самого рокового конца оставалась нераскрытой.

И вот, в 36 день 7 малого мирзида мы все по просьбе Морана собрались на главной площади, предвкушая становление совершенным народом, чей разум будет объединён. В то время, как за пределами нашего мира бушевал военный марш и багряное воинство несло смерть и разрушение, здесь рождался новый народ, совершенные нумалианы. Конечно, при этом присутствовали ещё и наши друзья хнеги, однако по рекомендации дарга света они держались от места нашего сбора немного поодаль. Но то, что они были рядом, нас очень подбадривало.

И вот зазвучал звонкий и чистый голос Морана, объясняя, что сейчас будет:

- Нумалианы, вы были рождены из света. Сущность света томится в ваших душах и питает ваши безграничные возможности. И вот именно через свет ваши души, разумы и ваш дух расширятся, чтобы вы могли вместить друг друга. Ваши сущности настолько глубоки, что вы будете способны сделать это. Но сказать, как именно будет происходить этот процесс, я не могу, как и то, сколько времени займёт слияние ваших разумов. Могу лишь предположить, что это произойдёт не в одночасье. Будьте готовы, что сегодня он начнётся, а продолжаться будет дни или даже мирзиды. Но не противьтесь этому и не бойтесь всего, что будет происходить. Само собой, вы испытаете то, чего никогда в вас не было, новые ощущения. И сердце будет трепетать. Однако знайте – всё это естественные процессы. Я никогда не был великим и никогда не объединял сознания существ. Поэтому, если желаете, можете вести летописи того, что происходит с вами и на каких этапах. Всё это поможет вам размышлять и делать выводы. А теперь приготовьтесь. Процесс начинается.

Как и миг нашего рождения, в мгновение, когда были рождены нумалианы, мы увидели сплошной свет. В нём потонуло всё: и пространство, и нумалианы, и Вельзал. И в этом свете я была одна. Сколько это продлилось, сложно было сказать, но всё это время одиночество окружало меня. Как будто я перестала существовать, и мой разум оказался в бездне света. Этот свет был живым. Я ощущала его повсюду. И, скорее всего, он как раз таки был преградой для того, чтобы почуять всё, что меня окружает. Но, как сказал Моран, мы не должны были противиться этому или бояться этого. Он говорил, что сердце будет трепетать, но этого не было. Я ощущала удивительное спокойствие и тепло. А потому, сосредоточившись на тепле и свете, я просто стала спокойно дожидаться окончания этого процесса.

Трудно сказать, сколько времени властвовал этот свет над нами. Мне показалось, я пробыла в нём целый день. Но всё же в конце концов он рассеялся, и над нами сиял полдень, хотя мы начинали утром. Может, прошло всего-навсего ничего, а может, целые сутки и ещё чуть-чуть. Хнегов не было – только лишь все мы, нумалианы. Мои братья и сёстры, а также дети и внуки с изумлением глядели друг на друга, как будто бы всё уже закончилось, и они уже наслаждались единством, когда как я ничего не ощущала. Я всё ещё была я, и ничьего постороннего разума не ощущала в себе. Когда мои глаза с недоумением посмотрели на Морана, в мой разум проник его голос:

- Поговорим об этом позже наедине.

Я сразу поняла: что-то пошло не так. И дальнейшие слова Морана, которые он обратил ко всем нумалианам, это лишь только подтвердили:

- Да здравствуют нумалианы, новая раса совершенных существ. Да, это свершилось, связи протянуты, единство достигнуто. Ваш внутренний свет, который был подарен вам Беленгаром, теперь стал вашей нитью, которая тянется от одного сразу ко всем. И вы уже видите первые признаки коллективного сознания. Не беспокойтесь, этот непрерывный гвалт мыслей ваших ближних прекратится, когда вы научитесь управлять этим. Ох, нумалианы, сколько же открытий ждёт вас впереди. Но не буду вас задерживать. Думаю, вам уже и самим не терпится попрактиковаться в вашей чудесной способности.

Сказав это, он взял меня под руку и повёл сквозь толпу счастливых нумалианов во дворец. И пока мы шли до помещения валиролы, меж нами состоялся разговор:

- Моран, почему я ничего не чувствую? Это преображение как будто бы обошло меня.

- Вижу, моя дорогая, вижу. И это очень странно. Уж кто-кто, но я думал, что вариола нумалианов будет первой, кому откроется эта способность. Опиши, что ты чувствовала, когда свет проник внутрь тебя.

- Но он не проникал. Он разлился вокруг, и в нём потонуло всё, так что я осталась одна.

- Это и означает, что свет проник внутрь тебя. Он заполонил твоё сознание и расширил его, чтобы ты могла сместить разумы других в своём. Так, значит, преображение произошло. Твоя сущность готова влиться в коллективное сознание. Но, как ты сказала? В этом свете ты была одна?

- Да. Я ощущала только лишь тепло и спокойствие.

- Ну, тепло и спокойствие – это результат резонанса ваших сущностей. Тёмное существо в этом окружении ощутило бы испепеляющий жар и снедающую панику. Но почему же одиночество? Такое ощущение, будто бы в тебе что-то противится соединению с другими нумалианами. У тебя же нет никаких тёмных тайн, которые ты хотела бы скрыть от других?

- Конечно, нет.

- И я тоже не вижу ничего подобного в тебе.

Мы немного помолчали, и он спросил меня:

- А как ты думаешь, что тебе помешало?

В тот день я ответила, что не знаю этого. Да и все последующие дни билась над этой загадкой. Однако уже сейчас, размышляя над этим и прокрутив всю свою жизнь с самого начала, я могла сделать какое-какие предположения.

Ещё на заре нашего существования, когда Беленгар нас только брался творить, когда мы все ещё находились в этом непроглядном свете, из которого и были сотворены все наши тела, я видела, как все нумалианы, созданные вместе со мной, тянулись друг ко другу, пытались уже тогда устанавливать между собой связи. А что делала я? Моё сознание не протянуло ни к кому из них моста, чтобы наши разумы соединились и начали познавать друг друга. И никто не протянул ни единой связи ко мне. Вместо всего этого я начала углубляться в саму себя, познавать свою сущность, обретать знания о самой себе и обо всех нас. Далее, после того как мы уже развились и стали полноценными личностями, я видела, как все нумалианы легко устанавливают мысленную связь друг с другом, чтобы доносить какие-нибудь сведения и делиться какими-нибудь открытиями. А те, кто исследовали с помощью своих разумов другие миры, объединялись и следили за событиями, как один. И только лишь я оказывалась постоянно одна. Чтобы поговорить со мной, другие либо приходили ко мне, либо использовали иные средства, чтобы совершить мыслеобмен, но никогда не нашу сущность. Я не замечала этого и, как следствие, никогда не задумывалась над тем, почему это так. И даже когда над этим вопросом думал Моран, я приложила все свои умственные способности, но так и не смогла додуматься до того, почему же мой разум, моя сущность или что-то другое во мне противилось объединению со всеми остальными нумалианами.

Дарг света не оставил это так. И в то время, как все мои братья и сёстры, а также потомки наслаждались этим единством, мы с ним бились над моей проблемой. Мы с ним устанавливали прочную связь, чтобы он целиком и полностью исследовал меня. Мы призывали в мою обитель Кассума и Майю, самых близких родственников, которые проживали в Вельзале, чтобы он провёл ещё раз этот ритуал установки связи. Вся моя обитель покрылась непроницаемым светом, и я продолжала ощущать только лишь тепло и спокойствие, но ни правнука, ни правнучку я не чувствовала. Моран пребывал в недоумении от этого. Но не прекращал заниматься моей проблемой.

Так пролетали десятки мирзидов. Моя проблема остаётся так и не решённой, и все мои светлые братья и сёстры знают об этом. Однако они заверили меня в том, что это ничего не меняет. Я всё также остаюсь их вариолой, и моя мудрость так же востребована, как и раньше. Сами же они продолжают осваиваться в коллективном разуме. Да, это было прекрасно. Теперь они могли легко и просто заговорить с любым нумалианом, состоящим с ними в связи, почувствовать его состояние и выразить все свои чувства. Несмотря на то, что я не входила в их число, мне было приятно видеть, как Вельзал процветает от этого.

В 17 день 1 меньшего мирзида сёстры-чародейки изрекают пророчество о приближении конца света. Вот их слова:

«Мы видим: Вельзал утерял былой блеск, и дни стали подобны ночам, а ночи так вовсе обращались самой настоящей пустотой. Больше не слышны крики радости, и улицы опустели. Завял Мирзид, и смолк радостный голос певца. Беленгар окончательно забыт, и его тёплый свет сменила холодная тьма. А на весь мир звучит иное имя».

Словно моровое поветрие пролетело это пророчество по рядам нумалианов и хнегов. Все мы встрепенулись от столь грозных слов, в частности от того, что Беленгар будет окончательно забыт и что мы будем произносить имя другого бога. Моран же сказал, что предсказание не всегда означает исполнение. Это лишь то, что может случиться. А пока хранитель света с нами, он не допустит этого. Мы, конечно, поверили ему, однако всё же трепетали перед будущим, которое привиделось сёстрам-чародейкам. Но со временем этот трепет сошёл на нет, потому что Мирзид цвёл, а блеск Вельзала не затмевало ничего. Дни оставались светлыми, ночи – приятными, крики радости не прекращались, улицы и днём, и ночью были наполнены жизнью, Витабир и не думал менять своё ремесло певца, а Беленгара, кажется, славили только лишь сильнее. Даже военный марш остановился, и Датарол освободил захваченные миры. Казалось, этому пророчеству не суждено было исполниться.

Как бы не так.

Опускался вечер. Солнце уже скрылось за горами, но Вельзал продолжал сиять. Хнеги уже пробуждались и начинали расходиться по своим делам. Нумалианы не преставали развивать коллективное сознание. У меня этой способности никак не пробуждалось. И мы с Мораном уже устали биться над этой задачей. Но я не злилась, не тревожилась, не печалилась и не обвиняла никого в этом. Даже себя. Просто я понимала одну простую вещь: дарг – не великий. А потому он мог чего-то не знать и чего-то не понимать. Он сам был творением. И то, что он подарил другим из моего народа возможность почувствовать себя совершеннее, уже было чудом. Я была уверена: он что-нибудь придумает. А если даже и не придумает, ну и пусть. Главное, что он с нами, что он продолжает быть нашим советником, нашим светочем, нашим другом.

Но вот, вдруг я чувствую сильное волнение поднимается в душе Морана. Настолько сильное, что я не могу быть сосредоточенной на самой себе. Я раскрываю глаза и вижу на его лице странное выражение: трепет, смешанный с печалью. Золотые глаза бегают, как будто бы читают строки незримого послания. Но, что было самым ужасным в этот момент, его свет… Драг втягивал в себя свой свет, он забирал его обратно в себя, лишал нас своего блага. «Он собирается покидать нас» - словно раскат грома ударила в голову мысль, врезалась в заднюю стенку моего черепа, а после устремилась вниз, туда, к сердцу. Наполнив мой жизненно важный орган, эта мысль растеклась по всему телу жутким холодом. И я сидела, будто бы парализованная и беспомощная, только могла что с разинутым ртом глядеть на него. Моран вскочил с места. Его волнение усилилось, свет в один миг исчез, вернувшись к нему. Но теперь он смотрел мне прямиком в глаза.

- Не надо. – только и смогла шёпотом выдавить я из себя.

В ответ на это дарг принялся лихорадочно обстреливать меня своими быстрыми словами. Его речь всегда была размеренной и ровной, словно морской прибой, раз за разом омывающий песчаный берег. Но теперь он сильно торопился, и его слова потеряли силу – несли только лишь сведения:

- Слушай меня очень внимательно вариола. Да, ты права. Мы расстаёмся. Предназначение меняется. И мой господин Йор зовёт меня для того, чтобы использовать в своём замысле. Сколько это продлиться, я не знаю. Но, как только моё участие в этом завершится, я непременно вернусь сюда, чтобы закончить то, что начал. А пока, запоминай, моя дорогая. Сосредоточься на моём слове, слушай и запоминай. Свет безмерен и вечен. Он никогда сам не погаснет. Его может погасить лишь тот, несёт этот свет, либо тот, кто обладает тьмой. Хнеги темны, а потому в них есть зависть. Гаси её, убеждай их в том, что они важны, что они нужны, что они любимы.

Помимо этого, он назвал некоторые имена и сказал, с какими трудностями борются конкретные нумалианы и хнеги, дал советы, как нужно с ними справляться. И под конец он оставил самое важное:

- Сёстры-чародейки заражены тьмой. Они изучали тёмные искусства, но после того, как я их обличил в этом, они приложили все усилия к тому, чтобы избавиться от них. В отношении Ками я спокоен. Но её сестра Нами приняла в себя силу зора. Процесс обращения в нежить уже начат, и его никак нельзя остановить. Но свой разум она сохранила, а потому она приложит все усилия к тому, что не дать этой тьме распространиться по её духу. Следи за ней, будь с ней, оберегай её.

Сказав это, он исчез. Прямиком из обители вариолы. Всё, дарга больше не стало в Вельзале. Его свет исчез вместе с ним. А также исчезли радость, сила и наше предназначение.

Сколько я так просидела, пребывая в беспамятстве, сложно сказать. Рядом со мной кто-то был. Их было много и становилось только больше. Они что-то постоянно говорили, но их слова сливались только лишь в один сплошной гул. Ничего не разобрать.

Опустилась полноценная ночь. Голоса затихли, многие исчезли, остались только лишь несколько нумалианов. Я очнулась от своего морока. В уме продолжали крутиться торопливые слова дарга. Ни тепла, ни искренности, ни света – только лишь сухие указания.

- Виктория. – из моей задумчивости меня вывел могучий голос Григориана.

Я подняла глаза и повстречалась с его взглядом. Сейчас его взор сиял золотистым светом, показывая, что он смотрит на меня своих взглядом истины. Именно с его помощью он понял, что я пришла в себя, ведь связи со мной у них так и не было.

- Он ушёл. – еле-еле выдавила я из себя.

- Да, мы почувствовали это. Но что он сказал?

- Он сказал, что предназначение меняется, и его господин Йор зовёт Морана. Он ему нужен для того, чтобы исполнять свой замысел. Моран говорил, что не знает, сколько он будет отсутствовать. Однако обещал вернуться, как только освободится.

Григориан был расстроен, потому что расстроенными были все нумалианы. И пока он самозабвенно сокрушался по поводу того, что света больше нет, как и нет того могущества, которым советник питал их, я обратила внимание на тех, кто стоял в моём посещении. Сёстры-чародейки. Они тоже грустили. И даже Нами, заражённая зора. Но как? Почему ей не всё равно? Я поднялась с места и приблизилась в ней. Приобняв её, я сказала:

- Не беспокойся. Я не позволю, чтобы твоя тьма вылезла наружу.

Да, она стала нежитью, потому что я не почувствовала никакого отклика, в то время как её сестра Ками взволновалась от того, что Моран доверил мне их тайны. После этого я обняла также и её, сказав:

- И ты не беспокойся. Вместе мы преодолеем тьму, несмотря на то, что свет покинул нас.

Я чувствовала, как её напряжённое тело расслаблялось, и она обнимала меня в ответ. А после так вовсе послышался её голос:

- Что будет дальше?

- А дальше мы будем ждать, - я разомкнула объятья, оглядела всех и продолжила более уверенным голосом, - Ждать возвращения Морана, дарга света, советника Вельзала. Он обещал, что вернётся, когда исполнит предназначение своего владыки. И я склонна верить его словам. Не было ни мгновения, ни повода, когда б он сказал какую-нибудь неправду. А, значит, и здесь он не мог солгать. Так что мы будем ждать. Но не с унынием или бездействием, а с надеждой участвуя в том, что он нам оставил. У нас у всех есть к чему стремиться. Поэтому пусть, когда Моран, дарг света, советник Вельзала вернётся к нам, он найдёт нас за работой, выпрямившимися и ждущими его.

Ками и Григориан возликовали от этого. Однако Нами размешала эту радость своей мрачностью:

- Пророчество начало исполняться. Вельзал утерял былой блеск. Но дальше будет только хуже. Настоящая тьма ещё впереди.

Но никто, кроме меня, не придал значения этим словам. И это было хорошо. В такой тяжкий миг ни в коем случае нельзя терять надежды. Народ должен настроиться на лучшее и не допускать даже самых мелких и незначительных зачатков тьмы.

Но мрачное пророчество сестёр-чародеек всё же застряло в моей голове.

Вельзал утеряет былой блеск, и дни станут подобны ночам, а ночи так вовсе обратятся самой настоящей пустотой. Не будут слышны крики радости, и улицы опустею. Завянет Мирзид, и смолкнет радостный голос певца. Беленгар окончательно будет забыт, и его тёплый свет сменит холодная тьма. А на весь мир зазвучит иное имя.

Вот, былой блеск уже утерян. И от печали даже день кажется ночью, а без света Морана ночи сделались темней, словно бездонная пустота. Хорошо, хоть крики радости звучат, и улицы наши полны нумалианами и хнегами. Так что, быть может, всё-таки, как говорил наш советник, существование пророчества не означает обязательное исполнение. Во всяком случае, чтобы этого не случилось, я посвятила свою жизнь не исследованию внутреннего строения самой себя, а тому, что мне велел делать Моран, а именно: гасить в хнегах очаги зависти, навещать лично каждого нумалиана, а также обращать особое внимание на чародейку Нами, чтобы тьма, которая поселилась в ней, не выбралась наружу и не вошла в коллективный разум. Во мне была уверенность, что, поступая так, я не позволяю пророчеству исполниться.

Так мы зажили без Морана. Потянулись мирзиды, и Вельзал продолжал существовать, как раньше. Днём я ходила по городу, чтобы разговаривать со своими светлыми братьями и сёстрами, ночью делала то же самое для наших тёмных друзей. Моран был прав, они были подвержены зависти. Мало того, что для них никаких даров не предусмотрено, так теперь все нумалианы настолько заняты укреплением своего коллективного сознания, что для них не остаётся совсем времени. Да, Беленгар создал два народа, и до того, как Моран сделал нас совершеннее, подарил нам эту вечную связь, мы были едины с нашим меньшими братьями и сёстрами. А теперь то, что для нас сделал Моран, как будто бы вбило клин в наши отношения. Теперь хнеги не могли получить от нас того внимания, которого они достойны. Наши друзья нуждались в том, чтобы мы с ними разговаривали, чтобы мы их подбадривали, чтобы чему-то обучали. А уже столько времени хнеги терпят это. Они большие молодцы. Конечно, я одна не могла дать им всего того, что у них было раньше. Но я отдавала всю себя ради того, чтобы наши братья и сёстры не унывали, чтобы Вельзал оставался для них родным домом, чтобы зависть не пылала пожаром, чтобы тёмное пророчество не исполнилось никогда.

И в самом деле, по сравнению с тем, что было раньше, сейчас дни стали ночью. То, как сиял Вельзал, наполнившись сущностью нашего советника, не идёт ни в какое сравнение с тем, что он стал представлять собой сейчас. Дворец вариолы, который раньше был буквально маяком силы, что разгонял мрачные мысли и навеивал только свет, теперь снова обратился лишь постройкой, бо́льшая часть которой парит над землёй при помощи магии. Моран теперь не обитает в ней и не озаряет нас своим светом. А изящным золотым постройкам, что располагаются вокруг главной площади, больше нечего отражать, кроме как сияния солнца в полдень. Они просто стоят, холодный металл, возведённый заботливыми руками хнегов-строителей. Даже чародитовый монумент сейчас представлял из себя, скорее, самозванку, чем руководительницу этого города, потому что я никак не связана с ним. Нумалианы отдельно, хнеги отдельно, я отдельно. Меня избрали вариолой, потому что я хорошо знала нашу сущность, исследуя саму себя. Но теперь у меня совершенно не осталось на это время. Наш народ нуждался во мне, и я не скупилась на то, чтобы жертвовать собой.

Больше никто не смотрел в другие миры, не исследовал то, что происходит за границами нашего дома. Больше никто не учился у других тому, как жить. Это стремление внедрить себя в коллективный разум, освоиться там и научиться пользоваться всеми его преимуществами, занимало у нумалианов всё время, все умственные способности, всю их жизнь. Я пыталась глядеть туда, но всё напрасно. Это очень кропотливый труд, отнимающий много времени и сил, которых у меня совсем не оставалось. Ведь для этого нужно не просто взглянуть и увидеть, а наблюдать, смотреть и вникать. Конечно, сущности тех, кто проживают за пределами Вельзала, гораздо слабее наших. Они похожи, скорее, на густую рощу, чем на непроходимый лес. В наших душах можно затеряться. Тем более сейчас, когда все нумалианы познают коллективный разум. В души людей, сик’хайев, урункроков и хорганов можно даже не погружаться. Они скудны по сравнению с нами. Но даже так, чтобы исследовать жизнь хотя бы одной сик’хайки, которая сегодня резвится, а завтра будет принесена в жертву, потребуется несколько дней, чтобы понять её поведение, обратиться к памяти её предков, изучить её культуру, рассмотреть корни происхождения их традиций и прочее в том же духе. И только тогда чужая душа, пусть хоть и настолько незначительная, откроется перед нами, только тогда мы сможем её изучить и выявить какие-нибудь сведения, которые применимы к нам. А сколько таких существ в одной местности? А в одном мире? А в разных мирах? Не удивительно, почему раньше нумалианы уделяли столько времени на то, чтобы узнать о тех, кто проживает в других мирах. Нет, у меня не было столько времени и сил, чтобы смотреть за ними. А тем более изучать плетение нитей и узнать, насколько сильно меняются миры и это самое предназначение, о котором сказал Моран.

Иногда мы ловим себя на мысли, что за нами кто-то следит. Кто-то из-за пределов миров устремляет к нам свой взор и пристально всматривается. И это ощущение через какое-то время исчезает. Мы успеем о нём забыть, пройдёт пара-тройка мирзидов, как снова оно возвращается. Мы кого-то заинтересовали. И надеюсь, это будет очередное светлое существо, на подобии Морана.

Минуло множество мирзидов. Цветений 50, не меньше. За это время мы уже привыкли к своему положению. Мрачные мысли больше не появляются, грозный взгляд больше не ощущается, да и нумалианы вроде бы как разобрались со своим коллективным разумом, чтобы вернуться к своим обыденным делам. Точнее, они и так занимались тем, что им было присуще: Милья – цветоводством, Витабир – песнопением, Григориан – стражей, сёстры-чародейки – магией. Просто больше своих сил они отдавали соединению разумов. А теперь, когда они достигли каких-то результатов, возвращались к своим делам полноценно. Так что в Вельзал вернулась жизнь.

Но вот в ночь с 17 на 18 пятого меньшего мирзида весь Вельзал пришёл в волнение. В тот же миг чародейки переместились ко мне, и Ками излучала сильнейший трепет, а Нами своим безжизненным голосом произнесла мрачное пророчество и сказала, что что с помощью звёзд они предсказали исполнение этих слов именно сейчас.

- Заблуждатель идёт старыми путями. – чеканил монотонный голос некромантессы.

Внемля её сумрачному предостережению, все до единого нумалиана, а также множество хнегов собрались за пределами города, чтобы ждать пришествия Заблуждателя.

Однако ночь прошла, и на горизонте уже показалось слепящее солнце, но никого не было. Никто так и не пришёл. Хнеги, уставшие ждать, стали расходиться. Нумалианы, разделяя трепет сестёр-чародеек, стояли на месте, взирая вдаль, ожидая пришествия того, кто начнёт исполнение тёмного пророчества. Даже я потеряла всякий интерес к этому, а потому сердцем уже разуверилась в том, что сейчас придёт Заблуждатель из предсказания Нами. Но разум видел, как сосредоточены их лица. Ками и Нами что-то чувствовали. Остальные, разделяя с ними эти же ощущения, тоже ожидали чьего-то прихода.

Но вот уже солнце поднялось в зенит, но никого не было. За то какая-то сумрачная пелена расстелилась над Вельзалом, мешая дневному светилу радовать нас своим ярким ликом, из-за чего наш город выглядел как-то сумрачно и безрадостно, как будто бы Хахор, дарг тьмы поселился на месте Морана.

Вот, солнце уже спряталось за горами, а никто так и не пришёл через старые пути. Кажется, нумалианы сами утомились ждать и принялись расходиться. Я подошла к сёстрами и спросила, что произошло. Они лишь пожали плечами:

- Не знаем. Он хотел прийти, мы отчётливо это чувствовали. Он стоял буквально на пороге, с той стороны портала. Но потом просто передумал и ушёл.

Я не винила чародеек в ложной тревоге. Кто-то явно пытается морочить нам голову. Сначала этот упрямый взор, теперь это навязчивое чувство чьего-то пришествия. Не зря некромантесса назвала его Заблуждатель. У него очень хорошо выходит вводить нас в заблуждение.

Пелена, скрывающее солнце от Вельзала, никуда не делась. Восходы и закаты продолжались, однако с каждым разом день всё больше походил на ночь. Я не могла понять, что тут происходит. Я просила Ками и Нами вернуть нам солнце, но они сказали, что над Вельзалом нет никакой магии. Пелена как будто бы естественного происхождения. А все попытки как-то понять её своим разумом были бессмысленны. Сознанию не за что было зацепиться, чтобы хотя бы уж начать наблюдать.

Все пытались жить обычной жизнью. Однако я всё никак не унималась. Нам нужно во что бы то ни стало вернуть солнце. Я выходила за пределы города и смотрела на него со стороны. Я пыталась взобраться на гору, чтобы посмотреть с высоты. Я искала ответы в других мирах. Всё было бессмысленно. Никакой пелены как будто бы и не было, однако дневное светило продолжало виднеться на небе как тусклая сфера, практически не давая никакого света. Это как-то влияло на всех нумалиан. И заметить это я смогла только лишь после долгой отлучки. Вернувшись с очередного похода, в который я уходила, чтобы выяснить о происхождении этой пелены, я это увидела, увидела, как сильно изменился Вельзал.

Часть 9

На равнине перед городом шла жестокая вражда. Крики ярости смешались с криками агонии. Лязг бьющихся друг о друга топоров. Большое количество нумалианов сошлись в жутком сражении. Все бились со всеми. Среди них не было врагов. Они дрались друг с другом. Я, пребывая в великом изумлении, подошла к этому полю битвы и с ужасом разглядывала то, что сейчас тут происходило. На лицах ярость, каждый вкладывает полную силу в собственный удар, стремясь именно покалечить или даже убить своего ближнего. Они уж точно не отрабатывали удары, а именно сражались со всей кровожадностью, со всей яростью, со всей злобой. Да-да, именно со злобой. В них поселилось что-то тёмное, что-то злое, что-то, чего не должно быть у нас, у нумалианов. Я подумала было, что Григориан не знает о происходящем, что это сражение разыгралось без его ведома, однако, сосредоточившись на его разуме, я к своему великому удивлению обнаружила, что он был в их числе. Вон он, ничем не отличаясь от этой бьющейся друг с другом массы, скакал от одного к другому и разил их парными секирами. Я пыталась дозваться до него, однако всё было тщетно. Его разум затянула пелена гнева. И он не слышал моего зова. Думаю, мне не удалось дозваться до него ещё и потому, что он состоял в коллективной связи со своими воителями, и это зло, которое струится по их сети, сильнее, чем способности моего разума. Да и последнее время без солнечного света ощущается какая-то слабость, так что даже моими способностями разума становятся сложнее пользоваться. Что происходит, я не могла понять, однако уразумела лишь то, что в этой битве участвуют не только стражи города, но и некоторые мыслители. Переняв от Григориана и его подчинённых сущность войны, братья вошли в это нескончаемой сражение, влекомые неведомой силой. Я кричала, я пыталась воздействовать на них с помощью своих сил, я пыталась помешать некоторым из них вернуться в бой. Но никто не замечал меня, так что неистовое сражение лишь продолжалось.

Когда стал опускаться вечер, битвы начали сходить на нет. Очень тяжко и медленно сражающиеся сложили свои оружия, но было видно, с каким гневом они глядели друг на друга, как тяжко дышали, глядя в сторону друг друга. Я не узнавала их. Мне даже стало как-то боязно пребывать среди этих существ. И всё же, осторожно обходя воителей, я добралась до Григориана и спросила, что это сейчас было. А тот совершенно невозмутимо ответил мне:

- Тренировка.

- Какая же это тренировка? Вы готовы были убить друг друга.

- Вот именно. Убить друг друга. А ведь на поле битвы именно так и будет. Враги сойдутся не для того, чтобы показать своё мастерство владения оружием и разойтись. И они, и мы будем заинтересованы лишь в одном – убить как можно больше вражеских воителей.

- Григориан, что с тобой? Я тебя не узнаю. Когда ты стал таким кровожадным?

- Это всё наша сущность, дорогая вариола. Мы непрестанно пребываем в размышлениях о том, как улучшить технику наших сражений. И тут вдруг нас всех как будто бы осенило, что всё это время мы оказывались очень слабы. Мы упускали из виду самое главное – наша цель. Всё это время мы бились так, чтобы дать врагу отпор. Ты видишь, насколько мы заблуждались? Вместо того, чтобы учиться побеждать, мы всё это время проигрывали. Не зря говорят, что самая лучшая защита – это нападение. Теперь мы видим, что сказавший так был очень мудр. Так что теперь мы сражаемся со всей жестокостью, чтобы в случае вторжения мы не защищались, а нападали. Жёстко, напористо и со всей силы.

Пока я слушала его монолог, ужас изрубил моё сердце с такой же ярость, с какой сейчас бились нумалианы. Я попыталась поговорить с Григорианом, попыталась вразумить его, показать, что путь гнева и ярости – это большой тупик, что он как раз таки сейчас заблуждается. Но все мои доводы были бессмысленны. Он тактично и в то же самое время твёрдо сказал мне, чтобы я оставила поприще обороны города ему. Раздосадованная такой извращённой логикой, я поспешила в город. Кажется, пелена, что нависает над нами, не только лишает сил всех нас, но и заражает какой-то отравой. Поэтому нужно продолжать думать, как избавиться от неё.

Город тоже изменился. Нет, в отличие от воителей, которые поддались гневу, здесь было спокойно. Однако это спокойствие было каким-то нездоровым. Его нельзя отождествить с отдыхом и домом. Это была какая-то затаившаяся тишина, которая напрягала даже сильнее, чем крики безумной толпы, что сражается между собой. То и дело ожидалась какая-то засада. Вокруг вроде бы мирно стояли хнеги, которые, образовав небольшие скопления, спокойно беседовали между собой. Однако, глядя на них, я встречалась только лишь с их сумрачными взглядами, которые были переполнены коварства, словно бы они готовили какой-то не очень благородный план, а я была частью этой их задумки. Под такие пристальные взгляды я вошла в главные врата Вельзала.

То же самое поджидало меня и за первой оборонительной стеной. Погрязший в закатном сумраке город выглядел как притон разбойников. А небольшие группки хнегов, стоящих то тут, то там, были как раз таки постояльцами этого притона. Это было страшно и ужасно. Я будто бы попала на вражескую территорию, и теперь шла ко дворцу правителя, опасаясь, как бы кто не подошёл и не убил меня. Просто так, от нечего делать. Нет, это место я не могла назвать своим домом. Вельзал, мой Вельзал, что же такое случилось с тобой? Отчего ты не можешь быть, как прежде?

Когда я миновала вторые врата, уже наступили тёмные сумерки. И сделалось совсем нехорошо. Мой и так ослабший разум целиком потерял свою силу, так что я не могла сосредоточиться и понять, когда мне угрожает опасность. Из-за чего паранойя только лишь усилилась. Да, паранойя. Буквально полмирзида назад я даже не подозревала о существовании такого слова, а теперь я страдаю от этой мании преследования. Каждый шорох порождал волну страха, которую мне удавалось успешно скрывать. Хнегов тут практически не было, что пугало только ещё больше. Темно, пусто и тихо. Эти три слова в совокупности создавали атмосферу жути, так что я осторожно пробиралась по улицам этого неизвестного города, пытаясь вымерять каждый свой шаг и оглядываясь по сторонам, потому что в этих сумерках сила моего разума куда-то улетучилась.

Пройдя примерно половину этой части Вельзала, я услышала откуда-то издалека стоны агонии. Все попытки направить туда разум не увенчались успехом. Тьма гасила любое проявление моей силы, а потому я, как могла, заторопилась туда. Однако ж, когда добралась, то увидела, что ошиблась со своими выводами. Это были стоны другого содержания. Двое хнегов предавались любви. И я, конечно, не имела ничего против того, чтобы они плодились и размножались, но никогда такого не было, чтобы они делали это настолько бесстыдно. Я приблизилась к ним, чтобы сделать это замечание, но увидела, что это была даже не любовь, а дикая похоть, жажда, алчность. Более того, для этого даже не было преградой то, что они оба были мужчинами. Меня это настолько свело с ума, что я ощутила то, чего никогда не доводилось ощущать – тошноту. Пока я боролась с этим подступающим приступом, эти двое даже не обращали на меня внимания, пытаясь со всей неистовостью удовлетворить свою гнусную жажду. Отвернувшись, я в спешке направилась прочь отсюда. О, Вельзал, что же произошло? Отчего в тебе свершаются такие мерзости?

Я, как могла, мчалась к третьим вратам Вельзала, чтобы попасть в центр города, поближе ко дворцу, который ещё источал еле заметный свет. Уж рядом с этим местом, я была уверена, тьме, поселившейся тут, не найти приюта. О, как же я ошибалась.

Третье кольцо стен отделило один мир от другого. Тишина, пустота и темнота стали оставаться позади. А с приближением третьих стен я видела нарастающий свет. До моих ушей доносилось многоголосье моих братьев и сестёр. «Да, я на правильном пути!» - возникла освежающая мысль. И хоть ноги уже изрядно подустали, я нашла в себе силы, чтобы прибавить шаг и поскорее оказаться там.

О, Беленгар, почему же ты оставил нас? То, что я увидела там, было совсем уже низостью. По улицам шлялись пьяные нумалианы и хнеги. В руках они держали бутылки с алкоголем и, подняв их на головой, шатаясь и чуть ли не падая, они что-то пели. Точнее, пытались петь. Из их уст изливались какие-то непонятные слова, существующие лишь в одном наречии – на пьяном. Это было безумие, не иначе. Я так и застыла во вратах, не способная понять, что тут вообще происходит. Нумалианы вперемешку с хнегами, пребывая в пьяном угаре, пели одну из песен Витабира. Это я смогла понять по мотиву, который кое-как прослеживался в их бессвязных криках. Как можно было превратить такой приятный миг, когда наши голоса сливаются воедино, чтобы звонко, чётко и от души вознести хвалу Беленгару, в это уродство? Стараясь держаться подальше от дурно пахнущих и ведущих себя неадекватно пьяниц, я стала продвигаться к нашему дворцу. Даже сквозь сомкнутые уши ко мне в разум пробивалась их какофония безумия. Вельзал, во что же ты превращаешься?

По мере приближения к главной площади возрастали и свет, и звуки пьяного галдежа, и дух скверны. Когда изящные золотые постройки разошлись в стороны, передо мной предстало то, что раньше было местом собраний – наша главная площадь. Теперь же это превратилось в харчевню. Сюда было натащено множество столов и стульев, на которых стояли всяческие кушанья и хмельная выпивка. Десятки тысяч пьяных гло́ток ревели сумасшедшую песнь. Ещё столько же нумалианов и хнегов под всё это дело танцевали, если это можно было так назвать. Монумент вариолы, сотворённый из чародита и являющийся ядром магического купола над нами, был изукрашен различными красками. Так что образ надзирательницы, той, кто оберегает Вельзал, исказился. Теперь там располагался шут. А на постаменте рядом с изваянием стояла одна из садовниц Мильи. Издалека мне было сложно понять, что она там делала, скорее всего, тоже пыталась танцевать.

Я встала на границе главной площади и принялись вглядываться во всё происходящее. Атмосфера тут была совершенно нездоровой. Даже такое безобидное действие, как танцы, носило какой-то извращённый характер. Разбившиеся на пары нумалианы и хнеги даже не танцевали, они просто обтирали друг друга своими телами. Некоторые валялись под столом или на столе, забывшись пьяным сном. Некоторые, отыскав пристанище в тенях ночного Вельзала, предавались похоти, олицетворяющей неутолимую жажду, а не благородный акт выражения взаимной любви. А, приглядевшись, я заметила среди обтирающихся друг о друга Милью и Витабира. Они, плотно прижавшись друг ко другу, будто бы в любовных объятьях, буквально пожирали друг друга глазами. Их лица были так близки, что не возникало сомнений: они стремятся не только к поцелую, но и ко всему остальному. Можно ли сказать, что сейчас – подходящее время давать потомство? Отнюдь. Получается, они сближаются друг с другом не для этого. Сейчас эти двое в своих повадках были похожи на хнегов, когда как хнеги так вовсе обратились животными. Это нашим тёмным друзьям нужно было искусственно взывать к своей страсти, чтобы возжелать друг друга и зачать новую жизнь. Нумалианы этого лишены. Однако эти двое, да и другие дети света Беленгара сейчас поступали именно так. Более того, кто-то из нумалианов позволял разжигаться страстью к хнегам. Это было просто немыслимо.

Не в силах терпеть этого разврата, я направилась к Витабиру и Милье, чтобы попытаться разнять их и привести в чувства. Но, пока я продвигалась к ним, пьяные хнеги принялись приставать ко мне со своими похотливыми намёками, причём как мужчины, так и женщины. Аккуратно вырвавшись из их сильных рук, я устремилась к садовнице и певцу, которые уже забылись в страстном поцелуе. Так что мне было поздно уже что-либо предпринимать в отношении них. Я пригляделась к той садовнице, что взобралась на постамент монумента вариолы и с омерзением поняла, что она сношается с ним. Забывшись в каком-то мерзком экстазе, она обхватила монумент ногами и руками, запрокинув назад своё расплывшееся в каком-то непонятном удовольствии пьяное лицо. Я направилась в дворец, чтобы спрятаться от всего этого неистовства в своём помещении. Однако, стоило мне только войти на первый уровень, как я с ужасом заметила, что Мирзид погибает. Его литья желтеют и опадают. Он на последнем издыхании пытался жить во что бы то ни стало. Я постаралась придумать, как быть, но в голову ничего не лезло. И тогда я направилась в урин, чтобы попросить чародеек с помощью магии воды полить наше главное растение.

Различные магические потоки витали над головой, сплетаясь воедино и создавая какие-то совершенно непонятные виды энергии, которые уже магическими не получится назвать. Ками стояла по середине полигона для магических экспериментов и управляла всем этим. Я сначала бросилась к ней, чтобы рассказать о Мирзиде, но тут же остановилась, глядя в её выражения лица. Извечно жизнерадостная чародейка сейчас были мрачнее тучи. Она настолько сосредоточена, что не замечала меня. А я и не знала, как быть. Чем дольше я так стояла и глядела на неё, тем больше начинала замечать. Я видела, как из неё, извиваясь, ввысь поднимались какие-то чёрные испарения, словно нумалианка была настолько переполнена тьмой, что она прямиком сочилась из неё. Какое-то время я, словно загипнотизированная, глядела то на эти испарения, то на массив псевдо магической энергии. Но всё-таки набралась храбрости, чтобы попросить её создать дождь над Мирзидом. Приблизившись к Ками, я стала звать её по имени. Только лишь на третий раз её зрачки медленно перевелись на меня, однако свои манипуляции над энергиями она вовсе не прекратила.

- Скорее! Мирзид умирает! Ему нужна влага! Создай, пожалуйста над ним дождевые тучи!

В ответ я лишь услышала немного грубоватую речь:

- У нас что, нет садовницы? Почему ты пришла к нам?

- Милья настолько развратилась, что забыла о нашем главном цветке.

- Если уж ей всё равно, то почему нам не должно?

Я от удивления даже растеряла все мысли. Только и могла с изумлением смотреть на то, как она со всем безразличием продолжает смотреть на меня. Собравшись с мыслями, я спросила, где Нами. Сетра лишь кивком головы указала на вторую комнату, и я бросилась просить помощи у второй чародейки.

В небольшом помещении было сумрачно. И не только от недостатка света. Повсюду находилась какая-то страшная атрибутика чёрной магии: всяческие жуткие монументы, артефакты, заряженные магической силой, и, как мне показалось, мёртвые животные, которые не источали зловония. Пробравшись через это всё в основную часть помещения урина, я повстречалась с Баторгисом. Я тут же узнала его, хотя увидела в тот миг впервые:

- Баторг, но как?

Мне отвечал монотонный голос, переполненный жуткой сущности смерти:

- Госпожу нельзя тревожить.

- Какую ещё госпожу? – задав этот вопрос, я устремила свой взор вперёд, так как нумалианы выше хнегов.

И тут моё сердце кольнул просто непередаваемый ужас. В иссохшем трупе, что лежал на одной из двух кроватей, практически невозможно было узнать Нами, если бы не её жёлтые волосы. Я с криками попыталась прорваться к ней, думая, что чародейке очень плохо. Но бессмертный оказался слишком силён, так что все мои старания оказались бессмысленны. В жутком ужасе я выбежала в основное помещение урина и стала говорить Ками, что её сестра умирает или уже умерла. Снова она одарила меня только лишь своим взглядом, переполненным безразличия, а также коротким объяснением:

- Не тревожь её.

- Не тревожить от чего? Она мёртвая лежит на своей постели.

- Не лезь туда, в чём ты не разбираешься.

Мне обдало холодком, и я поспешила удалиться из этого жуткого места. Оказавшись в своей комнате, я легла на постель и стала умолять Беленгара или Морана вернуться в Вельзал. Но, как не трудно догадаться, ответа не последовало. Пролежав так довольно продолжительное время и смачивая подушку с простынями своими слезами, я настолько утомилась, что второй раз в своей жизни заснула (первый был, когда я училась расщеплять своё сознание).

И хотела бы я сказать, что всё до этого мгновения было только лишь сном, но, увы, Вельзал изменился. И эти изменения были необратимыми. Мирзид окончательно умер. Больше не звучал чистый голос нашего певца. Вместо этого каждый день главная площадь разрывалась от пьяных воплей бесстыдных забулдыг. Попойки и блуд стали обыденностью. В этом хороводе бесчинства участвовали все: и нумалианы, и хнеги. Над урином творилась какая-то чертовщина. Тёмная магия и не-магия там производилась открыто. Никто не пытался погасить эти очаги тьмы, что вкрались в души сестёр-чародеек. И они всё глубже и глубже тонули в этом болоте скверны. Ками обратилась одержимым экспериментатором, создавая новые, изощрённые и жуткие сферы магии. Нами целиком и полностью обратилась в нежить, бесчувственное существо разложения и тлена. Везде, куда бы они с Баторгисом ни заявились, моровой дух, окружавший их, губил всё, в чём ещё теплилась жизнь, кроме второй сестры, разумеется. Как-то раз они вдвоём пересекли главную площадь, оставив позади себя тропинку из трупов. И, что было самым главным, никто даже не обратил на это внимания. Мертвецы гнили, испускали зловоние и омрачали главную площадь своим наличием, но никто даже не поморщился. Кутежи и блуд продолжались. Те из хнегов, кто не присутствовал на этой оргии, проживали во втором и третьем районе города, скрываясь в тенях, словно хищники и нападая друг на друга, чтобы грабить и убивать. А на самой границе перед главными врагами в наш город шло непрекращающееся сражение наших стражников под предводительством славного полководца. Если раньше ещё можно было углядеть хоть какую-то логику в происходящем, то сейчас это было просто кровопролитие, гнев и безумие. Просто жестокая резня с непонятными намерениями.

И только лишь я одна была в своём уме. Только лишь я видела во всём этом мерзость и ужас. Сомнений не возникало уже тогда, а сейчас, всё обдумав, я укрепилась в своей правоте, что во всём виновато коллективное сознание. Нет, сама по себе эта связь была большим благословением, и Моран ни в коем случае не виноват. Просто уж так получилось, что тьма пришла, скорее всего, через Нами. Я в этом очень уверена. А уже через это всеобщее сознание эта тьма распространилась и на других. В то время, как все нумалианы радовались от того, что могут ощущать эту связь, враг протиснул частицу своей скверны, чтобы отравить наши умы. А после напустил это марево, чтобы недостаток дневного света ослабил дар Беленгара, и мы превратились в лёгкую добычу для его цепких рук. Зло коварно, тьма губительная, скверна распространяется стремительно. Гнев отбирает личность, алчность ненасытна, безумие заразительно. Всё это навалилось на всех нас и буквально в один миг сломило наши разумы. В то время, как все остальные были введены в заблуждение и не видели, как стремительно вязнут в болоте ничтожности, я всё это осознавала и предпринимала попытки, с одной стороны, противиться этому, с другой – спасать других. Но, увы, с каждым днём моих сил становилось всё меньше и меньше. Их еле хватало на то, чтобы удержать хотя бы уж своё здравомыслие. А как может помочь та, кто сама нуждается в помощи?

Дни уходили за днями. И мне становилось с каждым разом настолько плохо, что отсутствие дневного света сказывалось теперь уже на моём физическом самочувствии. Даже обычная ходьба уже была мне в тягость. Стоит мне только выйти рано утром, когда все пьяницы и развратники спали, чтобы пройтись по округе, как тут же начинается одышка. На моей спине как будто бы покоился груз целого мира. Я всегда ходила согнутой. А мой разум был настолько затуманен, что сложно было собраться с мыслями, не говоря уже о том, чтобы просто о чём-то долго подумать, поразмышлять или хотя бы воспользоваться воображением. Мысли вскоре начинают разбиваться на множество осколков и уплывать в совсем другом направлении. И ладно бы, просто тема сменилась, так нет же, разум скачет по обрывкам воспоминаний, планов или грёз. И это всё становится каким-то мороком, каким-то кошмарным сновидением. А, когда я пробуждаюсь, то с ужасом для себя подмечаю, что не могу вспомнить, о чём я только что думала. Приходилось очень сильно напрягать свои умственные способности, чтобы вернуться назад, и тогда с трудом, но всё же возвращаю себе воспоминания. Это было, если честно, очень жутко. Просто до невозможного страшно. Ведь раньше я была настолько сильна в своём разуме, что научилась разделать своё сознание на 12 частей и думать каждой из них так, будто бы это не осколок, а полноценный разум, как будто бы у меня отрастало 11 новых мозгов, и я пользовалась их ресурсами для того, чтобы думать. Я могла касаться таких заоблачных тем, что многие даже не были способны просто додуматься до них, не говоря уже о том, чтобы размышлять в этих рамках. А теперь не осталось ничего. Единственная здоровая умом, но слабая телом, когда как все остальные были здоровы телом, но разум их был отравлен. Со временем я так вовсе начала замечать, что моя голова наполнена непрекращающимся шумом. Тонкий писк сопровождает меня всегда и всюду. Интересно, что будет следом? Я разучусь совсем думать и буду бездумно ходить, как тело без мозгов?

К сожалению, до этого не дошло. И я говорю, к сожалению, потому что уж лучше бы не видеть и не осознавать того, что происходило потом, ведь обещанный некромантессой Заблуждатель, наконец-таки, соизволил явиться к нам.

Коридор валирдации был активирован. Для того, чтобы я узнала об этом, ко мне в чертоги явилась Ками. Глядя на меня своим сумрачным взором, она лишь произнесла:

- Пошли. Идёт кто-то важный. Как наша вариола, ты должна там присутствовать.

Я попыталась сказать, чтобы она шла встречать этого важного без меня, однако она прикоснулась ко мне, и мы тут же оказались на бранном поле, которое в этот миг было спокойным. Тут собрались все нумалианы. Пользуясь случаем, я оглядела всех, кто сражались. Помимо всяких калек, тут были и умершие. Разочарованно покачав головой, я уставилась туда, куда смотрели остальные. Вскоре на горизонте показался одинокий путник. Человек.

Когда он прошёл половину пути от точки валирдации до нас, то вся округа вдруг потонула во мраке, будто бы наступала ночь. Я подняла голову вверх и только сейчас заметила, что вместе с этим человеком на Вельзал наползала чернючая туча. Она достигла зенита и скрыла за собой дневное светило. Я, как заворожённая, глядела на это явление. Понятия не имею, что в этом было, но долго не могла оторвать своего взгляда от него, а поэтому стояла так, запрокинув голову, и глядела на то, как покров продолжает движение на восток. Со своим ослабшим разумом я сделалась какой-то внушаемой. Вот и сейчас просто стояла и следила за этим объектом, как будто бы кто-то сказал, что это моя работа, и её нужно выполнять усердно. А ещё моя кожа стала какой-то чувствительной, а потому я ощутила практические незаметные изменения в погоде. Стало чуть-чуть теплее, хотя обычно приближение туч означало обязательное похолодание.

Я отвлеклась от своего дела, когда он приблизился ко всем нам. Теперь его можно было рассмотреть как следует. Единственные люди, которые могли бы прийти к нам через коридор валирдации, это, конечно же, валирдалы. Эти путешественники меж мирами давно не заглядывали в Вельзал. Но, глядя на этого незнакомца, я не могла бы назвать его валирдалом. Из-за пелены, что скрывала от нас дневное светило, я продолжала быть слабой. А потому не могла воспользоваться своим разумом, чтобы заглянуть в его душу, но даже внешний облик показывал, что это либо чародей какой-то новой сферы магии, либо вовсе кто-то другой. Вместо мантии этот пришелец был облачён в какой-то плащ серого цвета. Ворот поднят, пуговицы застёгнуты, пояс был стянут ремнём. На голове он носил широкую шляпу. А, склонив чуть голову, он скрывал своё лицо за полями этой шляпы. В своей левой руке он держал, скажем так, посох, который выглядел как сухая ветка, отломанная от ближайшего дерева.

Казалось бы, уже настало время для разговоров, однако царило гробовое молчание. И тогда я взяла инициативу на себя. Подавшись вперёд, я заговорила, стараясь сделать свой голос более дружелюбным и уверенным:

- Мы рады приветствовать тебя, добрый путник, перед нашими вратами в Вельзал. Меня зовут Виктория, а мы все вокруг – нумалианы и хнеги. Добро пожаловать во владения Беленгара, творца прекрасного.

Пока я говорила, путешественник потянул свою правую руку к голове и медленно снял с себя свою шляпу, так что мы увидели его круглое упитанное лицо, на котором была растянута вроде бы и приветливая, но в то же самое время и немного жутковатая улыбка. Он был безволосым, безбородым и безусым. Приложив шляпу к своей груди, он поглядел на меня своими добрыми карими глазами, а после отвечал. И его добродушный голос оказался настолько успокаивающим, что все подозрения или сомнения тут же рассеивались, как по волшебству:

- А вы не представляете, как я́ рад вас видеть. Моё имя – Сормадарон. И кажется, мы с вами очень сильно подружимся.

Да, Сормадарон, саткар-заблуждатель. Это чудовище пришло к нашему городу в тот самый миг, как мы уже не могли отличить добра от зла, когда мы сами погрязли во тьме. Но, по всей видимости, тьма притягивает тьму. А потому его пришествие было закономерным. Хотя, конечно же, есть более логичное объяснение всему этому. И я склонна верить именно ему – что Сормадарон и подготовил Вельзал к своему приходу. И этот взор, направленный на Вельзал из другого мира, и эта пелена, что скрывает от нас целительные лучи солнца, и этот морок, это помутнение рассудка, что объяло наш город, - всё это были его происки. Он высматривал, подглядывал и, самое главное, подготавливал нас к тому, чтобы прийти в наш мир и завладеть им. Да, именно завладеть.

После того, как он представился и выразил свою уверенность в том, что мы станем друзьями, все жители Вельзала принялись ликовать и сопровождать нашего нового друга в город. Я же всё это время находилась в каком-то подобии сна. И всё же сквозь этот морок я понимала: что-то здесь не так, что-то здесь неправильно. Нумалианы и хнеги липли к нему, словно к нам вернулся Беленгар. Они радовались ему и всей толпой сопроводили его прямиком к нашему дворцу. А, пока он медленно брёл к нему, не переставал нахваливать наш город, обращая внимание на его положение в рельефе местности, его внешнее великолепие, его внутреннее строение, радушных хозяев и столь тёплый приём. И с каждой похвалой нумалианы и хнеги стелились перед ним ещё сильнее. Хнеги стали говорить, что это именно их предки возвели все эти постройки, как бы намекая на то, что вся хвала должна принадлежать им. Нумалианы ответили, что выдумали-то стиль и строение домов именно они. Поднялся спор, кто лучше. И я откровенно удивлялась этому, ведь раньше это использовалось как аргумент нашего единства. А сейчас всё было наоборот. Нумалианы и хнеги спорили друг с другом, когда как этот Сормадарон с улыбкой на лице смотрел за тем, как они уже чуть ли не начали драку. Я собрала всю волю в кулак и, почувствовав небольшое облегчение, как будто бы давящий груз моего недуга отступил, встряла в это разногласие, не питая больших надежд на то, что это поможет. Однако, выслушав мои упрёки, а также напоминания о том времени, когда нас это не разъединяло, а, наоборот, сплачивало, они согласились с этим, а после – я чуть было не прослезилась – они принялись просить друг у друга прощение. Сормадарон, не стирая непонятной улыбки со своего лица, ответил, что ему очень приятно видеть такой акт примирения, а после, глянув на меня, сказал, что вариола обладает силой слова. И в том взгляде, брошенном на меня, клянусь Беленгаром, я увидела проблеск усмешки, как бы говорящий мне: «Ты думаешь, будто бы способна вернуть им былой облик? Ошибаешься».

После того, как я достигла своей цели, помирив спорщиков, восхваление Сормадарона продолжилось без всяческих разногласий. А я погрязла в тяжких думах. Кажется, именно в тот миг, в миг моего короткого просветления до меня, наконец-то, дошло, в какой опасности мы все оказались. И я настроилась во что бы то ни стало не позволить этому Сормадарону сгубить нас. Я вспомнила наставления Морана о том, что тьма очень вредна для созданий света. И этот незнакомец, нёсший с собой тьму, приговаривал всех нас к мучительной смерти. Я тогда поклялась самой себе, что не позволю ему это сделать. Однако придумать какого-либо плана не могла. Хоть мой разум немного просветлел, всё же этого было далеко недостаточно для того, чтобы породить в своём разуме хотя бы уж зачатки плана. И все попытки были бесплодными. Однако, пока я усиленно думала над этим, а не сосредотачивалась на своей слабости и невозможности что-либо поделать с этим, сознание сохраняло ясность. Даже слабость куда-то девалась, и, кажется, постоянный шум в голове исчезал. А вот стоит мне только ослабить мозговую деятельность, хотя бы чуть-чуть приостановиться или отдохнуть, как тут же вся тяжесть наваливалась на меня, и снова наступала усталость, снова становилось трудно думать, снова я становилась слишком внушаемой.

Да, теперь приходилось бороться постоянно. Это было так унизительно, что порой меня посещали мысли наложить на себя руки, чтобы не жить так. Ведь раньше я никогда ни в чём не испытывала затруднений. Куда хотела, туда и шла. Никогда не уставала просто так, всегда в приподнятом настроении. А размышлять для меня было очень просто и легко. Углубиться в познании себя? Запросто! Исследовать другие миры? В тот же миг! Дозваться до какого-нибудь нумалиана или хнега? Что может быть проще! А теперь я всего этого лишилась. Более того, чтобы просто хотя бы уж наметить планы на текущий день, приходилось буквально воевать сама с собой, приходилось эти простые действия вырывать из тьмы, что окружила нас. Но я продолжала эту борьбу. Я не уступала этой слабости свою жизнь. Да, вернуть величие своего разума так и не удалось, но столько сил, приложенных к борьбе с этими тяготами, давали мне возможность хотя бы уж думать и предпринимать какие-то действия. Я не могла умереть. Я – существо жизни и света. И наложить на себя руки значило предать саму себя, а, самое главное, моего создателя Беленгара. Эта мысль была моим навигатором. Когда мне становилось до невозможного плохо или тяжко, я вспоминала её и продолжала своё сражение.

Несколько дней Сормадарон исследовал наш город. Он посетил все значимые места. Поглядел на мёртвый Мирзид, послушал одну из мерзких песен Витабира, зашёл даже в урин к сёстрам-чародейкам. Ками принялась сопровождать гостя по своим чертогам, показывая, где они с сестрой упражняются в магии. Сормадарон удивился:

- У тебя есть сестра? Надеюсь, такая же милая, как и ты?

- Конечно. – глаза чародейки влюблённо глядели на саткара, - Правда, она сейчас занята и не может присоединиться к нам. Она проводит ритуал преображения из зордалода в зоралиста.

Кажется, Сормадарон всё понял, потому что отвечал, что не станет вмешиваться в такой важный процесс. Тогда я ничего не поняла, однако сейчас, когда я немного прониклась всей мерзостью магии смерти, могу сказать, что Нами в конец обезумела. Из некроманта начать превращение в лича – это верх сумасшествия. Неудивительно, что у неё не получилось этого сделать, ведь позднее Ками обнаружила слугу своей сестры мёртвым, когда как тела Нами бесследно исчезло. Лезер говорит, что, скорее всего, нумалианка не учла всех тонкостей и сожгла свой дух в пламени смерти вместе со своим телом. А в тот миг, как зордалод перестала существовать, воскрешающая сила смерти покинула душу Баторгиса, так что его тело, потеряв подпитку зелёным духом смерти, просто обратилось безжизненными останками. Какая мерзость. В общем, Нами сама оказалась виновата в своей оплошности. Но от этого было лишь ещё горше принять её смерть.

Последним пунктом путешествия по Вельзалу был наш дворец. Конечно же, саткар не обошёл своим мерзким вниманием монумент вариолы и отпустил парочку непристойных комментариев. После этого Сормадарон поднялся ко мне в чертоги. Осмотрев небольшое помещение, где обычно пребывала я в полном одиночестве или присутствии Морана, он нашёл его очень приятным. И вот, стоя там, нумалианы сделали ещё один шаг навстречу тьме – они предложили ему поселиться у нас. И не просто начать жить в Вельзале, а стать новым советником вариолы. Меня это настолько поразило, что я потерялась в хороводе мыслей, который во мне образовался в тот же миг. И, пока я разбиралась с ним, самозванец сказал, что не может принять такого предложение, а после стал говорить, что недостоин такого места, что он такое же обычное существо, как и все мы, собравшиеся тут. Но все нумалианы принялись хором уговаривать его принять это приглашение. И Милья, и Витабир, и Григориан, и Ками. А я стояла, пребывая в растерянности, подбирая слова, с чего бы начать свой протест. Но Сормадарон сказал, что ему нужно подумать об этом, а после мы все начали покидать мои чертоги. Я приняла решение не упускать из виду этого саткара, чтобы всегда быть в курсе его планов и действий.

Но, куда бы ни шёл наш будущий советник, толпа нумалианов и хнегов всегда была с ним. Они сопровождали его во все уголки нашего города. А саткар именно, что ходил по нашему оплоту и осматривался. Три дня он исследовал главную часть Вельзала. Ещё четыре – второй рубеж, потом шесть дней он блуждал по третьему. Поднялся на стену и с неё посмотрел на восток, откуда он пришёл. Я уж было подумала, что он собирается уходить, как он вдруг огорошил всех нас таким известием, что ему пора двигаться дальше. Меня захватило настолько сильное ликование, что я в тот же миг забыла обо всех планах, которые успела понастроить за эти дни, чтобы воспротивиться его возведению не престол. Я думала, что мне придётся долго спорить с моими братьями и сёстрами, которые совсем явно находились под его влиянием. Я хотела сделать упор в этих диалогах на том, что именно они избрали меня вариолой, потому что я умею хорошо разбираться в личностях, а потому и отвергаю этого советника. Также я думала напомнить им о Беленгаре, что наш отец не был бы рад видеть такого самозванца на месте советника. А, если и этого будет недостаточно, то я планировала отречься от места вариолы, уйти в подполье и пытаться плести против него заговор с целью свержения или вовсе убийства. А тут выясняется такое.

Но, пока я смаковала это облегчение, события принимали другой оборот. Нумалианы и хнеги принялись уговаривать его не делать этого, стали просить остаться и не лишать их всех его восхитительного присутствия. Сормадарон не соглашался. Тогда они взялись буквально умолять его. Но он всё равно не хотел быть тут. И тогда случилось то, чего я совсем никак не ожидала – все жители Вельзала пали перед ним в низком поклоне, уткнули свои лица в землю и взялись умолять его стать нашим, нет, не советником, а владыкой. У меня от этого вся душа обомлела. Но ещё более ужасным был ответ саткара – на его лице растянулась ехидная улыбка, после чего, он, глядя на них сверху вниз, произнёс:

- Вот это уже другой разговор.

Всё, после этого Вельзал был потерян навсегда. Стило только этому Заблуждателю согласился стать нашим владыкой, я почувствовала, как рассеивается свет. Нет, не тот физический свет, ведь тяжёлая пепельная туча, которую с собой принёс саткар, лишила нас его. Но свет духовный, свет наших сущностей. Я тогда не понимала, как у него это получилось, но сейчас, думаю, всё дело в этом коллективном сознании. Они впустили это чудовище в него, и он тут же принялся вливать свой яд в их разумы. Но никто не понял этого. Никто не почувствовал отравления. Никто не осознал, что сейчас по их связям разума струится гниль, которую они впускают в себя и становятся такими же гнилыми, как и владыка их. Они радовались ему ещё больше, как будто бы к ним пришёл Беленгар в обличии этого уродливого создания.

Нет, ко мне в тот же миг не вернулась способность разума, я не начала видеть его истинного обличия. Но Сормадарон сам его принял. Он скинул свою маску пилигрима, и перед нами предстал жуткий уродливый саткар. Он стал вдвое или втрое больше себя в своём прежнем обличии. И огромный горб пригибал его к земле, так что казалось, что его голова росла не из шеи, а из груди. Сама его рожа была тоже уродлива: широкий рот, усеянный остроугольными зубами; длинный нос, изламывающийся на середине, так что его кончик смотрит перпендикулярно вниз; два глаза, причём один из них прищурен, другой, наоборот, выпучен; уши длинные, но точат не ровно вверх, а, как и нос, на середине изламываются, чтобы они глядели в разные стороны. Что интересно, посох, который он принёс с собой, ни чуть не изменился. Но теперь в его огромной когтистой лапе он выглядел как маленькая веточка, как хворостинка. Это было настолько нелепо, что к моему негодованию и удивлению примешался ещё и смех. Но всё же первые два чувства были сильнее, а потому я не рассмеялась, но, пытаясь вырваться из плена собственного сумбура, что поднялся у меня в голове, кинулась воспротивиться тому, что мои братья и сёстры хотели посадить вот ЭТО на место владыки:

- Нет! Я не согласна! – не поднимаясь с земли, все с изумлением глянули на меня, - Вы что, не видите? Это же чудовище! Это какой-то… саткар! Да, это же саткар! Его нельзя ставить нашим владыкой! Иначе тьма поглотит нас, изуродует и убьёт!

Поднялось волнение. Нумалианы и хнеги вставали с колен и принялись спрашивать меня, почему я так говорю об этом прекрасном создании. Я же тем временем глядела в глаза этого Заблуждателя. Он застыл в каком-то наслаждении, наверняка предвкушая то, как моя семья будет сейчас противостоять мне, защищая его. Немного поглядев на это чудовище, я сосредоточилась на том, что мне хотят сказать окружающие. А они все говорили одно, только разными словами, что Сормадарон прекрасен, что от одного только присутствия этого светоча они все наполняются величием и великолепием. Тогда я стала описывать того, кого я вижу, глядя на саткара. Они ужаснулись, а после начали описывать то, что уже видят они. Рассказы рознились, однако всё сводилось к тому, что это был кто-то светлый, добрый, заботливый и прочие прилагательные, которыми обладал Беленгар в совокупности. Кто-то видел непонятный силуэт, объятый мощным светом. Кто-то – прекрасного мужчину с хрустальной кожей, кто-то – лицо, состоящее из облаков, кто-то – бавалта́ра, но только на месте морды у этого животного было женское лицо. И всё в подобном роде. Я забыла про свои аргументы и просто вела ожесточённый спор со своими братьями и сёстрами, не уставая говорить о том, что это его чары, ведь он заблуждатель, а потому всё, что он показывает им, заблуждение. Однако спор без приведения логичных доводов ведёт не к истину, а к раздору. Вот и мы сейчас только лишь ругались, но никак не приходили к истине.

Я ужаснулась, когда Милья, всегда такая ласковая и нежная, которая, скорее, уйдёт, чем продолжил спор, сейчас была самой яростной из всех. Её прекрасное лицо исказилось гримасой ярости и стремлением не просто переспорить меня, а буквально убить. Со словами «Как ты смеешь говорить такое о нашем властелине, ничтожная дрянь?!» кинулась на меня с кулаками. Я, как могла, пыталась выстоять против её ударов, но жуткая садовница не желала остановиться, пока этот благороднейший и светлейший Сормадарон не вмешался. Он уложил свою лапищу ей на плечо и сказал:

- Прекрати. Она не ведает, что говорит.

И это прикосновение, словно магическое, остановило её, так что даже лик просветлел. Саткар предстал передо мной и спросил:

- Почему ты противишься неизбежному? Ведь очевидно же: все в Вельзале желают этого.

- Потому что ты отравил их разумы. – мне пришлось кое-как сдерживать свой прорывающийся гнев, - Ты подготовил почву к тому, чтобы сломить нашу волю и проникнуть в наши разумы. И теперь явился за тем, чтобы получить своё. Что ты хочешь? Власти? Почитания? Или просто погубить всех нас?

Я уж думала, что после этих слов поднимется новое волнение, и на меня кинется не только Милья, но и все, кто это слышал, а этот мерзавец примется всё отрицать. Но ничего из этого не произошло. Нумалианы и хнеги отчётливо слышали мои слова, но ни одна мышца на их лицах не дёрнулась, чтобы изобразить гнев или неприязнь. А сам Заблуждатель удивил меня своим ответом:

- Всё верно. Я давно уже следил за вами. Вы такой удивительный народ. И мне захотелось, чтобы вы прославляли меня, чтобы вы стали моими слугами, а я – вашим владыкой. Однако ваши разумы… Это одновременно и прекрасно, и ужасно. Как мог я, такой жуткий саткар, прийти к вам и сказать, что хочу править вами?..

Он хотел продолжить говорить, но я прервала его:

- Мы не покоримся тебе. Наш отец – это великий по имени Беленгар, творец прекрасного. И поклоняться мы будем только ему.

Я надеясь, что имя нашего создателя приведёт нумалианов и хнегов в чувства. Но, по всей видимости, саткар твёрдо держал их в своей руке.

- И где же этот твой отец Беленгар? Милая моя, великие оставили свои творения на произвол судьбы. Уж поверь мне, тому, кого проклял наш творец Йор.

Я не поверила ему. Я не могла принять мысль, что тот, кто сотворил Морана, создал ещё и это уродство. Что он говорил дальше, я не помню, потому что меня захватили собственные мысли, а в тот миг, как очнулась от них, поняла, что осталась одна перед вратами в Вельзал.

Да, я проиграла. Сормадарон вошёл в Вельзал, а вместе с ним вошли и все остальные. Теперь там была обитель скверны. И для меня места в ней уже не было. Но сдалась ли я? Ни в коем случае. Пока ещё есть силы стоять, я буду сражаться. Я буду пытаться противостоять этому ничтожному саткару. Он не желает меня добить? Что ж, это его ошибка. Я буду занозой в его руке, я буду соринкой у него в глазу, я буду назойливой мошкой, которая маячит перед его лицом. Но, конечно, мне нужен был план. Я не могла заявиться к нему просто так. Одной мне никак не выстоять. Мне нужны были союзники. И я думала, что они у меня есть. Я не сбрасывала со счетов моих братьев и сестёр. Я думала, что их ещё можно вернуть. Просто необходимы более веские аргументы. И стоило мне только лишь задуматься об этом, как я тут же поняла, что они у меня есть. Во-первых, я напомню им, что именно они избрали меня вариолой. И этот выбор был сделан не просто так, потому что им некого было поставить на эту роль. Нет же. Они выбрали меня, потому что я хорошо знала наш народ. А потому мои слова не пустой звук. Во-вторых, я напомню им о Беленгаре. Как они могли предать нашего создателя и поставить на его место какого-то самозванца? Вооружившись этими мыслями, я устремилась внутрь Вельзала, чтобы начать разговаривать со всеми, кто мне повстречается.

Перед главными вратами стояли два стражника. Они изменились: сущность их была тёмной, а лица изобиловали мрачностью. Когда я приблизилась к ним, один из них заговорил со мной. И в его словах была слышна неприязнь ко мне:

- Виктория, изменница, что клевещет на прекраснейшего, знай: тебе здесь не рады. Но по милости Со́рма ты можешь войти в его город и можешь пребывать в любом его месте. И хоть я считаю, что наш владыка чересчур милосерден к тебе, всё же мы вынуждены быть послушны его слову. Проходи.

- Кир, мужественный сын Акко́та и Вла́дии, - обратилась я ко второму стражнику, который так же с недружелюбием глядел на меня, - Вспомни былые дни, вернись к ушедшим временам. Скажи мне, почему вы избрали меня вариолой? Что вы нашли во мне в тот день? Я ведь противилась этому. Я не считала себя особенной и всячески отрекалась от этого. Но вы всё же сделали это. Ответь мне, почему?

Тот заговорил, и его слова тоже сквозили гневом:

- Потому что мы ошибались в тебе. Потому что мы были слепы и вместо того, чтобы разглядеть в тебе инакомыслие, увидели величие. Но теперь наши глаза открылись. И мы больше не поведёмся на твои уловки.

- Что за величие вы увидели во мне?

- Якобы ты лучше нас знаешь нас же самих.

- Вот именно. А разве это было не так?

- Конечно же, нет.

- Ты даже не задумался. А ты вспомни, окунись в те дни, переживи их заново. Достань из своей памяти то, что было в тот миг.

И пока стражник Кир пребывал в раздумии, заговорил его напарник:

- Бабушка рассказывала, что ты пожертвовала своей связью со всеми нами ради того, чтобы познавать глубины собственной души.

- Верно, Сата́лвер. Я все последующие дни именно так и делала. И даже ты знаешь, что, если надо было понять что-то в себе, нужно было идти к вариоле. И разве я кого-то обманула? Или повела не по тому пути? – они оба молчали мне в ответ, - Моё слово всегда было праведным, потому что я не могла обмануть тех, кто возвёл меня на это место, тех, кто сделал меня вариолой. Так почему же вы сейчас сомневаетесь в моих словах?

На миг их лица, устремлённые в пустоту, дрогнули. Они что-то поняли, что-то осознали. Жаль, что я не могла проникнуть в их разумы, чтобы увидеть, какие мысли в них сейчас преобладали. Потому что они через какое-то время снова сделались грозными, и Саталвер отвечал:

- Всё изменилось, вариола. Светлейший пришёл и явил нам истину, а ты эту истину отвергла. Проходи, но помни, что тебе здесь не рады.

Я глянула на Кира и поняла, что он полностью поддерживает своего напарника. Но всё же я заметила, что оспаривать моей способности хорошо разбираться в сущности нумалианов они не стали. Это дало мне надежду на то, что мой второй аргумент может быть принят, как надо:

- Кто наш светлейший? Как звучит его имя?

- Сормадарон. – отчеканили они в один голос.

- А как же Беленгар? Вы хоть помните, кто это такой? Беленгар, творец прекрасного. Именно он создал нас. Взял чистый неосквернённый свет, слепил из них наши тела вокруг наших разумов, и вот, теперь мы можем ходить, говорить, слышать, видеть и прочее. Помните его? – они молчали, - Помните, как часто мы говорили о нём? Помните, как его величие воспевал Витабир? Помните, как мы удивлялись, познавая мир, который он нам подарил? Именно с его руки мы получились такими прекрасными, а наш разум настолько всеобъемлющ. А помните Мирзид, одно из прекраснейших растений, которое росло в нашем дворце? А как он создавал хнегов?

Саталвер подхватил мои слова:

- Прабабушка рассказывала, как она удивилась, что волосы могут расти на руках и ногах.

- Да! Правильно! Это всё создал Беленгар! Он – наш отец, он – наш владыка, он – наш светлейший!

Снова безмолвие охватило их. Но по ответу стражника и по тому, как их глаза безотрывно глядят в пустоту, можно было понять, что очередные воспоминания нахлынули на них, и они сейчас встречаются с противоречиями. Ложь борется с истиной. Это могло значить лишь одно – я правильно выбрала аргументы. Но всё же их оказалось недостаточно.

Когда эти двое очнулись от своих измышлений, в их глазах сначала читался свет. Да, сущность нумалиана ещё не была загублена. Где-то глубоко внутри она ещё теплилась. Но кто ж знает, что её нужно поддержать? Но чем? Больше я не смогла ничего придумать. А потому, сделавшись снова сумрачными, они сказали, чтобы я проходила внутрь. Я попыталась ещё немного с ними поговорить, но без веских аргументов наш диалог приводил только лишь к разногласиям. А потому, оставив этих двоих бедолаг, я направилась внутрь Вельзала.

Наш город опустел. Несмотря на то, что теперь над нашим городом постоянно нависает ночь и хнеги могут ходить, не скрываясь, всё же улицы были пусты. И лишь изредка можно было повстречать двоих нумалианов, чьи лица выражали явное недовольство при встрече со мной. Они были словно патрульные, которые стерегли покой этого города. Со мной никто из них не стал заговаривать, да и я сама не решалась подойти к ним, чтобы попытаться вразумить и перевести на свою сторону, ведь пока ещё не придумала третьего аргумента, который можно привести в пользу того, что здесь творится зло, но никак не добро. А потому я лишь отводила свои глаза от их строгих взоров. Во мне поселился страх, что кто-нибудь из них всё-таки нарушит слово и нападёт на меня, чтобы избавиться от той, кто мешает им жить. Но мне довелось трижды повстречать сумрачный патруль, и все эти три раза они проходили мимо, только лишь угрожающее глядя в мою сторону.

Когда я подходила к границе между третьим и вторым районами Вельзала, которые друг от друга отделяла вторая стена, то услышала, как кто-то зовёт меня по имени. Я пыталась рассмотреть его силуэт в тенях, но не получилось. Поэтому стала приближаться и пыталась расспрашивать, кто он и что ему от меня надо. Я очень трепетала перед ним, потому что понимала, что весь Вельзал дышит ко мне только лишь неприязнью. Это оказался хнег. И по всему было видно, что это был самый настоящий сын Беленгара, а не марионетка Зеблуждателя. Хоть способности разума ко мне так и не вернулись, но даже более того, я чувствовала, как мой разум умаляется, погружаясь во тьму, однако его ещё было достаточно, чтобы разглядеть живые повадки моего тёмного брата. Когда я приблизилась к нему, он сказал, что оставаться тут слишком рискованно, поэтому просил пойти за ним. И я последовала. Предполагала ли я, что это какая-то ловушка? Конечно. Но что-то подсказывало мне, что мужчине можно верить.

Мы какое-то время петляли меж домов, а после, сделав крюк, вернулись к одному из тех, который мы оставили позади, и вошли внутрь, но не через главные врата, а через подвал. Из этого подвала мы не поднялись в сам дом, а принялись пробираться по небольшому тоннелю. Хнег, до этого времени хранивший молчание, немного оживился, а потому, пока мы пробирались по этим подземельям, где он мог ходить спокойно, а мне приходилось пригибаться, чтобы не ударяться головой о потолок, мой друг принялся мне рассказывать:

- Вариола, прости, что мы не верили тебе. Прости, что мы примкнули к этому самозванцу. Просто мы почувствовал, наконец, почувствовали, как его тьма объединяла нас и усиливала. И это пьянящее чувство завладело нами, - он приумолк, наверное, дав мне что-нибудь сказать, но я молчала, и тогда он продолжил, - Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь простить нас. Но теперь наши глаза раскрылись, и мы поняли, что Сормадарон – зло. Он погубил всех нумалианов, превратив их в сумрачных слуг, а теперь ещё взялся и за нас, за хнегов. Он просто посылает своих марионеток, чтобы они убивали нас. Представляешь, вариола? Мы ему не нужны. Он считает нас уродами и бесполезными существами. Нумалианы отлавливают нас и, совсем не церемонясь, просто убивают на месте, а после сжигают наши тела. Мы разбежались по разным местам и прятались. Но теперь мы пытаемся составлять план, как можем свергнуть нашего врага.

Часть 10

После этого он принялся рассказывать, что весь Вельзал испещрён подземными ходами, соединёнными между собой. В былые времена это нужно было, чтобы шахтёры могли приходить на свои места работы, потому что было две смены: ночная и дневная. И вот, чтобы те, кто работают днём, не ходили под палящим солнцем, были придуманы подземные ходы. Со временем этих шахтёрские пути расширились, так что начали соединять абсолютно все строения в нашем Вельзале, чтобы хнеги могли приходить в наши чертоги, избегая солнечного света. И вот, теперь эти пути служат тайными ходами и убежищами для партизан, которые строят заговор против нынешнего тирана. Марриу́ф сказал, что по всему Вельзалу разбросаны небольшие группки других партизан, которые сообщаются друг с другом при помощи посыльных, которые хорошо знают эти ходы и могу быстро донести известие от одной базы до другой.

Мы как раз пришли на одну из таких баз. У шахтёров были свои подземные склады, где они хранили орудия для работы. И вот именно в таких складах и были устроены обители партизан, потому что они расположены в таких местах, откуда до выходов на поверхность достаточно далеко. Так что в случае обнаружения они могут бежать в подземные лабиринты и скрыться там.

И вот, мы входим в одну из баз подпольного сопротивления. Хнегов, собравшихся там, было немного. Всего 10 существ. Среди них оказалась одна из садовниц, которая окончательно растопила моё сердце тем, что разрыдалась и кинулась обнять меня, умоляя простить их всех за то, что они встали на сторону врага. Ну как же я могла отказать такой милой девушке? Поэтому какое-то время мы потратили для того, чтобы поговорить об этом. И только после того, как вопрос прощения был решён, Марриуф был послан в качестве гонца в другой оплот сопротивления с известием о том, что вариола у них. Я не увидела в этом никакого подвоха, а потому не стала говорить ничего против. Да, голова моя бедовая.

После этого мы начали пытаться составлять план действий. И Ката́ридас, главный в этом отряде партизан, как выяснилось, делал ставку на мои способности. Наверняка они все подумали, что я сейчас при помощи своего разума проникну во вражий стан, всё вызнаю, передам всем им, а после мы ударим по всем фронтам и свергнем Сормадарона за пару дней. Каким же было их разочарование, когда я призналась, что уже давно потеряла свои способности.

- Проклятье! – всплеснул руками Катаридас, - А ведь слуги-то этого саткара свои способности не потеряли. Рано я послал Марриуфа с известием. Ладно, будет действовать по старому плану.

Садовница с сочувствием погладила меня по плечу и шепнула, что это ничего не меняет. Я как была их вариолой, так и осталась. Наверное, тьма проникла и в меня, потому что я не почувствовала никакого облегчения от этого, поэтому пришлось лицемерно растянуть улыбку и поблагодарить прелестную хнегу за её утешение.

Считать времена в подземелье было очень сложно. Поэтому сказать, сколько мы так потратили десятков дней или, быть может, малых мирзидов, было невозможно. Я пыталась вникать в план действий, который составляли руководители групп сопротивления, но так и ничего не поняла. Наверное, нахождение под землёй ещё сильнее сдавило моё сознание, так что мне сделалось не просто тяжело думать, но и в общем худо. Я даже не могла оценить состояние своего разума. Ни дельного совета дать не могла, ни как-то иначе помочь сопротивлению. Поэтому Катаридас перестал советоваться со мной. Гонцы партизан то и дело приходили и уходили, согласуя планы, обмениваясь сведениями, координируя действия и прочее в том же духе. Мы же с Пара́лией были не удел. Садовница посвятила свою жизнь Мирзиду, поэтому у неё не было никаких полезных качеств. И мы с ней только лишь находились на своей базе, ведя всяческие разговоры на отвлечённые темы. Говорила в основном она, потому что я со своим сломанный разумом вообще сделалась молчаливой. Кажется, только лишь её непринуждённые беседы поддерживали меня в более-менее живом состоянии. Если бы не она, я давно обратилась бы просто телом, в котором нет ни мысли, ни стремления.

Но планам хнегов не было суждено исполниться. Соглядатаи Сормадарона всё-таки вычислили все очаги сопротивления, а после напали на них одновременно. Помню: мы с Паралией мирно беседовали чуть в стороне от других членов нашей группы, как вдруг в наш проход нежданно-негаданно влетают несколько нумалианов. Они совсем не церемонятся с нашими тёмным братьями и сёстрами, убивая их на месте. Садовница вцепилась в меня и умоляла не отнимать её жизнь, но, увы, Григориан был беспощаден, он схватил её за руку, отцепил от меня, а после перерубил её пополам своим топорищем прямиком у меня на глазах. И я, пребывая в какой-то прострации, просто смотрела на всё это, будучи не в силах как-то отреагировать. Полководец сказал, что всё складывается куда как удачно, ведь им не нужно выволакивать трупы на поверхность, чтобы сжигать. Меня они, конечно же, не стали убивать, а повели за собой на поверхность.

И, когда я глотнула свежего воздуха, то моё сознание тут же прояснилось, события, которые произошли там, в подземелье, уложились в моём разуме. И я в тот же миг горько разрыдалась. Бездушные воители, что вели меня в первый район города, остановились и принялись смотреть на их плачущую вариолу. Странно, однако никто ничего не сказал. Они просто глядели на меня, пока я выплакивала всю печаль, что охватила меня. Григориан приказал, чтобы остальные пришли к Сормадарону, сообщили об успехе и подтвердили, что все хнеги окончательно уничтожены. Вельзал очищен от уродства. А сам остался со мной, чтобы дать мне время выплакать все слёзы, а после привести меня к своему владыке.

Когда истерия начала проходить, я сквозь слёзы спросила, почему он так поступил. Григориан какое-то время помолчал, как будто бы подбирая слова, а после отвечал, что не знает, ведь это был приказ Сормадарона.

- И что, даже после этого ты до сих пор думаешь, будто бы он – хороший владыка?

- Что ты хочешь сказать?

- Это саткар, Григориан! Это самозванец! Враг, которого нужно было уничтожить, а не впускать в Вельзал с распростёртыми объятьями!

- Как ты можешь такое говорить о том, кто привнёс в Вельзал такое величие и свет?

- Где ты видишь величие? Где ты видишь свет?

- Ты ослеплена. Как может быть такое, чтобы все до единого видели свет, а ты видишь тьму?

И тогда я привела ему те два аргумента, которые заготовила, а после этого добавила ещё и третий – убийство хнегов. Дальнейшие мои наблюдения показали, что Григориан принял все эти доводы. Они заставили его задуматься. И весь путь до первого района Вельзала он шёл в полном безмолвии. И первые признаки того, что мои слова произвели на него впечатление, проявились в том, что он повёл меня не во дворец владыки, а к себе домой. Он оставил меня одну в этом помещении, а сам ушёл, чтобы поговорить с саткаром. Но мне велел не покидать эти чертоги. Я доверилась ему.

Дом Григориана был пустым. Никаких удобств и украшений, потому что всю свою жизнь он посвятил охране нашего города. Его домом была городская стена. Его удобством были доспехи, а украшение – множество воинских навыков и качеств. А потому здесь нечего было рассматривать, и я принялась обдумывать всё, что произошло. И с каждой новой мыслью, которая прибавлялась к старым, я ощущала, как великая печаль подступает ко мне сильнее и сильнее. Снова захотелось плакать. Нумалианы исказились, превратившись в каких-то злых и бесчувственных порождений тьмы. Хнегам хватило ума понять, что Сормадарон не будет хорошим господином, но теперь их больше нет. Перед глазами стояло лицо Паралии, искажённое страхом и смертью, что лишь ещё сильнее сжимало моё сердце. А наш город, наш прекрасный Вельзал из памятника величия Беленгара сделался притоном для ничтожных нумалианов, которыми заправлял Сормадарон. Теперь это его памятник величия, а, точнее, всей низости этого саткара. И куда же подевался наш Беленгар? Я уверена, что Заблуждатель обманывал меня, утверждая, что наш создатель покинул свой народ, бросил его на произвол судьбы, и теперь мы сами по себе. Я, конечно, ничего не могу сказать про Йора, ведь я не имела дел с этим великим, но, думаю, саткар солгал и в отношении него. Не проклинал их тот, кто их же и создал, а вместе с ними создал и даргов. Ведь Морана он призвал куда-то для исполнения своей воли. Стало быть, это Сормадарон оказался неблагодарным сыном, а, может, и все саткары сразу, так что тот, кто создал их, отказался от своих гнусных и неблагодарных творений. Я бы на его месте так вовсе убила бы их всех, чтобы они вдруг не навредили бы кому-то из других народов, на подобии нумалианов и хнегов.

Эти мысли были прерваны возвращением Григориана. Тот уселся напротив меня и, глядя в упор мне в глаза, спросил, почему я считаю, что всё, происходящее в Вельзале, зло. Я вновь рассказала ему о том, как они жестоко расправились с хнегами. Я попросила его взглянуть на Вельзал незамутнённым взором и постараться сквозь иллюзию Заблуждателя увидеть истину. Мои слова тронули его. Я не ожидала, но он вывел меня наружу, чтобы попытаться убедить в обратном, как вдруг сам застыл, словно изваяние, и принялся оглядывать наш город. На его лице росло изумление. Но, что было самым главным, он смотрел взором истины, тем самым, который ему подарил Моран, и видел истинный облик Вельзала, такой, каким его видела я.

Нумалиан преобразился. Из бездушной марионетки Зублаждателя он сделался прежним полководцем. Только вот полка при нём не было. И впервые в своей жизни я увидела на его лице изумление. Воитель, который выработал воинскую стойкость, оказался в растерянности. Да, Григориан любил, когда он владел ситуацией. И даже если поражение было неизбежно, он предпочтёт бороться и видеть, как враг медленно побеждает. А теперь он в одно мгновение оказался посреди врагов. В одно мгновение ситуация обратилась бедственной. Он бы ни за что такого не допустил, будучи в здравом рассудке.

Подглядев на всё это какое-то время и оценив ситуацию, он сменил своё выражение лица на спокойное, как будто бы у него был план. Это же спокойствие передалось и мне. Я в тот же миг обратилась к нему:

- Нужно спасать Вельзал.

- Знаю. Дай мне пару мгновений подумать, - и тут же сказал, - Мы должны напасть на Сормадарона немедленно.

- Я, конечно, не смею спорить с тобой, но…

Он прервал меня, схватив за плечи и глянув на меня в упор, сказал:

- Ты не понимаешь. Я всё ещё связан со всеми через коллективный ра…

Он не успел договорить, как тут же явился саткар. Горбатый урод выпрыгнул из горящего символа, как это делали урды, когда мы с ними воевали. Только если воинственные эльфы пользовались символом, состоящим из двух соединённых друг с другом треугольников, то этот – пентаграммой. И не успел он явиться перед нами, как тут же нанёс удар по Григориану. Как именно он это сделал, не смогли понять ни он, ни я, потому что это было настолько быстро и не предсказуемо, а наши разумы были заторможены тьмой, что ни заметить, ни уклониться от его удара нумалиан не мог. Григориан пал наземь. Сормадарон замахнулся ещё для одного удара. Я попыталась встать между ним и прозревшим воителем. Но он быстрым движением своей свободной руки отшвырнул меня в сторону и низверг второй удар. Я только и могла, что беспомощно подниматься с земли, при этом умоляя врага не убивать его. И Сормадарон не стал низвергать третий удар. Григориан был совсем плох. И этого нападения саткара точно не выдержал бы. Но воитель не был бы воителем, если бы просто сдался и ждал своей участи. Нет, вернув себе свой разум, он решил до конца оставаться верным самому себе. А потому, пока Сормадарон распинался передо мной о том, что он, весь из себя такой хороший и благородный, пришёл к нам в Вельзал и подарил благополучие, не потерпит, когда его в ответ на всё это предают, Григориан готовил скрытый удар. Не знаю, на что он рассчитывал. Даже я понимала, что это может означать только лишь смерть, и ничего больше. Но Григориан использовал что-то на подобии тех арбалетов, которыми пользовались наши воители раньше, готовясь отбиваться от врагов. Только этот был меньше, так что его можно было спрятать. Он сделал выстрел, и снаряд застрял внутри этой огромной туши. Саткар в тот же миг с негодованием поглядел на лежачего перед ним воителя Вельзала и, ни чуть не медля, добил его. Последние мгновения жизни Григориан оставался истинным нумалианом.

Я подумала, что стану следующей, кто падёт от руки этого проклятого. Он приблизился ко мне, и я готовилась умереть так же героически, глядя ему в лицо. Его жуткие огненные зрачки посмотрели на меня, после чего зазвучал его страшный голосище:

- Ты калека. Твоя сущность настолько поломана, что я не могу объединить твой разум со всеми остальными. А потому ты не нужна всем нам. Ты можешь идти, куда тебе вздумается. Но учти, выкинешь что-то подобное, разделишь его участь.

И тут как бы ради демонстрации его слов откуда-то сверху спустилась Ками. Чародейка была до жути мрачна. Она предстала перед Григорианом и протянула к нему свою руку, но не для того, чтобы поднять его с земли. Тело нумалиана тут же объяло пламя, но совсем необычное, а какое-то ярко-красное, неестественное. В один миг от мертвеца ничего не осталось. Сормадарон ещё немного поглядел на меня, а после исчез в своём огненном портале, провалившись в него. И я осталась одна против всех остальных моих бывших братьев и сестёр, которые своими сумрачными взглядами смотрели на меня. Я даже не пыталась разговаривать с ними и уж тем более переубеждать, потому что знала: всё это бессмысленно. Григориан сумел прозреть, потому что в нём была развита способность зрения истины. Иные лишены его, а потому и возможности для того, чтобы раскрыть их глаза на происходящее, тоже не имелось. Они со всем презрением глядели на меня. Как же мне было в тот миг больно. Мой народ, мои сородичи, которых Беленгар создал вместе со мной, кто родились от нас, теперь открыто выражают неприязнь ко мне. Когда терпеть этого не осталось сил, я поспешила укрыться от их карающих взоров.

Как же было невыносимо видеть падение Вельзала. Я какое-то время ещё походила по моему городу, однако с каждым мгновением сносить его жуткую ауру и пристальные взгляды нумалианов, которые считали меня своим врагом, становилось всё сложнее. Так что я ушла в горы и поселилась на одном из отрогов, чтобы видеть, как угасает город, некогда бывший обителью света. Я изо всех сил пыталась сохранить свой разум, чтобы доживать последние мгновения вместе с моим городом.

А эти мгновения для Вельзала и в самом деле были последними. Я была очевидцем того, как исполняются слова Морана о том, что светлые существа лишь погибают от тьмы. Не смогут они её ни принять, ни слиться с ней, а лишь в агонии доживать последние мгновения. Но даже так, страдая и погибая, никто из нумалиан не задумался над тем, из-за чего именно это происходит с ним – настолько сильно Заблуждатель исказил их умы.

Считать времена было сложно. Из-за присутствия саткара спирально скручивающаяся туча затмевала всё небо, так что приходилось только лишь ориентироваться по восходам. Я пыталась считать дни, однако из-за того, что мой разум был повреждён, я сбилась на подступи к сотне. Поэтому сложно сказать, сколько просуществовал тёмный Вельзал, но совсем недолго. Я не могла знать, что происходило там, внизу, но прежде чем Сормадарон сгубил последнего нумалиана своими ядом тьмы, мой народ обезумел. В каком-то диком припадке они стали разрушать весь наш город. Всё началось с передовой, но не остановилось, когда губительная волна достигла центра города. Тот самый огонь странного света, от которого не исходило никакого дыма, блуждал по улицам, поглощая всё, что было так бережно возведено руками хнегов. Когда город был уничтожен, погибла и всякая жизнь. А с исчезновением нумалианов исчезнуть решил и сам саткар. Но перед этим он явился ко мне.

Мой разум почти что погас. Я уже не могла ни ужаснуться, ни удивиться, ни всплакнуть. Однако ж, когда позади меня образовался огненный портал, а из него выбрался Сормадарон, я впервые за долгое время почувствовала хоть что-то. И несмотря на то, что это был страх, я немного обрадовалась этому, ведь это значило, что я ещё не до конца погибла. Саткар двинулся ко мне, но, в последний момент обошёл меня и глянул на руины Вельзала со скалы, откуда за моим городом обычно наблюдала я. Безмолвие какое-то время торжествовало меж нами, а после зазвучал его голос:

- Ты думала, я потерял тебя из виду? Нет. Ты всё время была у меня на виду, - чуть помолчав, он продолжил, - Это был интересный опыт, - он снова приумолк, наверное, давая возможность мне высказаться, но я молчала, - Я знаю, ты винишь меня во всём. Но таков закон миропорядка. Жизнь – это борьба. Сильный приходит к слабому и угнетает его. С этим ничего не поделаешь, - он снова помолчал, - Что ж, раз уж здесь всё закончено, я собираюсь уходить искать своё предназначение дальше. Так как я знаю, что ты не обладаешь способностью путешествовать меж мирами, то предлагаю тебе пойти со мной. Может быть, в одном из миров ты тоже обретёшь своё предназначение, - он молча поглядел на меня, - Что ж, выбор за тобой.

После этих слов он использовал пентаграмму и покинул этот мир. Спиральная туча ещё два дня повисела над головой и начала развеиваться. А ещё через день от неё не осталось и следа. Но я не почувствовала прилив сил, потому что незримая пелена, раскинувшаяся над головой, продолжала скрывать свет солнца. Таким образом я осталась одна во всём этом мире, как сказал Сормадарон, не способная покинуть его. И мне осталось только лишь углубиться в пещеру, образованную после того, как плющи Мирзида стали тянуться к горам и раскалывать её. Там я легла на импровизированную каменную кровать и стала ждать собственной смерти.

Прикрыв глаза, я начала видеть лица тех, кто погибли: Григориан, который не предал самого себя даже перед лицом смерти; Милья, всегда такая красивая и лёгкая; Витабир, возносящий всегда хвалу Беленгару; сёстры-чародейки, постоянно занятые самосовершенствованием; Бакивар, ушедший в другие миры на поиски новых существ, которых можно укротить; грозные стражи Вельзала, неусыпно несущие дозор на передовой; Савия, моя дочь, где-то путешествует со своими друзьями по другим мирам; Вазирр, мой внук, который тоже устремился в путешествие за пределы нашего родного мира; Кассум и Майя, а также Лидия, Семитар и Атлок – остальные мои потомки. Сколько нас ещё могло родиться? Что ещё мы могли познать и покорить? С этими мыслями я иногда проваливалась в беспамятство, полагая, что таким образом наступает моя смерть. Но каждый раз я пробуждалась и видела лишь потолок своей пещеры и снова вспоминала прошлые дни, чтобы под эти воспоминания снова провалиться во тьму и пустоту.

Иногда после того, как я пробуждалась, до моих ушей доносились отдалённые голоса и звуки возни, как будто бы Вельзал жив, и все нумалианы тоже. Но я, посчитав это мороком, продолжала дожидаться, когда же я усну так, чтобы больше никогда не проснуться. А, когда я очнулась в очередной раз, то вместо привычного потолка пещеры увидела потолок какого-то помещения. Странно, однако изменилось не только это, но и то, что ко мне снова вернулись дары моего разума. Я поняла это, когда почувствовала рядом с собой до боли знакомое присутствие моего светоносного советника. А, когда я повернула голову влево, то повстречалась с его золотыми глазами.

Вот так, книга, я оказалась здесь, в Элунее. Так что просите любить и жаловать, последняя из нумалианов, была перенесена в мир магии. Теперь это мой новый дом.

Заключение

Былых времён прошла вся радость,

Но память бережно о том храню.

И на душе одна лишь гадость,

Перед собою вижу только тьму.

Исчахли эти дни давно,

Как цветок Мирзида в скверный день.

И на душе уж не осталось ничего –

Радость света затмила смерти тень.

Мы – дети славы Беленгара,

Мы рождены из света были

И радовались жизни дару,

Как птенцы, расправив крылья.

В тот день печалей мы не знали,

Были рады солнца свету.

Нас манили горизонта дали,

Влекли нас поиски ответов.

Закатом зарево сменилось,

Вдруг почернели небеса.

Покинула нас Беленгара милость –

Вокруг царила только тьма.

Мы шагу сделать не могли –

Сковал нас прочно этот мрак.

Ничтожны мы в объятьях тьмы,

Не скрыться от неё никак.

Но вскоре зарево настало,

Вернулась жизнь с восходом дня.

Изведав всякого немало,

Город лицезрят глаза.

Златыми были все постройки.

Внутри чудесны и снаружи.

Прочны для времени и стойки.

Величья дух над ними кружит.

Прекрасен был весь этот град.

Всему подряд дивились мы:

Скамьи и множество лампад,

Деревья, парки и цветы.

Но лишь только вечер взялся

Заниматься в вышине,

Город начал пробуждаться

К жизни на ночной земле.

Иной народ узрели мы,

Они от нас отличны очень:

Мы – дети света, они – тьмы.

Мы живы днём, они же – ночью.

Объединяло нас одно.

Все мы – дети Беленгара.

И хоть в душе у них темно,

Не лишены отцова дара.

С тех самых пор мы все едины,

Одна могучая семья.

Завидуют нам горы и низины,

Ведь вместе ныне свет и тьма.

Таким вот образом начало

Союз могучий возымел.

Нумалианов было очень мало,

А хнег и тут, и там поспел.

Вместе все мы познавали

Других миров обычаи.

Не было вражды меж нами,

Невзирая на различия.

И так нам было суждено

Прожить всю вечность вместе.

Мы – две части одного.

Меж нами нет ни лжи, ни лести.

Вельзал наполнился величьем.

Злато стен огнём горит.

От городов иных он всем отличен.

И оплетал его стеблём Мирзид.

Много мы закатов и восходов

Встретили, плечом к плечу идя.

Вместе претерпели все невзгоды,

Но оттого лишь крепче стала вся семья.

Вместе мы встречали валирдалов,

Вместе дали бой тому врагу,

Кто, претерпев предназначения удары,

Нам навязал нелепую войну.

И хоть в той битве не было победы

Для нас, тем более для них,

Они свою историю поведали.

И путь их пролегал в мирах иных.

А далее настал период светлый,

Когда в наш мир явился сам Моран.

Он в величье разума одетый,

И ключ к познанья света ему дан.

Мы всячески внимали его слову.

Великий толк в том нами найден был.

Он открывает тайны небосвода,

Земли он тайны также нам открыл.

Дарг света нас привёл к тому величью,

Что Беленгар ещё вначале обещал.

Менялось всё. Не изменили мы обличья –

Всё также светлым оставался наш Вельзал.

Но чародейки, заглянув за грани света,

Гибель предрекали в скорый миг.

У тьмы они искали все ответы.

Возможно, тёмный дух в них так проник.

Услышав то, что нам гласят пророки,

Приготовились мы эту тьму прогнать.

Неотвратимо подходили эти сроки.

И не вернётся утраченное вспять.

В тот день, когда Моран Вельзал покинул,

Тьма покрыла светлый небосвод.

Вместе с ним ушла надежда, вера, сила.

И каждый понимал, что тьма грядёт.

Полчища созданий мрачнооких,

Ветер, разносящий тьму и смрад.

Тиран, могучий, сильный и жестокий,

Начать готов безумнейший парад.

Но нет же, тьма пришла совсем не так –

Она приблизилась к Вельзалу невзначай.

Предстал пред нами странствующий маг –

И вот тогда во тьму нырнул наш светлый край.

Глаз добрее этих мы не зрили,

Слаще голоса не слышали все мы.

И, поддавшись этой странной силе,

Мы усыпили разумы свои.

С тех пор Вельзал претерпевал упадок –

Тени отыскали там приют.

Сормадарону этот миг был очень сладок.

Нам же тьма и ложь лишь смерть несут.

Витабир, Григориан, Моран и Милья,

Чародейки-сёстры, даже Карлензор –

Мои слёзы имена их оросили,

Но облики их помню до сих пор.

И вот, я смерти жду в объятьях тьмы.

Грёзы и мечты давно разбиты.

Все исчезли, всё прошло, но позади

Остались неисчислимые мирзиды.

Примечание: в других вариациях рассказ «Неисчислимые мирзиды» соединён с рассказом «Камень на камне», которые в совокупности названы «Падение Сормадарона».