«Нечисть + ЖЭК = Гнилые Пеньки, или Как кот Васька навёл порядок»

«Нечисть + ЖЭК = Гнилые Пеньки, или Как кот Васька навёл порядок»

Глава 1

Всё началось с того, что Настя решила отдохнуть от цивилизации. Она сняла домик в деревне Гнилые Пеньки, где, по заверениям хозяйки, «тихо, спокойно и никто не тронет». Хозяйка была женщиной лет семидесяти с глазами, которые смотрели в две стороны одновременно, но Настя списала это на старческое косоглазие. Косоглазие, впрочем, не объясняло, почему напоследок хозяйка сказала: «Если что-то постучит в окно после заката – не открывайте.»

Вместе с Настей в домик приехал кот. Звали его Василием или просто Васькой, и он был настолько толстым, что его задние лапы жили отдельной жизнью и иногда не поспевали за передними. Васька не умел быстро бегать. Он умел эффектно падать на бок и лежать, глядя в пустоту с выражением лица человека, который только что понял всю тщетность бытия. Всю дорогу он орал в переноске так, будто его везли на эшафот, а не на свежий воздух.

– Успокойся, – шипела Настя на трассе. – Там будут мыши.

Васька на мгновение затих, обдумывая этот аргумент, а потом заорал с новой силой. Он мышей видел только на картинках и считал их мифическими существами вроде драконов.

Домик оказался кособоким, но уютным. К вечеру Настя разожгла печку, налила чаю и села на крыльцо. Васька, ободрённый тишиной, выполз на улицу, улёгся пузом на доски – так, что доски вежливо скрипнули, но терпели.

Именно тогда из-за сарая вышел Леший.

Нужно уточнить: Леший не выглядел как чудовище. Он выглядел как мужик, который заблудился в лесу лет сорок назад и с тех пор не нашёл выхода. Борода – спутанная, скомканная, которая даже не знала, что есть такой предмет, как расческа. Одежда из листьев и какой-то верёвки. На голове – воронье гнездо, причём с вороной, которая явно была в курсе и не одобряла.

– Здрасьте, – сказал Леший. Голос у него скрипел, как несмазанная дверь.

Настя поперхнулась чаем. Васька повернул голову на девяносто градусов – максимум его возможностей – и посмотрел на Лешего с интересом, потому что тот пах мхом и чем-то съедобным.

– Я тут живу, – пояснил Леший. – В лесу. Уже давно. Вы не пугайтесь, я пришёл вас предупредить.

– О чём? — спросила Настя, лихорадочно вспоминая, есть ли у неё в машине что-то тяжёлое.

– Не ходите в лес после заката. Там Болотник. Он… – Леший замялся, подбирая слово. – Ну, он как бы есть, но как бы его нет. И от этого он злится.

Васька в этот момент решил, что Леший – это, скорее всего, большая дружелюбная кошка, и попытался потереться о его ногу. Животное при этом издало звук, похожий на выдох сломанных мехов.

– Это кот? – изумился Леший.

– Это Васька, – сказала Настя. – Он толстый, но добрый.

– Не говорите Болотнику, что у вас есть кот, – серьёзно сказал Леший. – Он котов не любит. У него с ними старые счёты.

– Какие счёты?

– Один кот у него однажды съел лягушку. Болотник эту лягушку триста лет приручал. С тех пор он на всех кошек злой.

Васька, услышав слово «лягушка», оживился. Он не знал, что это, но звучало как еда.

Ворона на голове Лешего наконец не выдержала и каркнула. По выражению – что-то вроде «ну сколько можно об одном и том же».

– Это она про что? – спросила Настя.

– Она всё время это делает, – вздохнул Леший. – Я её спросил как-то «про что». Она ответила «кар». Я так и не понял, кар это «про Болотника» или «про меня».

Леший ушёл в лес, предупредив напоследок, что если Настя услышит ночью хлюпанье – это Болотник ходит и злится, а если он постучится в окно – это Болотник стоит и злится, и второе хуже. И чтобы она закрыла дверь и окна плотнее.

Настя допила чай. Васька доел то, что можно было доесть, – и лёг спать у трубы, где ему, как выяснится позже, было абсолютно не положено.

Глава 2

Ночь прошла спокойно, если не считать того, что Васька трижды пытался залезть на печь, дважды падал и один раз снёс табуретку. Табуретка, по всей видимости, была на стороне Иннокентия Федоровича – хотя кот этого ещё не знал, а Иннокентий Федорович ещё не знал, что он вообще существует, и оба распоряжались печью с одинаковой уверенностью собственника.

Настя спала плохо. Что-то ходило вокруг дома и вздыхало. Вздыхало оно по-хозяйски, со знанием дела – так вздыхают сантехники перед тем, как объявить, что «тут капать будет, и это надолго». Настя догадывалась, что это Болотник, и в какой-то момент чуть не вышла к нему с предложением записаться в очередь на приём. К утру вздохи кончились – видимо, ушли обедать.

Утром к домику пришла девушка. Звали её Марфа – в резиновых сапогах, с ведром клюквы и мрачным выражением лица. Лет ей было примерно двадцать пять, но глаза были как у человека, который повидал слишком много правительственных чиновников. Так и было: Марфа два года писала в администрацию, чтобы в Гнилых Пеньках починили мост через речку, и в итоге мост починила сама ю – а администрация прислала ответ, что её обращение «рассмотрено и передано в работу». Марфа эту бумажку повесила в туалете и гордо называла её «интерьером».

– Вы новенькая? – спросила Марфа. – Настя, да? Ага. Значит, вам Леший уже всё рассказал.

– Про Болотника?

– Ага. Не слушайте его. Леший в прошлом году сам испугался своего отражения и две недели в берлоге просидел. Точнее – это старый сарай дяди Толи, но Леший считает, что это берлога. Дядя Толя не спорит. У него в сарае теперь тепло, Леший вежливый, опять-таки крысу выгнал однажды. Толя теперь нарадоваться не может на квартиранта.

– А что с Болотником?

– Болотник есть, – сказала Марфа, ставя ведро на стол. – Но он не страшный. Он просто… нудный. Он будет вас преследовать, читать нотации и заставлять слушать истории про лягушек. Это хуже, чем ужас. Это как разговор со свекровью, только вечный и безостановочный. Жители Гнилых Пеньков уже разработали методику: киваете, говорите «да-да» и вспоминаете, зачем вы пришли. Я, например, вспоминаю мост.

– А если он подойдёт сзади?

– Тогда киваете через плечо. Работает, проверено.

– Погоди, – Настя нахмурилась. – То есть у вас тут нечисть ходит по деревне, и никто не вызывает ни полицию, ни священника, ни хотя бы санэпидемстанцию?

– Вызывали, – вздохнула Марфа. – Полиция приехала, составила протокол «обращение о неустановленном лице», опросила бабушек и уехала. Санэпидемстанция взяла пробу тины и не вернулась. Священник пришёл, посмотрел на Лешего, перекрестился и сказал, что это не его епархия. В прямом смысле: его епархия за рекой.

Васька в это время пытался залезть в ведро с клюквой. Он был уже наполовину внутри, задние лапы болтались в воздухе, как у неудачливого акробата. Осуществлял он это молча и сосредоточенно – как бухгалтер, который нашёл в отчёте лишний миллион и очень хочет успеть закрыть эту проблему до пятницы.

– Нельзя, – сказала Марфа, вытаскивая его за шкирку.

Васька издал оскорблённый вопль и всем своим видом показал, что его оскорбили до глубины души. Он упал на бок и замер, как мёртвый. Это был его протестный номер.

– Он всегда такой? – спросила Марфа.

– Всегда, – вздохнула Настя.

– Ага. Значит, Болотник его съест. Ему будет чем заняться.

Глава 3

Болотник появился на третий день. Он был невысоким, круглым, мокрым, с глазами, как две лягушачьи икринки. Пах он тиной, а говорил медленно, с паузами, как будто каждая фраза проходила через фильтр и никак не могла пройти.

Настя как раз вешала бельё. Васька лежал на крыльце и грелся, когда его тень накрыла чья-то фигура. Кот лениво приоткрыл один глаз, оценил ситуацию по принципу «бежать – не добегу, ползти – не доползу» и глаз закрыл обратно.

– Это… кот? – спросил Болотник. Голос был как у трубы, из которой капает вода.

– Кот, – подтвердила Настя.

– У меня… были… неприятности… с котами, – сказал Болотник. –Однажды… один кот… съел… мою лягушку… Я её… триста лет… приручал.

Васька, услышав знакомое слово, перевернулся на спину и заурчал. Он считал, что если он милый, то его не съедят. Логика у него была выстроена на уровне инстинктов, а инстинкты у Васьки были в основном гастрономические. До сих пор стратегия работала безотказно: за милость в этой жизни платили кормом.

– Это… другой… кот, – сказал Болотник, внимательно рассматривая Ваську. – Этот… толстый… Он не… догонит… даже мою тень.

Васька оскорбился. Он попытался встать, но запутался в собственных лапах и упал обратно. Болотник с минуту молча смотрел на это зрелище.

– Хорошо…, – наконец сказал он. – Я не… буду… его есть… Он… развлекает… меня.

И тут Болотник начал рассказывать. О лягушке. О том, как он её нашёл. О том, как он её кормил. О том, как он назвал её Акулиной. О том, как кот — не Васька, другой кот, рыжий и наглый – утащил Акулину в лес и там съел.

Настя слушала это в течение часа. Когда Болотник дошёл до момента, когда он нашёл нору кота, она уже пыталась вспомнить, есть ли в доме что-нибудь покрепче чая.

– И тогда… – говорил Болотник, – я… сказал… что… отомщу… всем котам… всех… времён…

Васька к тому моменту уснул. Он храпел.

Болотник побродил вокруг дома ещё с полчаса – проверял, как у Насте в хозяйстве обстоят дела с водой, и морально одобрил колодец, хотя колодец об этом не знал. Потом ушёл в лес, оставив на крыльце болотный след.

Вечером Настя долго сидела с чаем и думала, что в Гнилых Пеньках, в общем-то, тоже есть цивилизация. Просто со своей очередью на приём, своей бухгалтерией обид – триста лет одну лягушку помнить – и своим регламентом: не ходить в лес после заката. А потом легла спать.

Кот ночью пропал…

Глава 4

Настя искала его утром. По правилам жанра сначала она перевернула весь дом. Потом вышла на улицу и обнаружила, что в Гнилых Пеньках пропажа кота – событие общегосударственного масштаба. Марфа пришла с фонарём – фонарь был нужен для солидности, потому что уже светало, но Марфа считала, что поисковая операция без фонаря выглядит несерьёзно и жалобу потом не напишешь. Леший вылез из-за сарая с вороной на плече – ворона каркнула что-то явно ругательное.

– Болотник, – сказал Леший. – Это он.

– Он сказал, что не будет есть Ваську! – крикнула Настя.

– Он не съел. Он его украл. Чтобы тот его истории слушал.

– Так это похищение!

Нашли Ваську на болоте. Кот сидел на кочке, а перед ним сидел Болотник и рассказывал. Со стороны это выглядело как собеседование, на которое пришёл только один кандидат. Васька смотрел в воду с выражением полного отчаяния и иногда зевал.

– Он… согласился… слушать… – пояснил Болотник.

– Он не согласился, – сказала Настя. – Он просто не смог убежать.

Васька при виде Насти издал звук, который можно было перевести как «умоляю, забери меня отсюда». Он попытался подняться, но лапы разъехались на мокрых кочках, и он плюхнулся в воду. Выбрался он оттуда мокрым, грязным и обиженным, с тиной на ушах.

– Хорошо…, – сказал Болотник. – Я… верну… вам… кота… Но… у меня… есть… условие…

Он посмотрел на кота. Васька посмотрел на него. Обмен взглядами был долгим и по-деловому тяжёлым: две стороны, у каждой своя позиция, у обеих – ноль самоконтроля.

– Пусть… он… приходит… слушать… истории… раз в… неделю.

– Раз в месяц, – сказала Настя. – Иначе мы уедем.

– Раз в… две… недели, – сказал Болотник.

– Раз в месяц, – сказала Марфа. – И с чаем.

Болотник подумал. Потом кивнул. Это был единственный случай, когда кто-то видел, как Болотник на что-то соглашается. Леший потом рассказывал, что даже его ворона каркнула от удивления – а она каркала от удивления только один раз в 1954 году, и Леший до сих пор не знает, чему она тогда удивилась.

Ваську несла Настя на руках. Кот сидел мокрый, обиженный и с достоинством заложника при освобождении – не оборачивался, смотрел вперёд, всем видом показывая, что история его плена будет рассказана иначе. Дома он лёг у трубы и с ненавистью вылизывался. Труба была позиция Иннокентия Федоровича, но Иннокентий Федорович ещё не знал, что он существует, поэтому кот делил территорию с пустотой, а пустота, как известно, не спорит.

Болотник проводил их взглядом. Один раз в месяц. С чаем. Триста лет ждал слушателя – и вот подписал контракт с котом. До чего докатился.

Глава 5

Прошёл месяц. Васька приходил на болото раз в месяц. Ему это не нравилось, но он постепенно смирился. Иногда он даже приносил с собой что-нибудь съестное и делился с Болотником. Тот сначала отказывался, потом привык.

Леший начал выходить к дому чаще. Оказалось, он вполне приличный человек – просто у него не было хорошей компании тридцать лет. А когда появилась, выяснилось, что Леший знает о лесе такое, что не снилось ни одному экскурсоводу, и рассказывает это так, будто каждый гриб у него лично состоит на учёте. Про каждый пень он мог сказать: кто на нём сидел, что он о нём думал и почему пень обиделся. Пни в его исполнении были полноправными жителями деревни, и, честно говоря, некоторые из них были характернее соседей.

Марфа стала приходить пить чай по субботам. Она приносила пироги и новости, а Леший рассказывал, что видел в лесу. Так сформировалась полноценная редакция: Марфа – отдел новостей, Леший – отдел природы, Болотник – отдел долгих историй, который всем мешал, но который не увольняли по старой дружбе. Новости были местные, глубина – на одну деревню, и это было прекрасно: в Гнилых Пеньках наконец появилось средство массовой информации, и оно, в отличие от администрации, работало без выходных.

Однажды вечером, когда все сидели на крыльце, Васька вдруг поднял голову и посмотрел в сторону леса. Оттуда раздавался звук, похожий на тяжёлые шаги и хлюпанье.

– Это ещё кто? – спросила Настя.

Леший прищурился. Болотник замер. Марфа отложила пирог.

– Не знаю, – сказал Леший. – Но мне это уже не нравится.

Марфа посмотрела в темноту. Шаги были тяжёлые, размеренные и, что самое неприятное, уверенные – так ходят те, кто знает, куда идёт, а в Гнилых Пеньках за тридцать лет таким не ходил никто, включая Лешего, который до сих пор иногда сворачивал не туда.

Васька, к всеобщему удивлению, не убежал. Он остался сидеть на крыльце, глядя в темноту, и тихо урчал – впервые не от лени, а от чего-то другого. В его урчании была нотка, которую кот сам не смог бы расшифровать: что-то между «я насторожен» и «там кто-то, кто не вовремя». Кот волновался за территорию. Территория была официально не оформлена, но кот считал её своей по праву первого лежания.

– Он не боится, – прошептала Настя.

– Плохо, – сказал Леший. – Бояться тут надо всего. Это, между прочим, у нас основная техника безопасности.

– А у вас что, есть техника безопасности?

– Была. Одна строчка: «бояться». Остальные четыреста страниц про то, чего конкретно.

Шаги тем временем приближались.

Глава 6

Звук приближался медленно, но неотвратимо, как счёт за электричество. Сначала это было хлюпанье, потом – треск сучьев, потом – что-то похожее на то, как если бы кто-то тащил по лесу мешок с картошкой, только мешок был размером с трактор. Васька сидел на крыльце и смотрел в темноту с выражением кота, который впервые в жизни понял, что его вес – не главное преимущество. Он попытался встать, но лапы подкосились, и он сел обратно, издав короткий, жалобный звук.

– Так, – сказал Леший, поднимаясь. – Я пойду гляну.

– Сядь, – сказала Марфа. – Ты в прошлый раз «глянул» и три дня в сарае просидел.

– Это был медведь.

– Это была твоя тень.

Леший обиженно замолчал и сел обратно. Болотник, который в этот момент находился на крыльце впервые за всё время знакомства – его пригласили на чай, и он пришёл, потому что отказываться от приглашения было как-то не по-болотному, – поднял голову и принюхался. Он умел чувствовать воду. А всё, что приходило из чащи, всегда пахло водой.

– Это… не… Болотник…, – сказал он наконец. – Это… хуже…

– Что может быть хуже Болотника? – спросила Настя.

Болотник посмотрел на неё с укором.

– Много… чего… – ответил он. – Например… Кикимора… из… соседнего… болота… Она… приходит… раз… в… сто… лет… и… требует… дань…

– Какую дань?

– Еду… И… чтобы… её… развлекали…

Марфа вздохнула так, будто это было ожидаемо.

– Кикимора, – сказала она. – Ну конечно. У нас же тут курорт.

Из темноты вышла фигура. Это была женщина – высокая, худая, с волосами, которые больше напоминали мочалку, чем волосы, и в платье из тины. Она шла, высоко поднимая ноги, как будто переступала через лужи, которых не было. В руках у неё была корзина.

– Здравствуйте, – сказала Кикимора. Голос у неё был не скрипучий, не шипящий, а самый обычный, даже приятный. – Я слышала, у вас тут чай. И кот.

Васька при слове «кот» прижал уши и попытался стать меньше. У него это не получилось, потому что он был размером с небольшую подушку и примерно такой же формы.

– Кто вы? – спросила Настя.

– Кикимора. Из соседнего болота. Я пришла с миром. – Она поставила корзину на землю. – У меня к вам деловое предложение.

– Деловое? – переспросил Леший.

– А что, я по-вашему только пугать умею? – обиделась Кикимора. – Я, между прочим, в прошлом году договор с фермером заключила. Он мне – молоко, я ему – чтобы его коровы не терялись в тумане. Все довольны.

Марфа посмотрела на неё с подозрением.

– И что за предложение?

Кикимора открыла корзину. В ней сидела лягушка. Большая, зелёная, с глазами, которые смотрели в две стороны одновременно. Она была похожа на хозяйку дома, которая сдавала Насте домик, и Настя впервые задумалась, не является ли та Кикиморой хозяйкой.

– Это Акулина Вторая, – сказала Кикимора. – Она у меня украла ожерелье. Из тины. Ценное. Тина была редкая, с южного болота, привезённая. Я хочу, чтобы вы помогли мне его вернуть.

Лягушка выпрыгнула из корзины и направилась в сторону сарая.

– А мы тут при чём? – спросила Настя.

– Потому что она спрятала его в вашем сарае.

Все повернулись к сараю. Сарай стоял, как стоял всегда – кособокий, с дверью, которая не закрывалась, и с окном, которое было заколочено досками, но доски отходили. Из щели между досками торчал кусок чего-то блестящего.

– Это… не… моё… дело… – сказал Болотник и сделал шаг назад.

– Стоять, – сказала Кикимора. – Ты – сосед. Соседи помогают друг другу.

– Я… триста… лет… никому… не… помогал…

– Вот и начнёшь.

– Вот и начнёшь. Соседство – это не выбор, – сказала Кикимора. – Вы на болоте, я на болоте, лягушки у нас в семье. Значит, ты теперь в семейном подряде.

– Я… не… подписывал…

– Никто ничего не подписывает. В этом прелесть соседства. Подписывают, когда хотят разорвать, а разорвать соседство нельзя – можно только переехать. А вам некуда: у вас кот с обязательствами.

Болотник посмотрел на Ваську. Васька посмотрел на Болотника.

– Хорошо…, – сказал он. – Но… я… наблюдаю…

– Отлично, – сказала Кикимора. – Наблюдатель – это ведь тоже работа. Вознаграждение за наблюдение обсудим после. Чай входит в стоимость.

Глава 7

В сарае пахло сыростью и чем-то ещё, что Настя не смогла определить. Васька вошёл первым – не потому, что был смелым, а потому что его втолкнули. Он остановился посередине и посмотрел на всех с укором, как будто его предали.

Ожерелье висело на гвозде. Оно было сделано из тины, высушенной и сплетённой в косичку, и на нём висела ракушка. Ракушка была обычная, но в ней что-то блестело.

– Акулина Вторая, – сказала Кикимора, – выходи.

Лягушка сидела на полке и делала вид, что она тут ни при чём. Она смотрела в сторону и моргала с достоинством.

– Акулина, – повторила Кикимора. – Я знаю, что это ты.

Лягушка не двинулась. Тогда Кикимора повернулась к Ваське.

– Кот, – сказала она. – Ты можешь её достать?

Васька посмотрел на полку. Полка была на высоте метра от пола. Для нормального кота это был один прыжок. Для Васьки это было восхождение на Эверест. Он сел и посмотрел на Кикимору с выражением, которое можно было перевести как «вы серьёзно?».

– Он не прыгает, – сказала Настя. – Он падает.

– Тогда пусть падает на полку.

Настя взяла Ваську на руки. Он был тяжёлый, как мешок с цементом, и недовольный, как медведь, которого разбудили зимой. Она подняла его к полке, и Васька, поняв, что от него хотят, протянул лапу. Лапа была короткая и не доставала. Он потянулся. Лягушка отодвинулась. Он потянулся сильнее, и в этот момент его задние лапы соскользнули с Настиных рук, и Васька полетел вниз, увлекая за собой ожерелье, полку, банку с гвоздями и часть стены.

Грохот был такой, что Леший, стоявший снаружи, вскрикнул и упал в кусты. Ворона слетела с его плеча и каркнула что-то, что явно было ругательством.

Васька лежал на полу, придавленный полкой, с ожерельем на голове, и выглядел как кот, который только что совершил подвиг и теперь ждёт награды. Лягушка сидела на его спине и выглядела так, будто она тут главная.

– Ожерелье, – сказала Кикимора. – Отдайте.

Настя сняла ожерелье с Васьки. Он попытался его удержать, но не смог, потому что лапы были заняты – он лежал.

– Спасибо, – сказала Кикимора. Она надела ожерелье и повернулась к лягушке. – А ты… А ты… Я с тобой еще дома поговорю.

Лягушка моргнула. Было в этом моргании что-то такое, что говорило: «Я еще подумаю».

Глава 8

После этого вечера всё изменилось. Кикимора стала приходить регулярно – по пятницам, на чай. Она оказалась хорошей рассказчицей, и её истории были куда интереснее, чем бесконечные рассказы Болотника про Акулину Первую. Болотник сначала обижался, но потом привык и даже начал перебивать, когда Кикимора что-то путала.

Леший перестал прятаться за сараем и стал приходить открыто. Он починил крыльцо, потом дверь, потом сарай – тот самый, который Васька обрушил. Сарай получился лучше, чем был.

Марфа продолжала приносить пироги по субботам. Она говорила, что это традиция, и все согласились, что традиция хорошая.

Васька приходил на болото раз в две недели – он выторговал себе сокращение срока, потому что Кикимора сказала, что он «милый, хоть и толстый». Болотник сначала сопротивлялся, но потом смирился. Он даже стал рассказывать Ваське истории короче – понял, что кот всё равно не слушает.

Однажды вечером, когда все сидели на крыльце и пили чай, Кикимора сказала:

– А вы знаете, что здесь ещё кое-кто живет?

Все повернулись к ней.

– Кто? – спросил Леший.

– Домовой, – сказала она. – Из вашего дома. Он тут живёт. И он недоволен.

Настя посмотрела на неё.

– Недоволен чем?

– Тем, что вы заняли его место на печи. – Кикимора отхлебнула чай. – Он хочет вернуть своё. И он ждёт.

Васька, услышав слово «печь», поднял голову. Он тоже хотел вернуть своё.

Глава 9

Домового звали Иннокентий Федорович, и он был недоволен абсолютно всем. Недоволен он был тем, что Настя поставила на печь чайник. Недоволен тем, что Васька занял его место у трубы. Недоволен тем, что Леший починил дверь, потому что теперь она скрипела меньше, а Иннокентий Федорович скрип любил – это был его способ сообщать о своём присутствии.

Он появился на четвёртый день после разговора с Кикиморой. Был он маленький, седой, с бородой, которая напоминала пуховый платок, и в валенках. Валенки были единственной частью его образа, которая не вызывала вопросов. Всё остальное вызывало.

– Это Вы, – сказал он, указав на Настю, – поставили чайник на печь.

– Я. А что?

– А то, что я там сплю.

Настя посмотрела на печь.

– Я не знала, что Вы там спите.

– Всегда сплю. Двести лет. И тут – раз. Чайник. – Он произнёс это слово так, будто говорил о чём-то неприличном.

Васька в это время лежал на полу и смотрел на Иннокентия Федоровича с подозрением. Кот не любил новые вещи, а Иннокентий Федорович был новая вещь. Васька попытался встать, чтобы обозначить своё превосходство, но встал слишком резко и завалился на бок. Домовой с интересом посмотрел на это зрелище.

– Это что? – спросил он.

– Кот, – сказала Настя.

– Это не кот. Это мешок.

Васька оскорбился. Он попытался сделать вид, что падение было частью плана, и начал вылизывать лапу с таким достоинством, что даже Иннокентий Федорович на секунду засомневался.

– Так, – сказал домовой, – я пришёл не ссориться. Я пришёл договориться. Мы с вами теперь соседи. У меня условия.

– Какие?

– Первое: чайник не на печь. Второе: кот – не на моё место у трубы. Третье: по ночам не шуметь. Я ложусь в девять.

– В девять? – переспросила Настя.

– Я старый. Мне нужно высыпаться.

Марфа, которая в этот момент пила чай в углу, поставила кружку.

– Иннокентий Федорович, Вы же двести лет тут живёте. Почему вы раньше не показывались?

Домовой замялся. Это было заметно – он начал переступать с ноги на ногу, и его валенки скрипели.

– Не хотел, – сказал он наконец. – Тут до вас жили другие. Они меня не замечали. Я их не замечал. А потом приехала эта, – он кивнул на Настю, – и сразу начала переставлять мебель. Я вышел. А она поставила чайник. И я понял, что пора.

– Логично, – сказала Марфа.

– И вообще, – добавил Иннокентий Федорович, – у меня к вам ещё одно дело. Неприятное.

Все притихли. Даже Васька перестал вылизывать лапу.

– В лесу есть кое-кто. Он не из наших. Не Леший, не Болотник, не Кикимора. Он пришёл недавно. И он… – Домовой понизил голос. – Он забирает.

– Что забирает? – спросила Настя.

– Всех. Животных, птиц, людей. Он забирает по одному. Сначала он забрал воробья. Потом зайца. Потом собаку у дяди Толи.

– И что с ними? – спросил Леший, который слушал это, стоя у двери.

– Никто не знает, – Иннокентий Федорович посмотрел на всех по очереди. – Но я не советую оставаться в лесу после заката. И котам, – он посмотрел на Ваську, – тоже не советую разгуливать.

Васька при слове «котов» прижал уши. Он уже понял, что в этом лесу все имеют к котам претензии.

Глава 10

Следующие три дня прошли спокойно. Настя перестала ставить чайник на печь, Васька перестал спать у трубы, а по ночам все старались не шуметь, хотя Васька всё равно шумел, потому что во сне он дёргал лапами и издавал звуки, похожие на несмазанные ворота. Иннокентий Федорович сначала возмущался, но потом привык. Он даже стал разговаривать с котом – не потому, что любил его, а потому, что ему было скучно.

А потом пропала Кикимора.

Она не пришла в пятницу. Это было странно, потому что Кикимора приходила всегда. Марфа сходила на соседнее болото. Там было пусто. Лягушка Акулина Вторая сидела на кочке и смотрела в пространство.

– Что случилось? – спросила Марфа.

Лягушка моргнула. Это было всё, что она могла сделать.

Вернувшись, Марфа собрала всех.

– Она пропала, – сказала она. – И я думаю, я знаю, кто её забрал.

– Тот, кто забирает, – сказал Иннокентий Федорович.

– Да. И он забирает не просто так. Он меняет.

– Что значит меняет? – спросила Настя.

Марфа села на табурет. Лицо у неё было серьёзное, каким она его ещё ни разу не показывала.

– Когда-то давно, ещё до всех нас, в этом лесу жил Хозяин. Не такой, как Леший. Настоящий. Он следил за порядком. А потом пришёл кто-то, кто решил, что порядок можно менять. Он не убивает. Он переделывает. Забирает одного и делает его другим. Так появился Болотник – когда-то он был человеком. Так появилась Кикимора. Так появился Леший.

– Подождите, – сказал Леший. – Я всегда был Лешим.

– Не всегда. Ты не помнишь.

Леший задумался. Он действительно не помнил. Долго молчал. Потом полез за пазуху и достал то, что носил с собой сорок лет, не зная зачем: половинку расписной деревянной ложки. Край был обглодан временем, но красная снежинка на ручке ещё держалась.

– Вот, – сказал он непонятно кому. – Всё время ношу. Думаю – пригодится, чтобы суп мешать. Супа-то нет сорок лет.

– Половинки не бывает, – тихо сказала Марфа. – Половинки бывают только от целого.

– А вторая где?

– Не знаю. Но если человек носит половинку ложки, значит, где-то есть человек, который носит вторую.

Леший посмотрел на ложку так, как смотрят на документ, который давно пора было оформить, но страшно. И спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

На соседнем болоте тем временем Акулина Вторая сидела на кочке Кикиморы и сторожила её, как умеют только лягушки: неподвижно и с обидой. Рядом в тине торчала деревянная ложка – вторая половинка, воткнутая по ручку. Акулина Вторая периодически подходила и моргала на неё. Ожерелье из редкой южной тины Кикимора носила не зря: ракушка в нём была с того самого южного болота, где сорок лет назад утонула вторая половинка.

– И теперь он забрал Кикимору. – Марфа посмотрела на всех. – И он придёт за нами.

– Что делать? – спросил Иннокентий Федорович.

– Я не знаю, – сказала Марфа. – Я знаю только одно: он не любит, когда его не замечают. И он не любит, когда смеются.

Настя посмотрела на Ваську. Кот лежал на полу и спал, раскинув лапы. Он не был ни страшным, ни умным, ни быстрым. Но он умел одно: он умел быть настолько нелепым, что это раздражало даже тех, кто его любил.

– У меня есть идея, – сказала Настя.

Глава 11

Той ночью все собрались на крыльце. Леший принёс топор, который, как выяснилось, он всегда носил с собой – не потому, что был воинственным, а потому, что однажды забыл его в лесу и с тех пор не рисковал. Болотник пришёл весь мокрый и встал в стороне, потому что переделываться не хотел, а мокнуть ему было привычно. Иннокентий Федорович сидел на перилах с ухватом, который держал скорее для солидности. Марфа принесла пирог – традиция есть традиция, даже если на крыльцо вот-вот явится нечто необъяснимое. Васька лежал на самом видном месте и делал вид, что он тут главный.

Он пришёл ровно в полночь. Сначала ничего не было, только туман – плотный, как взбитые сливки, только серые и холодные. Потом из тумана вышел человек. Высокий, худой, в черном плаще, который казался сделанным из темноты. Лица у него не было. Вместо лица было что-то, что каждый видел по-своему: Настя видела школьную директрису, Леший – старосту из армии, Болотник – вообще ничего, потому что у него плохое зрение.

– Я пришёл, – сказал он. Голос ровный, без интонаций.

– Мы заметили, – сказала Настя. – Вы за пирогом или по делу?

– Я забираю. И переделываю.

– По какому праву? – спросил Леший.

– По праву сильного.

– А документы есть?

Человек из тумана замер. Такого вопроса он явно не ожидал.

– Какие документы?

– Ну, на переделку. На забирание. На всё вот это. – Леший обвёл рукой туман. – Вы же не можете просто прийти и забрать. Нужна бумага.

– Мне не нужна бумага.

– Всем нужна бумага, – сказал Иннокентий Федорович. – Я двести лет в этом доме живу и без бумаги ни одну полку не переставил. А вы тут целых людей переделываете.

Человек из тумана молчал. Он явно не готовился к такому повороту. Потом он сказал:

– Я пришёл за вами.

– Хорошо, – сказала Настя. – А мы пришли с вопросами. Первый: Вы когда забираете человека, Вы его предупреждаете заранее?

– Нет.

– Это невежливо. Второй: Вы оставляете ему время собрать вещи?

– Нет.

– Тоже невежливо. Третий: Вы ему объясняете, за что?

– Нет.

– Это совсем невежливо. Знаете, Вы больше похожи не на страшное лесное зло, а на управляющую компанию.

Болотник издал звук, похожий на бульканье. У него так получалось смеяться. Человек из тумана повернулся к нему.

– Ты тоже будешь шутить?

Болотник задумался. Он думал примерно минуту, потом сказал:

– Я… триста… лет… ни… с… кем… не… шутил… Но… могу… попробовать.

Он подумал ещё минуту и добавил:

– Кот… и… лягушка… заходят… в… бар… Лягушка… говорит… «ква»… Кот… говорит… «где… еда»… Всё. Я… больше… не… умею.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ворона Лешего переступает лапами у него на плече.

– Это был не смешной анекдот, – сказал наконец человек из тумана.

– Я… знаю…, — вздохнул Болотник. – Я… триста… лет… практиковался…

Человек из тумана повернулся обратно к Насте.

– Хватит. Я забираю Кикимору.

– Кикимора не тут, – сказала Марфа. – Вы её уже забрали. Или Вы забыли?

Человек из тумана помолчал.

– Забыл, – признался он. – Это было давно.

– Когда? – спросила Марфа.

– В четверг.

– Это было вчера.

– Для меня время идёт иначе.

– У всех так, – сказала Настя. – У нас тоже вчера был четверг, а кажется, что неделя прошла. Не надо эту карту разыгрывать.

Человек из тумана начал терять терпение. Это было видно по тому, как туман вокруг него стал гуще и начал расползаться в стороны.

– Я не буду с вами спорить, – сказал он. – Я просто заберу всех.

И вот тут Васька сделал то, чего от него никто не ждал. Он встал. Не упал, не завалился на бок, не запутался в лапах, а встал медленно и торжественно, как будто всю жизнь готовился к этому моменту. Он подошёл к человеку из тумана, сел перед ним и посмотрел на него снизу вверх.

– Что это? – спросил человек из тумана.

– Кот, – сказала Настя.

– Это – не кот. Это… – он замялся. – Это что-то толстое.

Васька прищурился. Слово «толстое» он знал. Это слово говорили все, кто его видел. И каждый раз он обижался по-своему. Сейчас он обиделся так, как ещё ни разу. Он поднял лапу, протянул её вперёд и коснулся края плаща человека из тумана.

И плащ отвалился. Целиком, как отваливается плохо приклеенная обойная полоса.

Человек из тумана стоял без плаща, и без плаща он был совсем не страшным. Это был дяденька в тренировочных штанах и майке, с заспанным лицом и тапочками на босу ногу. Тапочки были войлочные, с помпонами.

– Ой, – сказал дяденька.

Все молчали. Васька сидел гордый, как будто это он всё сделал специально.

– Вы кто? – спросила Настя.

– Иван. Из ЖЭКа.

– Какого ЖЭКа?

– Из районного. Я по вызову. Жалоба была на то, что в лесу нечисто стало. Ну, я пришёл, смотрю – правда нечисто. Вот, решил прибраться.

– Вы прибирались? – переспросил Леший. – Забирая людей?

– Ну а как ещё? Порядка не было. Я и навёл. По-своему.

– А Кикимора где?

– Отдыхает. У меня в подсобке. Я её в пятницу забрал, а обратно вернуть забыл. Сейчас приведу.

Он ушёл в туман и вернулся через пол часа, ведя за руку Кикимору. Она была в порядке, только в подсобке, судя по всему, было скучно – она зевала.

– А что с остальными? – спросила Марфа. – С воробьём, зайцем, собакой?

– Отпустил. Они сами разошлись. Собака, кстати, вернулась к дяде Толе и покусала его за то, что он её не искал.

Марфа вздохнула. Это был её фирменный вздох, означавший «ну хоть что-то в этом мире работает как надо».

– А Болотник? – спросил Леший. – Вы его тоже переделали?

– Болотника? – Иван посмотрел на Болотника. – Нет. Он был болотником, когда я пришёл. Я только назначил его ответственным за порядок на болоте. Он, кстати, с этим не справился.

– Я… не… хотел…, – сказал Болотник.

– Никто не хотел, – отрезал Иван. – Все не хотели. А порядок я наводил один.

– Я могу вернуть память, – сказал вдруг Иван. – Не человеку, а в человека. Всем, кто был переделан.

Леший достал из-за пазухи половинку ложки и посмотрел на неё.

– Давай, – сказал он.

Иван коснулся его плеча. Туман на секунду стал внутри Лешего, как вода – прозрачная, но до дна не видно. И Леший вспомнил.

Его звали Степан. Он был лесником, и у него была жена, которая каждое утро ставила на стол две ложки. Однажды он пошёл проверить гатъ и не вернулся. Она искала его три года. Люди потом рассказывали. Потом перестала. Нет, не перестала: стала искать тише, чтобы никто не видел, как это глупо выглядит, когда прошло сорок лет.

– Пол-ложки у тебя, – сказал Леший, и голос у него был не скрипучий, а самый обычный. – Другая, значит, у Кикиморы на болоте. Она её с юга принесла.

– Забрать память назад? – спросил Иван. – Я могу.

– Не надо, – Леший помолчал. – Если я снова Степан – то Степана никто не ждет. А Леший тут свой. Его ворона терпит, кот об него ноги трёт, бабки дрова берут. Пусть будет Леший. Память вернёшь и придётся прощаться. А я не умею прощаться, меня этому не учили, я всё время где-то терялся.

Он сунул ложку обратно за пазуху на старое место, к сердцу. И стало видно, что это – не привычка. Это прижизненный памятник самому себе.

Кикимора в это время молча сняла с ожерелья ракушку, достала вторую половинку ложки и протянула Лешему. Он взял, приложил к своей. Ложка совпала. Из двух половинок получилась целая – с трещиной посередине, но целая.

– Вот, – сказала Кикимора. – Теперь ты целый. Иди положи на стол.

– Стола у меня нет.

– Приобретёшь. У нас тут всё приобретается. Лягушки – вон, тоже когда-то приобрелись.

Настя смотрела на ложку – целую, с трещиной посередине. Потом она посмотрела на Ивана.

– Вы только что собирались забрать всех, – сказала она. – Так нельзя.

– А как можно?

– Можно спросить. Можно договориться. Можно чай попить. Мы вот договорились – с Лешим, с Болотником, с Кикиморой, даже с домовым.

Иван посмотрел на всех по очереди. На Лешего с топором, на которого он, в общем-то, не держал зла. На Болотника, который стоял мокрый и растерянный. На Кикимору, которая уже тянулась за пирогом. На Иннокентия Федоровича, который опустил ухват. На Ваську, который снова лежал на боку, потому что сидеть ему было тяжело.

– А с котом тоже договорились? – спросил Иван.

– С котом особенно, – сказала Настя. – Он у нас главный по договорённостям.

Иван сел на ступеньку и посмотрел на свои тапочки. Тапочки были старые. Помпоны облезли.

– Я двенадцать лет на этой работе, – сказал он. – Никто мне ни разу чаю не предложил.

Марфа отрезала ему пирог.

Утром Кикимора вернулась на своё болото. Иван ушёл к себе в ЖЭК, пообещав, что больше не будет наводить порядок без предупреждения. Леший отнёс топор обратно в лес – на всякий случай, но, скорее всего, навсегда. А потом пошёл к столяру за деревом: он стол обещал.

Болотник пришёл на чай и впервые за триста лет рассказал историю короче пяти минут.

А Васька получил двойную порцию, потому что спас всех – или, по крайней мере, всех развлёк. Он не понял разницы, но был не против. Он съел свою порцию, потом попытался съесть чужую, получил по лапе и лёг спать у трубы. Иннокентий Федорович разрешил – один раз можно.

Эпилог.

Через неделю Иван вернулся. Никто не успел даже испугаться. Он постучал в дверь, что для человека из тумана было нетипично, и вошёл с папкой.

– Разобрался, – сказал он. – Сверху сказали: раз вы здесь всё наладили, оформляем официально. Подпишите вот это.

В папке лежал бланк «Договор о содержании лесной территории в надлежащем виде». Ниже – должности. Леший получил должность «смотритель» с инструкцией из сорока пунктов, из которых он понял три, но подписал, потому что бумага была красивая. Болотника назначили «ответственным за водный режим» – он прочитал название должности восемь раз и сказал, что это самое осмысленное, что с ним делали за триста лет. Кикиморе выдали «удостоверение соседки» и график дежурств по пятницам, который она немедленно переписала под себя. Иннокентий Федорович отказаться не смог, потому что без подписи домового документ считался недействительным – об этом было в приложении номер четыре, которое никто не читал, кроме него.

Ваське выдали удостоверение. Настоящее, с печатью. В графе «должность» значилось: «главный по договорённостям». В графе «особые отметки»: «толстый, но это не обсуждается».

Васька посмотрел на удостоверение, потом на Ивана, потом снова на удостоверение. В его глазах происходила редкая для кота работа – он думал. Потом он поднял лапу и положил её на бланк рядом с подписью Ивана: чуть ниже, левее и насквозь. Так кот ставил подпись на всём, что считал своим: на диване, на одеяле и теперь на должности.

– Что он сделал? – спросил Иван.

– Подписал, – сказала Настя. – Это у него почерк такой. В графе «особые условия» теперь значится: «Раз в неделю – колбаса». Пункт не обсуждать.

Иван хотел было сказать, что особые условия согласовываются в порядке, предусмотренном приложением номер пять, но посмотрел коту в глаза и понял: у этого контрагента больше талонов на силу и меньше регламента, чем у него самого за двенадцать лет службы.

После этого кот удостоверение всё-таки попытался съесть. Уже не из недоверия, а из законной гордости: раз документ его, то и решать с ним, что делать, будет он. Получил по лапе и лёг спать у трубы, под которой теперь было официально закреплено за ним место. Иннокентий Федорович скрипел, но не спорил: против печати возражать бесполезно, он сам эту практику двести лет уважал.

К вечеру выяснилось, что за Иваном всё это время кто-то наблюдал. Ворона Лешего слетела с плеча, каркнула, и туман над поляной сложился в фигуру – строгую, в очках, с блокнотом.

– Проверка, – сказала ворона. – Областное управление. Жалоба поступила ещё в прошлом веке. Иван, вы опять всё сделали не по регламенту.

– Я навёл порядок!

– Без уведомления. Без акта. И кота чуть не переделали. – Ворона посмотрела на Ваську. – Хотя кот... кот молодец. В протокол запишу: «угрозу нейтрализовал методом касания».

Васька при слове «молодец» заурчал. Он не знал, что это, но звучало как еда.

В итоге всем вручили предписание: не пугать новых жильцов до заката, Кикиморе – вернуть ожерелье лягушке, а Болотника обязали к четырём часам культурного досуга в неделю, под которыми в протоколе значилось «рассказывание историй» с ограничением «не более пяти минут на историю, включая вдох».

Приехала хозяйка и Настя вернула ей ключи. Хозяйка посмотрела на неё двумя глазами одновременно, моргнула каждым отдельно и сказала:

– Приезжайте ещё. У нас тут тихо. Почти. Вы уже знаете.

И только Васька, уезжая, высунулся из переноски, посмотрел на лес и тихо урчал. Он знал то, чего не знали остальные: где-то за рекой, на третьем болоте, уже год жил кто-то, кто триста лет обиделся на лягушек. Но об этом – в следующем письме, которое Болотник напишет с орфографическими ошибками, а ворона проверит и завизирует.

Традиция есть традиция.