Небо для Баккена

Глава 1

Пролог

– Драконы отвернулись от нас.

– Это не так.

– Поводыри, Гест и Гида, погибли, «Соперник» исчез.

– Священную книгу уничтожить нельзя. В городе Гехте живет человек, видевший гибель обоих поводырей. Говорят, он держал книгу в руках. Там, на острове.

– Тогда он должен отдать книгу. И стать одним из нас. Если же он не согласится…

– На радость Драконам.

– Для скорой встречи с ними.

Глава 1

Солнце светит ярким светом, нахально пробиваясь сквозь плотно задернутые шторы. Зимой в Гехте день наступает поздно, значит, сейчас никак не раньше полудня. Ну и что, имеет человек право в свой свободный день поспать подольше? Несомненно, имеет. Но неужели эта истина наконец дошла до моих драгоценных родичей, что меня никто не будит?

Когда выходил из комнаты, что-то метнулось по скрипучим половицам из темного угла прямо под ноги. Кожаный мячик Вестри. Поднял и, задумчиво подбрасывая на ладони, спустился вниз.

Эй, люди!

В гостиной горит камин. Подушки на диване чуть примяты. В кресле лежит клубок шерсти с воткнутыми в него спицами и начатым вязаньем.

На подоконнике, рядом с комнатной розой в горшке, маленькая лужица пролитой воды.

И никого.

Заглянул на кухню. На столе котелок с дымящимся барком, вокруг составлены кружки. Пирог под полотенцем, еще теплый.

В прихожей на вешалке плащ Хельги и куртка Оле Свана. Сухие, явно висят тут со вчерашнего вечера.

В сумеречном доме тишина и безлюдье. Куда все провалились? Не могли же четыре человека и собака просто взять и исчезнуть бесследно?

Скрип за спиной. Тихо открывается дверь.

– Ларс, помоги-ка.

Оле, удерживая двумя руками таз, до краев наполненный снегом, пытается протиснуться в прихожую.

– Уф… Здоров же ты спать. Даже почтенная Гудрун оставила надежду накормить тебя завтраком, напоить молоком и ушла на рынок.

– Остальные где?

– Хельга решила пожалеть тебя после вчерашнего и сама пошла гулять с Вестри. Герда на заливе. Одна там. Минут сорок как уже. Так что, завтракать будешь? А молоко?

– Издеваешься?

– Тогда мы друг друга не видели.

Герда никогда не берет меня на прогулки по льду залива, а я и не настаиваю. И не обижаюсь. Знаю, если б моя радость могла, она бы поделилась со мной всеми секретами, но слишком глубинны отношения ведьмы и ее стихии, слишком личностны, их не объяснить, о них не рассказать словами другому человеку. Не зная в точности, что и как связывает Герду с водой, я понимаю и уважаю ее чувство, потому что так и для меня строчки древних хроник не просто выцветшие чернила на старом пергаменте, они делают давно минувшие события реальными, а ушедших людей – живыми. Но объяснить это толком я никак не могу.

Опершись о седло Скима, я смотрю, как Герда ступает по бескрайнему льду залива. Разводит руками, приседает, кружится. Она и так невысокого роста, а издали кажется маленькой красивой куколкой – из тех, что украшают часы и музыкальные шкатулки. Подставить бы ладони, принять ее, как величайшую драгоценность мира.

Движения Герды стали более ловкими и слаженными. Она танцевала на сверкающем снегу, и маленькие следы ее сплетались в загадочную рунную вязь.

И почудилось на секунды: под ногами у Герды не белая снежная гладь, а мелкие свинцовые волны и солнечные блики, и раздается тихий шелест и плеск, и прилетает запах океана, совсем такой, как на Птичьем острове: свежий, слегка дурманящий.

– Ларс!

Герда, смеясь, бежала ко мне. Маленькая танцующая куколка, приближаясь, превращалась в живую девушку. Так еще лучше. Я подставил руки.

Мы закружились по берегу. Все было прекрасно: бескрайние просторы залива, сверкающий серебром снег, голубое небо, солнце, счастливая девушка в моих объятиях. Герда, Герда, как же я люблю тебя.

Наконец мы остановились.

– Ларс! Мне кажется, еще немного, и залив ответит. Нужно только правильно позвать. Ведь в прошлый раз…

В прошлый раз, когда моей любимой ведьме удалось заклясть стихию, в потолок комнаты ударил такой столб воды, будто Герда колдовала не над кружкой, а над целым ведром. Хорошо хоть холодной. Но вымокли мы тогда здорово и нагоняй от домоправительницы Гудрун получили знатный. После того случая, во избежание порчи дома и имущества, было решено кудесничать исключительно в уединенном месте, на берегу замерзшего залива.

Герда – водяная ведьма. Самая настоящая, со всеми полагающимися способностями, только не ученая. Родителей своих она не знает, до шестнадцати лет прожила в приюте Благого Берне, оттуда ее забрала огненная колдунья Флоранса. Пламя и вода противоречат друг другу, потому городская ведьма и не смогла ничему научить Герду. Да и времени им было отпущено немного, Флоранса погибла. Больше ведьм в Гехте и ближайшей округе не оказалось, и Герде теперь приходится учиться самой. Что-то по крохам, по странице, по предложению нахожу для нее в книгах и хрониках я. Что-то она вдруг понимает – «знает» – сама. Когда мы плавали на Птичий остров зажигать маяк, Герда разговаривала с океаном, а вода слышала ее и исполняла просьбы. Но подле Гехта нет живой открытой воды, только промерзший до дна залив да закрытые колодцы, а влага, налитая в кружки и котелки, откликаться не хочет.

– Почему я слышала воду на Птичьем острове, а здесь – нет?

– Там была чистая вода, а залив заледенел до дна…

– Может быть. Как бы узнать это наверняка? – Глаза Герды сверкают полуночными сполохами. – Ой, Ларс, это все так непросто, так интересно! А я ничего не знаю, не умею. Ты мне поможешь?

– Да, да.

– Спрашивать надо по-особому, ведь вода отвечает очень коротко, а узнать надо как можно больше.

– Когда знаешь хотя бы немного, можно подумать и об остальном догадаться.

– Это как?

– Например, увидев…

Первое, что пришло в голову, – пятна крови на снегу. По ним можно понять, что на этом самом месте кому-то расквасили нос. Или кого-то проткнули шпагой. Но не стоит говорить такое Герде, тем более сегодня.

– Увидев мокрый ковер, поймешь, что кто-то ликвидировал следы.

– Следы чернил, которые кое-кто пролил, потому что держал бутыль и чернильницу на весу, а Вестри толкнул тебя под руку и сам испачкался, и ты потащил его мыть, а потом гонялся по всему дому за намыленной собакой.

– Правильно. Честно говоря, изумлен.

– Это Хельга тебя вычислила.

– Вот что бывает, когда сестра главный прознатчик в Палате Истины. Ничего утаить нельзя.

– А ты задумал иметь от нас секреты?

– Н-ну, кхарнов хвост в косички заплетать[1 - .Заниматься делом заведомо бессмысленным и обреченным на неудачу. Шерсть на хвосте у кхарна очень толстая и жесткая, ее состригают специальными ножницами и используют при изготовлении метел, щеток и корзин.]. Все равно все узнаете.

В таком маленьком спокойном городе, как Гехт, скрыть что-либо невозможно. Кто-нибудь обязательно что-нибудь заметит и поинтересуется происходящим у хессы главного прознатчика – если не у самой, так у ее мужа, капитана стражи, если не у самого, так у его дочери. А уж что поведают Гудрун на рынке, и представить страшно. Лучше я сам все расскажу любящим меня людям. Потому как все они тоже очень дороги мне, и я не хочу, чтобы волновались. Обязательно расскажу. Вечером. Когда вернусь. После.

– Ларс, а может, я такая бездарь?

– Просто у тебя не было достойной наставницы. Хочешь, поищем? В корабельных кланах, говорят, много водяниц. Астрид охотно примет тебя, поживешь в Рёнкюсте.

Герда, покусывая губу, смотрит в сторону:

– Нет, Ларс, ты ведь не сможешь поехать со мной. А разлучаться нам нельзя. Мне все кажется, с тобой тогда случится что-то плохое.

– Это в Гехте-то? Самое страшное, что мне здесь грозит, это помереть от тоски по тебе.

– Правда? Ай! Ларс, поставь на место!

– Кружу-верчу, дороги путаю, чтобы прочь пути не нашла, всегда при мне оставалась.

– Наглость какая, это я, ведьма, должна колдовать! Ну, погоди!

Стоило поставить Герду на землю, как грозная дочь капитана стражи проворным горностаем вывернулась из моих рук и, ухватив за грудки, ловкой подножкой опрокинула на спину в пушистый сугроб. Прижала, упершись в грудь коленом, и с кровожадным мявом затеребила шарф:

– Вот как мы поступаем с теми, кто кружит головы порядочным девушкам. И ходит в холода с распахнутым воротом. И без шапки. И вообще мерзнет.

Небо сегодня цвета бирюзы. Такое, наверное, бывает всего лишь раз в год. И на фоне его, словно солнышко, смеющееся раскрасневшееся личико Герды. Моя радость полюбила заплетать волосы в две косы, одна из них упала через плечо вперед, растрепавшийся конец щекочет мне висок. Слабо пахнет дымком камина в нашем доме: утром Герда сушила волосы у огня. Милость Драконов…

– Ларс! Что? Больно?

Герда склонилась совсем низко, она больше не улыбается.

– Герда… Я люблю тебя.

У ее губ вкус талого снега.

Жаль, но ни один поцелуй не длится слишком долго.

– Ведьма… Чаровница…

– Веришь в привороты?

– Нет. Ты и без колдовства… Чудо.

– Привораживать я тоже не умею. Ничегошеньки не знаю. Даже время в колечки заплетать не могу. А ты говоришь – ведьма.

Время. Чье сейчас время? Как бы мне сказать моей радости, что пора возвращаться домой?

А Герда уже сама трогательно трет глаза кулачками. Слишком много сил отнимают у неопытной ведьмы попытки говорить с заливом – если не сразу, то примерно час спустя ее начинает неодолимо клонить в сон. Сегодня моя радость и вовсе выложилась по полной – пришлось ее поддержать, иначе упала бы в снег.

Герда уютно ткнулась лбом мне в плечо:

– Ларс, прости. Я…

– Ничего, ничего, сейчас домой поедем.

Так и вез ее в объятиях, сонную, теплую, родную. И пусть весь город смотрит.

В дом внес на руках.

Навстречу попался Оле:

– Правильно, таких девушек на руках носить надо. Опять колдовала?

– Нет, просто пыталась говорить с океаном.

– Просто поговорить? А выматывается всякий раз, будто три часа по полосе препятствий носилась. Надо что-то с этим делать, а, Ларс?

– Ага, после решим.

Герда, хотя я готов всю жизнь держать ее вот так, у сердца, отнюдь не невесомая снежинка. Я поспешил отнести мою радость наверх, в ее комнату.

Вот так, теперь отдыхай. И спи, а не подглядывай. Когда проснешься, я уже вернусь. Вечер сегодня будет хороший, правда? Правда.

Я еще немного постоял на коленях возле кровати, любуясь на свернувшуюся калачиком уснувшую Герду, осторожно прикоснулся к ее пальчикам, потом собрал теплые вещи и уличные башмачки моей радости и понес вниз.

Строгая Гудрун приучила нас если не к порядку, то к привычке не раскидывать вещи вне своих комнат. На этом я попался. Не стал бы пристраивать промокшие варежки Герды на печку сушиться, а потом возвращать одежки на сбитую на бегу вешалку, не потратил бы лишнюю минуту и сумел бы разминуться с Хельгой и Вестри. А теперь они тут как тут. Будь сестра одна, я бы еще мог проскользнуть мимо, приняв донельзя деловой вид, но Вестри, подскочив, радостно вскинул лапы мне на плечи – от собаки не уйдешь. Хельга, стоя в дверях, задумчиво нас разглядывала.

Хельга, по мнению окружающих, сестра, о которой простой смертный может только мечтать. Я должен жалеть, что таких сокровищ у меня не дюжина. С недостачей позволяет смириться только то, что единственная сестрынька иногда бывает невероятной занудой. И сейчас, похоже, готовится сказать мне слово в полчаса протяженностью. Надо срочно переходить в контратаку.

– Да, да, да, согласен с тобой полностью, кто завел собаку, тот с ней и гуляет, буду обязательно, тебе спасибо большое, это только сегодня так получилось, что не получилось, Вестри, на!

Сую псу припасенный сухарик и примеряюсь одним длинным шагом прошмыгнуть за дверь. Почти удается.

– Ларс, что за тип пялился на нас вчера во время тренировки?

Хуже, чем общаться с собеседником, стоящим в соседнем помещении, только говорить, переступив через порог одной ногой. Обидишь ниссе-домового, и не будет тебе ни доброго пути, ни удачи в делах. Но я останавливаюсь.

– Не знаю. Чем конкретно тебе этот тип так не понравился?

– Он стоял довольно далеко, будто не хотел, чтобы кто-то догадался, что его интересует наш двор и мы. Но при этом смотрел оценивающе. Не на двор и дом, а на нас.

– Хельга, это просто вежливый человек, который не считает возможным лезть на чужую территорию. Может быть, бывший стражник или солдат, перебравшийся в Гехт из другого города, или проверяющий из столицы, решивший инкогнито разведать, на что вы, защита наша и оборона, способны с оружием. А может, какой-нибудь твой поклонник.

– Высокий, – настойчиво сказала Хельга. – Лица и фигуры не различить, он запахнулся в плащ и низко надвинул шляпу. Одет не бедно, но и без роскоши.

– Сестра, когда Оле начинает меня гонять, я и Дракона в трех шагах не замечу – не до того. За руки ж этот тип тебя не хватает. Если очень сильно раздражает, натрави на него Свана. Или меня дождись, все решим. Не сейчас, правда очень тороплюсь.

И я наконец покинул родной дом.

Времени оставалось совсем мало. Негоже опаздывать, но и бежать по улицам сломя голову – тоже. А вот идти быстрым шагом, придав лицу выражение ответственное и сосредоточенное, решение самое правильное. Так и шансов на то, что кто-нибудь прицепится, срочно требуя подтверждения того, что его предок состоял в гильдии медников почетным членом или, наоборот, никогда там не числился, но судился из-за дырявого горшка, значительно меньше. Хеск хронист торопится по делу – может, даже во славу города.

Что же это все-таки за неизвестный тип, умудрившийся так смутить Хельгу? То, что кто-то наблюдает за нашими тренировками, не новость. Когда Оле Сван с обнаженным торсом выходит плясать с двумя клинками, чуть ли не у всего женского населения Ратушного квартала находятся дела вне дома. Так и снуют по проулку туда-сюда. Даже вечно всем недовольная хесса Кёб величественно проплывает мимо нашего заднего двора. А когда Оле берется наставлять меня в фехтовании в светлое время суток, на ограде висят все окрестные мальчишки, и сапожник Андреас азартно потрясает костлявыми кулаками, поддерживает меня и капитана попеременно и дает ценные советы по ведению поединка. Иногда и другие люди, идущие проулком, останавливаются посмотреть. Но сестра не стала бы беспокоиться просто из-за любопытного прохожего. Что же было не так в тот день?

Тренировку начали поздно, когда уже стемнело, потому зажгли на дворе несколько ламп и фонарей. Оле клятвенно пообещал мне отдать весь завтрашний (то есть сегодняшний) день и потому веселился душой в полной мере.

Орудовал он одним только палашом, свободной рукой удерживая в крепком захвате слабо трепыхающуюся Хельгу. Бой не всегда бывает честным, один на один, случается, что противник прикрывается заложником. Капитан Сван ростом не вышел, он ниже своей супруги, но почти вдвое шире. Однако закрываться Хельгой ему очень удобно. Уже больше двадцати минут я верчусь вокруг, словно крыса у подвешенного на крюк окорока, но никак не могу нанести верный удар и достать Оле.

Свану наконец надоели эти пляски, и он с силой толкнул Хельгу прямо на меня. Я сумел подхватить сестру, развернуться, прикрывая ее, и даже отбить коварный выпад Оле.

– Ладно, годится, – одобрил капитан. – Теперь защита.

– Подождите. – Хельга стянула с лица плотный платок, предохраняющий от случайных ударов. – Дайте отдышаться.

Оле тут же проявил походную галантность: поставил ногу на крыльцо, предлагая жене сесть на его согнутое колено, а не на холодный камень, – и сестра этим с удовольствием воспользовалась.

Я оглянулся на окна родного дома. Герду и Вестри прогнали с холода, и теперь моя радость смотрит на меня из окна своей комнаты. Вестри снова взгромоздился на подоконник, и Герда обнимает его, положив подбородок псу на макушку. В глубине комнаты горит лампа, и фигуры девушки и собаки окружены сияющим ореолом.

– Эй, слышь, что говорю? – Оле двумя перстами подергал меня за рукав. – Ходят упорные слухи, что раз уж хронисты дают клятву служить городу и короне, то скоро вашу братию обяжут ходить в мундирах.

– И чему ты радуешься?

– Порядка больше будет. Хотел бы я поглядеть, как ты при полном параде будешь на стуле качаться и по перилам ездить.

– Увидишь, Оле, увидишь неоднократно.

– Пороть, – ласково сказал Сван. – Вожжами, на кхарню сведя. Чтоб страх имел перед старшими и почтение. Жаль, поздно уже. Учи дите, пока поперек лавки ложится. А этому дылде, пожалуй, уже и в длину коротка будет. Но ведь и другие способы есть… – Капитан задумчиво взвесил на руке один из своих палашей. – Хельга, подержишь?

Облаченная в старую плотную юбку и бригантину[2 - .Бригантина – доспех из пластин, наклепанных под суконную или стеганую основу.] сестра сладко потянулась:

– Чего только не сделаешь по просьбе любимого мужа.

Подошла со спины, обхватила меня за талию. Хельга снова изображала перепуганную жертву, но уже вырванную из лап злодея и теперь с визгом цепляющуюся за своего защитника.

– Ларс, когда ставишь нижний блок, не стоит выписывать такие дуги, достаточно просто распрямить локоть.

– Спасибо. Оле, руки любимой жене не оттяпаешь?

– Так ты защищай сестру единственную.

И началось.

Оружие у капитана настоящее, боевое, никаких учебных затупленных лезвий. От превращения в разобранную мозаику меня спасает несомненное мастерство, точность движений Свана, способного развернуть клинок в волосе от намеченной цели и ударить плашмя, и немного – собственное проворство. Оле рубит палашом без всякой жалости и снисхождения. Его наставническое кредо – «Пять раз прилетит, на шестой отскочишь». Только как отскочить, когда за спиной мечется «жертва» и надо не только оборонить ее от нападающего, но и уберечь от собственных неловких движений.

Уходя по дуге от очередного хитрого финта Свана, мы оказались лицом к проулку. Хельга тихо ойкнула: похоже, я все-таки наступил ей на ногу. Отвлекшись на сестру, чуть не пропустил косой замах Оле. Времени разглядывать проулок не было, да и необходимости такой тоже. Я просто скользнул взглядом, как если бы несся мимо на салазках вниз с горки. Но заметил, недалеко от нашей калитки за пределами света фонаря кто-то стоял. Взгляд зацепил лишь темный смазанный силуэт, почему же осталось чувство мимолетного неосознанного удивления: «Как он здесь оказался?» Кто – он?

Колокол на Часовой башне отметил время Кхарна, и мне стало не до раздумий. Опаздываю! Уже опоздал!

Последние версе до храма Ханделла я проделал несолидной рысью и только возле самого святилища перешел на размеренный шаг, подобающий событию. Уверенно и гордо обогнул угол и ступил на площадку позади храма – известное в городе место драк и поединков.

– Ну хоть кто-то явился! – приветствовал меня метельщик Кори. – Вам, вурдам, кодекс чести предписывает опаздывать на дуэль?

Глава 2

Глава 2

До сего дня мне еще не приходилось драться на дуэли. Осенью на Птичьем острове сошелся в поединке с двумя адептами кровожадной секты, вздумавшей пиратствовать недалеко от материка, но от честного боя там был только вызов, а потом все больше походило на обычную свалку, когда не действуют никакие правила и просто неистово дерешься, защищая жизнь свою и тех, кто тебе дорог. Было прежде еще сколько-то потасовок с оружием и без. Но в настоящей дуэли, строго по кодексу, в присутствии секундантов, с картелем и оговоренными условиями, на измеренной и осмотренной территории, не то чтобы не участвовал, но даже таковой не видел. Только в книжках читал. А теперь пришла пора узнать, насколько их авторы были правдивы.

Хельга считает дуэли сущей глупостью, а Оле Сван еще и вредительством. Что это за закон, позволяющий подданным короля безнаказанно убивать и калечить друг друга? А если подснежник перед грабежом запустит в жертву перчаткой? Страже что тогда, извиниться и удалиться – простите, хессе, что помешали промеж собой честно разобраться?

До недавнего времени я был согласен с родичами. До недавнего времени…

Чуть больше года назад, отказавшись от звания девушки, особо угодной Драконам, и отринув жреческое служение, бывшая приютская сиротка Герда решала, кем же ей теперь стать. Думала даже податься ко мне в ученицы, но два хрониста на одну семью – это чересчур много. Булочная Торы Хольм? Герда честно призналась, что после шестнадцати лет приютской голодухи не удержится и будет лакомиться, а потом мучиться – если не от угрызений совести, так от обжорства. Городская кхарня? Моя радость любит возиться со всякой живностью, но вряд ли суровые мужики – служители вил и стойла обрадуются девичьему обществу. Вернее, обрадуются, но не по тому поводу. В результате была выбрана оранжерея. Растения Герде тоже по нраву, а ухаживает за ними народ тихий, приличный, для юной девы безопасный.

Выбор оказался удачным. Герде понравилось среди зеленеющего и цветущего, а сама она понравилась растениям. Да и люди в оранжерее и вправду оказались подходящие.

И все было хорошо, но примерно две недели назад я понял, что моя радость больше не хочет ходить на службу. Ничтожные, почти незаметные знаки: задержалась дольше обычного, когда утром прощались на крыльце оранжереи, вечером выбежала раньше срока. Поначалу я радовался: вот как Герда меня любит, лишнюю секунду побыть вдвоем – и тем дорожит. Но почему же тогда грустна она не только при расставании?

Потом моя радость перестала рассказывать об оранжерейных делах. Раньше только и речей было о том, что проклюнулось, зазеленело, выросло, расцвело, начало плодоносить да благодаря кому это свершилось. А теперь молчит. Спросил, что случилось, – не ответила.

Потом служители оранжереи начали, заметив меня на улице, порскать в стороны, как мыши от лисицы. Что же, во имя Драконов, творится в этом зеленейшем заведении?

Пришлось взяться за выяснение решительно.

Оле Сван ввалился бы в подозрительное место во главе колонны стражников, дабы накрыть всех подозреваемых скопом и выяснить все и сразу. Хельга долго тянула бы ниточки, расспрашивая, сопоставляя, делая выводы, и наконец добыла неопровержимые улики. Метод родной сестры оказался мне ближе.

Чуть не помер от стыда и отвращения, выслеживая любимую девушку, выспрашивая о ней, слушая радостные сплетни и смущенные повествования.

Ой, Герда, Герда… Она все равно не рассказала бы мне ничего, с ее-то представлениями о том, что прилично, а что недопустимо, с вечным чувством собственной вины за все плохое, что с ней происходит, с неумением просить помощи. А окружающие хоть и знали, что творится, но бездействовали и молчали. Это ж не дуэль с возможным смертоубийством, а история обычная, житейская.

А ничего из ряда вон выходящего и вправду не случилось. В Университет, на механический факультет, из столицы приехали несколько студентов, их отправили на практику в оранжерею – изучать тамошние насосы, систему зеркал, отопления и прочее. И один из столичных гостей, некто Халлькель Керъяр вздумал приударить за Гердой.

В общем-то, я его понимаю. Герда такая славная, красивая. Но, как говорит Оле Сван, девушки, если она не шлюха, нужно добиваться, а не домогаться. А приставать к чужой невесте вовсе уж недостойно.

В Гехте покушаться на честь приличной женщины или девицы не рекомендуется. Вмиг нажалуется родственникам, и те явятся разбираться с хамом при помощи вил, шпаг или парочки уполномоченных законом стражников и повестки в суд. Действенно и сурово. Главное, скандал на весь город. Потому лучше спокойно прислать негодяю картель, предложив поединок один на один. Так честнее и благороднее.

Вызов на дуэль, вернее, поведение противника во время оного мало соответствовали описанному в книгах. Как вурд, человек благородной крови, может так… В общем, я абсолютно прав, что вызвал Халлькеля Керъяра на поединок.

Свидетелем я пригласил метельщика Кори. Во-первых, он искренне уверен, что подбивать клинья к чужой девчонке очень нехорошо. Во-вторых, сам уже несколько месяцев гоняет ухажеров от сдобной вдовушки Торы Хольм и собственной юной дочери, так что в делах такого рода сведущ. А в-третьих, что самое главное, Кори считает, что поединок дело правильное, а значит, не станет ни тащить меня за шиворот к Хельге на суд и расправу, ни с горестными воплями мчаться к капитану Свану, требуя ради моего же блага предотвратить грядущее кровопролитие.

А кто считает, что простой метельщик не должен вмешиваться в дела вурдов… Тот может оставаться при своем мнении.

И вот стоим мы с Кори на пустыре за храмом Ханделла, известном месте городских баталий, а ни противника, ни его секунданта не видать.

– Не знаю, что за место столица, – ворчит честный метельщик, – может, там и принято опаздывать на поединки, но в храм воина Троппера благому Берне молиться не ходят, раз живешь в городе, уважай наш обычай!

Подождали еще немного. Я взглянул на хронометр, и тут же удар колокола на Часовой башне подтвердил наши худшие подозрения. Любой прибор может сломаться и начать врать, но слепой звонарь Пер не ошибается никогда.

– Час! – произнес Кори замогильным голосом. – Мы ждем его целый час. За это время можно не только добраться сюда с Короны, но и получить по морде на всех попавшихся на пути перекрестках и даже дать сдачи.

– Может быть, он заблудился? Человек не местный, города не знает.

У меня нет никакого желания оправдывать Халлькеля Керъяра, гада и невежу, но все же он вурд, и трудно поверить, что потомок древнего рода может допустить урон чести, не явившись на поединок.

– Хех, заблудился! Такие из дому в одиночку не выходят – обязательно со слугой, а то и с несколькими. Еще и верхами все, убирай потом… А челядь на Короне вся местная, такая братия, где храм Меда или Берне, может не знать, а эту площадку ночью без фонаря отыщут.

Мы подождали еще час. Никого.

– Может, он вообще нас обдурил? – задумчиво сказал Кори. – Свалил втихаря из города, а мы тут… Пойдем-ка, Ларс, по домам.

Пошли. Кровожадный Кори предлагал раззвонить о бесчестном поступке Халлькеля Керъяра по всему городу, но я запретил ему это делать. Не из сострадания к противнику, а чтобы не трепали зря имя Герды. Метельщик все понял и одобрил.

– В случае чего мы с Торой за тебя, – сказал он на прощание. – И малая тоже. Эх, надо было по-простому морду набить, а то пока все эти церемонии… – Метельщик обреченно махнул рукой.

Попрощавшись, Кори направился в храм, что-то ему понадобилось от покровителя торговли или его служителей. Наверное, хочет попросить об удаче в делах для Торы. Мог бы не беспокоиться, выпечка хессы Хольм и без участия Ханделла славится на весь Гехт. Но, как бы ни была хороша жизнь любимого человека, все равно тревожишься за него и хочешь еще большего блага.

А я пошел домой.

Пока ждали бессовестного противника, стемнело. Не то чтоб было сильно поздно, но в Гехте так: летом и в полночь светло, а зимой фонари приходится зажигать сразу после обеда.

Народ с улиц как вымело. По вечерам добрые горожане предпочитают сидеть дома – теплее, светлее и безопаснее. Хотя ночное чудище хлына в Гехте больше не свирепствует, но столкнуться с грабителями-подснежниками тоже не лучший дар Драконов.

Не заметить человека на пустой улице сложно. Но все же, если б не думал столь усердно о незнакомце, встревожившем Хельгу, на нежданного попутчика, идущего по другой стороне улицы, я не обратил бы никакого внимания. Ничем не примечательный горожанин тащился следом, явно подстраиваясь под мой шаг, чтобы сохранить определенное расстояние. Если б я был важной персоной, подумал бы, что за мной идет слежка. Но кому нужен скромный хронист, и перед законом я чист, а если б и натворил чего, родичи-истинники давно бы уже сами душу вытрясли, а не стали бы вешать на хвост бубенчик.

Я еще раз оглянулся через плечо. Ничего особенного. Обычный припозднившийся прохожий. Страшно идти одному, вот он и старается пристроиться к попутчику, а расстояние держит, чтобы не отстать, но в то же время иметь возможность удрать, если прилично одетый юноша все же окажется замаскированным злодеем. Мне же опасаться вовсе нечего: у подснежников существует свой кодекс чести, следуя которому «приличные» грабители не нападают на детей, убогих и юродивых. Хронисты причислены к последним. К тому же даже на Пятке убийцы подкарауливают своих жертв в темных подворотнях, а не тащатся следом.

Так дошагали до нашего дома. От калитки я из озорства помахал попутчику рукой. Куда он пошел дальше, смотреть не стал.

Не успел закрыть за собой входную дверь, как оказался в объятиях Герды. Я не слышал, как моя радость сбежала по лестнице. Неужто в прихожей поджидала?

– Ларс, ну почему ты так долго? Я тревожилась за тебя. Нос холодный. И губы. Ты почему без шапки и без перчаток ходишь? Идем греться!

Из-за закрытой двери кухни доносится звяканье котелка для барка и тянет запахом свежей выпечки. Там, несомненно, тепло, но Герда за руку повела меня в гостиную.

А там мягкий уютный свет камина. И горючие кристаллы переливаются драгоценными цветами, от граната к янтарю. До чего же хорошо дома!

Герда опустилась на ковер у камина, потянула меня за собой.

– Ложись, ложись. Вот так. Глаза закрой.

Нет в мире ничего лучше и уютнее ее колен. И руки… Теплые нежные ладошки касаются лица, легко поглаживают, согревают, а у меня дыхание перехватывает от любви и нежности.

– Теперь давай руки.

Герда, милая Герда, любимая. Ни жизни за нее не жалко, ничего.

– Ты где был? – спрашивает Герда. – В архиве? Или в Университете, в библиотеке? Искал что-то про Фьерхольм?

Фьерхольм – так звался город, стоявший прежде на Птичьем острове. Много веков назад, во время прихода ледника, он целиком ушел под воду. Все его жители погибли бы, но ведьма Стейнмунн упросила океан дать людям сутки отсрочки. Чтобы спасти себя, сил и времени ведунье уже не хватило. Она так и не узнала, успели ли ее сограждане добраться до материка. Призрак ведьмы до сих пор обитает на Птичьем острове. Мы с Гердой обещали Стейнмунн выяснить все, что удастся, о жителях Фьерхольма. Я роюсь в древних хрониках, а драгоценная моя ведьма пытается спросить у залива. Ведь вода вездесуща, она знает все.

– Где ты был? – моя радость смотрела встревоженно.

Ну что, хронист, сознавайся.

– Герда, я…

– Вот так растишь, растишь брата, а потом он – раз! – и, не поздоровавшись с сестрой, на колени к чужой девице.

В дверях, вольно опираясь рукой о косяк, стояла Хельга. Позади нее в коридоре изнывал Вестри. Сестра поставила ногу так, что пес, как ни старался, не мог проникнуть в комнату.

– Это с каких же пор Герда стала нам посторонней?

Услышать ответ сестры не довелось. Вестри все-таки прорвался, и мне пришлось срочно вставать, дабы не быть придавленным к полу и зализанным насмерть.

– Идемте ужинать, – сказала Хельга. – Гудрун заявила, что ждет еще три минуты, а потом…

Испытать на себе гнев домоправительницы не хотел никто.

Ужин – единственная в течение дня трапеза, за которой мы собираемся вместе. С утра никто, кроме основательного Оле, есть не хочет, да и некогда: вся семья, за исключением Гудрун, дрыхнет до последней минуты. Чуть не на бегу ухватить пару пирожков или блинчиков, кружку барка – вот и весь завтрак. Пообедать всем вместе получается редко – кто когда вернулся из города, того тогда домоправительница и кормит. А ведь есть еще трактир «Три петуха» и булочная Торы Хольм, куда мы в окаянстве своем частенько днем заскакиваем. Посему ужин, особенно в свободный день, когда никому не надо на службу, действо священное. Длительное и торжественное. Но и тут мы умудряемся нарушить ритуал.

– Заходил Магнус Берн, – говорит мне Хельга, стоит Гудрун отправиться в кладовку за чистыми салфетками. – Спрашивал, пойдешь ли ты сегодня в ратушу.

– Ночью?!

Это все из-за книги. Почтенный букинист обнаружил в своей лавке «Гербариум, или Список растений, от ледника в оранжереях сбереженных» – книгу, написанную более ста лет назад, в существование которой он не верил, и, сдержав обещание, отдал ее мне, а я подарил «Гербариум» Герде. И все были бы довольны и рады, но хеск Магнус вдруг осознал, какое сокровище выпустил из рук, и теперь крутится, как фунс вокруг колдуна, подкарауливает меня возле ратуши, умоляет попросить у Герды книгу на время. Полистает пару часов, пристроившись в кресле для посетителей, погладит обложку, вернет со вздохом, а через день все по новой. Просить «Гербариум» у Герды лично букинист не соглашается, так как считает, что своими частыми визитами в оранжерею может юную деву скомпрометировать.

При всем уважении мы Магнуса Берна уже видеть не можем. Герде книги не жалко, но – надоел! Приходил бы днем к нам домой, любовался своим раритетом да с почтенной вдовой Гудрун о жизни рассуждал, так нет, боится нарушить наш семейный покой.

– Да отдайте вы ему, наконец, эту книжку, – щедро посоветовал Оле. – Раз уж она человеку так нужна.

– Герде она тоже нужна.

Моя радость скромно опускает глаза. Она давно вручила бы хеску Магнусу книгу, без которой букинисту жизни нет, но ведь «Гербариум» мой подарок, нехорошо от него отказываться. Это Герда. Она и мышь из кладовки не выгонит, побоявшись обидеть. Но если придется кого-то защищать… Разбегайтесь, враги, да хоронитесь лучше!

– Очумеете вы все трое, – добродушно предрек Оле, – если и дальше будете так с этим «Гербариумом» носиться. Было б еще чего ради.

– Ты еще скажи, что все зло в мире от книг.

– Не от самих книг, а от неправильного их понимания.

– Если я все верно уяснила, – Хельга аккуратно положила нож и вилку рядом с тарелкой, – Герде важно содержимое «Гербариума», а хеску букинисту сама старая книга. Так отдайте ее тому же Магнусу в мастерскую, пусть перепишут. Ларс, подаришь Герде копию, букинист пусть забирает оригинал.

Продолжить разговор не удалось. Вернулась Гудрун, и все с честными лицами уткнулись в свои тарелки. Тем более что действительно вкусно.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Целый год, четыре месяца и двадцать пять дней Герда жила счастливо. Можно было бы и точное количество часов назвать, Ларс, дурачась, однажды уже начал загибать пальцы, подсчитывая, но так мелочиться перед судьбой нельзя – сколько ни есть, все мое, за все спасибо. Для себя знала: счастье началось в ту минуту, когда, спасаясь от преследователей, прямо на улице влетела в объятия Ларса и, подняв взгляд, увидела серые глаза в опушке золотистых ресниц и растерянную улыбку. И с тех пор жила в радости каждый день, каждую минуту, даже когда сомневалась, боялась, верила в плохое, даже когда подумать не могла, что будут вместе. Потому что Ларс есть. А еще счастливее потому, что любит.

Но теперь начал сниться сон. Один и тот же – тревожный, предвещающий беду. Полынья посреди заснеженного озера, соскальзывающая с края ее рука Ларса. Серебряное кольцо на пальце отражает луч солнца.

Первый раз все это привиделось перед поездкой на Птичий остров, последний – вчера. И приснилось-то как раз тогда, когда дремала после прогулки по заливу. Всем известно: ночной сон пальцем грозит, а дневной в колокола бьет. Одно хорошо, сразу никогда не сбывается. И тот, кого судьба предупредила, может попытаться ее переиграть.

Понимать проклятый сон буквально нельзя. Взять ту же полынью: нет в Гехте ничего подобного, тонуть здесь можно разве что в колодце. Беда случится, если Ларс уедет из города? Или вода тут вовсе ни при чем? А знак-предостережение, как Герда уже однажды думала, кольцо?

На Птичьем острове Ларс снял символ обручения, но ведь кольцо все равно было его. Так просто судьбу не перехитришь, надо, чтобы увиденное в вещем сне вообще никак не могло сбыться.

Женщины носят все кольца Хустри, мужчины – только то, которое соответствует семейному положению. Выйти замуж за Ларса, и серебряное помолвочное кольцо на его руке сменится золотом законного брака. Это и так случится в конце зимы, когда Ларсу исполнится восемнадцать. Но до этого еще так далеко!

Сколько лет ей самой, Герда не знала. В приюте Благого Берне учитывали только число воспитанников, а имена их и возраст никого не интересовали. В большой мир выпускали, как только кто-нибудь из горожан изъявлял желание забрать ребенка или когда тот начинал выглядеть более-менее взрослым и способным зарабатывать себе на жизнь. К тому же все документы, подтверждающие появление в приюте Герды, давно отдали в архив, и где они теперь, никто не знал и знать не хотел.

Ларс, правда, не так давно повстречал семью, которая могла быть Герде родной, но, узнав, как и почему эти люди отказались от младшей дочери, девушка не хотела не только общаться с ними, но и чтобы они когда-либо вообще о ней узнали. Даже единственную найденную в архиве выписку из приюта, которую можно было как-то связать с ее прошлым, сожгла.

Расспросив о детских воспоминаниях, которые были отнюдь не богаты, Ларс как-то исхитрился вычислить по хроникам ее год рождения, а месяц и день назначили тот, когда Герду удочерил Оле Сван. Все просто решили, что ей в этот день исполнилось восемнадцать. Уже совершеннолетняя. Замуж можно.

От мыслей таких становилось радостно, но и жутко. Одно дело – принимать ухаживания в ранге невесты, думая о свадьбе, которая когда еще будет, все равно что «вот была б я королевской дочерью», больше воображать, чем размышлять о реальных событиях, но совсем другое – уже через несколько месяцев выйти замуж и быть… женой.

Но хватит прятаться за маленькую милую девочку, которую все любят и балуют. И за которую все решают. Тем более что всего, что происходит в замужестве, тоже хотелось.

Призналась в этом себе совсем недавно.

Хоть и видела Ларса каждый день утром и вечером, этого было мало. Иногда, сославшись на какое-нибудь срочное дело, убегала из оранжереи, быстро добиралась до ратуши и, убедившись, что в коридоре никого нет, приоткрывала дверь и заглядывала в кабинет Ларса. Смотрела, как он перебирает на столе листки коры серого дерева и тома хроник, что-то пишет или читает, то улыбается, а то хмурит четко очерченные брови, задумавшись, крутит в длинных пальцах перо. Думала, почему никто в городе не замечает, какой Ларс красивый. Пробовала поговорить об этом с домашними, но Хельга только махнула рукой: «В твоих же интересах! А то гоняли бы сейчас на пару Ларсовых воздыхательниц из-под окон», а Гудрун запричитала: «Худой, бледный, не ест ничего, какая уж тут красота!»

Все равно Ларс самый лучший. Умный, добрый, смелый. Вот папа Оле, когда сказала ему об этом, только хмыкнул, примеряясь к кружке с барком, чтобы не замочить усы: «А то! За другого я б тебя, доча, замуж не благословил».

И от слов этих стало так невозможно радостно…

Оклик строгого отца «Эй, дочь моя, ты…» оборвал стук захлопнувшейся двери.

От дома Къолей до ратуши совсем недалеко.

Целовались с Ларсом в его кабинете, сладко, но невинно. И вдруг накатило такое острое, сильное желание большего, что, испугавшись самой себя, вырвалась, оттолкнула парня и задала такого стрекача, как не бегала со времен недоброй памяти приюта.

Дома, хвала Драконам, никого не оказалась, даже папа Оле уже ушел на службу. Прошмыгнула в свою комнату и заперла дверь на щеколду, чего здесь никогда не делала.

К ужину выйти все же пришлось. Наскоро поковырялась в своей тарелке и удрала наверх. Выносить растерянный, виноватый взгляд Ларса сил не было.

Спустя некоторое время дверная ручка заходила вверх-вниз. Раздалось звяканье посуды. Гудрун с какой-нибудь едой. Мысль о том, что кто-то в доме плохо покушал, для доброй домоправительницы невыносима. Герда затаилась. Пусть Гудрун решит, что подопечная спит, а сегодняшний выверт спишет на обычные женские дела. Хельга и та раз в месяц сама не своя.

Домоправительница удалилась. На смену ей явился Вестри и тоже принялся ломиться в дверь. Не пустила. Хотя его можно было бы. Пес, даже если догадывается, о чем думает младшая хозяйка, никому не расскажет.

«Если грешных мыслей нет, то и греха не будет» – единственная фраза, которую папа Оле помнит из «Завещания Драконов» и которую очень любит повторять по любому поводу. А теперь они, мысли эти, появились. И у Ларса, кажется, тоже… Вот так героини романов, поддавшись минутной слабости, теряли честное имя, и опозоренная семья прогоняла их прочь. «На мороз, в домашних башмаках, в пеньюаре и папильотках», – продолжил внутренний голос с насмешливыми интонациями Ларса.

Нет, из дома Къолей ее никто не выгонит, но из-за доброты этой и душевной щедрости еще страшнее подвести семью, людей, ей, Герде, доверяющих.

Ох, какая же она все-таки испорченная! Или нет? Ведь не блуд же творить собралась, а в законный брак по любви вступить. А замуж выходят не только для того, чтобы хозяйство вести. Наверное, действительно уже пора. А то вот… И сон проклятый снится. И Ларса обидела. Что он теперь думает? Влетела встрепанная, запыхавшаяся, сперва на шею кинулась, потом удрала, как от медведя.

Если бы Ларс был в своей комнате, Герда ни за что не решилась бы к нему войти. Но он одиноко сидел в гостиной, задумчиво двигая по узору скатерти дракончика-чернильницу одному ему ведомым маршрутом.

Надо бы подойти, но ноги будто сунуты в ведра с замерзшей в лед водой. Ну же! Изобрази бойкую, уверенную в себе девчонку, как в самом начале знакомства.

– Ларс.

Обернулся.

– Герда, я…

– Ларс, никак нельзя венчаться до совершеннолетия?

– Можно, только для этого нужно особое разрешение родителей или опекунов. Обоснование. Канитель жуткая. А… зачем?

Не опускать глаза, смотреть прямо на него, иначе не получится сказать сейчас, а потом – решиться еще раз.

– Чтобы не ждать лишние полгода. Я люблю тебя. Я хочу за тебя замуж. Хочу спать с тобой в одной постели. И все прочее. Но также хочу идти под венец девицей.

Ларс сидел красный, как заходящее солнце. А пальцы, вцепившиеся в край стола, совсем побелели. Да, приличные девушки такого не говорят. Тут нужно приютское прошлое.

– Мы у Благого Берне часто воображали, как кто будет выходить замуж. Какое будет платье, фата, туфельки, перчатки. Мечтали, хотя все знали, что приютских девчонок не берут в семьи. Только в служанки или содержанки. Хотя первое не исключает второго. (А ведь когда только попала в дом Къолей, думала, что как раз так. Но была согласна, на все согласна. Лишь бы с Ларсом… А когда осторожно спросила у Хельги, кем из двух предстоит стать, выражение у благородной вурдессы было, словно ее ударили по лицу.) Понимаешь, для меня выйти замуж по любви – это как чудо, сказка. Совсем другая жизнь. Считается, что всего: платья из золотистого кружева и дорогой ткани, фаты, брачного кольца – достойна только невинная девушка. Я хочу быть честной перед людьми и Хустри… А сегодня… Не сердись на меня!

Ларс судорожно вздохнул:

– Герда, милая… Я… Я знаю, девушка должна сама решать, когда готова. Я согласен ждать, сколько потребуется.

Три шага через гостиную, как на крыльях через пропасть. Добежала, обняла, уткнулась лицом в грудь:

– Ларс… Я не только из-за… Порядочная девушка не должна такое говорить… Ты теперь думаешь, что я…

– Я думаю, что ты самая замечательная девушка на свете, самая смелая, самая честная. Самая любящая, самая любимая.

– Я не хочу, не могу потерять тебя… Замуж только за тебя пойду… А умрешь – и я жить не буду…

Ларс поднялся и, бережно посадив Герду на стул, встал перед ней на колени.

– Герда, пожалуйста, посмотри на меня. Я знаю все? Тебе кто-то что-то сказал? Что-то обидное? Плохое?

Рассказать ему про…? Нет, нет, рассердится, захочет вступиться. Уберечь его от всего плохого, злого, грязного. А с охальником тем уже сама разобралась, долго теперь не сунется.

Крепко зажмурившись, чтобы и взгляд не выдал, Герда помотала головой и снова уткнулась Ларсу в грудь, как в норку юркнула.

– Нам всегда надо быть вместе… И верить друг другу… Тогда ничего плохого… Вдвоем справимся… Доверять…

Плечо Ларса под ее рукой слегка дрогнуло. Нет, показалось.

– А как же иначе? Только перестань плакать. А то начнешь прятаться, стесняться: нос, мол, распух, глаза красные. И не посмотреть на тебя будет.

– Да-а, чего смотреть, когда страшная?

– Значит, я люблю чудище колодезное. Или ты принцесса, злым колдуном в страшилище превращенная? Если поцеловать, спадут чары?

Только перед самым рассветом смогли они разомкнуть объятия и, простившись на несколько часов, разойтись полусонными по своим комнатам. А через сорок минут в дверь дома Къолей постучал гонец, прискакавший с Восточного тракта с важной вестью.

Глава 3

Глава 3

Когда чуть не половина семьи служит в Палате Истины, о спокойной, размеренной жизни можно и не думать. Как это не раз уже бывало, Хельгу и Оле подняли до рассвета. На тракте, ведущем в Форк, ближе к нашему городу, то ли кого-то выследили, то ли уже поймали, но присутствие капитана городской стражи и главного прознатчика Гехта было необходимо.

Несмотря на ранний подъем, Оле и Хельга были бодры, собранны и деятельны. Это мы с Гердой колышемся, как привидения, и чуть не стукнулись лбами, вывалившись из комнат в коридор. На воздухе стало полегче, но все равно кованые перила крыльца оказались как нельзя кстати. Уцепился и почти повис в вертикальном положении, свободной рукой обняв Герду, которой тоже была необходима поддержка.

В принципе, все прекрасно собрались бы и уехали и без нашего присутствия. Но на-а-адо же обнять на прощание любимую сестру. И выслушать наставления будущего тестя.

Пока Гудрун носилась, как фунсовка на кочерге, собирая наших охранителей в дорогу («Хельга, штаны теплые надела?»), а сама хесса главный прознатчик, сидя на седельной суме, романтично созерцала бледные предутренние звезды и поглаживала устроившегося досыпать на крыльце Вестри, Оле вещал о важном:

– Герда, одна поздно не ходи. Ларс, ты ее вечером встречай обязательно.

– Да.

– На Пятку до моего возвращения не суйся. Нет там ничего важного, чтоб одному в воровской квартал лезть.

– Да.

– Гудрун тут помогайте. Воды принести, снега с крыши, кристаллов горючих.

– Да.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– По шее хочешь?

– Да.

– Ты ж мышь! Проснись уже, сейчас Герду уронишь!

– Нет.

Оле все же удалось добиться от нас с Гердой обещания вести себя хорошо и прилично, не позорить его седины (чуть меньше полутора лет назад, в возрасте сорока одного года, капитан Сван избавился от курчавой светлой от природы шевелюры и с тех пор аккуратно бреет череп), слушаться Гудрун, хорошо кушать и вовремя ложиться спать (кажется, это уже сама домоправительница вставила). На том наставления и закончились.

Наконец все были собраны и посажены в седла, обняты и поцелованы на прощание. Оле показал нам отцовский кулак («И чтоб без глупостей!»), Хельга улыбнулась своей королевской улыбкой, и наши тронулись в путь. Лишь у ворот на секунду замешкались: какой-то ранний прохожий вспугнутой курицей шарахнулся чуть ли не из-под копыт кхарнов. А мы, оставшиеся, отправились в дом досматривать сны.

Оле Сван любит порассуждать о том, что не понимает, почему служители оранжереи до сих пор меня терпят, а не собрались всем миром и не вытолкали за порог своего заведения, лишив права вернуться. Ошиваюсь там постоянно, мешаю людям цветы поливать, да еще и Герда из-за того, что я ее провожаю и мы долго прощаемся, постоянно опаздывает.

Наглая клевета, пустой поклеп. Во-первых, помимо оранжереи я еще много где бываю, есть дела служебные и личные. Во-вторых, не только никому не мешаю, но даже никогда не отказываюсь помочь – например, поднести тяжелую лейку с водой, и не только Герде. В-третьих, капитан Сван сам ежедневно провожает мою сестру на службу, даже если ему в тот день в караулку можно не приходить, и стражнической своей галантностью уже восьмой год веселит весь город. А в-четвертых, никогда Герда и не опаздывает.

Вот и сегодня мы успели вовремя. Слепой звонарь Пер на Часовой башне только начал отбивать первый удар, означающий начало очередного часа, а мы уже стояли на крыльце оранжереи. Время Орла, целых одиннадцать ударов колокола. Пока Пер будет раскачивать медный колокольный язык, пока басовитый гул будет плыть над городом, сперва постепенно набирая силу, потом неспешно затихая, пока колокол будет солидно молчать, словно оценивая свой голос и готовясь к следующему вескому слову, – все это драгоценные лишние секунды, когда можно держаться за руки и смотреть друг другу в глаза. Целая бездна времени.

А день сегодня хороший, прозрачный и светлый, какой бывает только ближе к концу зимы, когда минула пора морозов и тьмы, и, несмотря на холод, солнце плавит прозрачные сосульки, и я еще до вечера украду Герду из ее оранжереи, и мы пойдем по звонким улицам, послушаем музыкантов, играющих на углу Замковой и Каменной, а потом будем разговаривать о том, как у кого прошел день, о Гердиных цветах, о моих летописях, о книге, которую вчера вечером читали друг другу вслух, и о множестве других вещей, событий и явлений и поднимемся на Часовую башню, где от каменной горгульи виден весь город, будто стоишь прямо на небе, но я опять теряю слова, ладно, пусть будет сюрприз, хотя Герда наверняка уже все знает, догадалась, и также знает она главное – что я люблю ее.

Но затихает звук последнего удара колокола. Пора. Словно теплый солнечный лучик скользнул по щеке поцелуй Герды, и скрылась она за дверью оранжереи.

Я постоял еще немного, счастливо щурясь на примостившееся на краешке крыши солнце, сберегая дивные ощущения прощания и борясь с желанием умыкнуть Герду прямо сейчас. Но, как говорит сестра, надо иногда и совесть иметь. Тем более несколько часов разлуки пройдут не просто так, а в ожидании встречи, в чем есть своя несомненная радость. Какой же сегодня замечательный день!

Стоящий у крыльца Ским нетерпеливо всхрапнул.

Я глубоко вдохнул вкусный холодный воздух, спустился наконец по ступенькам и радостно улыбнулся капралу Освальду Харпу, явно чем-то расстроенному и озадаченному. Стражник и несколько сопровождающих его незнакомых служивых остановились.

– Ларс Къоль, хронист города Гехта?

– Д-да…

Уж не спятил ли доблестный капрал? Он меня уже семь лет как знает, с самого детства.

– Именем королевства, вы арестованы.

После того, как год назад меня своевольно арестовал хессир Мелль, Хельга провела разъяснительную беседу. По одному загибая длинные красивые пальцы, сестра со всей въедливостью и занудством выпускницы юридического факультета перечислила слова и действия, правомерные при задержании государственного преступника. Если что-то не так, можно и нужно сопротивляться и звать на помощь городскую стражу.

На этот раз все было правильно.

Приказ об аресте мне зачитал капрал Освальд Харп, в отсутствие Оле и Хельги первый по старшинству в Палате Истины Гехта. Его сопровождали стражники из самой столицы. Они же должны были отвезти меня в Бьёрнкрог. Незамедлительно. Никаких обвинений пока что не предъявляют, арестованный именем короля узнает о своих злодеяниях только в столичной тюрьме Арахене.

Шпагу пришлось отдать Освальду Харпу. Хорошо хоть руки не связали. Собирались, но капрал не позволил. Встал рядом – мощный, кряжистый, словно межевой камень, – и так зыркнул из-под седых лохматых бровей, что столичные стражники без слов отступили.

Сейчас капрал ехал рядом со мной.

– Что натворил, Ларс? – тихо спросил он.

С другой стороны тут же присунулся начальник конвоя. При аресте он назвал себя, но я так растерялся, что не запомнил имени.

– С арестованным не разговаривать!

И, как ему казалось, незаметно поманил одного из своих людей. Думает, что все провинциалы заодно, только и смотрят, как столичным напакостить и дураками их выставить. Как бы на побег не сговорились! Только я и не думаю скрываться.

Харп и начальник конвоя в одном звании, но шнуров за выслугу лет и боевые заслуги у Освальда столько, что молодого и щуплого столичного щеголя можно с помощью их увязать рулетом, да три нашивки за ранения, да рукав мундира от лычек, полученных за участие в рукопашных, полосатый. Освальду ничего не страшно. Не знаю, что прочел в его тяжелом взгляде начальник конвоя, но слабоват он оказался против стражника из университетского города. Замолчал и отъехал.

– Как же так, Ларс, а? – повторил Харп, горестно покачав головой. – Я ведь Оле в отряд привел, Хельгу девчонкой помню. А теперь тебя под конвоем везу. Именем короля!

– Я не знаю, Освальд. Я честно не знаю.

Я действительно не понимал, за что меня арестовали. Перебирал в памяти грехи недавнего времени – ничего, что могло бы оскорбить корону или нанести вред государству. Даже наоборот. Король вряд ли вспомнит, но прошлым летом он вручил мне именную шпагу за участие в разоблачении кровожадной секты. А перед этим по просьбе Хельги вступился, мигом разобравшись с ложным обвинением в государственной измене. Да вурд, не нарушавший закон, вообще не должен бояться короля! И сам по себе государь Хрольв человек порядочный и умный. Вот доберемся до Бьёрнкрога…

Ой-ей, а ведь в столице мы будем только завтра вечером, и то в лучшем случае. А забрали меня прямо с улицы, ни домой, ни в ратушу зайти не дали. Никто и не знает…

– Освальд, а семью арестованного как скоро извещают? Я ж дома к ночи не появлюсь, наши переживать будут.

Капрал посмотрел на меня с сожалением.

– И Герду я вечером встретить должен был…

Как и предполагалось, добираться до Бьёрнкрога ночью, без отдыха, мы не стали. Остановились в большом придорожном трактире. Столичный капрал (фунс, как же его зовут?) показал хозяину заведения подорожную, и тот только солидно кивнул. Люди его ремесла мало говорят и никогда не отказывают в гостеприимстве государевым служивым.

Зал трактира большой и пустоватый. В торговое время проезжающие купцы складывают в нем на ночь товары. Все здесь кондовое, мощное, некрасивое, но крепкое, сделанное на века. Столы и лавки расставлены вдоль стен, середина зала свободна. Хочешь – пляши, хочешь – дерись, а хочешь – мирно укладывайся спать на тюки с товаром.

Нам были отведены комнаты наверху, но подниматься туда никто не торопился. Надо же сначала обогреться у камина, поесть. Столичный капрал нетерпеливо позвякивал ключами. Ему очень хотелось поскорей запереть арестованного. Как же, марширую с бодрой песней. Потерпит. Отгородившись от стражи Освальдом Харпом, я прислонился к стене и не спеша прихлебывал барк. Раз конвоиры хотят ночевать с комфортом, то я тоже не вижу причины лишние часы мучиться в душной комнате. Тем более что к трактиру кто-то подъезжает, а хотя бы два человека из разных компаний, встретившись в таком месте, обязательно заведут интересный разговор, будут обмениваться новостями.

Но послушать мне явно не дадут. Капрал такой-то раздулся от гнева и ключами уже чуть не над головой размахивает. Как его, такого несдержанного, необученного, неуверенного в себе, поставили командовать людьми и к тому же отпустили на самостоятельное задание? Оле, сына и внука стражников, почти что выросшего в казарме, прежде чем что-то поручить, натаскивали шесть лет. Зато и до капитанского звания Сван дослужился в рекордно короткий срок. Про него говорят, что, если Оле бросить в прорубь, он вынырнет с рыбой в зубах. По совокупности заслуг Сван давно мог бы получить титул, но, побывав с Хельгой на паре приемов, отнюдь не жаждет пышной жизни вурда, сильно мешающей служилому человеку, а тунеядцем быть не хочет.

Будет же мне, когда вернусь, от Свана на пряники. И от Хельги. От Гудрун, конечно. Только Герда и Вестри все простят и искренне обрадуются. Хочу домой.

Освальд Харп покосился на исходящего на пену коллегу, скривился и виновато развел руками. Ладно, понимаю, этот деятель никому покоя не даст. Пойду уж.

Лестница, ведущая наверх, находилась возле входной двери. Я еще успел подумать, поднявшись на первую ступеньку, кто и чего ради разместил их так нелепо, но тут дверь распахнулась.

Какие-то вооруженные люди волной перевалили через порог и устремились к стражникам. Мне никогда не приходилось видеть прорыв подснежников из обложенной стражниками бандитской «ямы», но, думаю, выглядит это примерно так же.

Охранители не сплоховали. Единым слаженным движением вскочили, выхватили из ножен палаши. Освальд Харп умудрился опрокинуть стол, и теперь стражников отделял от нападающих своеобразный щит. Не очень удобно в рукопашном бою, но дает обороняющимся пару минут, чтобы занять боевую позицию и понять, что происходит.

Битва начиналась в другом конце зала, а я по-прежнему стоял на лестнице возле распахнутой на волю двери один и без оружия. В мою сторону никто не смотрел.

В детстве, когда ростом был пониже, кататься на двери было одно удовольствие. Ухватишься за ручки с двух сторон, оттолкнешься, подогнешь колени – и только следи, чтобы не стукнуться о косяк и не прищемить пальцы. Сейчас этот трюк удался не столь легко, но секунды, потребные на то, чтобы спуститься и оказаться у порога, я сберег. С крыльца можно не сбегать, а спрыгнуть вбок. Дверь кхарни запирается на простой засов. А уж своего Скима я опознаю и в ночь новолуния с завязанными глазами.

Ни узды, ни седла на кхарне, естественно, не было, но в приграничье детей учат ездить охлябь.

Я припал к мохнатой шее быка:

– Ским, вперед! Выручай, брат!

Хорошо, что скаковые кхарны все понимают с полуслова. И хорошо, что ведущий в трактир дверной проем оказался достаточно широким и высоким.

В Белом Поле нет никого, кто мог бы одолеть кхарна. Только перед хрустальными пауками испытывают косматые дикий непреодолимый страх. Жесткая длинная шерсть защищает быков от клыков хищников, а крепкие рога и острые копыта – превосходное природное оружие. Два кхарна, вставшие бок к боку хвостами в разные стороны, способны держать оборону не хуже закованных в броню воинов. И защищать кого-то, кто оказался между ними. А еще кхарны прекрасно умеют отличать своих людей, не только хозяев, но и тех, с кем пробыли в дороге хотя бы час, от чужаков.

Мы со Скимом ударили во вражеский тыл по всем правилам военной науки. Не зря же отец подобрал мне кхарненка, когда сам я еще только осваивал территорию Къольхейма на четвереньках, а после, в Гехте, командир гарнизона полковник Андор Гъерн уделял нашему обучению в манеже достаточно времени.

Только вот оружие в руке мне бы отнюдь не помешало.

От вторжения обалдели и свои и чужие. Замерли статуями в мастерской скульптора. Только ругался и подвывал тот, кого Ским поддел рогами и отбросил в угол.

Первым очнулся Освальд Харп:

– Ларс, держи!

Брошенную шпагу я поймал на лету.

Теперь у нас было ощутимое преимущество перед противником, но битвы не получилось. Разом развернувшись, нападающие бегом припустили прочь из трактира.

А наши замешкались. Перевернутый стол и вставший посреди зала кхарн теперь только мешали.

– За ними, в погоню! – воинственно взмахнул палашом начальник конвоя.

– Стоять! – бас Освальда Харпа перекрыл петушиный выкрик столичного капрала. – Ночью, без разведки, прямо в засаду угодим.

– Эй, а платить? – Способность исчезать быстро и появляться вовремя отработана поколениями трактирщиков до совершенства. – Может, вы все одна шайка. Удерете под шумок. Еще и зверюгу в зал приволокли!

– Да ну! – Освальд Харп сделал вид, что только сейчас заметил меня и Скима.

«Мог бы удрать», – ясно читалось во взгляде капрала.

Мог бы. Какой порубежник не умеет путать следы в Белом Поле? Уйти от погони, затеряться, а через пару дней заявиться в Бьёрнкрог и по древнему праву вурдов потребовать от короля честного ответа.

Мог бы. Если бы число нападающих не превосходило конвой вдвое. Если бы честный Освальд Харп, упустивший арестанта, сам не отправился бы под суд. Если бы…

А, да что там! Вины за собой не знаю, значит, и бояться мне нечего. За что королю карать верного вассала?

– Капрал Харп! – опомнился начальник конвоя. – Как смели вы дать арестованному оружие?

Как сумел, так и смел. Покрошили б тут всех без Освальда. Ну и без нас со Скимом, наверное.

Я спешился и, отвернувшись от начальника конвоя, эфесом вперед протянул свою шпагу Освальду Харпу.

Глава 4

Глава 4

Когда я называю узилище Гехта тюрьмой, Оле Сван всегда пренебрежительно машет рукой:

– У нас каталажка. Вот в Бьёрнкроге – тюрьма!

Арахена. Грозный замок, укрепленный куда лучше любой приграничной крепости. Он стоит посреди города, но вокруг него пустое пространство, будто прочие дома расступаются и боязливо ежатся, не смея взглянуть на высокие бурые стены. Увенчанная башней под островерхой крышей, столичная тюрьма похожа на злобно усмехающуюся колдунью в плаще с капюшоном. Кого затащит она под складки-стены, тому уже нет спасения.

Город со времени его основания уже дважды полностью перестраивали, а Арахена стоит неизменная.

Здесь действуют свои законы. Стоило ступить на вымощенный серой брусчаткой двор, как меня тут же схватили за шиворот и поволокли без лишних церемоний. Последнее, что увидел на воле, – растерянное лицо столичного капрала по ту сторону захлопывающихся ворот. Прочие конвойные, Освальд Харп и Ским тоже остались там.

Я пробовал упираться и требовать королевского суда, но тюремщик так встряхнул непокорного арестанта, что дышать оказалось гораздо нужнее, чем говорить. А потом меня зашвырнули в камеру и заперли дверь. Предъявлять свои права стало некому.

Направленный мощным толчком, я пролетел до противоположной стены. Все помещение шагов пять в длину и не намного шире. Большую часть пространства занимает плоский каменный выступ и дыра, плотно закрытая чугунной крышкой. Ни одного окна, только под самым потолком темнеет круглая отдушина.

В камере холодно. Не до окоченения, как в Белом Поле, но ни лежать, ни сидеть на голой каменной постели невозможно. Только топтаться по узкому свободному пространству или стоять.

Через пару часов ноги начали гудеть нестерпимо, поясницу и плечи ломило, голова кружилась от бесконечных поворотов. Если те, за кем, может, и нет никакой вины, содержатся здесь в таких условиях, то что же делают со злодеями, чьи преступления доказаны?

Еще через полчаса пришло откровение: если встать, наклонившись под углом, прислониться лбом к сложенным на стене рукам, опереться, то терпеть можно. Стенка справа от двери оказалась самой приветливой. Сколько я провел возле нее, не знаю. Кажется, что вечность.

Голоса были слышны так ясно, что я сначала подумал, что кто-то незаметно вошел в камеру. Но нет, я по-прежнему был заперт в одиночке, а разговаривали в коридоре. Странно.

– …Притащили сегодня одного щенка породистого.

– Что натворил?

– Говорят, измена государству.

– Правда, что ли?

– Да не, не думаю. Мало ли что эта мелкота по дурости болтает. У меня дочка – и то… В каждом, что ли, измену искать? Выпороли б мальчишку без особой огласки да родителям на руки сдали, чтоб дальше сами воспитывали. Так нет, он в амбицию: я, мол, достоверный вурд и требую королевского суда. Тут уже сам канцлер заинтересовался.

– И что?

– Известно что, Хегли Секъяр из когтей никого не выпустит. Вот уж точно коршун, клюв железный. Королевский суд, не королевский, а если докажут измену, все равно повесят.

– Не, вурдов не вешают – расстреливают.

– Будто ему, или родителям, или кто у него там от этого легче будет. Если останется еще к моменту казни что расстреливать. Одна надежда, сообразит парнишка сразу покаяться, а то и заплакать.

Собеседники за стеной еще повздыхали многозначительно, поцокали языками и удалились.

Что происходит? Меня уже постигло описанное во многих книгах безумие узников? Или же уподобился злодею из назидательной повести, которого голос матери убеждал покаяться? Камера, в которой прекрасно слышно все, что происходит в коридоре? И стражники, не нашедшие лучшего места, чтобы посудачить о заключенном, кроме как у ее двери?

Ой, до чего же ловко все устроено! В холодной маленькой камере рано или поздно устанешь и прислонишься к стене. Удобнее всего именно к этой, где устроен тайный послух. Устроен так, что до заключенного в нужное время доходит все, о чем говорят в коридоре. Упрямому узнику, можно сказать, несомненное указание дают, как вести себя дальше, чтобы не усложнять жизнь себе и людям.

Извините, хессе, но у меня родная сестра главный прознатчик.

Догадливость моя, однако, никакой пользы не принесла. Так и стоял, опершись о стенку, пока не открылась дверь и некий хмырь не вручил мне поднос со скудным обедом (ужином?), а потом приволок тощий тюфяк: хочешь – ложись на него, хочешь – сверху укрывайся. Этому старому мешку, набитому шерстью до того свалявшейся, что по жесткости постельная принадлежность мало чем отличалась от каменного ложа, я обрадовался больше, чем самому желанному подарку на праздник Нюсне. Быстро расстелил его и лег. Хорошо-то как… Но долго блаженствовать не пришлось. Явился все тот же хмырь, без особых церемоний поднял меня и за шиворот поволок на допрос.

Как-то раз, еще в первый месяц самостоятельной службы в качестве хрониста, я сдуру влез в допросную камеру. Пробыл там ровно три минуты – столько понадобилось Оле Свану, чтобы заметить, дошагать до меня и, ухватив за плечи, легко переставить через порог. Тогда я не успел ничего толком разглядеть, хвала Драконам и капитану Свану. Жаль, что я понял, какое это было благо, только сейчас.

Допросная палата Арахены была очень просторная, но с низким потолком. Он давил сверху, будто каменная плита в гробнице на Птичьем острове. Светильники на стенах располагались так, что светлые зоны чередовались с затемненными, где ничего нельзя было разглядеть. Словно в лабиринте: беги куда хочешь, все равно не вырвешься. Тюремный упырь выпихнул меня почти на середину зала, и я показался себе маленьким, как мышь в сундуке, но, в отличие от проворного зверька, не видел ни одной лазейки, ни одной возможности удрать и спрятаться.

– Обернись.

Хельга как-то говорила, что каждый человек перед важным для него разговором специально или бессознательно продумывает для себя ход беседы: что сказать, что сделать, с каким лицом, какую интонацию придать голосу и как отреагирует на это собеседник. Сбить подозреваемого с намеченной роли, удивить его чем-нибудь неожиданным – и допрос пойдет гораздо легче. Толстячок-добрячок в роли прознатчика на первых порах сможет выяснить гораздо больше, чем ожидаемый жуткого вида костолом. А уж скольких подснежников озадачила и быстро расколола бледная худосочная девица хесса Къоль!

Человека, смотрящего на меня сейчас, вероятно, назначили вести допрос из тех же соображений. Мужчина Хельгиных лет или чуть постарше. Лицо красивое, живое, человеческое: ни зверских гримас, ни нарочитого отсутствия эмоций. Судя по золотистой коже и черным волосам, или сам с Южной Дуги, или кто-то из недавних предков оттуда.

Сто двадцать лет назад из глубин Белого Поля вдруг вышел некий невиданный прежде народ. В отличие от кочевников, держались пришельцы мирно и уважительно. Расспросив жителей приграничья, отправили к королю посольство с просьбой разрешить им поселиться в его владениях. Про прежнюю жизнь говорили, что обитали далеко на юге, откуда бежали, спасаясь от набежчиков, разоряющих их поселения и похищающих людей.

На новом месте южане прижились легко. Люди как люди, только мастью от светлых северян отличаются. Из-за непривычной интересной внешности их сперва охотно нанимали в слуги, а потом принялись брать в семьи. Среди тогдашней знати случился раскол: кто-то хотел непременно привезти жену или жениха для дочери, сестры с Южной Дуги, кто-то настаивал на том, что родниться можно только с соплеменниками. Через поколение споры утихли, а еще через годы подданные земли Фимбульветер смешались между собой настолько, что делить их на племена и народы не стало никакого смысла.

– Подойди.

С прознатчиком на допросе спорить можно. Даже долго, вплоть до истерики. А толку?

Истинник расположился за накрытым столом. Так занят, что и поесть иначе, как на службе, времени нет?

– Сядь.

В каталажке Гехта табуреты массивные, тяжелые, как осознание греха, никакому дюжему преступнику не удастся быстро поднять такой и огреть прознатчика по кумполу. Здесь же к столу придвинута самая обычная мебель, у Гудрун на кухне точь-в-точь такая табуретка. Даже тонкая войлочная подушечка положена на сиденье.

И от наличия в допросной палате этой милой домашней табуретки мне вдруг стало по-настоящему страшно.

Я сел на табурет, крепко сцепив пальцы, чтобы незаметно было, как дрожат руки.

Прознатчик, поглаживая короткую аккуратную бородку, разглядывал меня холодным змеиным взглядом.

– Мое имя Хегли Секъяр, я канцлер королевства. Лучше будет, если ты расскажешь о своей измене добровольно и быстро.

– Какой измене?!

Канцлер коротко кивнул, но жест его предназначался не мне.

Какой-то тип, похожий на оплывший по весне сугроб, явился из скрывающих угол теней, бесцеремонно ощупал мои запястья и, пробормотав что-то о том, что «дырки новые в ремне вертеть, чтоб затянуть», удалился.

Хегли Секъяр задумчиво постукивал пальцами по столешнице.

– Тебя в детстве моим именем пугали? – спросил он почти ласково.

Имя его было известно меньше, чем Харальда Секъяра, Зерцала Честности, легендарного канцлера, приходящегося Хегли дедом. Но и про внука толковали много, и не то чтоб с любовью. А иногда говорили, нет, шептались, что Фимбульветер правит вовсе не король Хрольв.

В чем же меня обвиняют, если за расследование дела взялся такой человек?

– В какой измене? – затравленно повторил я.

Канцлер снова кивнул. Ни к кому не обращаясь, просто соглашался с собственными мыслями.

– Хронист, – задумчиво протянул он. – Значит, руки и глаза.

И тут же стремительно выбросил руку вперед, ухватил меня за ворот камзола и пригнул к столу, одновременно сбросив крышку с одного из блюд, так что я почти ткнулся носом в лежащую на тарелке вареную рыбину.

– Глаза, – со значением повторил Хегли Секъяр.

Второй рукой он надавил мне на затылок, так что ни вывернуться, ни отстраниться не было никакой возможности. Ребро столешницы больно впивалось в грудь. Запах вареной рыбы, казалось, заполнил весь мир, сузившийся до кривой треугольной морды и вываренных белесых бельм.

– Это сделал кипяток. Потребовалось совсем мало времени.

– Закон запрещает пытать вурда… – Голос срывается на хриплый шепот. – Тем более несовершеннолетнего…

– Измена не имеет возраста, пола и положения в обществе. К тому же я готов во благо государства нарушить закон и понести за это наказание. Но будет ли тебе от этого легче?

Канцлер поднялся и дернул меня в сторону. Смуглый кулак скручивал ткань камзола и упирался под подбородок, заставляя меня запрокидывать голову и смотреть в спокойное золотистое лицо.

Без усилий протащив до стены, канцлер швырнул меня на стоящую там скамью. Хорошая скамья. Очень удобно повалить на нее узника, привязать руки и ноги, а потом принести котелок с кипящей водой.

– Ну! Вспоминай, хронист, у тебя память хорошая. Книга в черном тисненом переплете, узор напоминает чешую полоза.

– «Гербариум»?!

– Чего?!

И вот тут меня взяли такая злость и обида… Да будь Хегли Секъяр хоть трижды канцлером королевства, он обязан для начала сказать, в чем конкретно меня обвиняют. Да и с вопросами своими определиться. Это я должен удивляться, откуда в столице проведали про «Гербариум» и почему вдруг решили к нему прицепиться.

– «Гербариум, или Список растений, от ледника в оранжереях сохраненных». Написан и переплетен сто три года назад в городе Ольдре, восемьдесят восемь листов пергамента с текстом и рисунками, в четверть листа размером, переплет черный, под змеиную кожу тисненный, на корешке название золотыми буквами.

Я чуть было не сказал, что тисненым переплетом и золотыми буквами мы любовались лишь до конца минувшей недели, потом Магнус Берн бережно обернул книгу белой холстинкой, но вовремя замолчал. Не нужно без необходимости упоминать лишние имена, создавая людям неприятности.

Примерно три минуты Хегли Секъяр смотрел на меня, как кухарка на куриную тушку: то ли целиком зажарить, то ли на котлеты порубить.

– А ведь ты не врешь, – наконец изрек он.

Хессир канцлер не знает, что хронисты всегда говорят правду?

Прогулявшись до стола, Секъяр вернулся с наполненной кружкой. Сунул мне в руки:

– Пей.

Сопротивляться бесполезно, все равно скрутят, зажмут нос и вольют, что надо.

Я осторожно отхлебнул. Отвар камилки. Я такой дома пью, он вкусный. Говорят, этот напиток из мелких белых цветов успокаивает. Вот уж что сейчас и вправду необходимо.

– Значит, вы в своем университетском городе раскопали книгу, один в один похожую на «Соперника».

Четыре часа мы сидели по разные стороны стола и разговаривали. Канцлер задавал вопросы, я отвечал. Хельга тоже мастерица спрашивать так, что человек в результате поведает то, о чем и не подозревал, что знает, но до хессира Хегли сестре далеко.

Секъяра интересовал «Соперник» – священная книга еретиков, полагающих, что Драконов можно вернуть в видимый мир при помощи человеческой крови. Черная книга, один в один схожая с невинным «Гербариумом». Год назад она была в Гехте, но во время облавы на сектантов бесследно исчезла.

А меньше недели назад некий верный подданный короля Хрольва, искренне пекущийся о благе государства, но не пожелавший назвать свое скромное имя, прислал в личную королевскую канцелярию донос. Проклятая книга находится в Гехте, в доме хрониста Ларса Къоля, каковой хронист… Дальше можно уже не читать. Всякое содействие еретикам приравнивается к государственной измене и личному оскорблению короля.

– Почему такое странное название – «Соперник»?

– Сектанты считают, что, отказавшись отдавать свою кровь, люди предали Драконов. В «Завещании» нет ни слова про жертвы, значит, это книга-предатель. Ей противостоит истинное знание – «Соперник». Так ты говоришь, «Гербариум» часто лежал у тебя на столе? Кто интересовался им?

«Гербариум» отличается форматом и переплетом от многочисленных томов хроник. Кто угодно мог полюбопытствовать «Что читаешь?» или, скучая в ожидании нужного документа, заглянуть в необычную книжицу. Орм, командор ордена Багряного Дода, все хроники у меня на столе перерыл, не прекращая при этом неспешного разговора. Но при мне страницы «Гербариума» листал, кроме Герды, лишь один человек.

– Магнуса Берна не трогайте. Он просто старик, любящий редкие книги.

Канцлер фыркнул:

– Ты и вправду думаешь, что букинист, в руки которого попал «Соперник» или другая опасная для государства книга, не сообщит об этом немедленно? Но донос на тебя написал не он. Думай, кто видел «Гербариум», но не имел возможности заглянуть внутрь. Или же, наоборот, слишком хорошо знал, что за книга лежит у тебя на столе.

Хронист должен примечать, запоминать и после при необходимости вспоминать все. Не всегда удается сразу сделать запись о том, чему был свидетелем.

Я думал и вспоминал. Сколько разных людей приходило в ратушу? Совсем незнакомые жители Гехта и те, с кем мы знаем друг друга почти что половину моей жизни. Кто из них мог написать донос? Если верить Хегли Секъяру, то кто угодно.

– Донос, арест… Какой вообще во всем этом смысл?

– Им нужен ты. Вытянуть из города, захватить, при этом сделать так, чтобы ты не мог вернуться в Гехт.

– Поэтому налет в трактире?

– Да. Тебе он не показался странным? Так халтурно заложников берут только неопытные воришки, застигнутые стражниками в мелочной лавке. Я говорил с вашим Освальдом Харпом, и мне нет причин не верить человеку, излазившему Белое Поле лучше, чем чердак в собственном доме. Знаешь, что ответил ветеран? Ни одна банда, думающая и впредь промышлять и здравствовать на свободе, не станет действовать столь по-идиотски. Есть уйма способов похитить человека, ничем не рискуя, даже из запертой комнаты, не то что на тракте. Но даже если они собирались перебить всех свидетелей и спалить трактир, все равно опытные преступники выслали бы вперед наблюдателя, чтобы огляделся, как и что.

– Эффект неожиданности?

– Для обеих сторон? Они давали тебе возможность удрать. Думали, что задашь стрекача, как вспугнутый заяц, тем самым полностью подтвердив свою вину. Потом тебя бы встретили в Белом Поле. Объяснили, что возвращение в родной город невозможно, а если останешься с ними, то… Вариантов много. От исполнения любого желания до простого сохранения жизни.

– Намудрили. Почему они просто не украли книгу? Да и я в Гехте часто хожу один. Мешок на голову или дубиной по затылку…

– И тогда в хвост злодеям тут же вцепилась бы лучшая Палата Истины во всей земле Фимбульветер. Но если бы ты сбежал из-под ареста, капитан Сван и хесса Къоль не скоро смогли бы заняться твоими розысками.

Это правда. Семьи государственных преступников в покое не оставляют.

Я машинально отхлебнул из кружки. Вместо отвара камилки там оказался горький напиток из зерен бёна. Его пьют для бодрости и ясности мысли. Канцлер подлил? Когда успел?

– На что я вообще им сдался?

– Во время облавы на еретиков «Соперник» исчез из Гехта вместе с некой Гидой, занимавшей в секте далеко не последнее место. Позже вы опять встретились на Птичьем острове, Гида погибла, а ты нашел что-то, что снова спрятал.

– Там был только дневник человека, жившего в городе, что стоял на месте Птичьего до прихода ледника! Нельзя брать вещи мертвых, не завещанные тебе, поэтому я вернул все на место. Ваш осведомитель не знал, что это «что-то»? Кстати, кто?

– Кто доложил мне такие подробности, когда на острове, кроме тебя и погибших сектантов, были только твоя любимая девушка, муж сестры и ваша собака? Потом, правда, набежала толпа мореходов. Одна ватага даже знакомая. Успокойся, никто из них на тебя не доносил. Ты не знал, какими болтливыми становятся люди корабельных кланов, когда сходят на берег? На своих карбасах они молчат, как камни, но стоит ступить на землю, и один ватажник способен своей трескотней разогнать целый трактир. Торопятся узнать новости, поделиться рассказами о плавании, а главное – наговориться. Корабельный устав запрещает ссоры, вот мореходы и молчат, чтобы не обидеть соратника неосторожным словом. Нет ничего страшнее двух неприятелей, которым некуда деться друг от друга. Обида, о которой забудешь через пять минут, стоит перестать видеть нанесшего ее, на ограниченной территории разрастается в смертельную вражду. Потому и безмолвствуют, а вовсе не из-за того, что, как сами заявляют, не хотят нарушать покой Слепой Хозяйки. И вот, намолчавшись в дальнем походе, корабельщик сходит на берег. Зачем-то покидает родной хейм. Мало того что наконец можно говорить, так вокруг еще новые люди, слушатели. Он мелет языком обо всем, от пролетевшей мимо вороны до собрания шкиперов, не задумываясь и не выбирая тем. Если рядом окажется человек, умеющий слушать и хорошо соображать, можно узнать очень о многом.

– И такие люди служат не только вам.

Канцлер снова кивнул:

– И с сожалением вынужден признать, что, кто бы ни был сейчас главой секты, его осведомители работают лучше моих. Уверен, что те, кому надо, и раньше знали, что написано в книге в черном «чешуйчатом» переплете, лежащей сейчас в ратуше Гехта. А где находится настоящий апокриф… Это постараются выяснить у тебя.

– Но я ничего не знаю.

– Я верю. Хронисты не лгут.

Хегли Секъяр сказал это так легко и просто, будто не сам он, холера, несколько часов назад тыкал меня носом в белесые бельма вареной рыбины, угрожая лишить зрения.

– Тогда зачем?..

– Чтобы ты вспомнил все, что знаешь. Страх хороший помощник памяти.

Тилла облезлого тебе под кровать, канцлер! Я хочу домой. И плевать на всех еретиков мира со всеми их заговорами и книгами.

– Теперь, когда выяснилось, что ни к секте, ни к их священной книге я не имею никакого отношения, вы отпустите меня?

Канцлер чуть помедлил с ответом. Наклонившись к стоящему на столе канделябру, он осторожно стряхнул золу с горючих кристаллов. Снова распрямился, озаренный более ярким светом, взглянул на меня. Я вздрогнул. Золотистое лицо Хегли Секъяра… Так мог бы выглядеть кто-то из Драконов, вздумай он принять человеческое обличье.

– Отпущу. Но прежде я хотел попросить тебя кое о чем. Не для себя, именем королевства.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Утро было прекрасным, а день начался с крохотного расстройства. Обычно, попрощавшись с Ларсом, Герда успевала взбежать на второй этаж и взглянуть из окна вслед любимому. Но сегодня ее перехватил на лестнице хеск Брум. Глава оранжереи решил поручить Герде присматривать за черешками домашних роз и долго, обстоятельно вещал об этом. Предложенная работа была хорошей и интересной, но, пока Герда слушала про нее, Ларс успел уйти. Невелико горе, через несколько часов все равно увидятся, но почему-то стало тревожно.

Вечером Ларс, противу обычая и обещания, к оранжерее не явился. Добежала до дома – и там его нет.

– Да сидит где-нибудь в «Трех петухах», сплетни слушает, – ворчала Гудрун. – А может, в Ярм, что ли, сорвался или в другой ближний город. Это еще при Торгриме, Драконы ему заступники, заведено было: ускачут вдруг, никому не сказав, будто без хрониста там земля с небом местами поменяются. Ничего, не к ночи, так завтра с утра вернется. Ты тогда не жалей, устрой ему таску.

Ларс не появился ни вечером, ни на другой день. Вернулись Хельга и Оле, но и они ничего не знали.

Счастье и спокойствие в дом это известие не вернуло. Герда и Гудрун чуть за порог усталых истинников не вытолкали, требуя немедленно разобраться, отыскать, вернуть.

Но только Хельга Къоль и не такой натиск выдерживала. Встала посреди комнаты, сложив руки на груди, высокая, прямая, непреклонная, и заявила, что шагу не сделает, пока все не успокоятся, не перестанут метаться, причитать и скулить и не объяснят толком, что за массовое сумасшествие постигло дом и какова тут роль ее брата. Где он, кстати?

Ровный голос и ледяной взгляд главного прознатчика подействовали. Примерно через десять минут Хельга и Оле узнали, что хотели, но сами ответить на вопросы не смогли. Где же Ларс, что с ним?

Пришел Освальд Харп и четко, коротко, но содержательно, как положено служивому, и как только и возможно хорошему человеку, поневоле взявшему на себя роль черного вестника, изложил все, что случилось с младшим Къолем, почему хрониста арестовали и чем ему это грозит.

Герда, заголосив по-вдовьи, осела на пол.

Снова суетились, поднимали, успокаивали, отпаивали водой. А когда Герда наконец пришла в себя и только всхлипывала, обводя семью испуганным взглядом, почтенная Гудрун вдруг горестно всплеснула руками:

– Его же там кормить плохо будут!

Суевернее городских стражников в земле Фимбульветер только люди корабельных кланов. За несколько месяцев общения с Астрид Леглъёф Хельга в этом убедилась. Отважная дочь шкипера собирала обереги, приметы и заговоры, словно рьяный коллекционер драгоценные редкости. Приметы студенческие, городские, береговые. Монета, засунутая в башмак накануне важного испытания; иголка, воткнутая в притолоку, дабы уберечься от дурного глаза; вечные предупреждения, что нельзя резко оборачиваться к зеркалу, потому что тогда можно увидеть недозволенное. Не было примет негодных – если Астрид не могла применить что-либо в жизни, она о таком увлеченно рассказывала. Хельга благодушно посмеивалась над подругой, но кое-что запомнила. Так переняла она привычку мореходов не верить в худо, не говорить и не думать о нем. Вспоминая сгинувших сородичей, корабельщики всегда толковали о них, как о живых. Ушедшим за волны считался только тот, кого доподлинно видели мертвым или с чьего исчезновения прошло так много лет, что обычный человек столько прожить не может. А иначе – живой, и все с ним хорошо! Без этой полезной привычки Хельга, имея брата-хрониста и мужа-стражника, давно бы сошла с ума от вечной тревоги и переживаний. Все считают, что хесса Къоль холодная, смелая, сдержанная, а она просто всегда боялась накликать плохое.

Гудрун ушла плакать на кухню. Герду без всякой уверенности в успехе попытались прогнать спать, но, конечно же, не преуспели, и она так и осталась сидеть, съежившись в углу дивана. Оле, покусывая ус, смотрел в окно. Вестри шкурой распластался у камина, положил голову на пол и тоскливо следил за хозяевами. Он не понимал, что происходит. Все в сборе, все дома. Только Ларса нет. Нет младшего брата…

– Ларс в детстве никогда не плакал от боли. От обиды, несправедливости ревел, а от боли и страха никогда. И сейчас тоже. Считает, что стыдно. И не врет. Просто смотрит прямо перед собой и молчит. Всегда так было, даже до того, как стал хронистом. Иногда ведь можно сказать, чтобы безо лжи, но и не всю правду…

– Хельга, – строго произнес Сван, не оборачиваясь от окна.

– Я спокойна, Оле, я очень спокойна.

«Да, капитан, не хватало тебе сейчас только трех истеричных баб на руках».

– Надо выяснить, кто написал донос. Тогда поймем, в чем обвиняют Ларса и как его выручить.

– Если обвиняют именем короля, – Оле наконец оторвался от пейзажа за окном, – то звучать все должно очень серьезно, а на деле – чушь овечья. Ларс на многое способен, но на измену государству – нет.

– Думаешь, чушь? – Хельга благодарно взглянула на мужа.

– Знаю. Мне Ларс тоже не чужой. Все ж таки с десяти лет с ним знаком. На саночках не катал, но нос вытирать приходилось. И сдачи давать я его учил. И за что Ларс в детстве дрался в кровь, знаю. Твой брат в принципе не способен на предательство. Воспитали, фунс побери! Ну, так кому выгодно? Вернее, под кого копают?

– Или под весь клан в целом, или под Ларса лично.

– Или кто-то замыслил таким образом подобраться к тебе.

– Маловероятно. Так же, как вред клану. Проступок одного не порочит весь род. Но кому же мог помешать сам Ларс?

– Хм… – Оле задумчиво погладил подбородок. – В последнее время он пару раз ошивался на Пятке. Но хронисту в воровской квартал ходить не возбраняется, вроде как даже положено – тоже часть города. Да и тщеславнее тамошних обитателей еще поискать. Каждый снурок мнит, что его имя должно сохраниться в веках. А если чего того… Подснежники доносы королю не пишут, у них свои методы.

– Надо искать свидетелей, спрашивать людей.

– С утречка по домам пройдемся… А это кто ж?

Стук в дверь в это время суток никогда не предвещает ничего хорошего, а сейчас он прозвучал откровенно зловеще.

– Какого… – пробормотал Оле Сван и, сделав Хельге понятный ей знак, отправился открывать.

Вернулся он вместе с метельщиком Кори.

– Я свидетель! – тут же заявил ночной гость.

Хельга и Оле быстро переглянулись. Нет, ничего такого, чтобы немедленно бежать и хватать некоего злодея, свершившего страшное преступление, в словах и облике метельщика не было.

– Кори, все свидетельства и признания – в Палате Истины, официально, под протокол.

– Так я и под протокол скажу: все честно было, и Ларс этого охламона не убивал. Тот вообще не явился. Если его кто другой прикончил, так и поделом, нечего к честным девицам лезть, но хронист наш тут ни при чем!

– Кори, постой, о ком ты? Какой охламон?

– Да этот, Герда, как бишь его? Ларса ведь из-за дуэли загребли? Ишь, из самой столицы приехать не поленились!

– Кори! – Хельга стремительно поднялась. – Ларс вызвал кого-то на дуэль? И собирался убить… до смерти?

– До смерти не стоит, – рассудительно ответил Кори. – Вот насовать этому по морде, чтоб знал, это стоило б, а так… Так что если Ларса по этой причине, то я завсегда… А вы что, не знали? А… Ну Герда вам все расскажет, а я пойду. Поздно уже. Вижу, свет у вас, ну и подумал… Ларс, когда отпустят… Ладно, после.

И Кори испарился.

Оле Сван, многозначительно прищурившись, обернулся к Герде:

– Дочь моя, не молчи!

Девушка, однако, выглядела такой же растерянной, как и родственники.

– Ларс собирался драться на дуэли? Я не знала. Иначе, иначе бы…

– Иначе никуда б его не отпустила, а это был бы урон чести вурда и переживания по этому поводу, о которых мы узнали бы все и скоро. С кем он сцепился, хоть знаешь?

– Нет. Но… Тут один, из столицы… В нашей оранжерее… Халлькель Керъяр… Он ко мне приставал… Но я Ларсу не говорила!

– Понятно, сам дознался. Если сестра умная, вряд ли брат дураком будет. Кто еще полезет, мне говори, прав Кори, по-простому лучше и быстрее. Куда этого дела?

– Я об него метелку сломала.

– Вот оно! – Сван воздел руки к потолку. – А я-то думал, какое оружие ей дать, чтобы по руке. Шпага, палаш, рапира – все ничто перед метелкой! Но не убила ж ты этого негодяя? Почему он на дуэль не явился?

– Тут все понятно. – Вздохнув, Хельга снова опустилась в кресло. – Если Герда сломала метелку, то это точно не прошло для хеска Халлькеля Керъяра бесследно. Во всех смыслах. Это мой ненаглядный братец сплюнет кровь через разбитую губу и отправится дальше – искать истину и приключения. Но Ларс родом из пограничья, да и твое, Оле, воспитание… А столичный щеголь не может явить себя миру с фонарем под глазом.

– Значит, пока расписную физиономию дома прятал, донос-то на Ларса и накатал.

– Не думаю. Это не поступок вурда.

– Ой, Хельга, воровать вурду тоже невместно, а вспомни Игрока, сколько натырил. Так или иначе, а с этим Халлькелем Керъяром я потолкую.

– Плохо, что нас не было в городе.

– Было бы лучше, если б приказ об аресте брату зачитывала ты?

– Нет, но тогда бы мы точно знали, в чем конкретно обвиняют Ларса, а также кто и почему написал донос.

Хельга замолчала. Глядя на сосредоточенное отстраненное лицо жены, капитан Сван в который уже раз подумал, что лучше бы не была она такой умной. Такой гордой и решительной. Лучше бы металась сейчас и голосила, как всякая простая горожанка, предоставив право придумывать и осуществлять план спасения ему, мужчине и воину.

– Есть один человек, – медленно произнесла Хельга, – который скажет все. Сразу. Он обязан ответить, когда его спросят.

– Кто?

– Король Хрольв.

Оле Сван не был шибко сведущ в науке истории и особенностях жизни знати, но про одну редкую привилегию знал достаточно. Древнее право, дарованное королем Хлодвигом первым вурдам. Право вступиться за обвиненного в злодеяниях родича, потребовав ответа у самого государя. И, ежели тот не сможет доказать вину подозреваемого, а клан сочтет себя оскорбленным, вызвать монарха на поединок чести. Иначе мятеж, и никто не осудит взбунтовавшихся вурдов. За все годы правления династии Ильвъенгов привилегией этой воспользовались всего один раз. И это положило начало Смуте.

– Вот оно как. – Оле растерянно почесал в затылке. – С утра в Къольхейм поедешь?

– Не в Къольхейм, Оле, в Бьёрнкрог.

– Зачем тебе в столицу? Спрашивать должен старший в клане, ваш с Ларсом отец.

– В клане или в семье. В этом городе среди Къолей старшая я.

Отговорить жену от поездки к королю Оле Сван и не пытался. Знал: легче выковырнуть становой камень Часовой башни, чем сбить Хельгу Къоль с избранного пути. Не думал он также и ехать с ней в столицу – смысла нет, да и в Гехте дел хватает. Но проводить жену несколько стандов по тракту счел для себя обязательным.

Черный и рыжий кхарны бежали рядом. Не быстро и не медленно, обычной походной рысью. Всадники протянули друг другу руки и переплели пальцы. Здесь, где никто не видит, можно. Гранит и лед не бывают мягкими. На людях бравому капитану дозволено проявлять топорную галантность, а гордой хессе главному прознатчику – снисходительно принимать его ухаживания, но настоящая нежность, только когда вдвоем.

Жаль, короткий срок ей отпущен.

Кхарны остановились.

– Всё, Хельга.

– Да. Дальше я одна.

Немного времени для прощания, последних слов.

– Оле, помнишь, мы тренировались вечером во дворе? С улицы на нас смотрел человек. Мне показалось, это был Торгрим Тильд.

Сван изумленно присвистнул:

– Торгрим? С тех пор как он ушел из города, лично я ничего о нем не слышал. Уже два года как. Если он вернулся, то почему не зашел к нам? Почему глазел с улицы, издалека? Ларс его видел? Неужто не признал учителя?

– Мой брат редко видит что-то дальше собственного носа. И нос этот большую часть времени повернут в сторону Герды. К тому же Ларс довольно близорук. Лица людей различает не дальше чем за пять шагов.

– Вот оно, копание в хрониках и архивах. Но почему ты мне раньше не сказала, что Торгрим примерещился?

– Его появление казалось – и кажется – мне слишком невероятным. А тогда еще и недостаточно важным, чтобы поверить.

– Ничего, Хельга. Я тут… присмотрю. Что делать, если Ларс объявится?

Любящая сестра на несколько секунд задумалась.

– Дай в лоб и запри в комнате. После будем с его подвигами и их причинами разбираться.

– Сам так думал.

– Спасибо.

– Было бы за что.

Они обнялись. Молча, коротко, крепко.

Вот и все. Хельга тронула коленями бока рыжего Рёда. Она не оглянулась.

Какое-то время Оле Сван, кусая вислый ус, мрачно смотрел на снег под копытами кхарна. Потом развернул Шеврана по направлению к Гехту. В городе, право, было очень много дел.

Глава 5

Глава 5

Выставили меня из Арахены еще быстрее, чем туда водворили. В камеру возвращаться не пришлось, да и зачем? До дверей узилища проводил лично канцлер. Извиняться, конечно, не стал, но проследил, чтобы я вышел за ворота. Странно, никаких бумаг подписывать не пришлось, да и протокол допроса никто не вел. Как будто канцлер Хегли Секъяр не хотел оставлять вовсе никакого подтверждения тому, что Ларс Къоль, хронист города Гехта, вообще побывал в Арахене.

Скима мне вернули. Тоже без всяких росписей и свидетельств. При столичной тюрьме имелась своя кхарня, откуда и вывели несколько ошалевшего, но накормленного и расчесанного быка.

Больше ничего не потребовалось. То ли потому, что я был «гостем» канцлера, то ли здесь, в Арахене, вообще такие порядки. Нет за тобой вины, так и пошел вон со всей возможной скоростью. Я и пошел. Разыскивать купца Тормода Вилда, чей караван должен был вскоре отправиться из Бьёрнкрога в Гехт.

Если взглянуть на карту Фимбульветер, не особо присматриваясь, она покажется похожей на льдину, по которой хорошенько стукнули ломом. Ближе к центру, на месте пробоя, столица – Бьёрнкрог. Именно здесь столетия назад остановились и намертво уперлись отступающие перед ледником люди. Отсюда же их потомки начали расходиться, возвращаясь в прежние, уцелевшие поселения или основывая новые. К столице ведет множество причудливо изломанных, пересекающихся трещин-дорог.

Но рисунки отчаянно врут. По карте, например, от Гехта до Къольхейма дальше, чем до храма Багряного Дода, но добираться до родового замка гораздо быстрее. Все зависит от извилистости дороги и встречающихся препятствий. Хитроумный Орм, командор ордена Багряного, знающий все тайны подземных путей и рек, вообще может, верно, достичь любой цели, хоть на другом краю земли, если не в считаные часы, то уж за одни сутки точно. А тут караван будет тащиться чуть ли не трое…

На ночлег – еще засветло – расположились в том же трактире, что и на пути в столицу.

Невозмутимый трактирщик налил мне в кружку барка.

– Отпустили или сбежал?

– Отпустили.

– Эй, борода, плесни человеку искусства чего-нибудь вкусного!

Рядом плюхнулась Лив. Места на лавке достаточно, но она умудрилась притиснуться локтем к локтю, при этом вертится, как трещотка на гвозде. Удивительно подвижная девушка. Только что говорила с трактирщиком – и уже повернулась ко мне.

– Сейчас папаня все подготовит, представление будет.

Лив и ее папаня – бродячие актеры, мастера театра теней. Лучшие во всей земле Фимбульветер! Это и многое другое я узнал в первые же десять минут совместного путешествия. Опрометчиво приблизился к окликнувшей меня девушке и попался. Чтобы, сидя в санях, поймать за рукав всадника и удерживать его рядом, потребна незаурядная ловкость. Лив наделена ей в высшей степени. Равно как и даром красноречия. Говорит она не замолкая, и от голоса ее, в общем приятного и звучного, сгущается вокруг одуряющий морок, сплетается в сеть, сеть затягивается, тащит к девушке Лив.

И когда я успел пообещать покатать ее на кхарне? Уже и руку протянул, чтобы помочь сесть в седло, но тут Ским, всегда охотно принимавший на свою спину Герду, вдруг заартачился. Взбрыкнул, ударил копытами в обрешетку саней и боком, боком пошел в сторону. Чем-то не понравилась ему Лив. Так за весь путь больше и не приблизились. Хоть извинения за невежливое поведение быка проси. Но Лив не дала мне этого сделать.

– Я что, такая страшная, что от меня кхарны шарахаются?

– Нет, конечно.

– Красивая? Скажи, красивая?

– Очень красивая.

– То-то же.

Лив закинула ногу на ногу, прижавшись к моему колену. Двигаться было некуда, если только свалиться с лавки, а актерка, похоже, никакого неудобства не испытывала. Фунс, Хельга и Герда никогда так не сидят.

Отец Лив, мирно дремавший в санях всю дорогу, теперь вихрем носился по трактиру, раздавая энергичные указания, куда и как ставить лампы, белый полотняный экран, прочие вещи, потребные для спектакля.

– Что представлять будете?

– Старинную легенду, – важно ответила девушка. – Мы, живущие дорогой, многое знаем и помним. Хочешь, приходи, когда все улягутся, на кхарню. Научу кой-чему.

Я вдруг вспомнил, что в старых книгах про бродячих актерок писали… ну, не очень хорошо. Ни в чем конкретно не обвиняли, но намекали, что приличным людям с ними дел лучше не иметь.

– А сейчас, – голос Лив превратился в загадочный шепот, – дай руку, я погадаю тебе. Расскажу, что ждет в будущем. Или боишься? – взглянула насмешливо.

Было б кого и чего бояться! Я решительно протянул руку.

Пальчики Лив нежно бегали по ладони, но смотрела актерка в глаза.

– Будет тебе удача… в любви! – пропела гадалка.

Также в делах денежных и всех прочих, сулящих выгоду и славу, если только… Дальше прорицательница начнет стращать клиента и, окончательно заморочив, легко получит с него предвкушаемую мзду. Мне о таком рассказывала Герда, а ей – забравшая девочку из приюта рыжая ведьма Флоранса. Которая по-настоящему умела видеть.

А Лив склонилась низко, дыхнула на ладонь, словно на стекло, чтобы запотело и на нем можно было рисовать, но вдруг, отшатнувшись, резко сжала мои пальцы в кулак и оттолкнула руку:

– Ничего не скажу!

Вскочила с лавки и убежала к отцу.

– Лив! – весело окликнул я гадалку. – Если в чем-то прибыль, так где-то убыток должен быть. Чем за удачу в любви расплачиваться придется?

Она не ответила, проворно поднырнув под натянутую поперек трактира простыню.

Предостережение? Что от собственного кхарна смерть приму, не предрекла, и то ладно.

Я попросил еще одну кружку барка и приготовился смотреть представление.

Спектакль был очень хороший, хотя к старинным легендам не имел никакого отношения. Лив с отцом представляли сказку о Догадливом Нильсе, добывшем себе в жены королевскую дочку, – вещь простецкую, детскую, но делали это столь искусно, что все посетители трактира, от пятилетней внучки купца Тормода Вилда до суровых охранников каравана, завороженно следили за тем, как движутся по белому полотну тени от жестяных фигурок, ахали и восхищенно смеялись шуткам актеров. Лив с ее звонким голоском и басовитый папаня умудрялись говорить за шестерых персонажей так, что их невозможно было спутать. Когда сказка закончилась, восхищенная публика долго хлопала.

Довольная раскрасневшаяся Лив объявила, что это еще не конец представления, а пока мастер Дук (широким жестом указала на своего отца) готовит новых «артистов», не желают ли почтенные и такие щедрые хессе взглянуть на зверинец?

Хессе, конечно же, желали.

Лив повернулась к экрану боком, подняла руку. И на белом полотне залаяла остроухая собака! Еще один жест – и вот по снежной равнине скачет заяц, а вот потряхивает рогатой головой кхарн, вот, поднявшись на хвосте, танцует пещерный полоз. Лив называла всех представляемых зверей, но и без этого не узнать их было невозможно. Зверинец понравился ничуть не меньше спектакля.

– Солнце всходит! – торжественно произнесла актерка, поднимая руку с растопыренными пальцами.

Тень на полотне казалась не черной, а темно-серой. Как ладонь Дракона Меда, нарисованного на фреске в Лунной башне на Птичьем острове. Мы еще почему-то решили, что это ключ к тайнику… Фунс!

Рисунок слишком странный, слишком привлекающий внимание, чтобы быть обычной картинкой. Слишком явно указывающий на секрет, чтобы тайник открывался просто, без подвоха.

Мы тщательно обшарили и простукали внутреннюю стену башни, но что, если тайник напротив нее, в колонне? И что, если проклятая книга, «Соперник», действительно там?

Пожалуй, пришло время двигать в Рёнкюст и оттуда на Птичий. Привезу «Соперника», отдам книгу канцлеру, и пусть Хегли Секъяр сам хоть сжигает опасный апокриф, если решится на подобное. А нас всех оставит в покое!

– Поедешь с караваном, идущим в Гехт, – сказал канцлер королевства. – Заночуете на полдороге, в трактире. Ночью, когда все угомонятся, выйдешь тихонько. Как добраться до Птичьего острова, думай сам, хоть по волнам на лыжах, но привезешь мне сюда то, что ты там нашел. Тогда отдам донос в руки – что хочешь, то с ним и делай, можешь в печке сжечь, можешь в рамочке на стену повесить. А если откажешься… Доказать, что ты не злокозненный еретик, будет очень сложно. И долго. Да и другие дела есть, поважнее. Чтобы не скрылся никуда, решения будешь ждать здесь, в Арахене. Не самое лучшее место в мире, но что поделать. И семью твою потревожить придется. А то вдруг сестру запретными речами к ереси склонял или девочку свою…

Врезать канцлеру в челюсть не удалось, Оле Сван больше учил меня драться оружием. Захватив за запястье, Хегли Секъяр аккуратно, на грани боли, заломил руку, заставив меня снова сесть на скамью.

– В караване за тобой будет присматривать наш человек, – как ни в чем не бывало продолжил он. – И не испытывай судьбу.

Именно из-за обещанного прикрытия я и тащусь гусиным шагом с караваном купца Тормода Вилда, которого назвал мне канцлер. Но кто из здешнего народа тайно служит Секъяру? Сам торговец, который принял как должное то, что хронист, существо быстрое и подвижное, согласен медленно путешествовать с его обозом, будто ценящая комфорт городская матрона? Начальник охраны, суровый молчаливый дядька, не проявляющий никакого интереса к тем, кого должен защищать и оберегать, весь путь мрачно глядевший куда-то за горизонт, а теперь пытающийся узреть тайну вечной жизни на дне пивной кружки? Кто-то из суетливых шумных горожан?

Лив. Точно, она. С начала пути с меня глаз не спускала. Странно, конечно, что сопровождать меня должна девчонка, и только полдороги, но замыслы канцлера простому смертному не постичь. Нужно сказать ей и… Только сначала отозвать в сторону, а то сейчас на актерку весь трактир смотрит.

Отхлебнув из кружки, я из-под ее прикрытия быстро стрельнул глазами туда-сюда.

Не все наблюдали за представлением. Румяный толстяк, усевшийся напротив меня, пристроил на стол блюдо с жареным гусем и азартно разделывал птицу. Закончив, взялся за еду руками, а нож положил рядом. Я рассеянно взглянул, мимоходом подумав, что Оле Сван за подобное разгильдяйство любому устроил бы знатную выволочку. Капитан требует, чтобы хоть боевой, хоть бытовой клинок сразу после использования был тщательно вытерт и убран в ножны.

Фунсова теща!

Я заставил себя разжать пальцы, до боли стиснувшие кружку с барком. Отхлебнул, поставил посуду на стол. Взглянул на Лив, закончившую представление и собирающую со зрителей плату. Покопавшись в сумке, переложил в карман несколько крупных монет, а мелочь зажал в ладони. Еще некоторое время полюбовался актеркой. И лишь потом позволил себе снова взглянуть на нож. Но того на столе уже не было. Обычного походного ножа с широким лезвием, в котором возле самого перекрестья была просверлена дырочка, а рукоять украшало изображение хищного Дракона.

– Ух, хорошо дело идет! – Лив снова уселась на лавку и, отобрав у меня кружку с остывшим барком, осушила до дна, а взамен подсунула плошку, в которую собирала плату за выступление. – Когда публика понимающая…

Я обернулся к окну. Уже окончательно стемнело, луна запуталась в тучах. В свете фонарей трактира было видно, как метет мелким снегом поземка. Вряд ли она разъярится до чего-то опасного, а вот следы скроет хорошо.

А если я ошибаюсь и всего лишь понравился актерке? Но выбора нет, Лив сейчас единственная, с кем я могу заговорить, а она – выполнить мою просьбу, не вызывая подозрений. Не Тормода ж Вилда просить развернуть караван.

– Лив, пойдем-ка выйдем.

– Ты что! У меня же представление! После!

Но я уже тащил упирающуюся девушку за руку прочь из трактира.

На кхарне и около ни одного человека, только косматые быки невозмутимо смотрят на нас из стойл.

– Ну и чего? – Лив прислонилась к наполненной мхом клети. – До конца представления потерпеть не можешь?

Я выглянул на улицу. Никто не вышел из трактира вслед за нами, не топтался на крыльце. Может быть, следят из окна, но этого не понять.

Ским занимал третье стойло от входа. Седло и упряжь висели тут же, на распорке.

– Ты что? Ты что задумал? – Лив взирала на меня в безмерном удивлении и даже с испугом. – Я не…

– Лив, слушай меня внимательно, объяснять нет времени, но, может, ты и сама все знаешь. Я еду в Рёнкюст. Ты сейчас возвращайся в трактир, все время будь на людях. Лучше ночь не спи. Завтра с утра с первым же попутным караваном вместе с отцом отправляйся в Бьёрнкрог. У ворот Арахены потребуй встречи с канцлером Хегли Секъяром, скажешь, что есть вести от Ларса Къоля. С тобой будет разговаривать высокий мужчина с черной бородкой, южанин. Надо что-то, чтобы он поверил, что ты действительно от меня… Скажешь ему, что Къоль по-прежнему терпеть не может вареную рыбу. Если он не удивится, передашь следующее: похоже, я знаю, где «Соперник». С караваном больше оставаться не могу, здесь Ждущие. Отправляюсь на Птичий, пусть канцлер ждет меня на побережье в Рёнкюсте.

– Какой канцлер? Чей соперник? Спятил?!

Хорошая актриса. Или же действительно не имеет к Хегли Секъяру никакого отношения.

Под изумленным взглядом актерки я осторожно вывел Скима из кхарни. Никаких преследователей по-прежнему не наблюдалось.

– Спятил, – убежденно сказала вслед Лив.

Вдоль берега океана не прокладывают тракты, и нормальные люди предпочитают огибать Фимбульветер на карбасах. Понятно почему. На карте четко вычерчивают береговую линию, а сколько вдоль нее мест непроходимых, непроезжаемых и даже непролезаемых, самонадеянному путнику предстоит выяснить самому.

Начали огибать один холм, но на пути встал другой, за ним притаился третий, а когда наконец выбрались на простор, ни я, ни Ским представления не имели, где мы находимся.

По непонятной причине выбрались мы из холмов совсем не там, где заезжали. Океана словно и поблизости не было. Окончательно разуверившись в своих способностях находить нужное направление, я дал Скиму волю.

Всякий знает: кхарн под седлом всегда считает главным хозяина. Но если заблудился в Белом Поле, не знаешь, куда двигаться дальше, надо спешиться, отпустить поводья и довериться быку. Он чутьем отыщет верный путь, выведет если не к человеческому жилью, так на дорогу. Но слишком много времени мы потеряли. Солнце уже уселось на горизонт, а ночью одинокому путнику в Белом Поле беда. Нужно добраться хотя бы до тракта, попытаться отыскать придорожное укрытие. Невелико удовольствие всю ночь сидеть в холодной каменной пирамиде, но она хотя бы защитит от ветра и ночных хозяев снежной равнины.

К прочим бедам началась метель. Белые вихрики пока что робко приподнимались над землей, будто принюхивались, приглядывались, но скоро они осмелеют, начнут подкрадываться, окружать, ослепят, заморочат, собьют с пути. А о тех, кто может прийти за метелью, и думать нельзя.

Тихое хихиканье за спиной. Нельзя оборачиваться, нельзя смотреть. Настиг ли нас путник, погибший в Белом Поле, и, лишенный достойного погребения, ставший упырем, принес ли холодный ветер мроса, или подкралась неслышно белокосая метелица, нечисть всегда нападает спереди – ей нужно, чтобы жертва посмотрела на нее.

– Постой… Обернись…

Голосок нежный, звенящий. Метелица. Прекрасная девушка с длинными, до земли, волосами, собой белая, будто вся из чистого снега создана. Обнимет, прильнет, поцелует и выпьет в поцелуе том живое тепло.

Не отвечать, не оглядываться – идти. Шагать вперед сквозь снежную круговерть, ни зги не видя перед собой, доверяясь лишь чутью кхарна. Где-то поблизости должно быть человеческое жилье, иначе Ским залег бы, пережидая буран.

– Постель готова… Ложись…

Тонкие нежные руки обнимают меня, белые волосы опутывают, словно сетью.

Оступившись, падаю на колени.

– Не бойся… Просто уснешь… Уснешь счастливым…

И тут же Ским, мотнув головой, снова вздергивает меня на ноги. Хорошо, что догадался намотать уздечку на запястье.

– Не противься…

Холодные руки запрокидывают голову. К губам словно льдинка прижалась. Герда не так целует…

– Герда!

Впереди, четыре шага пройти, распахнулась дверь. Золотистый домашний свет, девичий силуэт на пороге. Я рванулся вперед, к моей Герде.

Не сумел, сил не хватило. Кружащая вокруг вьюга почему-то стала черной. Стало совсем темно и очень тихо. Я снова падал лицом в снег.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Взгляды, взгляды. Сочувственные, любопытные, откровенно злорадные. «А о чем ты думала, голубушка, когда с хронистом путаться начала?» Весть о том, что стряслось с Ларсом Къолем, разлетелась по городу за один день. За измену или за правду, рано или поздно, а случившегося надо было ждать: не бывает у таких, как Ларс, ровной, спокойной жизни.

Вслух никто ничего не говорил – обижать дочь свирепого капитана стражи дураков нет! – но лучше б уж не молчали. Тогда можно было бы хоть ответить, защититься. А что делать, когда на тебя просто смотрят? Хотелось заслониться от взглядов, как от ударов, сжаться, закричать… Тогда будет еще хуже. Вот, скажут, дура сумасшедшая, поглядеть на нее уже нельзя.

Герда старалась выполнять свои обязанности в оранжерее, но получалось плохо. Вода из лейки лилась мимо или вытекала за края горшка, лампа для обогрева никак не хотела принимать нужное положение, постоянно что-то падало и опрокидывалось. Растения, прежде радостно тянувшиеся к Герде, жухли и никли. Они словно чувствовали горе девушки и страдали вместе с ней.

В результате добрейший хеск Брум предложил взять заботу о несчастных посадках на себя. А Герде нужно немножко отдохнуть. Нет, оранжерея вовсе не собирается отказываться от ее услуг, но когда в семье такое горе… Она может вернуться в любое время. Слова «как только успокоится» вслух произнесены не были. Герда согласилась, ей было все равно.

Дома она целыми днями лежала на кровати в своей комнате. Не плакала, уже не могла, только иногда тихонько скулила, отвернувшись к стене. Приходил Вестри, устраивался в ногах, скрутившись кренделем. От его живого тепла становилось чуточку легче.

– Герда! Кушать!

Папа зовет ужинать.

Подобрав ставшие неуклюжими, тяжелые, словно мешки с мокрой шерстью, руки и ноги, Герда приподнялась. Посидела немного, вцепившись в край кровати, пока не унялось головокружение. Глаза не хотят открываться. Такое ощущение, что все лицо опухло, оплыло вниз. И нос заложен. Надо бы умыться. И волосы расчесать… Горе не повод для неопрятности.

Ужинали вдвоем. Хельга как уехала в столицу, так там и сгинула, а Гудрун целыми днями пропадала в храмах. Следуя странной логике, она молилась всем Драконам по очереди, хотя чем тут могут помочь торговец Ханделл или покровитель ремесел Мед? Впрочем, Ханделл оберегает тех, кто в дороге…

Оле суетился, подавая на стол. Герда вяло подумала, что надо перестать валять дурака, не у нее одной горе, и хоть как-то помогать приемному отцу. Он же сейчас и на службе устает, и по хозяйству хлопотать ему приходится. И с Вестри гулять. А еще о раскисшей в квашню девчонке заботиться.

– Дочь моя, ты почему ничего не ешь? Не вкусно?

Наверняка вкусно. У Гудрун по-другому не бывает. По утрам перед началом паломничества она успевает что-то приготовить для своих подопечных и оставить, завернув в одеяло. Все держатся, одна Герда как каша-размазня.

– Надо кушать, доча. Похудеешь, подурнеешь. Ларс вернется, ругать меня станет. Что ж ты, скажет, старый дурак, о дочке плохо заботился?

Вот тут ее и прорвало. Рыдала отчаянно, в судорогах, а папа Оле подставлял широкую надежную ладонь, чтобы не ударилась лбом о край стола, другой рукой гладил по волосам и приговаривал:

– Ларс вернется, Герда, выживет и вернется. Зря, что ли, я его учил?

Этим словам хотелось верить.

Постепенно слезы иссякли.

– Ну, успокоилась? Ничего, все ничего. Чего дрожишь, вроде ж не холодно? Сейчас барка тебе горячего…

Оле ушел на кухню.

Вестри, все опиравшийся лапами о колени и норовивший лизнуть в лицо, улегся у ног и пристально смотрел на дверь. Ждет хозяина.

Где ты, Ларс? Что с тобой? Я жду тебя каждый день и каждую секунду, жду тебя домой, я не могу без тебя! Где ты?!

Словно холодный ветер Белого Поля пронесся по гостиной, затушил горючие кристаллы, потревожил огонь в камине.

– Герда…

Голос тихий, не шепот, а стон.

Ларс в беде, Ларс зовет ее!

Минуту назад казалось, что со стула подняться не сможет, а в прихожую бегом прибежала.

Прочь запоры. Дверь настежь.

Мелкий колючий снег ударил в лицо, ослепляя.

Вместо привычной городской улицы с горящими фонарями – завьюженное поле, почти не разглядеть за бураном человека и кхарна.

– Ты куда?

Крепкие руки отца обхватили, втащили обратно в дом.

– Что творишь-то? Чуть с крыльца не упала.

– Там… Там…

– Нет там никого и ничего, вот, сама погляди.

За распахнутой дверью Замковая улица. Спокойно, ни ветерка. И ничего, никого. Тихо крупными пушистыми хлопьями падает снег.

Глава 6

Глава 6

Тепло. Мягкая ладонь легла на лоб. Голос не родной, но знакомый:

– Натерпелся, бедный. Теперь ничего, хвала Леге, теперь все хорошо будет. Сейчас грудку разотрем, чтобы кашель не вязался. Потом горячего попьешь, согреешься, поспишь, все и пройдет.

Надо бы открыть глаза, посмотреть, где я и что со мной, но не хочется. Слишком уютно, слишком по-домашнему спокойно. А стоит приподнять ресницы, и придется даже если и не делать или говорить что-то, то хотя бы думать, а это может разрушить мир блаженного полусна, отдыха, покоя.

Губ коснулся гладкий край чашки.

– Пей.

Отвар из каких-то трав, незнакомых, но пить приятно.

– Вот и хорошо, вот и умница. А теперь спи.

Полностью согласен.

В следующий раз я очнулся уже окончательно, готовым к дальнейшей жизни. Слабость была невероятная, но я уже мог оглядываться и двигать руками.

Я лежал, укрытый одеялом, и был раздет до рубашки. Рубаха та была не привычная, работы Гудрун, а из полотна небеленого, более плотного и теплого.

Комната тоже странная, с низким сводчатым потолком, вместо окон какие-то дыры, да еще и закрытые ставнями. Где-то подобное я уже видел. Да это ж длинный дом, жилище людей корабельных кланов! Астрид все-таки нашла меня и привезла в Рёнкюст?

– Очнулся, хороший мой?

Женское лицо склонилось надо мной. Не молодая, но и не старая, возраста моей мамы. Золотистая кожа, черные косы, уложенные вокруг головы короной. Южанка. Как попала она на северное побережье?

Вдоль рукава ее платья свисает витой зеленый шнур, по этому знаку узнают людей, которые, оставаясь в миру, приняли служение Милосердному Леге.

– Полежи еще немного спокойно, – ласково посоветовала незнакомка. – Все хорошо. Ты на хуторе Нёр. Я Гида Гремлъяд. А тебя как зовут?

– Ларс Къоль, хронист города Гехта.

Произнес всего несколько слов, да к тому же охрипшим, еле слышным голосом, а боль по всей глотке аж до грудины такая, будто разом хватил полкружки кипятка. Чтобы не застонать, закусил губу.

Фу! Что за мерзость?!

– Да, рыбий жир не хорош на вкус, зато отлично заживляет мелкие ранки, – спокойно сказала Гида Гремлъяд. – А горлу поможет отвар колючей травы. Ты слишком долго дышал ледяным воздухом, иногда он обжигает сильнее огня. Хорошо, что твой кхарн, молодец такой, вывел тебя из бурана. Не волнуйся, о нем позаботятся. Далеко же вы забрались, из самого Гехта… Но ты расскажешь обо всем после, когда поправишься. На вот пока что, молочка попей. Все будет хорошо, – повторила Гида Гремлъяд уверенно.

И я бы полностью согласился с ней, если б не горячее молоко.

Гида Гремлъяд и люди ее очага жили на хуторе. Астрид говорила, что вдоль побережья много таких поселений. Народу там недостаточно, чтобы управляться с карбасами, поселенцы занимаются разными ремеслами или, как на хуторе Нёр, ведут птичье и молочное хозяйство. Важенки охотно едят рыбную муку и выбрасываемые на берег океаном водоросли, а шерсть, продуваемая морскими ветрами, растет гуще и длиннее, чем у городских кхарнов.

На хутора зачастую уходят младшие или средние сыновья, но бывает, что и старшие, не желая до старости слушаться родительской воли, отказываются от права наследования. За основателями тянется непоседливая молодежь и просто люди, охочие до всего нового. Иногда исход происходит мирно, с согласия семьи, иногда поселенцы навсегда рвут с кланом. Случалось, что новое поселение основывает чья-нибудь отважная и непокорная дочь. Или вдова.

Хозяйка Гида действительно была родом с Южной Дуги. Только Драконы ведают, зачем беловолосый потомок Лейфа Обреченного отправился в те сухие земли, но вернулся он с молодой женой.

Гремлъяды приняли южанку приветливо, но, овдовев, Гида предпочла поселиться отдельно. В длинном доме хорошо тому, кто привык к такому житью с рождения. И дело вовсе не в форме строений, сохраняющейся столетиями и являющейся не прихотью жителей побережья, а необходимостью, а в обычаях разных народов. В Гехте никому и в голову не придет отослать, например, Гудрун от хозяйского стола, в Къольхейме и Рёнкюсте тоже, а на Южной Дуге различия между семьей главы клана и прочими людьми очага весьма ощутимы. Добрая и милостивая Гида Гремлъяд запросто смеялась и болтала со слугами, но хода им на хозяйскую половину без приказа не было.

Трапезничали мы с хессой Гремлъяд вдвоем. И возникала вдруг, царапала скверная недостойная мыслишка: а где бы меня кормили, не будь я вурдом?

Впрочем, в каждом доме свои порядки. Задерживаться здесь я не собираюсь, уеду, как только смогу уверенно держаться в седле. А пока что нужно явить себя достойным гостем.

Сегодня я наконец убедил хессу Гремлъяд, что способен встать и самостоятельно дойти до стола. И тут же, как любит говорить Хельга, допустил бестактность. Поднял крышку с блюда, а там рыбина! Сваренная целиком, с головой, таращит белесые бельма. Я выронил вилку.

– Не переносишь рыбу? – спокойно спросила хозяйка Гида. – А молочный суп любишь?

Я ненавижу молочный суп, по сути то же кипяченое молоко. К тому же местный повар щедро накидал в него скользких яичных клецек. Но после конфуза с рыбой привередничать было неудобно. Оставалась лишь надежда на то, что за беседой удастся растянуть содержимое тарелки вплоть до времени питья барка и добавку уже не предложат. О чем только говорить? Но хозяйка хутора Нёр сама предложила тему:

– Серые глаза, волосы русые в золотинку. Ты ведь с северо-запада?

– Из Къольхейма. Это в предгорьях Западного Щита. Сразу видно, что предкам было лень ездить за невестами, да?

Хесса Гремлъяд улыбнулась.

– А как ты оказался в Гехте? Такой молоденький – и хронист. Ты сирота?

– Нет, родители живы. Пять братьев, сестра. Просто я родился намного позже всех. Пришлось выбирать между служением Доду и Магду.

– Но все ведь не так страшно, правда? Даже невеста есть. – Гида Гремлъяд с улыбкой взглянула на мое кольцо. – Счастливы твои родители. Шесть сыновей и дочь! – Хозяйка хутора Нёр восхищенно покачала головой. – Хорошо, когда в семье много детей. Кто-нибудь да останется дома, с родителями.

– А у вас никого нет? – ляпнул я. Хватило же окаянства!

Хесса Гремлъяд опустила глаза. Задумчиво провела рукой по шнуру Леге. Это ничего не значит, служение Драконам выбирают не только в горе и безысходности, надеясь на их защиту и поддержку…

– У меня есть дочь. А может, была. Я давно не видела ее и не получала вестей. Люди говорят, что она погибла. И сама я… Знаю, чувствую – нет моей девочки на свете, уже несколько месяцев нет. Только портрет ее остался. Вот, взгляни.

Хесса Гремлъяд отцепила от шнура Леге медальон, открыла и протянула мне.

Я взял маленький золотой кружок, посмотрел, и пальцы словно приморозило к металлу. Гида из Гехта унаследовала от отца голубые глаза и светлые волосы жителей побережья, но черты лица, фигура, голос… Белокурая фарфоровая Гида была точной копией своей матери-южанки. Даже имя то же. Как же я не заметил раньше? Но не могло, не должно было быть у этой доброй, славной женщины такой дочери.

– Ты знал ее? – тревожно спросила хесса Гремлъяд. – Скажи, как она жила?

Астрид Леглъёф говорила, что хорошо, что никто не знает, из какого клана Гида, семье меньше горя и позора.

– Она… у нас в городе у булочницы работала. Ее любили, уважали.

Хронисты не лгут. Но будь я проклят, если сектанты по-своему не любили и не уважали Гиду. Да и поклонники вокруг нее постоянно крутились.

Может быть, наш долг еще и в том, чтобы защищать людей от не заслуженной ими жуткой, убивающей правды?

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

На хутор она ушла еще и из-за дочери. Гремлъяды не то чтоб не любили Гиду, но считали ее вздорной избалованной злючкой и не таясь говорили об этом вслух. Но как можно не любить, не лелеять единственное дитя, не считать его лучше, красивее и умнее всех? Это ведь так, и она тоже не молчала. Гида охотно соглашалась с матерью, жаждала всеобщего восхищения и повиновения, но дети клана не хотели признавать ее своей королевой, дразнили и в частых драках лупили, как любую задиристую девчонку. А Гиде, похоже, нравилось драться.

Гораздо больше, чем штопать паруса, и плести сети, и разделывать рыбу, и прясть, и ткать холсты. Все это была тяжелая, грязная работа, которая совершенно не подходила маленькой красавице.

Они ушли, взяв с собой верных людей, следовавших за хозяйкой еще с Южной Дуги, и суровые Гремлъяды помогли поставить дом и обещали прочую помощь, поддержку и защиту, потому как Морской устав не велит оставлять слабых и предписывает особо заботиться о женщинах иных племен, ведь им живется труднее, потому как они не знают обычаев. И тот же устав запрещает препятствовать вдове, если она решит начать новую жизнь.

Многие люди сказали бы, что хозяйка Гремлъяд с дочерью живут совсем не плохо. Но Гиде, со временем ставшей стройной белокурой красавицей, не нравился ни хутор Нёр, ни порядки на нем. Слишком много воли было дадено здесь слугам. Однажды дочка ушла. Просто ушла, не простившись. Обеспокоенные Гремлъяды хотели начать поиски, но мать Гиды запретила. Она просто знала: ее девочка жива и не нуждается ни в ком из родни. Знала целых три года, а несколько месяцев назад с той же уверенностью поняла: Гиды больше нет на свете. Весной Карл ездил вглубь материка и привез вести о дочери. Он не видел ее сам, но расспросил людей и, вернувшись, не поднимая глаз, повторил то, что они говорили. Мать не поверила: люди наверняка ошиблись и рассказывали о какой-то другой девушке, – но смутная тревога не давала ей покоя. А теперь можно не думать о плохом, ведь хронисты не врут.

Хозяйка хутора Нёр смотрела в окно. Уже вечереет, уже много часов прошло после того, как мальчик-хронист на сером кхарне выехал за ворота. Да пошлют ему Драконы хорошую дорогу и добрую жизнь. Ему и всем, кто находил приют и спасение на хуторе Нёр.

Скрип двери и шаги за спиной.

– Хозяйка Аудунн!

Теперь редко кто называет ее настоящим именем. Только старые слуги, да разве что из Гремлъядов кто заглянет. Милосердный Леге не велит ждать воздаяния за сделанное добро. Но если уж решит кто-нибудь вспомнить по-хорошему, пусть благодарят Гиду Гремлъяд.

– Хозяйка, там приехали, спрашивают…

Глава 7

Глава 7

До Рёнкюста я не добрался. От великой своей хитрости и для быстроты дела снова решил ехать не по тракту, а прямиком через Белое Поле до самого океана, а там вдоль кромки прибоя. О том, что шкипер Леглъёф может сейчас быть не дома, даже не подумал, и зря, потому как первым, что увидел, взобравшись на прибрежный холм, была вытащенная на берег «Белуха» и суетящиеся возле нее Астрид с ватагой.

Кто из нас удивился больше, сказать трудно. С «Белухой» -то все оказалось понятно. Вышли на лов, только подобрались к большому косяку сельди, только приготовили сети, как выскочил откуда-то из бездны молодой глупый однорог и от жадности кинулся сразу на большую добычу. Дурня огрели веслом по башке, и он, разобиженный, отправился восвояси, но рыбу распугать успел, да и много ли наловишь, если борт карбаса пробит насквозь. Выше уровня воды, но с грузом корабль осядет. Как-то дотащились до берега, пристали, вбили в дыру клин, а сверху, натопив смолы из запасов, приладили заплатку из шкуры пасть-рыбы. До дому дойти хватит, а там уж поосновательнее подлатать можно. Но вот о ловле – забудьте. Не так страшно, что добычи не взяли, в Рёнкюсте и без того запасов достаточно, – плохо то, что Астрид хотела по возвращении «Белуху» на время зимних штормов на покой поставить, а выйти в океан, Слепую Хозяйку побеспокоить и вернуться, никакого дела не сделав, примета очень уж плохая. Не будет нерадивым удачи вплоть до следующего года и двух после него. Это ж легче сразу удавиться! Ватага прикидывала, не набрать ли на берегу хотя бы камней, но количество, потребное для укрепления хейма, осадит карбас почище пойманной рыбы, а прихватить несколько – кто ж простит такое жульничество!

Так что мое появление за пятнадцать минут до того, как планировали скорбно отплыть, восприняли едва ли не как чудо Драконов и просьбу отвезти до Птичьего выполнить согласились с радостью. До острова отсюда близко, и карбас мы со Скимом не притопим. Единственное, что, сильно смущаясь, попросила Астрид, это заплатить мелкую денежку, вроде как за перевоз. Что поделать, таков обычай.

Отчалили, даже не дожидаясь утра: ночь была лунная, с пригодным ветром. Мореходы никак не выражали своих чувств, но явно были довольны. Гисли, опровергая слухи о молчаливости корабелов в плавании, молол языком не переставая, будто решил вспомнить и рассказать все легенды, сказки, притчи и байки берегового народа.

– У Гъольмов новый карбас заложили. С первой водой Слепой Хозяйке представлять будут. Сейчас по хеймам ездят, спрашивают, какое имя дать можно. Наречение – дело тонкое. Назовешь, как за волны ушедшего, и все – ни добычи кораблю не будет, ни удачи, ни жизни долгой. Мне бабка рассказывала, а ей ее говорила, что Рёнкюст прежде по-другому звался. Прибежали на кораблях люди с иной земли, хейм поставили, а назвали по тому месту, где раньше жили. И вот, что ты думаешь, пока старое имя было, все у них не ладилось, камень на берегу бросят – и тот криво ляжет. А как нарекли хейм Рёнкюстом, так сразу хорошая жизнь привязалась.

– А как прежде звались?

– Сейчас… Говорила же бабка… Имя-то такое знакомое… А, Фьерхольм.

– Ой, Ларс, что-то боязно мне. – Астрид Леглъёф неуклюже переступила тяжелыми морскими сапогами. – Может, лучше ты?

– Мне не сложно, но если скажешь ты, ей будет приятнее.

– И то, дело семейное. Но ты все-таки рядом стой. Поправишь меня, если что. Или одернешь. С призраком-то я в первый раз разговариваю.

Астрид еще немного потопталась на прибрежных камнях, неуверенно озираясь, наконец повернулась к маяку, единственному строению, что уцелело на месте прежнего Фьерхольма, и начала:

– Здравствуй, мати. Уж позволь тебя так называть, потому как предки наши, Леглъёфы, на большую землю отсюда прибежали, значит, всем нам ты родня. А еще потому, что если б не ты, нас бы, нынешних, и вовсе на свете не было. Не серчай, что раньше тебе почета мало оказывали. Не знали просто. Но теперь и сами мы, и дети, и внуки наши помнить будем и, как придем сюда, тебе поклонимся. Вот так вот.

Астрид действительно отвесила низкий береговой поклон, одной рукой коснувшись земли, а другой, ухватив за плечо, согнула и меня.

– И неизбывна будет память о тебе, Стейнмунн, пока жив хоть один потомок людей, в Фьерхольме спасенных. В том слово мое, дротнинг Астрид Леглъёф, крепко, а честная ватага и хронист тому свидетели. Спасибо тебе, мати.

Много звуков можно услышать посреди пустынного острова, омываемого волнами океана. Многое может померещиться. Кто-то скажет: набежавшая волна камни у берега ворохнула, кто-то – женщина, долго в неволе томившаяся, с облегчением вздохнула. Много тайн у океана, не все людям знать положено.

На маяке все было без изменений. Если кто-то и шарил здесь в поисках заветной книги, то делал это очень аккуратно, следов не оставляя.

Я поднялся к фреске, изображающей Драконов. Ступени лестницы выщерблены временем. На таких ничего не стоит оступиться и, чтобы удержать равновесие, опереться рукой о внутреннюю колонну, прямо напротив изображения Серого Мастера Меда. Там, куда падала бы тень от его поднятой ладони.

Камень, казавшийся монолитом, легко подался внутрь. Теперь оставалось только задвинуть плиту в открывшийся слева паз. Глубокая темная ниша. «Надо хотя бы осветить ее, прежде чем шарить внутри», – подумал я, засунув руку почти по плечо. Пальцы прикоснулись к чему-то холодному и шершавому.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросила Астрид, подозрительно разглядывая книгу в переплете из черной «змеиной» кожи. Точную копию оставленного в Гехте «Гербариума». Астрид не открывала «Соперника», не брала в руки, вся ватага демонстративно не интересовалась им, но вечером шкипер позвала меня пройтись вдвоем по берегу, и первые слова ее, как только мы отошли достаточно далеко от лагеря, были о проклятой книге.

– Отдам канцлеру Хегли Секъяру. Или лучше сразу отвезти в храм Дода?

– Милый, верно, человек этот канцлер королевства, если встрече с ним ты предпочитаешь храм Багряного.

– Милее не бывает. Но видеть его все равно придется.

– Да, придется. – Астрид еще раз пристально посмотрела на черную книгу. – Ларс, я бы рада отвезти тебя, но ни один мореход в здравом уме не пристанет к берегу близ храма Дода. Мы не любим жрецов Багряного и не желаем иметь с ними никаких дел.

– Да кто любит…

– У нас случай особый. Охота на ведьм.

Охота на ведьм. В хрониках Гехта об этом ужасе нет ничего, потому как город начали строить после его окончания, а в то время, когда по всей земле Фимбульветер жгли женщин, обладающих особыми знаниями и способностями, на месте будущего Университета стояли три двора да трактир. В книгах же по истории написано мало и неясно. Словно стесняясь или боясь сказать лишнее, их авторы пишут, что во время правления Карла Проклятого, правнука Хлодвига Первого, всякий, кто занимался ведовством или обладал тайным знанием, объявлялся врагом и должен был быть «казнен на том месте, где схватили его». Что именно считалось тайным знанием и чем ведьмы так помешали выродку, объединившему в себе чуть ли не все пороки, не объяснит никто. Также неизвестно, сколько людей погибло за пять лет, пока по всей Фимбульветер горели костры. Конец этому положило только еще большее безумие Смуты, когда проклятый король окончательно разозлил своих подданных и несколько кланов, объединившись, объявили мятеж, а жители городов двинулись громить вурдов, и только небывалый прежде набег кочевников, прорвавший ослабленный доспешный ряд замков приграничья, заставил оставшихся в живых людей опомниться и вновь сплотиться. Говорят, что далеко не последнюю роль в возмущении государства сыграл кто-то из тогдашних хронистов.

Но про Смуту не писал только ленивый. А что же с охотой на ведьм?

– Наши летописи тех времен сожжены или взяты водой, – тихо сказала Астрид. – Но мы, живущие на побережье, не забыли ничего. Только зачем говорить? Кому сейчас важно знать, что прежде, еще до прихода ледника, в восточные воды часто заходили длинные узкие корабли и смуглые горбоносые люди, говорившие на чужом языке, торговали с нашими предками? Что не было сизой дымки и большие карбаса под многими парусами свободно плыли во все стороны, достигали иных земель и возвращались обратно? Что земля Фимбульветер прежде была больше? Кому нужны названия сгинувших городов, некогда стоявших у кромки океана? Только люди корабельных кланов помнят это. Когда мы делаем работу на берегу, собираемся вместе, поем, рассказываем. Бабка поведает внучке, что знает, та передаст своей. Летописи гибнут вместе со своими создателями. Или ложатся на полки, где лежат нетронутыми. Долго, очень долго… Вечно. Песни остаются, живут. Никто не вправе изменить в них хотя бы слово.

Астрид сложила руки на груди и склонила голову. Ветер трепал белые волосы шкипера Леглъёф, волны подбегали и припадали к ее ногам. Высокая, мощная, вставшая в лунном сумраке на границе земли и океана, она казалась героиней древних легенд, прорицательницей, раскрывающей видения прошлого и будущего так же легко, как отдергивают полог у входа в родной дом.

– Злое время, темное время… – Астрид говорила тихо, и не было в ее речи обычной для людей корабельных кланов напевности. – Менялся мир, менялись правящие им. Когда в сердце Фимбульветер начали жечь и убивать людей, многие бежали на побережье. Где еще было искать надежду на спасение? Много, много людей, несчастных женщин. А за ними шел орден Багряного Дода. Молодая, новая сила. Те, кто однажды сказал, что вправе судить и карать, защищая Фимбульветер от зла. Страшные дела тогда творились. Пена прибоя у берега была красной от крови и зарева пожаров. Как вообще какие-то люди на побережье остались? Здесь было много своих ведьм. Многие корабелы погибли. Кто-то не хотел отдавать жену, мать, дочь или сестру, кто-то просто вступался за женщину, просившую защиты. Некоторые собирались на карбаса и уходили прочь от Фимбульветер. Что с ними сталось, не знает никто, ни один не вернулся назад, чтобы рассказать. Знает только Слепая Хозяйка, она помнит все, но до поры не скажет.

Прошлое никогда не умирает. Что-то темное, страшное, дремавшее в глубинах океана, в глубине времени, пробуждалось сейчас, ворочалось, тянулось к двум людям, стоящим на берегу. Оно хотело вернуться, оно искало…

– Астрид, за что убивали ведьм?

– Разное говорили. Будто ведьмы воруют детей и насылают на людей всяческие беды и болезни. Будто из-за их колдовства пришел ледник, и Драконы, пытаясь спасти людей, отдали слишком много сил и оттого вынуждены были уйти из Видимого мира, передав власть свою и волю жрецам. Что ведьмы писали книги, которые нельзя читать. Их называют проклятыми или отреченными книгами. Ни сталь, ни огонь не могут их уничтожить, вода и земля отторгают их. Говорят еще, что такие книги как живые существа: могут учить, спорить, раскрывать секреты. И что они сами находят себе человека. Он читает и сперва не верит написанному, спорит с ним, но постепенно проклятая книга очаровывает его, и человек начинает служить ей, если даже понимает, что творит зло. Но ведьмы никогда ничего не писали. Их сила в словах и чувствах. Моя сестра, ведьма воздуха, рассказывала, что ее наставница объясняла ей, как говорить со стихией, как просить ее, где предел дозволенного. Так разумная мать учит дочь вежливости. Но были люди, которые действительно писали злые книги. И люди, которые эти книги читали.

– Проклятые книги сами по себе, как вещи, приносят несчастье?

– Нет, они, наоборот, защищают своих людей. Легко найти того, кто согласится служить сразу и с радостью, но отреченным это неинтересно. Они как бойцы-задиры – их радует борьба, и, встретив достойного противника, они стараются сберечь его как можно дольше.

– Откуда ты знаешь это?

– В молодости любопытная была. Когда в Университете училась, любила разные истории собирать. Особливо про всякие обереги нравилось, про вещи заговоренные, что удачу или беду приносят. А еще отреченными пугали новичков. Как будто проклятая книга могла сама прокрасться в комнату. Но разве такое может случиться? – Астрид пристально посмотрела на меня. – Ларс, я знаю, что ты взял на маяке. Это обычная книга, просто покрытые чернилами, сшитые между собой листы пергамента. Сама по себе она не может сделать ничего, вещь становится доброй или злой, только когда начинает служить человеку. Но если бы я была твоей матерью, я просила бы тебя: никогда не открывай эту книгу.

Что бы ни говорили про суеверных мореходов, боящихся и избегающих всего непонятного и могущего быть опасным, но оставить меня на Птичьем вместе с проклятой книгой и привезти на остров канцлера, дабы тот разобрался с апокрифом на месте, Астрид и ватага отказались наотрез. Во-первых, подступает неспокойное время зимних штормов – за два дня поручиться можно, а после Слепая Хозяйка большую приборку в доме начнет, разумным людям под ее метлу лучше не лезть. Во-вторых, перед концом навигации всякое дело лучше завершить. А в-третьих – и главных – глупостей не выдумывай!

С острова снялись на рассвете. Ватага особо попрощалась со Стейнмунн, поблагодарила призрак ведьмы за гостеприимство и пожелала удачного зимования. У каждого народа свои обычаи.

«Белуха» бежала по волнам легко, проворно, но вдруг остановилась, будто попала во что-то липкое и приклеилась намертво. Что это может быть? Я перегнулся через борт посмотреть.

Бледная, как непропеченный блин, абсолютно плоская рожа таращилась из-под воды. Первым делом я почему-то заметил, что у твари нет носа. Совсем. Только огромные темные глаза в складчатых веках да полная острых треугольных зубов пасть, растянутая в радостной улыбке от уха до уха. Впрочем, уши тоже отсутствовали. Как и волосы. Вся образина – гладкий, чуть подрагивающий круг, словно сунули под воду блюдо со студнем. Только у праздничного угощения не бывает широких перепончатых лап, мощными когтями вцепившихся в борт карбаса.

– Отойди, утащит!

Кок Гисли отпихнул меня от борта.

Мореходы носились по карбасу, вытаскивали откуда-то длинные острые пики, тыкали ими за борт. Но то ли делали это наугад, то ли промахивались или не успевали на долю секунды, но ничего из их стараний не получалось.

– Тихо! – шикнула Астрид на ватагу.

Все замерли и замолчали.

Минута. Вторая. Третья.

Скряб. Кто-то провел когтистой лапой по обшивке. Левый борт, ближе к корме.

Астрид молча протянула руку, и Гисли вложил в ее ладонь древко гарпуна.

Снова скрежет когтей по дереву и плеск воды. Нечисть карабкается на карбас.

Чуть согнув левую ногу в колене, с гарпуном в поднятой руке, Астрид стояла неподвижно, лишь взгляд зорких синих глаз скользил вдоль борта, быстро метался через палубу и назад.

Скряб. Скряб. Белесая лысая скользкая макушка показалась над бортом.

Свистнул гарпун.

И тут же хохот, радостный визг и улюлюканье сорванцов, которым удалась задуманная шалость, раздались со всех сторон. «Белуха» дернулась и сорвалась с места, но не устремилась вперед, а завертелась, словно веретено, раскрученное на столе во время игры в поцелуйчики. Ватажники повалились с ног. Меня поволокло по палубе, сильно приложило спиной о борт. Еще увидел, как Астрид, упираясь, пытается удержать брус кормила. А потом все скрыл белый туман.

– Это слимбы проказничали, – сказала Астрид. – Пока один вокруг «Белухи» шнырял, отвлекал, остальная стая под днище подобралась. Ишь, напустили туману.

Странный туман. Он словно облепил снаружи прозрачный купол, накрывший корабль. Все, что происходит на «Белухе», видно, а за кромкой бортов сплошное непроницаемое «молоко».

Карбас движется осторожно, словно слепец, вдруг оказавшийся в месте незнакомом, пустом, но настолько шумном или, наоборот, безмолвном, что в нем нельзя ориентироваться по слуху.

Океан молчит. Только плеск воды у бортов слышен, да скрип уключин, да протяжная монотонная песня гребцов. Ватажники поднялись и споро, без суеты и разговоров, взялись за весла. Ветер больше не наполнял парус «Белухи» – тот висел, словно погребальный флаг.

– Где мы, Астрид?

– Не знаю. Мы находим дорогу по приметам в водах и в небе, по солнцу и звездам. Сейчас ничего нельзя понять, даже в какую сторону плывем. Может, к земле, а может, и прочь.

– Так может быть, надо подождать, пока туман рассеется?

Шкипер покачала головой:

– Он не рассеется. Это чары. Так и будет, пока мы не пристанем к твердой земле. Доберемся до берега, сядем на мель или разобьемся о скалы – все равно.

– Что же делать, Астрид?

– Плыть вперед, пока не достигнем хоть чего-нибудь. Или пока не кончится питьевая вода. Тогда уйдем за волны. Это лучше, чем сходить с ума от жажды.

Лицо шкипера Леглъёф было отрешенно спокойно. Как будто происходило то, о чем она знала: это должно случиться. Знала давно, еще до того, как мы отправились на Птичий.

– Астрид… Прости…

Я хотел крикнуть так, чтобы услышала вся ватага, но горло перехватило судорожным всхлипом.

– За что?

– Из-за меня вы пошли на Птичий.

– Что с того? Все мы в воле Слепой Хозяйки.

Астрид задумчиво отвела выбившиеся из-под платка длинные белые волосы, и я увидел старый рубец, пересекающий загорелую шею шкипера.

– Кракен память оставил. Гисли-сказочник за мной тогда в воду прыгнул, щупальца ножом рубил. Каждый год два-три карбаса уходят за волны. Даже если возвращаются, то не всегда со всей ватагой. Тот, кто боится смерти, остается на берегу. Мы будем плыть. И надеяться – до последнего.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

– Уж если кто дурак, тот все делает по-дурацки. Как могли упустить мальчишку?

– Так вы ж сами велели, чтоб без свидетелей. А он с актеркой на кхарню пошел. Девица бойкая, сочная, думали, никак не меньше часа они там провозятся. А он через три минуты выкатился, да верхами.

– Ясно. Сами в трактире сидели, грелись. Со вторым что?

– Да как всегда. Дождались, пока выйдет, и голубичку в глаза, а потом в два ножа, на радость Драконам. Под стеной в сугробе прикопали.

Придорожные трактиры в земле Фимбульветер всегда считались местом мира и спокойствия. Кормильцы не любят, когда схватившиеся в драке посетители крушат и портят их имущество, и потому охотно пользуются правом, дарованным им королем Отмаром Великодушным: безжалостно гнать из заведения любого чем-то не угодившего им проезжего. Иногда вместе с буяном выставляют всех его спутников. А бывают еще особо злопамятные трактирщики, безошибочно узнающие и не пускающие в заведение раз проштрафившегося. Вот и думай, куда деваться, если ночь застала в пути, дом и очаг перед тобой, но ходу туда нет, а вокруг на многие станды только льды, снега, белые росомахи, хрустальные пауки, нежить и мало чем в результате одичания отличающиеся от нее разбойники.

И толкует дорожный народ, что если уж открылся новый трактир, то где-нибудь поблизости точно отыщется вскрывшаяся снежная могила, из которой на вред всем добрым людям выкопался упырь и теперь вона, за стойкой заправляет. Байку эту путники пересказывают друг другу часто и со вкусом, но ничем другим предпочитают кормильцев не обижать и в заведениях придорожных вести себя прилично.

Потому то, что творилось в трактире на полпути из Гехта в Бьёрнкрог, Хельгу удивило весьма.

Судя по ряду саней, выстроившихся у трактира, тут заночевал купеческий караван. Торговцы – люди солидные, обстоятельные. Они не станут без всякой причины галдеть и метаться вспугнутой вороньей стаей, ибо кто, увидев такое, будет уважать негоциантов и доверять им?

Рёда в стойло Хельге пришлось ставить самой. Если в трактире и был кхарнарь, показаться новой гостье он не пожелал.

Странно, странно. Оле Сван разобрался бы с происходящим за пять минут, но Хельга больше привыкла к городу.

Войдя в трактир, главный прознатчик Гехта чутко, словно гончая на охоте, принюхалась. Странное поведение, но мудрейший хеск Лагрольф, наставник Хельги, передавший ей пост, учил: определенная профессия или образ жизни дают человеку свой запах. Если сумеешь его различить, он поведает о преступнике не меньше, чем любой другой оставленный след. Только брать его надо сразу, как заходишь в помещение, иначе привыкаешь, принюхиваешься, и запах, если он не особо силен и нов, сольется с прочими, для данного места обычными.

На этот раз унюхать что-либо не удалось. Трактир заволакивал дым от сгоревшей каши, плотный настолько, что хоть ложкой хлебай, но больно уж неаппетитный. Из этого следует, что, что бы тут ни произошло, несчастье обнаружили уже после рассвета, когда местный повар начал готовить постояльцам завтрак. А случилось все, конечно же, ночью.

– Хесса истинница! Вас нам Драконы послали!

Хельга обернулась.

Могучий трактирщик спешил к ней через зал, но радовался подарку Девятерых не он, а такой же рослый да к тому же еще и толстый мужик в завязанной назад белой косынке. Вот он, сбежавший с кухни повар. Также присутствовали детина в кожаном фартуке и немелкая девица в фартуке полотняном. Кхарнарь и служанка. Родичи часто владеют трактиром совместно, выставляя к стойке самого солидного и сметливого.

Здешний кормилец оказался к тому же самым спокойным и сдержанным.

– Здоровьичка вам, хесса… э-э-э… – Трактирщик взглянул на форменный плащ и приколотый к воротнику серебряный значок Хельги, но определить должность не сумел. – Почтенная хесса. Вы уж не обессудьте, что не успели порог переступить, как мы вас сразу в работу. Но говорят, что вам лучше по свежачку все посмотреть, а народ ведь безответственный, в изумление впал, натоптали тут уже, да боюсь, разбегаться начнут.

– Что случилось?

– Напали ночью на постояльца нашего, – скорбно сообщил трактирщик, и родичи его согласно закивали. – Мы даже подозреваем кто, но где ж его теперь сыщешь? Ни самого, ни кхарна евонного…

– Пострадавший жив?

– Да вот…

– Хесса главный прознатчик!

Трактирное семейство расступилось, и Хельга увидела человека, лежащего на тюфяке, расстеленном на сдвинутых лавках.

– Наверх нести побоялись, тревожить лишний раз, – поведал повар. – Вдруг чего…

Опасения были разумны. Грудь приподнявшегося на тюфяке человека обвивала повязка, на которой выступали кровавые пятна. Нехорошие пятна в плохих местах.

– Хесса… – снова позвал раненый, и Хельга в два шага оказалась рядом с ним:

– Тише. Вам нельзя…

Но тот не слушал.

– Это срочно… Канцлер Хегли Секъяр… Он должен знать… Сообщите ему, они были здесь. Все будут валить на мальчишку… Но это не он… Пришли не с нашим караваном… Еретики… Я слышал, один сказал: «На радость Драконам». Я потерял… Скачите…

– В этом нет необходимости.

Высокий черноволосый человек чуть потеснил Хельгу и опустился на лавку рядом с раненым.

– Я все понял, Гейрред, спасибо. Теперь отдыхай. Не волнуйся, все будет сделано, а тебе помогут. За лекарем послал? – повернулся пришелец к трактирщику. – Если мой человек умрет, то и твоей мусорной яме здесь не бывать. Здравствуй, Хельга. Давно не виделись.

– Здравствуй, Хегли. Считай, с самого Университета.

Опрос свидетелей вела Хельга, как более в таких делах опытная и сведущая. Хегли Секъяр после окончания юридического факультета Университета немного поработал в столичном суде, а потом принял от своего деда пост канцлера. Сейчас он просто сидел рядом за столом, взирал на несчастливых постояльцев трактира холодным змеиным взглядом, изредка задавал вопросы и всем этим нагонял жути, чтобы спрашиваемые и не думали лгать.

Люди вели себя по-разному. Кто-то хорохорился и негодовал, кто-то был испуган и растерян, но говорили все одно: ничего не знаем, не видели и не слышали. Вечером с караваном прибыли в трактир, смотрели представление бродячих актеров, потом разошлись по комнатам. Кхарнарь слышал, как за стеной вдруг забеспокоились в стойлах быки, но идти проверять, в чем дело, не стал – очень уж хотелось посмотреть спектакль театра теней. Подумал, что на чердаке не ко времени проснулась какая-нибудь ворона и кхарны, увидев ее, рассвирепели. Косматые быки терпеть не могут ушлых птиц, которые так и норовят нащипать из них шерсти на гнезда. Тем более шум довольно быстро стих. Ночью все было спокойно. А вот с утра…

Осмотрев место преступления, Хельга смогла скорее угадать, представить произошедшее, чем прочитать по следам. Вот здесь, у крыльца, Гейрреда оглушили или как-то по-другому лишили сознания, потом оттащили за трактир, к глухой стене, там несколько раз ударили ножами и, бросив в глубокий сугроб, закидали снегом.

Если б убили насмерть или у несчастного не хватило сил добраться до дверей трактира, где его нашли утром, тело не обнаружили бы долго.

Хельга сцепила руки на затылке и несколько раз качнулась вперед-назад, разгоняя одурь. Фунс! Все, что они с Хегли Секъяром сейчас делают, – оправдание налога на стражу. Раненый Гейрред ясно сказал, что напавшие на него пришли не с караваном. И после свершения преступления уж точно не стали дожидаться попутчиков. Снег перед трактиром перемешан копытами и полозьями, а тракт укатан до твердости – на таком следов не остается. К тому же ночью шел снег, не сильный, но достаточный, чтобы скрыть следы. Ищи сколь хочешь, фунса лысого найдешь.

Жаль, что в ближайшее время нельзя будет расспросить Гейрреда. Кого или что раненый потерял? И кто этот мальчишка, на которого все будут валить? У еретиков здесь был сообщник? Ушел с сектантами? Нет, пора прекращать эту благотворительность – собрать разогнанных по комнатам путников в зале, и пусть посмотрят, кого нет. А потом расскажут, что знают об отсутствующем. Имя вряд ли будет подлинным, но внешность, манеры, может быть, что-то говорил. А потом за закрытыми дверьми спросить Хегли Секъяра, кого его человек пас в придорожном трактире.

Канцлер, легок на помине, ввел очередную свидетельницу. Молодая девица в ярком платье тут же удобно уселась на стул и без смущения и испуга, но с любопытством воззрилась на Хельгу.

– Хельга Къоль, главный прознатчик города Гехта, – уже который раз за это утро представилась та.

– Хорошо служите, хесса, если у вас сам канцлер на посылках.

А ведь Хегли Секъяр своего имени здесь не называл.

Канцлер подошел поближе и заинтересованно взглянул актерке в лицо.

– Лив Дук, замок Хойд, прошлый праздник Нюсне, спектакль «Сказание о короле Ольгейре и медведе». А отец твой где?

– Сказать не могу, как приятно, что вы нас помните. – Лив стрельнула в сторону канцлера бойкими лисьими глазами. – Здесь папаня, при мне. Как же юной девушке одной, без опеки и покровительства. А мы к вам в Бьёрнкрог собирались, только не со спектаклем.

– А зачем же?

– Ларс ваш попросил передать, что двинет в Рёнкюст за каким-то соперником с книгой и чтоб вы его там встречали. Сказал и умотал прямо ночью, представление не досмотрел.

– Какой Ларс? – Хельга приложила все усилия, чтобы вопрос звучал только как заданный служащей Палаты Истины.

– А я знаю? – по-кошачьи потянулась Лив. – Прозвание я не спрашивала, на ладони оно не написано. Да и зачем мне? Замуж я за него не собираюсь.

– А что собиралась? – истинница не смогла удержать старшую сестру.

Лив хихикнула. Ну дает эта ледышка из Палаты, простых вещей, что ли, не понимает?

– Что такого, чтобы скрасить дорогу, повеселившись с приглянувшимся парнем?

– Да в общем-то ничего, – охотно согласился Хегли Секъяр. – Но, погадав Къолю по руке, ты шарахнулась от него, как от чумы. Что увидела?

– Да в общем-то ничего, – дерзко передразнила канцлера актерка. – Откуда знаете, что шарахнулась?

– Иначе не отстала бы, упорно добивалась своего, и Ларс бы не уехал. Так почему, Лив?

– Я пока еще не сошла с ума, чтобы перебегать дорогу ведьме. Уж не знаю, какая из них на него глаз положила, но на руке только что не тавро: мое, мол, не трогай! Тут дело ясное, приберет его колдунья, как бы он ни ломался. А обережий сколько на парня накручено! Одно слово – ведьма поработала. Они ж даже линии судьбы как-то менять умудряются.

– Так значит, Ларс сказал, что отправляется за «Соперником» в Рёнкюст? – спокойно прервал юную нахалку Секъяр. – Ты поведала нам все, ничего не забыла?

– Где вы видели беспамятную актерку, канцлер?

– Хорошо, Лив, можешь идти.

– Это была последняя из присутствующих, – пробормотал Хегли, когда девушка вышла. – Хорошо, я все понял. Хельга, прекрати злиться на девчонку. Не думал, что ты такая строгая и ревнивая сестра. У тебя есть еще вопросы к кому-либо здесь?

– Есть. – Хельга медленно поднялась. – Я хотела спросить в столице другого человека. Но ответ мне дашь ты. Хегли Секъяр, во что ты втравил моего брата?

Минуту они глядели друг другу в глаза. Хельга – сдерживая ледяную ярость, канцлер – почти с интересом.

– Как быстро ты определяешь виновного – и никогда не ошибаешься. Когда я получил должность, то часто вспоминал о тебе, Хельга. Думал, несмотря ни на что, позвать к себе на службу. Если б ты не была столь злопамятна…

– Я просто не забываю.

– Но кое в чем тебе все же придется мне помочь. Сейчас я еду в Рёнкюст. Ты же понимаешь, насколько это срочно. Если хочешь, составь компанию. По дороге я отвечу на все твои вопросы. Разумеется, в тех пределах, в каких позволяют интересы государства. Ты согласна? Тогда – помнишь, как говорили в Университете? – полетели.

Хорошо обученного кхарна всаднику направлять не надо. Особливо если дорога прямая, наезженная и косматый бык не один. Рыжий и бурый бегут размеренной рысью, почти касаясь друг друга кончиками рогов. Если кхарны и общаются друг с другом, людям этого не понять, да и не до того сейчас человекам – свои отношения выясняют.

– Хельга, тебе нет необходимости требовать ответа от Хрольва. Мятеж клана Къолей принесет королевству большой вред. Если твоя семья считает себя оскорбленной, я готов принять вызов от твоего отца или любого из братьев.

– Тебе придется ответить на мой вызов.

– То есть ты благородно предлагаешь мне выбрать, от чего принять бесчестье: отказаться от поединка или причинить вред женщине, – задумчиво произнес канцлер. – Небогато.

– Твоего деда звали Зерцалом Честности.

– И я его достойный потомок. Видишь, я абсолютно искренен с тобой. И так же, как дед, предан королевству. И нет того, чего бы я не сделал ради спокойствия в моей земле.

– Так может, ты и короля предашь при случае?

– Какого именно короля? – усмехнулся Хегли Секъяр. – Я служу государству, и имя человека, сидящего на троне, мне безразлично.

– Зачем, Хегли? Чего тебе не хватало?

– Хельга, ты равняешь меня с каким-то проходимцем, мелким пакостником из канцелярии, решившим сделать карьеру, «раскрыв» мнимое дело о врагах короны?

– Нет, ты зверь куда более крупный и страшный. Это ж надо, отдавать приказы именем короля!

– Не именем короля, а именем королевства. Формулировка применяется так редко, что простые стражники не заметили разницы. Но ты юрист, к тому же умна и наблюдательна. Должна понять. Это нужно не мне и даже не Его Величеству Хрольву Ясному. Это нужно всей земле Фимбульветер. Орден Дода в последнее время не слишком проворен, а с еретиками должно быть покончено. Один раз мы уже хорошо прижали их, но, как оказалось, недостаточно.

– И ты, канцлер королевства, не нашел ничего лучшего, как втравить в это дело мальчишку?

– Хельга, не причитай. Ах, сунули ребенка прямо к тиллу в пасть! Твой брат сам, добровольно влез в эту историю по самые каблуки. Ты же понимаешь, что, если бы не заступничество командора Орма и самого Хрольва, была б ему не наградная шпага, а тихое упокоение. Он знает слишком много, гораздо больше, чем дозволено простому подданному короля. Ему всего лишь надо было сказать, где «Соперник». Даже если догадался об этом позже.

– Что, кому и как он мог сказать, если ты услал его на Птичий остров почти без всякой охраны? Да что уж там, считай, без всякой охраны. Попросту сделал приманкой. Ты хорошо плетешь интриги, ловко попутал всех нас, но что знаешь о засадах, налетах и погонях? Когда ты в последний раз был в поле, Хегли? А твои люди, они вообще выезжают из столицы? Как ты мог измыслить и организовать все настолько халтурно? Твой Гейрред полный идиот, или для сектантов больше не существует тайны человеческой мысли, или у тебя в перине завелась мокрица. Или же…

Мелкие льдинки, искрошенные в пыль, взметнулись из-под острых копыт резко остановившегося рыжего кхарна. Бурый опередил его на несколько шагов и тоже замер.

– Хегли, ты хотел, чтобы моего брата похитили? Я ведь тогда эту фунсову секту со дна океана достану. То, от чего откажется главный прознатчик, сделает сестра?

Бурый кхарн заступил Хельге дорогу. Наклонившись вперед, канцлер схватил Рёда за уздечку.

– Удивляюсь, как такая умная женщина может поступать столь неразумно. Ведь того, кто сгинул на тракте, найти уже невозможно. Видишь ли, милая моя хесса Къоль, мне очень дорог человек по имени Хегли Секъяр.

Глава 8

Глава 8

– Все, мореходы, кончилась водичка.

Гисли сказал это просто, совсем как Гудрун, извещающая, что запасы муки или соли подошли к концу и надо идти на рынок, пусть Хельга даст денег.

И так же просто, с неторопливой деловитостью корабельщики начали готовиться к смерти. Аккуратно вытащили и сложили вдоль бортов весла, собрались возле кормила.

Астрид низко, в пояс поклонилась ватаге:

– Спасибо вам, родимые. Добро ходили, Слепую Хозяйку не гневили. А коли уж я вас чем обидела, простите.

– Тебе спасибо, шкипер, – согласно загудели в ответ корабельщики.

– Мы-то тобой всегда довольны.

– Может, там еще свидимся.

Гисли подал Астрид чашу с водой:

– Чтобы после нас долго у Слепой Хозяйки новых гостей не было. Чтобы все, кто на суше ждет, дождались.

Пили молча, но не скорбно, как на похоронах, когда иногда даже не замечаешь, что у тебя в кубке, а со вкусом. Это последняя вода, и можно не беречь ее, не пытаться растянуть на подольше, а выпить залпом, получив невероятное удовольствие.

Корабельщики разошлись по карбасу. Жизни осталось еще один час. Астрид говорила, что за это время можно подумать о тех, кто тебе дорог, припомнить, что в жизни было хорошего, попрощаться с соратниками, завершить какие-нибудь дела. «Белуха» была загодя прибрана и подготовлена, весла и парус убраны, кормило закреплено. Когда люди уйдут, карбас, как и прежде, будет плыть по волнам и, если случится на то воля Слепой Хозяйки, пристанет к берегу, или его подберут в океане другие, более удачливые мореходы.

Я напоил Скима из миски. Кхарну тоже полагалась его доля воды. Я хотел отдавать ему из своей, но Астрид и ватага запретили – по Морскому уставу все припасы честно делятся между живыми, ступившими на борт корабля.

А что же дальше?

Подошла Астрид и протянула мне небольшой пистолет:

– Приставь к уху и сразу стреляй. Тогда он не почувствует ни страха, ни боли.

Я обнял кхарна и на прощание прижался лбом к белой гладкой «звездочке» между рогами. Ским тепло фыркнул и лизнул меня в щеку.

Милость Драконов, я не хочу убивать верного кхарна! Как страшно умирать. Как страшно не суметь умереть достойно.

– Слышь, Астрид, вроде на веслах кто-то идет? – позвал вдруг кок Гисли.

И точно, из белого тумана доносилось тихое мерное поскрипывание. Еще кто-то попался в ловушку? Или так приближается морская смерть?

– Смилуйся над нами… – прошептал кто-то рядом.

В прошлый раз я видел карбас Лейфа Обреченного издали, глядя в подзорную трубу. На краткое время явился он, пронесся мимо под парусом, наполненным нездешним ветром, и снова сгинул в своем неведомом.

Сейчас же корабль-призрак прошел совсем близко. Он скользил мимо, и мерно вздымающиеся, охваченные погребальным пламенем весла почти касались борта «Белухи». Мы видели лица гребцов – лица давно умерших, ушедших за волны людей, повернутые к нам. А у кормила, низко надвинув потрепанную шляпу, стоял Лейф Гремлъяд. Единственный, кто выглядел живым на корабле смерти. Подняв руку, он махнул ею вперед, он манил «Белуху» за собой.

Душный давящий ужас охватил меня. Ужас, который мне, потомку рудознатцев, неоткуда знать. Отчаяние последней минуты, когда разрываются легкие, упуская оставшийся воздух, и медленно погружаешься в вечный холод и тьму, и тает, тускнеет, безвозвратно отдаляется за толщей воды белый кружок солнца; и плач ветра в обледенелых снастях, вторящий треску сжатой льдинами обшивки; и пустой взгляд гигантского Кракена, неторопливо, ласково оплетающего корабль длинными щупальцами; и безнадежность долгого штиля, застигшего карбас посреди океана; и неистовство шторма; и клыки подводных скал, жадно разрывающих днище. Я видел, как валятся на колени, закрываются руками, припадают к настилу палубы отважные ватажники. Умереть, умереть скорее, как угодно, только бы не испытывать больше этого ужаса.

– Эй, мореходы! – голос Астрид был хриплым, сдавленным, но все равно громким и властным. – На весла! Что нам терять? Идем за Лейфом!

– Глянь, Гисли, никак Сова?

– Она, она, матушка! А ведь от нее до Птичьего хоть в ведре плыви, а мы сколько плутали? Не иначе слимбы нас кругами водили. У, нечисть склизкая!

Не знаю, сколько мы плыли в тумане за пылающим силуэтом карбаса Лейфа Обреченного. Не думаю, что это могут сказать сами мореходы. Но «Белуха» вдруг снова остановилась – так резко и внезапно, что я не удержался на ногах и полетел носом вперед, и туман рассеялся, и мы увидели отмель и белую скалу с двумя темнеющими впадинами у вершины, действительно похожую на сидящую сову, и… и… И легко поведать о каждом камушке здесь, но зачем, если можно просто сказать: это был берег земли Фимбульветер.

И суровые отважные мореходы скакали и плясали на твердой земле, будто отпущенные с урока школьники. А неустрашимая наша шкипер Астрид стояла у кромки воды, смотрела на океан и все повторяла:

– Спасибо, Лейф, спасибо.

Это только призраки следуют своими неведомыми путями по воде аки посуху и наоборот. А «Белуха» крепко села на мель, и, чтобы снять ее, пришлось потрудиться. Со дня до вечера провозились, а потом решили не испытывать судьбу и идти в Рёнкюст утром, по свету.

Гисли прикинул, на сколько на карбасе оставалось воды, и заявил, что водили нас слимбы трое суток, не меньше. Канцлер Хегли Секъяр, наверное, уже добрался до хейма и поджидает меня там злой, как ошпаренный тилл.

А какое вообще отношение канцлер королевства имеет к ересям и запретным книгам? Это дело жрецов Багряного. И до храма Дода, если напрямки, отсюда не так уж далеко…

Накрутив себя подобным образом, я направился к Астрид.

– Ой, Ларс, храм Багряного Дода последнее место на земле, куда человек должен отправляться по доброй воле. Да и по берегу это только на карте кажется, что быстро и хорошо, а на деле… Не надо, Ларс.

– Астрид, мне уже достаточно лет, чтобы найти дорогу и не бояться…

Тяжелые ладони шкипера легли мне на плечи. Мы были одного роста. Какую-то неделю назад, дома, Хельга сетовала: давно ли, чтобы посмотреть брату в глаза, надо было наклоняться, а теперь приходится вставать на цыпочки. Астрид смотрела прямо.

– У меня четверо сыновей, – тихо сказала она. – Двое из них чуть постарше тебя. Уже несколько лет они ходят на карбасах вместе со своим отцом. Но ни одного из них я не отпустила бы в задуманный тобой путь.

Я не мог солгать ей и не мог согласиться с тем, что она говорила. В жизни еще не было мне так плохо и стыдно. Перед тем, как карбас попал в колдовской туман, я открывал отреченную книгу. И теперь очень не хочу отдавать ее канцлеру Хегли Секъяру.

Я не мог смотреть в лицо Астрид, опустил глаза. А она все поняла по-своему:

– Вот и хорошо, вот и правильно. Завтра поутру в Рёнкюст пойдем. Да не бойся ты этого канцлера, не съест он тебя. Его самого небось сейчас Хельга догрызает. Она с ним вместе в Университете училась, ты не знал? И Хегли Секъяр был единственным, кто сестру твою никогда не задирал. Договорятся, Ларс, все хорошо будет. Это ж никак нельзя – то одно дело делать, то козни друг другу строить.

Люди корабельных кланов живут по своим законам и обычаям и свято в них верят.

В бухту перед Рёнкюстом мы буквально влетели. Слепая Хозяйка, словно только «Белуху» ждала, сердито рявкнула шквалом карбасу в корму и тут же взялась перетряхивать волны, вздымая каждую чуть ли не до небес. Мореходы виду не подавали, но явно были рады до смерти, что успели проскочить.

Людей, вышедших на берег встречать «Белуху», было в разы больше, чем во время нашего первого возвращения с Птичьего. Карбаса пришли домой на зимовку.

Шкиперы важно приветствовали дротнинг. Был среди них и Рагнар, муж Астрид. В отличие от громогласной деятельной супруги – молчаливый, неторопливый, будто бы даже ленивый, но взгляд из-под полуопущенных век умный, цепкий. Недаром «Ворон» Рагнара считается одним из самых удачливых карбасов Рёнкюста.

Именно Рагнар через некоторое время неспешно поведал нам о событиях, случившихся в хейме:

– Не успели к берегу пристать, как является к нам Хельга Къоль – сама так назвалась. У тебя ведь, Ларс, сестра высокая, светлая, коса вот такой, – показал пальцами, – толщины?

– Рагнар! – взвыла Астрид. – Быстрей рассказывать можешь? Вот ведь ветры попутные, и не тугодум вроде мужик, а от слова до слова на промысел сходить можно! Только сватался ко мне быстро.

– Так то на карбасе было, – невозмутимо ответствовал шкипер, затягиваясь трубкой. – Хельга, значит. А с ней два мужика. Один не кто-нибудь, а канцлер Хегли Секъяр, тьфу-ты ну-ты. Твою подругу, Астрид, завсегда добром примем, кого б она с собой ни привела. Она про тебя, Ларс, все спрашивала. Был у нас, не был, куда отправился. А что сказать, если не знаем ничего. Хельга с канцлером друг на друга поругались и дальше поехали. А второго мужика здесь оставили, чтоб он, значит, тебя дождался. Нам что, не жалко, хотя для достоверного шкипера иной раз и слово канцлера не указ, а…

– Рагнар!

– Уехали они, стал быть. А дня не прошло, еще двое заявились. Мы, говорят, именем короля разыскиваем Ларса Къоля, хрониста города Гехта. Только что-то канцлер про таких ничего не говорил. Ладно, зовем того, кто здесь уже сидит. Что тут началось, сказать стыдно. Сцепились они друг с другом, как чайки из-за добычи, всем хеймом растаскивать пришлось. Один из новых-то убег, а двух других мы заперли. Ты уж, дротнинг, – произнеся последнее слово, Рагнар чуть заметно улыбнулся, – разберись.

– Да уж будет дело. Давайте-ка мне в весельный сарай этого, который именем короля.

Весельный сарай стоял на окраине хейма. Как объяснила Астрид, место это для задушевной беседы с мнимым королевским посланником хорошо тем, что туда никто не сунется. Все карбаса в бухте, снасть уложена, беспокоиться нечего.

Внешне постройка эта мало чем отличалась от жилых длинных домов, только что окон вовсе не было, а вот дверей целых две.

Внутри не протолкнуться. Помимо весел здесь лежат якоря, свернутые рулоном паруса и куски шкуры пасть-рыбы, на стенах висят гарпуны, багры и расправленные сети. Заденешь за случайную веревку – и окажешься весь опутан неводами, да так, что самостоятельно и не выберешься.

Но Астрид абсолютно уверенно, ничего не порушив и ни обо что не споткнувшись, пробралась к стоящей посреди сарая бочке и ловко уселась на нее верхом.

– Давай, Рагнар, тащи. Поглядим, что за рыбка к нам из волны вынырнула.

А я уже знал, догадывался, кто явился в Рёнкюст по мою душу.

И когда Рагнар ввел в весельный сарай пленника, то, не дав тому оглядеться в тусклом свете масляных ламп, словно по чьей-то подсказке выговорил:

– На радость Драконам.

– Для скорой встречи с ними, – не промедлив и секунды, ответил сектант.

Еретика допрашивали недолго. Сначала он запирался и ерепенился, объявляя себя безвинно страдающим честным человеком, а Астрид гневалась и ругалась, но потом в дело вступил Рагнар. Скучным голосом шкипер с «Ворона» предположил, что сектант смерти не боится, так как желает порадовать Драконов своей пролитой кровью. Так не дождется он такой милости. Его убьют, как издавна казнили насильников и тех, кто лишает жизни стариков. Посадят в пропитанный маслом мешок и опустят в ледяную воду. Преступник даже не может захлебнуться и умереть быстро, он задыхается среди холода и тьмы. От ленивого, сквозь позевывание рассказа Рагнара даже мне сделалось тоскливо и жутко, а еретик быстро потерял всякую уверенность. Не бывает людей, которые вовсе не боятся смерти: если даже какая-то ее разновидность не страшит, а то и привлекает, то всегда найдется та, даже мысль о которой непереносима.

Никаких особых тайн сектант нам, правда, не раскрыл. То ли сам знал немного, то ли успешно дурил горе-прознатчиков. Призвали человека Хегли Секъяра, но тот оказался просто исполнителем, конвойным, докапываться до правды не обученным. Хельга справилась бы, она никогда никого не стращала, а истину выясняла, ловко ставя хитрые вопросы. Но то Хельга.

Хотя и без правдивых ответов было ясно: почитатели «Соперника» взялись за меня всерьез. Грустно.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Есть вещи, о которых можно долго не думать. То есть какой-нибудь недотепа способен окончательно сломать себе башку, прикидывая так и эдак, громоздя одну догадку на другую, и в результате сделать абсолютно неправильные выводы. Знающему же человеку достаточно нескольких фраз, а то и слов, чтобы все понять и начать действовать.

Неспешно вышагивая по улице, Оле Сван привычно поглядывал по сторонам и рассуждал. То, что с Ларсом на дуэли собирался драться человек в Гехте новый, который про Къолей ничего не знает, не удивительно. Ларс вымахал с пожарную каланчу, но кажется хрупким, собственной шпаги тоньше, не производит впечатления серьезного противника. Только дураков, чтобы задираться с хронистом, доводить до греха, в городе нет. А если кто-то сознательно нарывался на драку, тот явился бы на дуэль, а не стал уклоняться путем устранения противника путем написания доноса, отправленным путем, ведущим в столицу… Тьфу, заговорился. В крайнем случае перетрусивший умник прибежал бы в караулку, к власти близкой и доступной. Но ежели подданный короля Хрольва не хочет обращаться к страже, стража сама к нему придет. Надо же выяснить, что за тип появился в сберегаемом капитаном Сваном городе.

Собираясь в свой поход, Оле выяснил кое-что о грешном студиозусе Халлькеле Керъяре. Тот обретался на Короне, но не в личном особняке, а в гостинице «Золотой медведь», заведении для не слишком богатой или откровенно прижимистой знати. Или очень молодой, самостоятельной и гордой. Это хорошо, потому как для того, чтобы попасть за ворота частного владения, нужны веские основания, имеющая которые стража выходит из дома только вместе с арестованным хозяином. Оле же собирался просто поговорить. Ну почти. Даже оделся не в привычный и любимый мундир, а в камзол, словно обычный горожанин. Купленная год назад, ни разу не ношенная вещь сидела плохо, топорщилась необмятыми плечами и карманами. Ну да ладно.

Ничего больше, кроме места жительства, Оле разведывать не стал. И так понятно. Халлькель Керъяр, скорее всего, красив и в меру богат. Похоже, что не дурак. Готов всего в жизни добиваться сам. Что в этом плохого? Да ничего, кроме того, что, идя к своей цели, он не желает считаться с кем бы то ни было.

Уже на Короне навстречу попался стражнический патруль. Сван окинул его придирчивым взглядом. Рослые ребята, бравые, подтянутые. Другие здесь не ходят. Краса и гордость смотров и парадов. Но не стражи в целом. Самые лучшие, самые опытные, сметливые, ловкие, отважные, хоть и не столь представительные внешне, ходят с Оле на бандитскую Пятку. Каждому месту дается охрана, наиболее ему подходящая.

Патрульные узнали капитана, но честь отдавать не стали. Только старший взглянул вопросительно. Оле слегка махнул рукой – помощь не требуется.

Теперь если стражники и собирались пройти по этой улице еще раз, то сделают это не раньше чем через час. Охотничьи угодья для капитана Свана освобождают быстро и без лишних вопросов.

Переступив порог «Золотого медведя», Оле неторопливо огляделся. Дерево, позолота, ткани. Вроде как и богато, но дом Хельги выглядит куда как лучше. Здесь все словно намекает постояльцам: не забывайте, хессе, вы хоть и знать, но второго сорта.

Служитель за стойкой таращился на Свана во все глаза. Пытался понять, кто явился. Одежда на посетителе приличная, но выглядит так, будто до минувшей ночи принадлежала кому-то другому. Да и рожа… ладно, лицо слишком уж грубое, загорелое и обветренное для человека благородного происхождения.

– Скажи-ка, любезный, – муж властительной хессы Къоль свободно облокотился о стойку, – как найти мне хеска студиозуса Халлькеля Керъяра?

Лицо гостиничного служителя прояснилось. Университетская братия имеет право на всяческие чудачества. Вернувшийся из научной поездки в Белое Поле профессор может выглядеть похуже иного разбойника. В то же время уважаемые в городе люди.

– Второй этаж, там слуга проводит, хеск… э-э-э…

– Благодарю, любезный.

Поднявшись на второй этаж, Оле узрел сонного дюжего детину, с мученическим видом елозящего щеткой по чьему-то сапогу. Обувь от его стараний чище не становилась.

Так-так, похоже, личных верных слуг постояльцы этого заведения с собой не возят или не селят.

– Цыц! – сказал Оле, двумя перстами нежно прихватывая детину за загривок. – Городская стража. Халлькель Керъяр за какой дверью?

Перепуганный лакей указал щеткой.

– Благодарю за содействие! Ты, малой, погуляй пока что.

Придав лицу выражение тупое и грубое (именно такое, по мнению большинства обывателей, полагается иметь стражникам), Оле бухнул кулаком в дверь и тут же вошел.

Был у капитана Свана под началом один служивый, обожающий перед самым захватом поскрестись в дверь обложенной «ямы» и на вопрос, кого там тиллы из пекла вытолкали, сладеньким голоском ответить что-нибудь вроде «Это я, судьба твоя!». Оле такие шалости не одобрял, но и не запрещал, сам же предпочитал называться громко и прямо с порога, хотя бы перед этим и пришлось увернуться от бандитского ножа.

Но сейчас бравый капитан на секунду растерялся и замешкался.

Вместо предполагаемого столичного щеголя на кровати в комнате лежал какой-то замухрышка. Ну точно, рост как у самого Оле, но в плечах раза в три уже. И – в очках! Ларс Къоль, несмотря на тщательно скрываемую близорукость, никогда не носил эти стеклышки, утверждая, что они придают лицу выражение хоть и умное, но излишне мягкое и беззащитное, кое пристало разве что стареньким университетским преподавателям. Оле это убеждение жениного брата втайне разделял.

Ты ж мышь, да это чучело набивное о чем думало, когда принимало вызов на дуэль от ученика лучших фехтовальщиков Гехта? И раньше, когда лапало порядочную девушку? В какую грязь порой заводит желание самоутвердиться.

– Вы кто? – озадаченно спросил хилый студиозус, со всей ловкостью переваренного пельменя приподнимаясь на ложе.

– Оле Сван, капитан городской стражи. – Подтянув ногой табурет, охранитель уселся удобно, основательно. – Но звание сейчас не важно. Слышал небось, что, если домогаешься юной девушки, можно нарваться на ее разгневанного отца? Так вот я как раз он и есть.

– Вы… отец Герды?

– Хоть имя помнишь, уже хорошо.

– Бить будете? – поинтересовался студент, тоскливо прикоснувшись к красовавшемуся под глазом внушительному синяку, уже начавшему терять яркость цветов. – По закону не имеете права. И… я сдачи дам!

Бить следовало того, кто научил Халлькеля Керъяра принимать такую стойку. Тьфу! Лупить такого – все равно что угрожать палашом облезлому леммингу. Тем более что Герда его уже сама… вразумила.

Оле вольготно устроился на табурете и, подперев кулаком подбородок, насмешливо разглядывал жертву:

– Ну да, на дуэли ж ты не являешься. А у нас здесь нравы простые, провинциальные. Строго по закону одна хесса Къоль живет, да и та сейчас – вот незадача! – в столицу уехала. А мне на патрулирование только через три часа заступать. И формы стражнической на мне, как видишь, нет. Так что бить тебя будет простой горожанин Оле Сван. Его, гада, когда ты в караулку притащишься и синяки предъявишь, по закону на две недели в каталажку упекут, очень просто. Тебе от этого сразу так хорошо станет. Цвести начнешь, прям роза на подоконнике.

– Что вам нужно, капитан? Хотите, чтобы я извинился перед вашей дочерью?

– Хорошо было бы. И перед ней, и перед всей семьей. Чтоб в другой раз похабничать неповадно было. Только больно нужно Герде на тебя лишний раз смотреть. Вопросец вот один имеется, очень бы хотелось на него ответ получить. Ты зачем на Ларса Къоля, хрониста, донос накатал, чучело?

– Я ничего не писал!

Гневно вспыхнув, Халлькель Керъяр выпрямился, и наконец стало заметно, что студент происходит из благородного рода.

– Мне предлагали, но я не стал.

– Кто предлагал? Знаешь его?

– Никого я в вашем городе не знаю!

– Где встретились?

– Я обедал в трактире, ко мне подсел какой-то.

– Какой?

– Не запомнил я. Сказал, что не страшно, мол, с Къолем драться будешь, а он же хронист. Все равно молодым помрет, своей жизни не жалко, неужто чужую пощадит? Да и учителя у него первые клинки Гехта. Нанижет тебя, как утку на вертел, а родственнички из Палаты Истины перед законом оправдают. Всему городу от них житья нет. Они ж, сказал, все ненормальные, на собаку их и то косо не посмотри.

– Это правильно. На собак косо смотреть вообще не рекомендуется. Дальше что?

– Он говорит: давай, мол, в столицу напишем, тут как раз курьер собирается, я скажу что. Потрясут Къоля недельку, потом выпустят, а ты к тому времени без всякой дуэли домой уедешь. А всей семейке щелчок по носу.

– Что этот тип предлагал тебе написать в доносе?

– Не знаю. Я не стал разговаривать с ним на эту тему. Я же вурд! Хотел дать пощечину, но…

– Ясно.

Вздохнув, Оле в очередной раз мысленно похвалил себя за предусмотрительность и нежелание лезть в высшее общество. Обалдеешь с их правилами и понятиями о гордости и чести. Как только Хельга и Ларс умудряются оставаться нормальными людьми? А в общем, кем бы ты ни был, надо просто совесть иметь.

– Значит, так. – Капитан смерил студента грозным взглядом. – К дочке моей не суйся, не позорь. Герда просватанная невеста, и парень, за которого она замуж собирается, мне по душе. А вот о том, как тебя злобный капитан Сван поймал и всю историю с доносом выбил, звони, звонарь, на каждом углу.

– Но…

– Чем больше людей об этом знать будут, тем у тебя, дурила, больше шансов жизнь сохранить. Уразумел?

– Не совсем, но ладно. Сделаю, как вы говорите. И… Если бы я знал, что этот ваш Къоль хронист, я не стал бы отбивать у него Герду. Это же все равно что нищего грабить. Какая девушка на такого внимание обратит?

Вот тут Оле Свану очень захотелось вернуться к первоначальному плану и таки врезать хилому. Только за что? Все верно, девушки редко любят хронистов – тех, кто всегда говорит только правду. И прочие люди тоже.

Погрозив окончательно сбитому с толку студенту пальцем и многозначительно произнеся: «Ты у меня смотри!» – грозный капитан покинул поле боя.

Внизу у стойки портье и изгнанный лакей что-то объясняли начальнику патруля. Шепотом, но с энергичной жестикуляцией. Увидев Оле, разом замолчали. Стражник пристально взглянул на капитана и неторопливо отдал честь. Сван ответил.

Теперь куда? В караулку идти рано, до патрулирования и правда еще целых три часа. Пока есть время, можно поразмыслить, что и как.

Ишь мышь, что удумали, полосатые! Письмо простолюдина может попасть в руки к нерадивому чиновнику и затеряться навеки, но если к сюзерену обращается вурд, послание его дойдет обязательно. Одного хитрецы не учли: понятия о чести, хоть и разные, есть и у столичных, и у провинциальных жителей. И Халлькель Керъяр все-таки не оказался законченным мерзавцем.

За какую же кисточку Ларс потянул на этот раз, что на конце хвоста оказался столь жирный тилл?

Глава 9

Глава 9

Я уехал из Рёнкюста на рассвете, ни с кем не попрощавшись. Грустно и неприятно было покидать хейм вот так, почти по-воровски, но, расскажи я Астрид о своих планах, она или вовсе не отпустила бы меня, или заставила взять сопровождение. Но большой отряд слишком заметен, а от маленького никакого толку, могли пострадать ни в чем не повинные люди. Потом, когда неприятности закончатся, я постараюсь объяснить Астрид все и попрошу у дротнинг прощения за обман.

Уходить мне надо. Драпать. Не по трактам и ни в коем случае не в Гехт и не в Къольхейм. Если уж прознали про Астрид, про дружбу ее с нашей семьей и додумались заявиться в хейм, то вокруг родового замка и дома сестры должны хороводы водить. И подвести семью под удар я не могу.

По уму следует изо всех сил удирать в сторону Бьёрнкрога, под защиту Хегли Секъяра. По хорошему наезженному тракту, чтобы быстрее. На котором меня прихватят без лишнего шума и суеты. Снова воспользуются именем канцлера, или пустят голубичку в глаза, или без затей приложат кастетом из-за угла трактира.

Так что придется мне поступать, как задумал, и отправляться в храм Дода. Причем напрямки, через Белое Поле, а потом по льду промерзшего до дна залива.

Дело за малым – продержаться двое суток в безлюдной и враждебной снежной пустыне, а потом столько же меж двух берегов, где вовсе нет никакого укрытия. Ничего, кхарну такой срок почти непрерывной скачки не страшен, нужно только изредка останавливаться, чтобы накормить и напоить быка, а я как-нибудь потерплю.

План был настолько дерзким и безумным, что имел шанс позабавить судьбу и потому удаться.

Нам действительно несказанно везло. Даже когда затрещал под копытами Скима предательский лед залива и показалась из-под него вода, умница кхарн шарахнулся в верную сторону и, осторожно ступая, вывез меня на берег.

Мы обогнули Гехт по широкой дуге и почти добрались до храма. Отсюда не так уж далеко по твердой земле, но дорогу преграждал Замерзший лес, соваться в который без надежного проводника можно с единственной целью – там и сгинуть.

Но ведь лес можно объехать. Большая часть пути позади, остается потерпеть совсем немного.

И я терпел, покуда не уснул в седле, а очнулся неведомо где.

Ночью в Белом Поле страшно. Казалось бы – воля, простор, но куда ни посмотришь, темное синее небо смыкается с сероватым снегом, словно створки ловушки. Зорко глядит похожая на круглый глаз хищной птицы луна, от нее не спрячешься. И тишина такая неподвижная, невозможная, что поневоле начинаешь прислушиваться, и вот оно – шорохи за спиной, скрип снега, насмешливый шепот. Но оглянуться нельзя, да и нет там никого. Никого нет. До той минуты, пока, не выдержав, не обернешься и не сомкнутся на горле ледяные нечеловеческие руки.

Но нет, не в этот раз, ты да кхарн одни в этом мире, и только цепочка следов тянется от горизонта к задним копытам быка. И хочется завыть по-волчьи, запрокинув голову к этой беспощадной луне, и все в том вое…

А откуда здесь кладбище?!

Погосту здесь взяться действительно было неоткуда. Кладбищу потребны люди, чтобы было кому умирать и хоронить, а они в этой части Белого Поля давно не живут. То есть живут, конечно, но сомневаюсь, что подвижные, вечно перемещающиеся с места на место кочевники будут аккуратно свозить своих мертвецов в одно место.

Но вот тем не менее – гладкая, словно застеленная постель, равнина, зажатая между скал, совсем такая же, как возле Гехта. Не то чтобы я часто ходил на кладбище, но на могиле приемной матери Герды, ведьмы Флорансы, был. И раньше, когда хоронили убитого вора Рэва Драчуна. Насмотрелся. И запомнил.

Говорят, что по погосту не то что верхом ездить – ходить грешно. Потревожишь покой мертвецов, они тебе потом… Но равнину, словно стена, огораживали с двух сторон высокие заснеженные скалы, объезжать их – неизвестно, куда попадешь. Да нет там никаких могил! Не может быть.

Ским против прямого пути вроде бы не возражал.

Мы отъехали довольно далеко от «ворот», когда, расшвыривая снег, вокруг взметнулись несколько суставчатых лап, заканчивающихся острыми хитиновыми «секирами».

В естественно-научной коллекции Университета нет чучела хрустального паука. Чтобы уничтожить эту тварь и тем спастись, ее надо буквально изрубить на куски, собирать которые потом в одну тушу – дело долгое и противное. Любознательным студентам приходится довольствоваться картинками в книжках, но и те не совсем достоверны, так как рисуют их не с натуры, а со слов ветеранов Белого Поля. Выживших. Которым было не до разглядывания чудищ.

Но хотя знающие люди и говорят о хрустальных пауках много разного, в одном сходятся все: встреча с этими тварями – судьба, ни предсказать ее, ни избежать невозможно. Хрустальные пауки могут обитать поодиночке и целыми гнездами, под снегом, выглаженным ветрами, или среди высоких сугробов, на территории протяженностью в несколько стандов или размером в четыре столешницы. На них наталкивались посреди холодной пустыни и в двух шагах от наезженного тракта. Кхарны не слышат, не чуют и не замечают затаившихся чудищ, бегут своим путем, и последнее, что увидит едущий верхом путник, это как вдруг взметнется по сторонам от него снег. Острый хитиновый выступ, венчающий суставчатую лапу, рубит и сминает не хуже боевого топора. Потому-то лежки хрустальных пауков называют иногда секирным полем.

Большой отряд стражи, конвоировавший арестованную шайку дорожных грабителей, от которого совсем немного отстали Хельга и Оле Сван, был истреблен за несколько минут.

Из всех казней, про которые мне приходилось читать, больше всего почему-то пугает отрубание головы. В бою мечом или палашом не так жутко, а вот лечь на плаху и знать, что сейчас упавший сверху тяжелый топор перерубит хребет… Даже подумать мерзко.

Каково же было воочию увидеть занесенную живую секиру!

Ским замер и не взревел, как пристало взрослому могучему быку, а замычал жалобно, словно обиженный беленок. Я съежился, сжался, словно это могло спасти. И в отчаянии со всей силы ударил сапогом по волосатой паучьей лапе.

Попал удачно, в сустав. Кажется, что-то сломал. Что-то хрустнуло, лапища отшатнулась, сложилась чуть ли не пополам. Хитиновое лезвие ударило в плоть самого паука.

Чудищу это не понравилось. Снег рядом с подломленной лапой вздыбился горбом, и паучья харя, многоглазая, с хищно шевелящимися жвалами, полезла на свет. Если тварь догадается сейчас ударить остальными лапами, нам со Скимом конец.

Ухватив шпагу обеими руками, я поднял ее над головой и резко, со всей силы, опустил острием на паучьи буркала.

Снег вокруг «вскипел». Ским кое-как увернулся от молотящих воздух и елозящих лап и в ужасе прянул в сторону от корчащегося в агонии паука.

Очевидно, чудище вопило. Паучьим своим, неразличимым для человека, но прекрасно слышным для сородичей твари криком. Секирное поле ожило. Хрустальные пауки полезли из-под снега, и гладкая равнина мигом превратилась в живой лабиринт. Лапы, снабженные «секирами» или крючковатыми когтями, жвала, вздутые утробы. Сколько ж их тут… Твари еще неповоротливы, путаются в собственных конечностях, но сейчас они окончательно выберутся из снежных гнезд, окружат…

Хельга и Оле прикрывали друг другу спину, меня же с тыла защитить некому. Мы могли спастись только благодаря скорости и ловкости.

Иногда сам не знаешь, как сделал то или иное. Как я за шевелящимися, подступающими пауками сумел разглядеть припорошенную снегом каменистую осыпь? Как заставил обезумевшего от страха кхарна слушаться себя? Как сумели мы прорваться сквозь живой лабиринт? Как-то…

Толкал Скима коленями, ухватив за рога, разворачивал голову зверя, направляя. И кхарн, умница, понимал меня.

Прошмыгнуть под занесенной лапой, тут же резко развернуться, перепрыгнуть через впустую сомкнувшиеся жвала. Принять удар на вскинутый клинок, угадать, где через несколько секунд возникнет новая лазейка, устремить рога и острие шпаги в единый таранный удар. Не было ни кхарна, ни всадника – только слитное диковинное существо, которое мчалось сквозь секирное поле, на долю шага, на обрывок секунды опережая тянущуюся вслед смерть.

По последней паучьей лапе я ударил шпагой, развернувшись в седле, когда Ским уже вскочил на спасительную осыпь.

Кхарн хрипел, с морды в снег падали клочья пены. Я ссыпался с седла и, преодолевая дрожь в ногах, повел быка под уздцы. Запаленному кхарну ни в коем случае нельзя останавливаться сразу после скачки. А ведь секирное поле казалось совсем небольшим, от силы полсотни версе.

Велика была наша удача, мы не переломали ноги, не застряли на обледенелых камнях. Со всеми этими делами некогда было даже оглядеться и понять, куда мы идем. Впрочем, выбора особого и не было, лишь бы подальше от хрустальных пауков. Каменная осыпь уводила в узкую длинную расщелину. Похоже, гор нам не миновать.

Глава 10

Глава 10

Руки, стянутые за спиной сыромятным ремнем, совсем занемели. Раньше от запястий к плечам растекалась тягучая густая боль, от которой волнами накатывала дурнота, теперь просто казалось, что в ребра вбили штыри, а на них повесили две чугунные болванки. Посмотреть и убедиться, так ли это, не было никакой возможности – глаза плотно завязали какой-то старой, но плотной грязной тряпкой. Гудрун при виде такой пришла бы в ярость.

Меня взяли на выезде из скальной расщелины. Кочевник, подобно белой росомахе упираясь в выступы раскинутыми руками и ногами, раскорячился наверху и ловко прыгнул на седло за спину. Я и понять ничего не успел, как жесткая ладонь зажала рот, а другая стиснула горло.

Да, в намерении всех обмануть и запутать следы я преуспел весьма. Умудрился заблудиться и аккуратно проскочить в какую-то малозаметную дырку в поясе защитных крепостей.

Ехали молча, с обстоятельной неспешностью. Поскрипывал снег под копытами, звенела сбруя, мерно дышали кхарны, а людей рядом будто и вовсе не было, но когда я попробовал пошевелить связанными за спиной руками, чтобы хоть немного ослабить путы, чувствительно получил между лопаток прикладом арбалета.

Наконец остановились. Меня без всякого почтения стянули с седла, привязали к какому-то столбу и наконец сняли с глаз тряпку. Я первым делом взглянул, что со Скимом. Кхарна уводили прочь, на голову ему накинули плотный мешок. Так вот почему…

Весь путь я готовился принять свою участь достойно, не устрашась ни пыток, ни издевательств, но ничего этого не последовало. Пока что. Кочевники суетились вокруг, занимались своими делами, не обращая на меня никакого внимания. Так принесенную домой новую, но не слишком интересную вещь отставляют в сторону и забывают о ней до поры, пока она наконец не потребуется.

– Ларс Къоль?!

Узнать его сейчас можно было разве что по голосу. Лохматый, заросший по глаза пегой бородой, облаченный в какой-то засаленный тулуп и странную высокую шапку, вовсе не походил он теперь на прежнего аккуратиста и педанта. Да и само его здесь нахождение… Как? Откуда? Я даже закрыл глаза и замотал головой, но Торгрим Тильд и не думал исчезать или рассеиваться. Стоял и смотрел на меня. Так, будто это я умер.

А кочевникам я вдруг оказался вовсе не так уж безразличен. Начали оглядываться, подходить, сбиваться в группы поблизости. Торгрима это явно не обрадовало.

– После, когда стемнеет, – коротко бросил он и пошел прочь, не оглядываясь.

Ночь не начиналась очень долго. Я понимал, что, скорее всего, доживаю свой последний день, а то и час, что надо их ценить и как-то особо прочувствовать, но не получалось. То ли близость смерти на «Белухе» что-то сдвинула в сознании, то ли мешало мирское. Саднили стянутые запястья, ломило колени, а на шею будто надели мокрый хомут. Нестерпимо хотелось залпом выпить ковш холодной воды, а потом, раскинув руки, завалиться на перину в своей комнате. А лучше – к Герде в руки. Герда, милая, радость моя… Только б они с Хельгой не горевали слишком сильно. Хорошо хоть Оле Сван есть, поможет, защитит наших девчонок. Когда я хотел уйти в храм Багряного Дода, капитан сказал, чтоб за сестру не тревожился. Хельга плакала, а с Гердой мы тогда и знакомы не были. На улицах Гехта горели фонари, и мы с Оле шли в ратушу, но оказалось, что Торгрим уже все сделал вместо меня и ушел, и мы все это время не знали, где он и что с ним, может быть, даже умер, а Тильд жив, здоров и вон отдает какие-то распоряжения кочевникам, в вожди, что ли, выбился?

Какое бы место ни занимал в иерархии племени бывший наставник, но если он выжил, то и я смогу. Сдаваться и помирать так просто не собираюсь. Поскорей бы уж стемнело, тогда…

Временами я соскальзывал в странное блаженное забытье. Мнилось, что, до боли в плечах намахавшись с Оле оружием, сажусь на скамейку возле нашего дома, и Герда тут же набрасывает мне на плечи камзол, чтобы не застыл в рубашке, а Хельга, многозначительно улыбаясь, подкидывает на ладони снежок, а потом вдруг бросает его Вестри, и пес, подпрыгнув и извернувшись в воздухе, ловит добычу. Все такие радостные, веселые, счастливые.

Вытирая руки о передник, на крыльцо выходит Гудрун.

– Ларс! Ларс, очнись!

Я открыл глаза. Передо мной стоял Торгрим Тильд.

Бывший наставник постарел. Два года назад почти все взрослые казались мне одинаковыми, я не замечал и не задумывался, что Тильд намного старше Хельги и Оле. Он, наверное, одного возраста с моим отцом, только Бьерна Къоля никто не назовет стариком, а Торгрим…

Он был по-прежнему прямой и статный, и даже в немыслимом своем тулупе и колпаке умудрялся выглядеть опрятно. Только – в свете костра хорошо видно – лицо покрылось морщинами да борода наполовину седая. И глаза. Взгляд Торгрима утратил прежнюю ясность и цепкость, теперь Тильд смотрел как человек, безмерно уставший на затянувшемся сборище. Он давно понял все, знает, что будет дальше, ему муторно, скучно и одиноко, он хочет убраться отсюда, но не может, потому что ему некуда идти. Такую неизбывную тоску я видел только в глазах древнего как мир, пережившего детей и нескольких внуков Хакона Огсна с нашей улицы, которого правнуки, закутав в плед, выносят из дома и оставляют неподвижно сидеть на солнышке. Да еще один раз, когда на леднике Палаты Истины осматривали труп повесившегося самоубийцы.

– Ларс, – сказал мой бывший учитель прежним голосом, каким не так уж давно объяснял мне правила ведения городских хроник и расстановки запятых в предложениях. – Ларс, до рассвета я должен тебя убить.

До чего же все-таки красиво небо над Фимбульветер. Особенно над Белым Полем, где оно не заслонено домами, от него не отвлекает свет окон и фонарей. Оно словно дно перевернутой чаши, темно-синее, почти черное, усеянное точками и росчерками звезд. Они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, а стоит приглядеться, и понимаешь, что все звезды разные, в них, словно в прозрачных гранях хрусталя, прячутся цветные сполохи. Только путеводный Перстень Драконов сверкает чистым расплавленным серебром.

Жаль, что на небо нельзя смотреть долго: уже через несколько минут начинает казаться, что земля уходит из-под ног и ты падаешь в бездну. Да и просто долго стоять с запрокинутой головой в городе не получится, всегда найдутся срочные дела и хлопоты. И так до последней твоей ночи на земле.

– Ларс, я должен тебя убить, – повторил Торгрим Тильд.

– Убивай.

Страх ушел окончательно, его вытеснила обида. Не на то, что меня собирался прикончить бывший мой учитель, – горько было видеть, каким Торгрим стал. Хельга рассказывала об одном таком слякотнике. Тоже жался, мялся, даже разрешения просил сделать подлость. Если не получал, все равно делал.

Я снова откинул голову назад. Затылок уперся в каменный столб. Такой с собой по Белому Полю не повозишь, намертво вбит в землю. Что здесь, капище кочевников? Или местный «университет», где натаскивают молодняк?

– Это что, испытание? Чтобы приняли в племя, нужно убить пленника?

– Нет, – вздохнул Торгрим. – В племя меня приняли давно… Я занимаю в нем довольно высокое положение. А пленников на рассвете убивают воины. Приносят в жертву местным богам. Это долгая и мучительная смерть.

– А ты дашь мне быструю и легкую? Тогда надо было просто зайти со спины и ножом по горлу. Нам обоим было бы легче.

– Может быть. Но ведь ты боец, Ларс. И заслуживаешь того, чтобы знать о своей смерти заранее, а не умереть, как баран на бойне.

– Скажи еще, посмотреть ей в глаза.

Я все-таки взглянул на Торгрима. Право же, давно его не видел и уже не чаял встретиться.

Кочевники развели костер чуть ли не у меня под ногами. Тильд сидел у огня прямой, как замковая башня. Блики пламени отражались от зажатого в руке широкого клинка.

– Кинжал?

– Кинжал. Помнишь, Оле Сван учил нас с ним обращаться?

Ха, нас! Это я с завязанными глазами крутил в пальцах тяжелый клинок. Правая рука, левая, прямой хват, обратный, лезвие ложится вдоль запястья, рукоять вертится между пальцев, от большого к мизинцу. Оле заявил, что это настоящее боевое оружие, очень острое, но я знал, что капитан врет, слышал, как он сказал Хельге: «Кинжал детям не игрушка».

Торгрим же никогда не брал в руки оружия. Даже не знаю, на что он с ним способен.

– Как у Свана жизнь? У него и у Хельги?

– Все хорошо. Поженились.

– Хвала Драконам! Но как такое возможно? Они же были связаны клятвой побратимства.

– Я изгнал Оле из клана. За то, что он в Белом Поле вышиб Хельгу из седла, ударил женщину.

– Ловко ты, – усмехнулся Торгрим. – Хотя он тогда тем самым спас ей жизнь, но все же ударил, не поспоришь. А что вообще сейчас происходит в Гехте?

Мы спокойно трепались и сплетничали, будто встретились где-нибудь в мирном трактире. Торгрим заговорит меня, отвлечет, а потом убьет. До рассвета. Чтобы избавить от смерти долгой, мучительной, позорной. Удар милосердия. Самому ему за это голову не оторвут?

– А ты тут как оказался?

– Судьба хрониста, – печально улыбнулся Тильд. – Хотел уйти к Драконам, но не удалось, каменная горгулья уже вернулась на свое место. Оставаться в Гехте было уже нельзя, двинулся к Доду в храм. В Белом Поле нарвался на кочевников. Спросишь, почему меня не принесли в жертву? Шаман назвал меня своим преемником. Просто посмотрел и сказал. Шаман и вождь главные люди в племени. Времени безвластия не бывает. Новым вождем становится тот, кто убил старого. Вызвав на честный бой или подсыпав отраву на пиру, все равно. А шаман назначает приемника, когда чувствует приближение своей смерти. Он указывает человека, и никто не вправе оспорить этот выбор. Конечно, не все были рады, что новым шаманом станет чужак, бывший пленник. Но воля идущего к богам священна.

Торгрим помолчал, задумчиво поворошил костер. Искры взвились вверх, сверкая, но тут же погасли.

– Не понимаю, почему он назвал именно меня. Прежде не спросил, теперь уже некого. Он погиб через неделю после того, как сказал, что научил меня всему. В следующую весну после того, как я ушел из Гехта. В караване, на который напал отряд, оказался очень меткий и проворный стрелок.

Меткий и проворный. Какая-то доля минуты была у меня тогда, чтобы подняться в рост и сделать единственный верный выстрел. Хельга и Оле с клинками прикрывали с боков, чтобы не накинули аркан. Как падал с седла убитый мною шаман, уже не видел – самого опрокинули носом в снег.

Можно решить забыть прошлое или просто стараться не думать о нем, но однажды все равно вдруг столкнешься с последствиями дел, свершенных тобой.

– Набег сразу прервали. Нельзя отправляться в поход без вождя и шамана. Вождь решает все и руководит, а шаман… Шаман наблюдает за подвигами воинов, запоминает, чтобы потом, когда умрет, рассказать обо всем богам. Обязанности почти те же, что и у хрониста.

Да, но хронист приносит людям пользу до того, как преставится.

– А еще что делает?

– Больше ничего. Здесь, в аркане, – Торгрим широко повел рукой, указывая на огороженные кибитками шатры и костры, – это уважаемый, но самый бесполезный человек. Да и в набеге настоящего проку от него немного.

Ну дела! Мы всегда считали, что шаман – фигура для кочевников значимая, что это он направляет набежчиков, а оказалось, это просто живая летопись, которую тщеславные пришельцы из Белого Поля всюду таскают с собой. Сама по себе ценная, но ни на что не влияющая.

Рука сама дернулась потереть переносицу, что я всегда делаю в глубокой задумчивости или растерянности. Ремень врезался в запястья.

– Торгрим, развяжи руки, никуда я отсюда не денусь.

Это правда. Даже если Ским прибежит на мой зов, кочевникам в Белом Поле проигрывают и ветераны стражи.

Тильд коротко кивнул и поднял кинжал. Сталь скрежетнула о камень. Бр-р. Главное, чтобы, когда убивать будет, не попал в ребро. Больно, когда в кость.

Разминая запястья, я уселся на землю, прислонившись спиной к каменному столбу.

– Торгрим, если шаман в повседневной жизни человек бесполезный, то чему же учил тебя твой предшественник?

– Обычаям. Жизни в племени. Рассказывал, что было раньше.

– Но как вы понимали друг друга?

– Мы говорим на одном языке. Только кочевники используют более древнюю, изначальную его форму. Такой говор еще можно услышать и у нас, у стариков на уединенных хуторах. И прочитать, в очень давних хрониках. Так говорили и писали во время прихода ледника.

Я уже беспрепятственно потер переносицу. Дневник человека, жившего в Фьерхольме, городе, уничтоженном океаном в самом начале великой зимы: «Мы не имеем вестей с юга, тот, кто уходит туда, просто исчезает. Что, если там сейчас зарождается новая сила, оторвавшаяся от корней, не знающая законов? Что, если однажды она ударит нам в спину?» Так значит, кочевники…

– Кто-то оставался с королем Хлодвигом, укреплял рубежи на севере, а кто-то уходил от ледника.

– Да, – тихо сказал Торгрим. – Кочевники – потомки тех, ушедших. Прежде был один народ. Но те, кто остался на севере, сумели сохранить прежнюю жизнь и даже улучшить ее, а бежавшие скатились в дикость. Они не помнят прошлое дольше, чем на одно поколение. Только шаман хранит все. Когда он умирает, с ним уходит память жизни его племени. Кочевники знают про исход своих предков с севера, но это даже не легенда, просто ряд заученных фраз. Повторяют, не понимая смысла. Сохранили язык, но больше ничего – ни имен предков, ни прежних обычаев, ни богов.

– Боги мертвы.

В свет костра шагнул еще один человек. Он, конечно же, и не подумал представляться обреченному на смерть пленнику, но я сам сразу понял: это вождь.

Предводитель кочевников был именно таким, как рисуют в книжках на картинках. Высокий, мощный, статный, с лицом волевым и умным. Да и каким же ему быть еще, при их-то правилах смены власти. Это как бирюк, всегда крупный, сильный, смелый и злой. Потому что волк-одиночка – это прежде всего выживший волк.

Одет он был лучше и чище других, но без роскоши. Ни перстней, ни цепей, ничего, что может помешать в бою. Широкие браслеты с кованым узором не для красоты, а чтобы защищать руки. А у бедра висит моя шпага. Военный трофей, чтоб их всех!

Вождь, скрестив ноги, уселся на землю. Не знаю, как делят власть шаман и воинский предводитель, но взгляды, которыми они обменялись, отнюдь не были исполнены любви и дружеского расположения. Вождь посмотрел с презрением, как на полное ничтожество, а Торгрим… Слишком быстро, чтобы понять что-либо.

– Боги мертвы, – повторил кочевник. – Люди просили их о помощи, но никто не откликнулся на зов, значит, там никого нет. Люди долго шли трудными путями, теряя то, что у них было. Слабые отставали или погибали. Мы – потомки сильных. Они пришли сюда, у них не было ничего, но они сумели взять все, что нужно, и занять эту землю, и жить, владея малым, потому что не должно воину обременять себя скарбом, а сильный всегда добудет то, что ему нужно сейчас.

Что же это, когда кочевнику требуется новый котел, он идет на север в набег? Сразу отправляется или ждет, пока и у соседа случится недостача в хозяйстве?

В разоренных поселениях кочевники брали не все. Никто не мог понять, каким соображениям они следуют, когда выбирают добычу. Вот кхарнов угоняют всех. А людей опять же без разбора убивают.

– Боги мертвы, – в третий раз произнес вождь кочевников. – Но они остаются богами. Им нужны слуги. Воин не может прислуживать кому бы то ни было. Потому мы убиваем пленников. Тот, кто не смог сохранить свободу, недостоин и жизни.

Быстрый острый и жестокий, словно выпущенный из арбалета бельт, взгляд на Торгрима. Точно, между двумя главными персонами кочевников нет мира и согласия.

Вряд ли вождь распинается перед каждым пленником, осужденным быть принесенным в жертву. Скорей всего, воинский предводитель понял, что я что-то значу для Торгрима, и готовит Тильду ловушку. Может быть, провоцирует нарушить какой-то местный обычай или табу – например, шаману, как и хронисту, нельзя лгать.

– Ты умрешь, – сказал вождь. – Будет много крови. Она нужна богам. Когда крови будет достаточно, они воскреснут. И будет много боли. Только мучениями люди могут искупить свою вину перед богами, которых они предали.

Вот этого не ожидал. К кочевникам приходили очень смелые и убедительные проповедники Ждущих? Или же сам «Соперник» явился из глубин Белого Поля?

– Скоро рассвет. – Вождь повел рукой, и из темноты в свет костра начали выходить вооруженные воины. Прежде они стояли совсем рядом, но так тихо и неподвижно, что об их присутствии нельзя было даже догадаться. – Начнем.

– Нет! – Торгрим вскинул ладонь. Меж его пальцев тек серый шнурок с завязанными узелками. – Этот человек станет моим преемником.

Предводитель воинов склонил голову, будто покорялся или соглашался со сказанным, и вдруг стремительным резким движением вырвал шнурок с узелками из пальцев Торгрима.

– Ты лжешь, шаман. Ты вовсе не чувствуешь приближение своей смерти.

Торгрим положил руки на колени ладонями вверх:

– Боги мертвы. Никто не может знать их истинной воли.

Не знаю, где он прятал кинжал, которым собирался убить меня.

Показалось, что бывший учитель просто ударил вождя кочевников рукой в грудь. Только человеческая ладонь не отражает огонь в стальном блеске.

Человека застать врасплох легче, чем волка. Зверь никогда не презирает противника.

Тело вождя тяжело завалилось на бок. Кинжал засел в груди кочевника по самую рукоять. А другого оружия у Торгрима не было.

Руки, измученные веревками, ответили на резкий рывок и перекат через плечо, налились тягучей сильной болью. Ничего, во время тренировок с Оле Сваном и не так жилы рвет. И оружие выхватывать капитан учил меня из любой позиции. Хорошо, что мою шпагу сочли добычей, достойной вождя.

– Торгрим, за спину!

Но мой бывший учитель не нуждался в защите. Решительным жестом вырвав кинжал из тела убитого предводителя, он поднял клинок острием вверх, показывая воинам. Одолевший вождя становится его преемником.

Дикий вопль сотряс аркан. Сначала зашумели стоящие у костра кочевники, крик их подхватили ночующие в шатрах женщины и дети. Взревели кхарны.

От такого шума и мертвые восстанут. Умершие боги…

– Уходи! Ну же, скорей!

Тильд вытолкнул меня за пределы освещенного огнем круга.

Я прижался к земле, собираясь отползать и перекатываться, но кочевникам было не до пытающегося скрыться пленника. Воины самозабвенно ударяли в землю концами сделанных из изогнутых рогов луков, приплясывали подоспевшие женщины, дети с визгом носились между взрослыми. Не каждый день в племени меняется предводитель.

Торгрим стоял посреди ликующей толпы, победительно подняв к небесам окровавленный кинжал. Тильд превосходил ростом большинство кочевников, и лицо его было хорошо видно. Каким же торжествующим оно было! Освещенный снизу светом костра, мой бывший наставник сейчас необыкновенно походил на…

Врезавшись в обрешетку саней, я больно ушиб колено. Огороженная граница аркана.

Давно, еще в Къольхейме, когда мне только доверили Скима, отец научил свистеть особым образом. Говорил, что кхарн всегда распознает зов хозяина и прибежит. Так и случилось. На ногах Скима болтались ремни, кхарн разорвал путы. А седло и притороченные к нему сумки так и остались на месте. Рано кочевники сняли плотный мешок с головы боевого кхарна из приграничья.

Я сел в седло, оглянулся на центр аркана. Костер там вздымался уже чуть ли не до небес, Торгрим по-прежнему стоял, подняв руку с кинжалом, кочевники метались вокруг. Только раньше среди них не было верховых.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Где же она? Ну где же? Как не надо, так всегда будто сама в руки прыгает, а как возникла необходимость…

Герда нетерпеливо выдергивала книги с полки, смотрела на обложки и заталкивала обратно, а если не удавалось, бросала на кровать.

Он должен быть здесь, единственный роман, который удалось подсунуть для прочтения Ларсу. Парень честно одолел три десятка страниц, а затем вернул книгу, заявив, что главная героиня – законченная дура. Чтоб не вредничал, был огрет диванной подушкой, поклялся страшно отомстить, и пришлось спасаться бегством вокруг круглого стола, стоящего в гостиной, а потом под свисающей с него до пола скатертью прятаться от Гудрун, рассерженной шумом и беготней в доме.

Это было прекрасно, но куда же подевалась фунсова книга? Ни названия толком не вспомнить, ни содержания, а ведь так не понравившаяся Ларсу героиня была ведьмой, и, главное, в романе было описано, как в разлуке с любимым ведунья общается с ним мысленно и даже умудряется перенестись…

Последние книжки полетели на кровать. Герда обессиленно опустилась на пол рядом со шкафом.

Все. Нету. Примерно месяц назад они с Ларсом собрали по всему дому книги, которые уже точно никто не будет читать, и отнесли в университетскую библиотеку. Очевидно, искомая была среди них.

Глупо, конечно, но теряющий надежду пойдет и на зов тилла.

Но зачем отправляться к тиллам, если есть другое место. Хотя, по мнению большинства, оно не намного лучше пекла, но на деле не так уж там и страшно. Храм Багряного Дода, ведьма Ингрид звала в ученицы.

Сборы не заняли много времени. Не обладавшая большую часть жизни сколько-нибудь значимым имуществом, Герда привыкла обходиться малым. Но вот как сказать отцу?

Оле Сван сидел на лестнице. Без своей любимой каски и кирасы, сгорбившийся, свесивший тяжелые руки меж колен, он казался не постаревшим, нет, – да и какая старость в сорок два года! – но очень усталым и печальным. Одиноким.

– Собралась? – Оле покосился на узелок в руках Герды. – Неужто знаешь, где искать?

– Не знаю. Я в храм Дода. Может, Ингрид научит. По-ведьмински…

– Страшно?

– Страшно, папа.

– А чего страшно: ехать или то, что не пущу?

– Что не отпустишь – страшнее.

– Кабы мог. Я ж про тебя еще на Птичьем понял – удержать что снежинку в кулаке. Все равно не сберечь, погубишь только зря. К Багряному, говоришь… Сам отвезу, завтра с утра поедем. А что ж ты с узелком? Сундучок в кладовке возьми, Хельгин, со студенчества остался.

– Спасибо, папа.

Герда положила Оле голову на плечо. Жесткая стражническая ладонь ласково погладила девушку по волосам.

– Ты уж, доча, там того… Вот отпускаю, а сердце не на месте будет. Может, ты мне и вправду родная, просто я, старый дурак, чего-то не знаю. Эх, доча, доча…

Глава 11

Глава 11

Погоню я заметил не сразу. В слишком смятенных чувствах пребывал. Перебирал в памяти недавние события и все больше расстраивался. Астрид хотела мне добра, а я покинул Рёнкюст, даже не попрощавшись с дротнинг, и отправился, как она должна думать, прямиком во враждебный храм Дода.

Вспомнил к тому же хозяйку хутора Нёр. Я не убивал Гиду, но все же был причастен к ее смерти. И нашел приют и помощь в доме ее матери. О чем думают, какой цели хотят достичь те, кто чертит линии наших судеб?

А Торгрима я просто бросил одного, даже не попытавшись как-то помочь ему. Мигом убедил себя, что в роли вождя кочевников Тильду будет неплохо.

От мыслей этих отвлек Ским. Всегда спокойный и даже ленивый кхарн всхрапнул и сорвался в такой галоп, будто дюжина хрустальных пауков метила вцепиться в его лохматый хвост. От неожиданности я качнулся в сторону, еле удержался в седле, на секунду с изумлением увидев перед глазами серый шерстяной бок. Это меня и уберегло. Аркан упал мимо и безопасно соскользнул в снег.

Гнали нас умело и неутомимо. Не было времени оглянуться и посмотреть на преследователей, но боковым зрением я видел, что мчатся они, разместившись по широкой дуге, постепенно сжимая ее в кольцо. Ни в сторону, ни назад нам не отвернуть. Арканы больше не бросали, наслаждаясь охотой, понимали, что скоро настигнут и окружат жертву.

Обычно кочевники вопят и завывают, как отверженные души. Но эти молчали. И одеты были вовсе не в обожаемые набежчиками рваные тулупы.

Лучше б нам было действительно нарваться на идущий на разбой отряд! Кочевники осторожны и расчетливы, одиноким путникам они предпочитают богатые караваны. Если не удалось взять жертву сразу, долго не гонятся, опасаясь попасть в засаду. Сектанты же не отстанут. Но, может быть… Нет, разбойники уже давно бы застрелили меня, а служивые, будь то стражники или солдаты из гарнизона какого-либо города, приказали бы остановиться и назвать себя.

С шестью противниками мне не справиться, а помощи и спасения ждать неоткуда, в этом месте на многие станды вокруг нет ни хеймов, ни хуторов. Только снежное поле. Ни свернуть, ни укрыться. Лишь на быстрые ноги да выносливость кхарна можно уповать – и еще на судьбу, которая, как говорят, до поры зачем-то сберегает хронистов.

Уздечка дергалась в руке бесполезным ремешком. О том, чтобы направлять Скима, нечего было и думать. Это был тот самый бег, когда даже самый опытный наездник не может совладать с быком и кхарны мчатся, только им ведомым способом выбирая аллюр и направление.

А погоня между тем по-прежнему не спешила. Сектанты вроде бы даже придержали кхарнов и что-то кричали вслед. Если б была возможность хоть на миг остановиться, прислушаться, оглядеться и подумать, я бы понял, что происходит. Но мы летели вперед, не видя света, пока не оказались вдруг на краю широкого разлома, по дну которого, грохоча, ярясь на каменных перекатах, несся водный поток.

Арриг, Яростный, наследник погубленных ледником рек, ужас и восхищение вызывающий. Воды его столь бурны и стремительны, что не замерзают даже в самые лютые морозы. Столько мифов и сказаний о нем гуляет по Фимбульветер, что многие считают поток легендой, как пещеру златопряхи Сигривы или вещее озеро в землях кочевников. Но он, оказывается, есть, существует в реальности. Век бы не видать.

А Ским, не замедляя бега, подлетел к самой кромке и отважно ринулся вперед. Время замерло, наблюдая. В секунду я четко, словно увидел, представил, как красив кхарн в этом прыжке: вытянулся струной, передние ноги согнуты в коленях, рогатая голова запрокинута. Будто лохматая комета пронесся он над заполненной водяной пылью пропастью. Посрамленный Арриг грозно рыкнул вслед.

Копыта Скима коснулись другого края ущелья. Поди теперь достань нас!

Некая сила сжала плечи, поволокла назад, а потом швырнула меня с высоты вниз. Мелькнул мотнувшийся над краем пропасти кхарнов хвост, пронеслась мимо отвесная каменная стена, а потом не стало видно ничего, потому что глаза залила ледяная вода.

Поток схватил меня, понес, завертел. На секунду почувствовав под ногами дно, я отчаянно оттолкнулся и тут же со всей силы приложился животом и грудью о твердое. Было жутко больно, но, прижатый к большому камню, я смог поднять голову и дышать. А потом, после нескольких глотков ледяного, перемешанного с водяной пылью, но такого необходимого воздуха, даже начать оглядываться и что-то соображать. Длинные мокрые волосы лезли в глаза – что стоило в свое время послушать Оле и подстричься! – но главное разглядеть удалось.

Арриг, зажатый с боков отвесными каменными стенами, несся вперед бурным потоком, выбраться из него не было никакой возможности, но по левую руку часть вод устремлялась в круглую, будто горлышко кувшина, пещеру.

У меня всего лишь несколько минут, чтобы выбраться, иначе, даже если не захлебнусь, расшибет о камни или погибну от холода. Сердце и так уже нехорошо сжимает.

Сверху закричали. Прыгать за мной никто, конечно, не собирается, но выстрелить могут. Обдирая ладони, я прополз вдоль камня влево и, со всей силы оттолкнувшись, как мог плотно поджал руки и ноги.

Я был слабым и покорным, и вскоре Арриг, сердито рыкнув, зашвырнул надоевшего человечка в пещеру. Герда права, трудно одолеть стихию, но можно принять и использовать ее силу.

Оказавшись среди каменных сводов, я изо всех сил замолотил руками и ногами и – о чудо! – почти тут же задел сапогом о дно. Глубина здесь была меньше, уровень воды менялся в разное время года, и за века Арриг промыл в мягкой породе подобие лестницы с широкими ступенями.

Я оскальзывался, падал и поднимался, где-то, по-собачьи задирая голову, полз на четвереньках, задыхался и захлебывался, но все же сумел подняться на нижнюю ступень и тут же полез выше.

Выбрался из воды не значит спасся.

Еще снизу заметил чернеющую в стене дыру, глубокую нишу или даже лаз, ведущий в пещеру. Сейчас она была для меня привлекательнее преддверия Островов Радости, ведь там должно быть достаточно горизонтальной поверхности, чтобы уверенно встать на ноги. Меня не остановил бы даже карлан, разевающий зубастую пасть на входе, – чешуйчатому чудищу, встреться он мне сейчас, было б хуже.

Но судьба сегодня была в добром настроении – драться ни с кем не пришлось, и, сделав пару шагов, я ввалился в подземную камеру, просторную настолько, что можно было не только встать, но и лечь в полный рост.

Только делать этого не следовало.

Я быстро размотал и сбросил с плеч аркан, тянувшийся за мной мокрым хвостом, а следом скинул дорожный мешок.

К мешку этому, а вернее плоской сумке из плотной непромокаемой ткани, меня приучил Оле. Хороший командир скорее без сапог подчиненных в Белое Поле выпустит, чем без этой вещи. Шьют мешки для каждого индивидуально и подгоняют широкие лямки так, чтобы кладь плотно прилегала к спине. Внутрь кладут несколько горючих кристаллов, огниво, тщательно упакованную провизию, кружку, флягу с водой, чистые тряпицы для перевязки. Всего понемногу, чтобы мешок не вышел слишком тяжелым и не стеснял движения. Потому что в Белом Поле стражник его не снимает.

Сидящий в седле всадник с такой кладью за плечами выглядит нелепо, но не счесть случаев, когда этот запас спасал жизнь. Трудно представить ситуацию, чтобы человек оказался в Белом Поле один, без кхарна и притороченных к седлу сумок со снаряжением, но не все в мире зависит от нашего воображения.

Дорожник, так же как и сумка хрониста, оказались в момент нашего бегства прицепленными к седлу Скима. Очевидно, кочевники предпочитают до поры держать всю добычу, и вещи и кхарна, в одном месте.

Закоченевшие руки с трудом справились с пряжкой. Что за замечательный человек тот, кто додумался убирать в дорогу горючие кристаллы и огниво в непромокаемые, вываренные в масле мешочки!

Закончив с костром, я начал быстро раздеваться. Жутко было делать это в такой холодрыге, но в мокром застыну скорее.

И двигаться, двигаться. Холод и боль перетерпеть можно, смерть – нет.

Размахивая своими одежками, я плясал вокруг костра и прыгал через пламя так, как никогда прежде ни на одном празднике Сольворст. Если это и вправду делается для того, чтобы обмануть нечисть – увидит знакомые повадки, примет за своего и не станет вредить, – то теперь в глазах сил зла я должен занять весьма высокое положение.

Как только рубашка и штаны нагрелись, натянул их на себя: на теле досохнут быстрее.

Еще через полчаса безумных плясок, почти одетый и вконец обессилевший, повалился на расстеленный у огня мешок. Что мог, то сделал, остальное во власти Драконов.

Неизвестно для каких целей, но Драконам я нужен живой и здоровый. Пока спал, умудрился не закатиться в костер, не простыть. Никто не проник в пещеру, чтобы убить меня, съесть или взять в плен. Сильно болела голова, ныли свежие ушибы и ссадины, но терпеть можно.

Опираясь на руки, я кое-как приподнялся и сел у костра.

Надо решить, что делать дальше.

Прежде всего: что у меня есть?

Небольшой запас еды, питья и горючих кристаллов. Огниво. Шпага, дага и маленький нож. Сумка хрониста с хорошим запасом листков коры серого дерева, парой перьев для письма и почти полной чернильницей. Веревка. Каково ехидство судьбы: петля упала мне на плечи, когда Ским уже прыгнул с края обрыва, и удачливому ловчему пришлось выпустить аркан, чтобы не улететь в разлом вслед за жертвой. Потом, в воде, веревка просто обязана была меня стреножить, но намоталась так удачно, что стала ценным трофеем.

Книга в черном «змеином» переплете, тщательно завернутая в просмоленную парусину.

Что еще? Я довольно тепло одет и обут. Развернутый дорожный мешок вполне может служить одеялом.

Что можно сделать с таким запасом? Прежде всего как-то выбраться на поверхность. А дальше? Без кхарна, без припасов и снаряжения долго не протяну. Судьба явно решила позабавиться, предлагая мне выбрать одну из трех смертей: броситься в Арриг, околеть, тихо сидя на месте, или же помереть неизвестно где, хорошенько перед этим помучившись.

Вытащив из костра полусгоревший кристалл, я принялся осматривать пещеру. В дальнем ее конце обнаружилась довольно широкая щель.

Я вздохнул, погладил пальцем серебряное помолвочное кольцо, подхватил свою небогатую кладь и шагнул в пролом.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Старые слуги порой слишком много себе позволяют. Кто, например, осмелится выговаривать королю? При дворе Хрольва таких безумцев нет. Если не считать старую няньку Гро, которая как затеялась ворчать, так и бубнит второй час, без всякого почтения, будто Хрольву снова семь лет и он капризничает, отказываясь ложиться спать.

Милость Драконов, сколько же можно зудеть? Как будто ему самому так приятно торчать в пустой башне, которую как ни отапливай, все равно тепла не будет, только духота, и ждать, когда появится Хегли Секъяр. А ведь можно было бы сейчас сидеть с Брюнхильдой у огня, следить, как под проворными пальцами жены возникает яркий узор вышивки, слушать нежный певучий голосок, а не бормотание дряхлой старухи, добровольно разделяющей с бывшим подопечным тяготы ожидания. Под каким бы предлогом отослать Гро вниз, ей-то зачем мучиться? Фунсы бы взяли прапрадеда Олафа с его всеобъемлющей подозрительностью, криворуких строителей, исполнивших королевский приказ, и злодея Хегли, раскопавшего где-то сведения, что в этой башне ни подслушать, ни подглядеть почему-то невозможно! И подкрасться тоже…

– Кого там тиллы волокут? – Гро проворно – откуда только силы берутся? – заковыляла к дверной арке. – Ты стой тут, сама доложу, – донесся ее голос уже из коридора.

Вернулась.

– Приперся твой коршун. Бабу с собой какую-то приволок. Жена, что ли? Посмотреть хоть, какая на такого идола позарилась. Ведь и детишки, говорят, есть. Или ж это?.. – Старая нянька подозрительно воззрилась на короля. – Ты смотри, Брюнхильда тебе жена законная и королева. Если спросит, я молчать не буду!

– Хесса Къоль – главный прознатчик города Гехта. У меня к ней… дело государственной важности. Ступай к Брюнхильде, няня Гро, скажи ей, я скоро приду. И, пожалуйста, пригласи сюда канцлера и хессу Къоль.

– Скоро, как же! Опять всю ночь огонь жечь будете да пергамент переводить. Лучше б уж греховодничал!

На пороге нянька оглянулась, еще раз смерила короля осуждающим взглядом и погрозила сухим скрюченным пальцем. Три года назад перешагнувший пору тридцатилетия государь Хрольв лишь виновато пожал плечами.

Старым слугам порой дозволяется слишком много.

– Хесса Хельга!

Король встал ей навстречу. Полноватый, румяный, улыбчивый, государь Хрольв казался добродушным увальнем, любителем хорошо провести время, повоображать, поиграть в рыцаря.

Но Хельга помнила, какой Хрольв Ясный на самом деле. И знала: сейчас король не играет. И сама она не склонна ни хитрить, ни кокетничать, не станет изображать ни верноподданический восторг, ни надежду и трепет прекрасной дамы. Хельга Къоль пришла по своему праву, она спросит и услышит ответ.

– Ваше Величество.

– Милость Драконов, хесса Къоль, вы подрались с моим канцлером?

Встрепанный и помятый Хегли Секъяр протиснулся мимо короля к камину.

– Это ее кхарн! Рыжий негодяй с чего-то решил, что я покушаюсь на жизнь, честь или здоровье его хозяйки. Поддел рогами, выкинул из седла и чуть не затоптал копытами. Как кто-то осмеливается лезть в приграничье, если там так обучают зверюг?

– Не только кхарны, но и люди. Да, первые вурды, истинное сокровище королевства, верность и честь. Пока Къольхейм стоит у отрогов Западного Щита, закрывая выход с Барсова перевала, мои подданные могут не страшиться нападения оттуда.

Хитро заворачивает. Бунт клана Къолей может стать не просто ссорой монарха с вассалами. Сколько невиновных пострадает, если мятежные вурды перестанут защищать перевал? А горючие кристаллы, которые для нужд всего королевства издавна добывают люди очага Къолей? Не нужен Хрольву мятеж, совсем не нужен. Что дальше скажет король?

– Хесса Хельга, я знаю, зачем вы пришли.

– Даже скучно делается, как ты всегда оказываешься прав.

– Просто я хорошо знаю Хельгу Къоль и вообще людей такого склада.

– У меня было ощущение, будто я играю в любительском спектакле. Мне подают ожидаемую реплику, я отвечаю заученным текстом. Боюсь, что у хессы Къоль тоже. А ведь она умная женщина, наверняка понимала, что попала в ловушку.

– И что? Она всего лишь подтвердила клятву вассальной верности. Лучше было бы, если бы ее кхарн захромал в Белом Поле и Хельга стала бы добычей ночной нечисти?

– Страшный ты человек, Хегли.

– Я слишком хорошо помню, что говорил мой дед: нельзя допускать, чтобы к королю относились как к обычному человеку. Сегодня ты принял вызов на дуэль, завтра к тебе выяснять отношения припрется целый разгневанный клан. А потом кто-нибудь возомнит себя не просто равным королю, но и более достойным престола. Государь должен не просто быть непогрешим в глазах своих подданных – нужно, чтобы они даже подумать не могли, что у властителя можно за что-то требовать ответа. Придется благородной хессе Къоль довольствоваться поединком с всего лишь канцлером королевства.

– Мерзко все-таки в этой башне… – Король Хрольв зябко потер руки. – Говорят, в основу ее, чтобы крепче стояла, замуровали живого человека, девушку. Ты ничего не знаешь об этом?

– Брехня. Сам король Олаф и сочинил, чтобы не лезли в башню кто ни попадя. Да не стану я убивать Хельгу. Она нужна мне и, что гораздо более важно, нужна королевству. Я политик, а тем, что мы затеяли, должен заниматься сыщик, и я не знаю никого лучше Хельги. Но она никогда не согласится работать со мной добровольно. Пришлось заставить. Фунс, ребра болят. Помереть от смеха, секту ловлю, а меня же ее адептом посчитали. Даже договорить не успел.

– Начал давить и перестарался.

– Да. Теперь у меня есть бесценный союзник, но и очень сильный враг. Если Ларс Къоль не вернется, Хельга переступит через свои принципы и точно постарается сжить меня со свету. В честной дуэли у меня против нее, пожалуй, нет никаких шансов. На шпагах хесса Къоль дерется так, будто за ее спиной стоит сам Черный Воин Троппер.

– Я могу королевской волей запретить поединок.

– Даже монарх не имеет права встать между вурдами, когда дело касается чести.

Король промолчал.

Он знал Хегли Секъяра с детства, внук канцлера вырос во дворце. В отрочестве Хрольв восхищался ловкостью, с которой Хегли задумывал и осуществлял разные проделки, за участие в которых могло влететь и принцу. Но те, кто беспрекословно слушался младшего Секъяра, не только достигали желаемого, но и никогда не бывали как-либо наказаны.

– Хегли, а ведь ты давно мог бы совершить переворот. И – я уверен – успешный.

– Мог бы, – благодушно согласился канцлер. – Но я слишком вольнолюбив и потому хочу служить государству, а не быть навечно прикованным, управляя им. Хочу быть орлом, а не птенцом грифона, который сидит в золотом гнезде и ждет, пока кто-нибудь притащит ему добычу. Я люблю охотиться сам.

– Ты как с королем разговариваешь?

– Так же, как ты с канцлером. Если б я вызвал гнев Вашего Величества, то уже давно протух на должности градоправителя в Дуракхейме или еще худшей дыре.

– Считаешь, раз друг детства, то все можно?

– Не все, а только то, что я делаю во благо королевства. Хрольв, я уважаю тебя, но если что-то говорю, то ты должен так и делать. И… Пойдем-ка отсюда, надоело ощущать себя замороженной рыбиной. К тому же я представляю, как с каждой минутой растет нелюбовь ко мне твоей Брюнхильды.

Король кивнул и взял со стола кувшин с водой, чтобы залить огонь в камине.

– Все-таки, Хегли, мы с тобой изрядные сволочи.

Глава 12

Глава 12

Обычным ходом я вряд ли добрался бы до этих мест так скоро, но под землей время и пространство ведут себя так, как им самим заблагорассудится. Была возможность убедиться.

На поверхность земли я выбрался ночью. Я не слишком хорошо умею определять свое местонахождение по звездам, зато в детстве часто играл в кабинете отца камешками, привезенными из разных краев Фимбульветер, и заодно слушал рассказы и пояснения родителя. Кое-что даже запомнил. Россыпи кажущихся хрупкими белых камней с серыми прожилками встречаются только в одном месте, в самом сердце Западного Щита. Очевидно, прежде здесь были большие выработки, но потом копи оскудели, и люди ушли на восток еще до прихода ледника, оставив пустующие дома и странные, похожие на храмы строения. Последние сейчас можно увидеть разве что на картинках в старых книгах. Новому королевству, готовящемуся пережить долгую – теперь уже ясно, что вечную – зиму, нужно и полезно было все. То, что не удавалось применить, быстро переделывали и приспосабливали. В торопливо строящихся домах новых городов встречались дикий камень и элементы разрушенных древних построек. Если на плато Западного Щита и стояли храмы, то те, кому в них поклонялись, не смогли или не захотели защитить свои святилища.

От этого, воздвигнутого аккурат над уходящей в бездну лестницей, сохранились лишь крыша, ободранные стены да полукруг рифленых колонн все из того же белого камня.

Местами просевшая кровля состояла из листов какого-то темного металла с краями неровными, будто обкусанными. Похоже, ее тоже пытались разобрать, но потом вдруг бросили эту затею. Зато внутри строение только что не подмели.

Голые стены, пустующие ниши. Можно было только догадываться о бывших здесь прежде барельефах и статуях.

Но я знал, кого они изображали.

Боги, утратившие веру, становятся нечистью.

Не было ни желания, ни необходимости оставаться в заброшенном храме надолго. Как только немного рассвело, я двинулся дальше.

В земле Фимбульветер не всякий уверенно укажет, в какой стороне всходит солнце. Так уж повелось, что люди не любят уезжать далеко от своих жилищ, и даже купцы хорошо знают только те места, по которым идут их караваны. Зачем обычному человеку точно представлять, где находится Замерзший лес, если он в жизни туда не поедет? И так же нет нужды простому горожанину знать все проходимые перевалы Западного Щита. В них сведущи только немногочисленные живущие здесь рудокопы. Да еще кочевники.

Я, конечно же, раньше ходил в горы. Но всегда с кем-нибудь из старших родичей, в составе хорошо подготовленного и экипированного отряда, договорившись с теми, кто оставался в замке, сколько они ждут нашего возвращения и когда высылают спасательную экспедицию. Теперь же мне предстоит идти одному, без снаряжения, без хороших запасов еды и топлива, без точного знания пути.

И еще… Западный Щит близ Горючих пещер – это свои горы. Не скажу, что дружелюбные или знакомые, будто собственная комната, но нрав их и повадки изучены. При этом они опасны. Прирученный волк многое позволяет хозяину, но не примешь вовремя во внимание предостерегающее ворчание – и останешься без руки.

Здесь же я незваный чужак. Горы вправе уничтожить меня, не предупреждая, сразу или прежде вдоволь наигравшись.

Но если я правильно разглядел виднеющийся впереди хребет, то это разрывают небо пики Фунсовых Рогов. Где-то между ними лежит путь на Барсов перевал. Попробуем пройти. Раз уж к дому и Герде все равно нет другой дороги…

Говорят, что в горах в начале времен плясали великаны-стурмы, и камень раскалывался под ударами их тяжелых ступней. Готов поверить. Помимо пещер и ущелий, здесь полно трещин и ям, доверху засыпанных снегом. Я шагал, внимательно глядя под ноги, и потому не сразу заметил… Да, именно что не заметил в трех шагах Дракона! Яркого, темно-лилового, лежащего в глубоком снегу.

Крупные снежинки опускались на чешуйчатое тело, на широко раскинутые серые крылья, создавая несвойственный Баккену белый узор. Почему они не тают?

Только основательно приглядевшись, я понял, что бронированные бока слабо вздымаются.

Снег вокруг был весь изрыт глубокими бороздами. Ящер пытался ползти, цепляясь когтями, но сил не хватило. А теперь он умирал.

Десятый Дракон, друг Герды.

Кожистое веко дрогнуло, приподнимаясь.

«Я ухожу, – слова драконьей речи втекали в сознание медленно, с трудом, словно застывающая смола. – Ошибся. Слишком долго. Жаль».

Я растерянно топтался рядом с умирающим Драконом. Ведь можно же, наверное, что-то сделать? Наверняка можно что-то сделать! Но что? И время, время утекает, словно кровь из раны!

Кровь…

Из-за даги мы с Оле страшно ругались. Я не хотел таскать с собой лишнее оружие, с кем в Гехте было мне драться обоеручь? В случае чего хватило бы и шпаги. Короткий клинок цеплялся рукоятью за сумку хрониста и, стоило наклониться, норовил выскользнуть из ножен. Встречные горожане смотрели кто удивленно, кто насмешливо: совсем хронист спятил? Вообразил себя великим воином? Еще б весь арсенал нацепил. Но Оле неизменно заставлял меня брать второй клинок. И вот капитан оказался прав, дага пригодилась. Ее острием вскрывать жилу на руке удобнее, чем шпагой.

Янтарный глаз с узким вертикальным зрачком смотрел равнодушно.

«Зачем?»

– Говорят, вам нужна горячая человеческая кровь.

«Нет. Она не согреет. Только жар. Солнце. Огонь».

Наше солнце уже давно не дает достаточно тепла. Потому Драконы и ушли в подземелья, поближе к жаркому нутру земли. Но как доставить туда Баккена? Даже если я отыщу шурф, ведущий достаточно глубоко, ящер слишком тяжел.

Значит, придется…

– Баккен!

Не отвечает. Янтарный глаз заволокло стылой неподвижной мутью.

Кровь все-таки выступила, я поранил руки о встопорщенную чешую на плечах Дракона. Может быть, именно это помогло. Кожистые веки разошлись.

«Что нужно тебе?»

– Баккен, ты же умеешь находить путь среди камня. Значит, и пещеры тоже. Нужна небольшая, чтобы поместился ты и осталось еще немного свободного места.

«Десять шагов вправо и вверх», – устало перебил меня лиловый Дракон.

Я торопливо взглянул в указанном направлении. Вход в пещеру походил на открытый рот. Горы словно удивлялись тому, что я задумал, или хохотали надо мной. Пусть.

Дракон был тяжел, как полный рыцарский доспех, и также неудобен в перетаскивании.

Широкие крылья удалось кое-как сложить и примотать шарфом, но длинный толстый хвост, который один, наверное, весил как ведро со льдом, цеплялся за что ни попадя. А еще четыре когтистые лапы и гребень вдоль хребта.

Боюсь, что слова, которые я шептал, пока волок Баккена вверх по склону, не имеют с благочестием ничего общего.

Наконец добрались. Я был весь вывалян в снегу, с израненными руками (ссадины и порезы заживут, а вот новые перчатки в горах взять негде) и злой, как облезлый тилл. Именно эта злость и дала силы единым махом перевалить тяжелое чешуйчатое тело через обледенелый снежный порожек. Забравшись в пещеру вслед за Драконом, я огляделся.

Очень хорошо. Пещерка не особо велика, ну да мне сейчас не королевский чертог и нужен. Его быстро не протопишь.

Складывая посреди пещеры будущий костер, старался выбирать из запасов горючие кристаллы покрупнее. Таскать с собой такие неудобно, а чтобы обогреться и приготовить еду в пути, пламя до небес и не нужно. Придется, правда, потом экономить топливо, но это ничего.

Баккен чуть ожил, следил за мной, поводя янтарными глазами. Но, похоже, Дракона интересовали действия, а не результат.

«Зачем?»

– Сейчас разведу огонь, ты согреешься.

«Зачем?»

– Сам же говорил, что тебе необходимо тепло.

«Зачем это нужно тебе?»

Видел ли мир более занудного ящера?

– Просто не хочу, чтобы ты умер.

«Неразумно. Используешь слишком много запасов. Тебе потом может не хватить».

– Костер поменьше тебя спасет?

«Нет».

– Ну и все тогда. Хочешь окочуриться – давай без меня. А сейчас не говори под руку.

Баккен замолчал и больше не мешал мне делать глупости.

Костер получился что надо – ровный, жаркий. Такой будет гореть долго, и в пещерке станет тепло, словно в протопленной печи. То, что нужно Дракону?

Баккен взирал на огонь с интересом. Приподнялся. И вдруг одним быстрым движением, подтянувшись на локтях, оказался рядом с костром. Выбросил вперед лапу и бесстрашно сунул пальцы прямо в пламя.

Я зажмурился и быстро отвернулся. Ждал мерзкого шипения, запаха паленой плоти. Ничего этого не было.

Когда все же решился посмотреть, Баккен засунул лапу в костер уже по плечо. Жуткое то было зрелище: языки пламени скользили по лиловой чешуе, от чего та начинала светиться, будто раскаленный металл, а Дракон жмурился и качал головой, словно гурман, отведавший новое блюдо и решающий, нравится ли оно ему.

«Это хорошо. Сытно. Надолго хватит».

Обустраивая пещеру для ночлега, я украдкой поглядывал на Дракона. Сейчас Баккен был бодр и доволен. Молодой Дракон впервые попробовал живого огня и сидел в костре, пока все горючие кристаллы не рассыпались пеплом. Я уже начал бояться, что так ящер и изжарится. Или расплавится. Шкура его светилась, словно раскаленная заготовка в кузнечном горне. Но когда я случайно задел рукой вылезшего из огня Баккена и думал, что ожог неминуем, чешуя оказалась лишь слегка горячей. И снова гладкой, как дорогая ткань.

Разбросав лапы, вытянув хвост и шею, расправив крылья, распластался Дракон на пепелище. Сказал, что ему нужно распределить тепло. По-моему, просто объелся.

Пусть себе нежится. Лезть в горы ночью – по-всякому безумие, а сейчас, если взглянуть на выход из пещеры, он словно задернут прозрачной темной тканью с белыми росчерками: буран разошелся. Милое дело пересидеть его в теплой пещере.

В прошлый раз я не успел толком рассмотреть Баккена, и прежде, в подземелье, было не до того, чтобы пялиться на его родича Троппера, но теперь любоваться Драконом можно было сколько угодно.

До чего же лиловый все-таки красив. Он не был похож ни на одного из тех Девятерых, чьи изображения создают скульпторы и художники. Статуи и картины представляют их по-звериному четвероногими, но настоящие Драконы ходят и стоят прямо и фигурой похожи на высокого мускулистого человека.

Баккен пока невелик для Дракона, ростом всего лишь с взрослого мужчину. Мощное, будто отлитое из металла тело сплошь покрывает броня. Разного размера чешуйки похожие на плетение кольчуги, лиловые, только на груди, вокруг глаз и возле рта гладкие пластины цвета стали. Узор на шкуре Троппера получался благодаря чередованию блестящих и матовых чешуй, у Баккена – из-за разных их оттенков.

Дракон чуть пошевелился, и все чешуйки встали дыбом. Даже на взгляд было ясно, какие острые у них края. Под чешуей не кожа, а еще один слой брони.

Широкие складчатые крылья и когти темно-серые, цвета сумеречного неба.

А короны у него никакой нет. Только два острых костяных выступа, будто стоящие торчком собачьи уши. Да и вся голова Баккена подобна песьей: лобастая, с вытянутым носом, оканчивающимся крупным блестящим «пятачком». На Вестри похож. Только янтарные глаза под выступающими надбровными дугами, с узкими вертикальными зрачками, да прямой разрез жесткого, непривычного к улыбке рта начисто лишают Баккена ласковости и добродушия. Дракон грозен, но не злобен, спокоен и величествен в осознании своей силы.

И конечно же, раз мне удалось подобраться к Дракону так близко, я не мог не спросить:

– Баккен, почему ты здесь?

Речь Драконов безмолвна. Чуть скосился в мою сторону янтарный глаз с узким вертикальным зрачком, и прямо в голове прозвучало:

«Пришло время исполнить мое предназначение».

– Какое предназначение?

Хельга всегда говорила, что любопытство меня погубит. Нельзя вот так запросто лезть с вопросами к властителям этого мира. Даже Снорри Угодный Драконам всего лишь почтительно внимал тому, что счел нужным поведать ему мудрый Виден. Но ведь Девятерым, нет, теперь уже Десятерым вовсе не нужно, чтобы люди протирали перед ними колени или пластались на брюхе. Так может быть… Ведь грозный Троппер не рассердился на меня, рассказал о прошлом, а Баккена Герда называла своим другом.

Дракон перекатился на спину, поерзал, устраиваясь поудобнее, и совсем уж невозможным человеческим жестом переплел пальцы на животе.

«Каждый Дракон появляется в мире незадолго до того, как в нем возникнет необходимость. Он совершает дело, полезное для всех прочих. Нас слишком мало, чтобы потерять хотя бы одного. И слишком много, чтобы появляться часто. Дракон приходит в мир, несколько лет растет, учится. Потом свершает свое предназначение. Мое – найти место, где Драконы смогут снова поселиться на поверхности. Недавно нам стало известно, что такое существует. Слишком долго живем мы в чреве земли. Мы устали и…»

Я не понял последнее слово, но показалось, что Баккен сказал «проголодались».

«Я должен был идти. Но поднялся в небо и растратил силы».

– А почему не могли пойти старшие? Ну… У людей в такие путешествия обычно отправляют самых опытных.

«Я молодой. Еще не вырос. Плоть моя подвижна. – Баккен приподнял кончик хвоста, согнул его под углом, скрутил в колечко, а потом в спираль. – Я смогу пройти там, где старшие не сумеют. После, если понадобится, они пробьют камень и расширят проходы, но зачем делать это на путях, которые могут и не понадобиться? То, что вы называете земной твердью, и без того слишком хрупко и непрочно».

– Как же ты поймешь, что нашел нужное место? Ведь для этого нужно будет подняться на поверхность? А вы не можете долго находиться там?

«Да, холод убивает. Дод думал, что чем ближе к солнцу, тем теплее, поднимался ввысь. Он ошибся. Чем выше, тем холоднее. Но мне пока что нужно меньше, чем старшим. Это тоже важно. Я хорошо подкрепился, должно хватить надолго. А главное, я появился уже после того, как мы ушли от ледника».

– Ты не знаешь, что это такое, и потому не боишься?

«У нас общие знания и общая память. Мне известно все, что знает Магт, Изначальный. Но чтобы понять, я должен увидеть сам. Что значит „бояться“?»

– Страх, это такое чувство…

«Мы не знаем того, что вы, люди, называете чувствами. Только разум. И польза».

– Но ведь Леге, рискуя собой, поднялась на поверхность и спасла Дода.

«В этом было ее предназначение. Важно только то, что полезно или вредит. Драконы слишком ценны для Драконов».

– А люди?

«Ваша жизнь Драконам безразлична».

Что, получил? Говорили ж тебе, что никакие мы не венцы творения, не любимые детища. Знать нас Драконы не хотят, пока сами к ним не лезем.

«Ты пойдешь со мной».

– Зачем?

Умный вопрос. К нему б в пару еще «Куда?».

«Огонь. Ты будешь добывать его».

Уж кем я никогда не мечтал стать, так это служителем Дракона. Тем более такого наглого и самоуверенного.

– А теперь в милости своей ответь: зачем это нужно мне?

«Ты человек. – Баккен даже на секунду не задумался. – Сил выбраться одному тебе не хватит, – безмолвная речь, обычно звучащая как шорох песка в огромных часах, теперь напоминала о сухом снеге, засыпающем неглубокую могилу. – А я помогу тебе попасть домой».

Не поспоришь. Я не позволял себе думать, но знал, внутренним чутьем угадывал, что мне не выбраться. Даже если бы имел неограниченные запасы еды и топлива, кто может поручиться, что иду в правильную сторону?

– Баккен… – Я даже зажмурился и сжал пальцы в кулаки, как в детстве, когда загадывал о подарке на день рождения или праздник Нюсне. – Баккен, ты правда мне поможешь? Ты не обманываешь?

«В этом нет пользы для Драконов».

Придется идти с ящером. Пусть даже он относится ко мне всего лишь как к ходячему огниву.

«Нет, – тут же ответил Баккен, хотя я не произнес вслух ни слова. Неужели он способен читать мысли? – От тебя будет еще польза. Мы слишком давно ушли с поверхности. Мир изменился. Расскажешь».

О, Дракон, чтоб тебе провалиться обратно в подземелье!

– Баккен, что нужно, чтобы скорее идти дальше?

«Ноги».

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Ларс не позволил бы ей сделать это. Когда в первый раз попали в храм Дода и стояли на берегу океана, уже не чужие, но еще не понимающие, кем станут друг для друга, он все отстранял ее рукой от набегающих волн. Ни тогда, ни после не встававший между ведьмой и ее стихией, Ларс Къоль готов был защищать любимую девушку от любой опасности, в том числе от холодной, темной, глубокой воды. Хищной, ненасытной…

Волны нетерпеливо дергали за подол. Делай, что задумала, или убирайся! Но помни: в другой раз тебя уже не примут.

– Да, – задумчиво сказала Ингрид, – я слышала о таком. Но сама не умею, нет… – Ведьма крепко переплела пальцы и опустила глаза, будто боялась признаться в чем-то недостойном. – Я не знаю…

– Ты просто не смогла, – сказал Орм. – Мергрит учила тебя, но…

– Выжившая из ума старуха! Кому сейчас нужно…

– Этой девочке. Отвезешь ее в Замерзший лес и скажешь Мергрит…

– Хочешь заполучить в орден еще одну ведьму?

Ингрид вышла, сердито хлопнув дверью.

А на другое утро, поминая сквозь зубы фунсову тещу, разбудила Герду чуть ли не на рассвете и, велев ей собираться, запрягла кхарна в маленькие сани.

Дерево в земле Фимбульветер редкость. Белое Поле пустынно, не вдруг увидишь в нем возвышенность, увенчанную толстой, в два обхвата голубой сосной, от корней которой ползет колючий приземистый хвостовник, или ряд мрачных, похожих на занесенные снегом шатры, елок. Только безлистное, в лохмотьях отстающей коры серое дерево тут и там темнеет среди снегов неопрятными раскоряченными кляксами.

Но есть место, где деревьев много, и стоят они тесно, купно. Это Замерзший лес.

Никто не помнит, да и помнить уже не может, что случилось здесь несколько веков назад. Знающие люди поговаривают, что мороз, словно хищный зверь, кружил вокруг леса, то отступал, то подкрадывался вплотную – и наконец набросился, навечно сковав деревья и кусты коркой прозрачного льда. Серые, черные, коричневые и белые стволы и ветки просвечивают сквозь нее. Кое-кто утверждает, что видел на деревьях в Замерзшем лесу листья, сохранившиеся в своем первозданном виде. Но говорящих такое немного. Как и тех, кто вообще осмелился заглянуть в это заповедное место.

Много веков стоит Замерзший лес, не меняя своего обличья, – дивная красота, словно созданная искусным стеклодувом, но не оживленная руками и дыханием, любовью мастера и потому не завораживающая, а пугающая.

Как можно здесь жить, дышать? Но Ингрид уверенно правила прямо вглубь леса, и вот открылась поляна, а посреди нее сложенный из камней небольшой домик. Снег перед ним лежал нетронутый. Ни человеческого следа, ни звериного, ни от санных полозьев.

– Что-то не видно Мергрит, – словно нарочно повысив голос, сказала Ингрид. – Как бы не пришлось… А, нет, у себя ведьма, вон печь топит.

Над крышей домика и впрямь вилась тонкая струйка дыма. Единственное движение в этом заколдованном ледяном царстве.

– Помоги-ка.

Ингрид вытащила из саней несколько тюков, один сунула Герде, прочие подхватила сама и, увязая в снегу, побрела к дому.

– Эй, хозяйка! Жива ли?

– С утра солнце видела.

Герда знала, что Мергрит стара. Если верить Ингрид, то лесная отшельница родилась еще до прихода ледника. Но голос, ответивший из-за двери, был если не юным, то и не старческим – звучным, сильным. Да и женщина, вынырнувшая на крыльцо из сумрака дома, вовсе не походила на сгорбленную высохшую каргу, какой только и может быть колдунья, чьи глаза видели, как, с неторопливой неизбежностью поглощая свободную и живую прежде землю, подступает ледник. Налитая молодка, вся румяная, золотистая, такая пройдет, притоптывая каблучками, да оглянется, словно невзначай, через круглое плечо, да сверкнет живыми сапфировыми глазами, да улыбнется белозубо – так вся улица зайдется единым восхищенным мужским вздохом: «Хороша, ведьма!»

Мергрит стояла, сложив руки, и на фоне белого передника хорошо видны были странные пестрые перчатки, оставляющие открытыми кончики пальцев. Нет, не перчатки, а множество тонких нитяных колечек, надетых, похоже, в несколько слоев. Они скрывали пальцы, ладони женщины, вились на запястьях уже в виде браслетов. Ведьмы заплетают в такие время, сберегая впрок, словно рачительные хозяйки всяческие варенья и соленья. У Флорансы, светлая ей память, тоже были такие, позволяющие ей сохранять молодость и красоту, но значительно меньше. А Ингрид колечки времени не носила вовсе.

– Что привезла? – Мергрит оценивающим взглядом окинула свертки и кули. – Вот это хорошо. И это… Зимовать можно. А это кто? – Лесная жительница посмотрела на Герду так же, как и на привезенные из храма припасы.

– Ученица к тебе, если примешь. Орм велел.

– Ишь, скрипит еще, пенек старый… Что Орм задумал, и звезды не поймут. А вот тебе, девочка, зачем это надо? Хотя нет, молчи, чего время терять, сама после пойму. Ступай в дом.

Мергрит посторонилась, еще и рукой указала, как будто на поляне, кроме ее жилища, были еще какие-то дома.

Сделав шаг, Герда робко оглянулась на Ингрид, но беловолосая великанша не двинулась с места.

– Ступай, ступай, пока зовет, не передумала, – замахала она руками на Герду. – Мергрит гостей редко привечает.

Внутри дома лесной ведьмы было сумрачно, нежило, словно хозяйка вышла не несколько минут назад, а по крайней мере день не была дома. Ни зажженных горючих кристаллов на столе, ни огня в прогоревшей печке. Только вился над золой слабый полупрозрачный дымок.

Что-то тонкое, легкое коснулось лица Герды. Сперва в свете, идущем из маленького, в две ладони окошка, показалось, что это рваная, истлевшая до дыр ткань. Потом разглядела – с потолка свисала сплетенная из нитяных колечек цепочка. Таких в доме было множество: украшали стены, вились вокруг стрехи, лежали на столе и на лавке.

– Надолго хватит, – сказала вошедшая в комнату Мергрит. Наклонившись, перетащила через порог мешок со снедью. – Ингрид в храм уехала. Когда время придет, вернется, тебя заберет. Ты сейчас ступай, снега набери, потом печь затопи, стряпать будешь. Теперь как-то жить надо.

Три дня прожила Герда у Мергрит. Готовила, убирала, всячески хлопотала по хозяйству. Делала то, что говорила лесная ведьма, но казалось, что старается для себя.

Мергрит целыми днями сидела у окна, почти неподвижная, только пальцы небрежно свивали новые цепочки из нитяных колечек. Ела то, что готовила и подавала Герда, не хвалила, но и не кривилась.

По ночам спала, как бревно. Герда все подглядывала из-под одеяла, ждала, когда древняя ведьма встанет с постели, выйдет на крыльцо и начнет скликать зверей лесных, птиц небесных, советоваться с быстрыми ветрами и ясными звездами. Ничего подобного не происходило.

Просыпалась Мергрит за полдень, гораздо позже Герды, и сразу снова садилась к окну со своим странным занятием.

На третий день, ближе к вечеру, ведьма вдруг заволновалась. Расхаживала из угла в угол, обхватив себя за плечи оплетенными нитяными колечками руками, и все смотрела в окно, словно ожидала чьего-то появления с важной вестью или некоего знака. Когда же круглый лик луны высунулся из-за замерзших елок, выволокла из угла большой закопченный котел и велела Герде наполнить его снегом, а потом поставить в печь и следить, чтобы талая вода нагрелась, но ни в коем случае не закипела.

Герда думала, что лесная ведьма собирается затеять мытье или постирушку, но Мергрит готовилась к другому.

– Иди сюда, – пригласила она, вытащив котел на середину комнаты. – Садись. Волосы распусти. Гадать тебе буду. Смотри.

Следуя примеру Мергрит, Герда склонилась над котлом. Длинная прядь, скользнув с плеча, упала на воду. Прикосновение это было совсем легким, но от него, будто от брошенного камня, пошли круги. Герда хотела поправить волосы, но Мергрит шлепнула ее по руке:

– Не трогай! Будущее знать хочешь? Смотри. Слушай. Замуж один раз выйдешь. Про детей – что ведьме говорить.

Касающаяся воды прядь намокла, странно отяжелела, тянула голову вниз. Круги по воде шли так плотно, что уже не разглядеть было дно котла.

– Что еще знать хотела? Ты – вода, вездесуща, тебе преград нет! В любую щель проникнешь, по солнечным лучам туманом на небо уйдешь, снегом на землю вернешься.

Вода в котле больше не плескалась, она была покрыта льдом. Маленькая, до дна промерзшая лужица поблескивала у подножья валуна, на макушке которого солнце растопило снег. Вода потекла вниз струйкой, да так и замерзла, будто девчоночья косичка.

Белая поземка взметнулась со льда, покрутилась, словно осматриваясь, привыкая, и пошла рыскать по склону, все увереннее подбираясь к пещере, у входа в которую снег слегка подтаял от идущего изнутри тепла.

Ларс лежал недалеко от «порога», уткнувшись лицом в сгиб локтя. Шапка свалилась, растрепавшиеся русые волосы касались каменного пола. Был в пещере еще кто-то, но Герда даже не заметила. Взгляд пристал, примерз к Ларсову беззащитному виску.

– Сердце мое…

Повернулся. Улыбнулся улыбкой своей доброй, но глаз не открыл, даже ладонью заслонился, чтобы не упустить, не порушить чудесный сон.

– Герда…

– Как ты? – собственный голос как снежный шорох.

– Все ничего. Скучаю только очень. По тебе.

Милость Драконов, как же это? Побитый, замученный, замерзший, а главная беда, что скучает.

Потянулась обнять, прижать к себе, отогреть, никуда больше не отпускать.

Руки плеснули по теплой воде.

– Вот оно что. – Мергрит пристально смотрела на Герду. – Добро б еще ради власти, славы, умения. Зачем тебе? Все равно ведь уйдет. Не к другой бабе, так к смерти. Я знаю, многих проводила. И самой бы пора. Нельзя столько на свете жить. Все скучно теперь, все пустое, ничего не мило. А не могу, боюсь. С тех пор боюсь, как живой в землю зарывали.

– Зачем в землю? – прошептала Герда.

– Ведьма, чтобы в полную силу вошла, со своей стихией должна слиться, не испугаться. Воздушные с высоты бросаются, огневицы – в пламя. Меня земля-матушка приняла, она тогда еще мягкая была, сыпучая. Глубокую яму вырыли… Тебе в воду идти. Можно и без этого… мелочи всякие делать.

– А если не мелочи?

– В океан ступай. В самую глубину, чтоб с головой накрыло, чтоб деваться тебе было некуда. Если страх преодолеешь, если примет тебя вода, – всюду, где она есть, быть сможешь, все ей подвластное вершить. Вокруг твоего-то парня сейчас снег и лед, вот и сумела добраться. Я тебе увидеть помогла, как первый узел развязала, а вода научит, так и сама добежать сможешь. Сила в тебе есть. Славное своему-то береженье сделала.

– Береженье? Но я же не умею…

– А чего уметь-то? Руки ему согревала? На ладони дышала? Гладила? О чем тогда думала? Вот так, милая, судьбу и меняют. Только просто так всю жизнь в руках не удержишь. Есть одно средство. Дам тебе зелье. В питье добавишь, и никогда он никуда от тебя не уйдет. Не то что не бросит, а просто в разлуке дня прожить не сможет, назад будет рваться, к тебе. Света белого, тьмы ночной замечать не будет, только на тебя глядеть. Матери, отца имен не вспомнит, только твое повторять станет. Заберет его любовь твоя, будто вода глубокая.

Вот она, полынья. Сон сбывается. Не о том ли мечтала: чтобы Ларс всегда рядом был, при ней, в любви, в безопасности? Но разве ж можно так – лишив воли, свободы, нет, просто сделав любимого своей собственностью? Чтобы спасти.

– Сомневаешься, – верно поняла Мергрит. – Я раньше тоже все хотела, чтоб и хорошо, и по совести. От зелья не отказывайся, возьми: пока живешь, всякое случиться может.

– Как мне с водой слиться? Просто в океан войти?

– Просто в океан войдешь – утонешь. Сделаешь так…

Утром к крыльцу лесного дома подкатили знакомые сани.

– Иди, – сказала Мергрит. – Всему остальному тебя научит Ингрид. И вода.

В кармане платья Герды лежала маленькая бутылочка с зельем.

Новая волна выкатилась на берег дальше остальных, обхватила щиколотки. Холодно… Герда вспомнила плывущие по океану нетающие льдины. Вода – это не только забавные радужные брызги, теплый барк, сверкающий снег на берегу залива. Сила грозная, подчас губительная. Пойми и прими ее всю, разную, отдай ей себя, только тогда…

В двух шагах от берега глубина была уже по колено. Дно уходило вниз круто, опасно. Еще шаг – и ухнула по плечи. Подол платья облепил ноги, намокшие косы тянули вниз. Холод уже не ощущался, тело просто не могло донести до разума, что может быть так плохо.

Три шага до спасительного берега, еще можно попытаться выбраться, вернуться…

Страшно, страшно-то как…

Герда запрокинула голову, над водой осталось только лицо.

Белое небо и почти неразличимое на фоне его бледное солнце. Может быть, Ларс сейчас тоже смотрит на него…

Возвращающаяся в океан волна легонько потянула за собой. Сильно, чтобы в легких не осталось воздуха, выдохнув, Герда шагнула вперед.

Она была водой. Реками, сливающимися воедино. Полузабытое, ставшее ненужным после прихода ледника слово. Будто с высоты смотрела она на себя, большую, спокойную, вольно раскинувшуюся по всей земле Фимбульветер. Пальцы ее касались горных вершин, волосы мелкими волнами стелились по поверхности океана. Величественная, невозмутимая, вечная, она дремала, но знала обо всем происходящем на свете, и если бы мир этот вдруг перестал существовать, просто переменила бы позу.

Вездесущая, всемогущая и всезнающая вода.

– Герда!

Мелкие прибрежные волны шептали что-то у виска, подбирались, но не решались коснуться.

Не дело лежать, раскинув руки, на холодных камнях у самой кромки прибоя, но не хотелось ни подниматься, ни шевелиться, ни даже открывать глаза. Да и зачем? Ни вода, ни снег, ни лед больше не причинят ей никакого вреда.

И волосы, и одежда были абсолютно сухими, только на щеках мокрые дорожки.

– Герда!

С трудом повернула тяжелую, словно обледеневшую голову. От храма бежала Ингрид:

– Зачем одна пошла, почему никому ничего не сказала? Ох, ведьма!

Глава 13

Глава 13

Сил не было. Вообще. На второй этаж я поднимался как грешник на небо. Была мысль, не улечься ли прямо на лестнице, но вовремя понял, что тут меня точно не оставят в покое. Единственная надежда на спасение – скрыться в своей комнате.

Наконец-то кровать. Можно падать.

До чего же я люблю мою милую мягкую, всегда приветливую подушку! Обнять, уткнуться лицом, и ничто и никто не разлучит нас с нею!

Своих стражников Оле Сван вполовину так не гоняет, как меня, мирного хрониста. Каждый пропущенный удар и выпад оставляют о себе память в виде синяка или ссадины. Но сейчас еще ничего, не так их и много, а вот год назад я ходил пятнистый, как снежный барс.

Ноют натруженные плечи. Нельзя человеку так выворачивать руку с клинком и размахивать оружием столь долго и в таком темпе.

Все плохо? Нет.

Ведь есть азарт поединков, и решение задач боя, и радостное удивление от того, как ловко и свободно может двигаться собственное тело, и хруст снега под каблуками, и восхищенный взгляд Герды, и одобрительное хмыканье Оле Свана, и жадный глоток холодного чистого воздуха, и желание орать в голос от восторга – таким живым, молодым и счастливым себя ощущаешь.

Если капитан вдруг заявит, что тренировки закончены, вот это будет горе.

Дверная ручка энергично задергалась. Вестри считает мою комнату своей тоже и особо не стесняется. Узнать бы еще, кто научил песика вставать на задние лапы, а передними ударять по ручке, поворачивая ее. Или он сам подсмотрел и догадался?

Бамс! Дверь настежь. Но на пороге вместо Вестри стоит Герда. В руках держит поднос, уставленный всякой снедью. Ах да, время ужина.

Пришел бы кто другой, я бы притворился, что сплю. Но Герда…

– Поднимайся и давай кушать.

– У-у.

– Это что за капризы?

Поставив поднос на столик у кровати, лучшая из девушек ухватила меня за плечи и легко развернула к себе лицом.

– Ну Герда!

– Что Герда? Что Герда? – Моя радость уселась рядом на кровать и деловито вооружилась ложкой. – Утром ты есть не хочешь, днем тебе некогда, а вечером говоришь, что слишком устал. От тебя ж скоро одна только тень останется! А все потому, что Хельга не знает, как тебя воспитывать, папе некогда, а Гудрун ты не слушаешься. Садись давай.

Я сел и тут же, качнувшись маятником, завалился к Герде на колени.

– Ой, опять ты…

– Дай время смириться с мыслью, что ты будешь кормить меня с ложечки.

– Тогда хотя бы ложись нормально. Что за привычка – валяться на кровати в камзоле и сапогах? Снимай! Ворот дай расстегну. И ремень. Стесняешься, что ли? Меня? Сейчас подушку взобью…

– Да мне и так неплохо. Тепло, мягко, а вид какой открывается…

– Не подглядывай! Вот пользуешься тем, что ресницы длинные…

Фыркнув, Герда якобы сердито махнула рукой так, что чуть не задела меня по носу. Я шутливо закрылся локтем.

Не надо было делать такое резкое движение.

Стон сдержал вместе с дыханием, но Герда все равно заметила. Когда я наконец смог убрать руку, моя радость жалостливо смотрела на меня, задумчиво накручивая на палец завлекашку у виска.

– Очень больно?

– Угу.

– Дай хоть плечи разомну, меня Хельга учила как. Горюшко мое…

– А ты – радость.

– Молчи уж.

Руки у невысокой, пухленькой Герды довольно сильные («Приютское прошлое! Вот ты попробуй стираные простыни на холодном ветру поотжимать!») и при этом удивительно нежные. И голос ласковый, уютный.

– Ты все за папой моим тянешься, а куда? Он же вон какой здоровый, а ты у меня худенький, хрупкий. Милый…

Герда склоняется все ниже.

– Просыпайся.

Когтистая драконья лапа снова встряхнула меня за плечо.

– Поднимайся, – сказал Баккен. – Пора идти дальше.

Чтобы путешествовать с Драконом, нужны не только крепкие ноги, но и вечность в запасе. Мы потратили день, чтобы добраться до этого места, и, уверен, сделали большой крюк, карабкаясь по тропам, где и горный баран копыта переломает. И вот пришли. Куда, зачем?

– Удивительное место. Это здесь вы собираетесь жить?

«Нет. Но я хотел прийти сюда».

Баккен уселся на хвост и превратился в идола. Это надолго, и ждать от него объяснений бесполезно. Все придется понимать самому.

Это действительно было очень странное место. Когда-то тут жили. Кто? Когда? Как? На Птичьем острове от города Фьерхольма сохранились гробницы его прежних жителей да башня, служащая ныне маяком. В горах остались руины храмов забытых божеств. Тут были только стены. И ничего, что бы они огораживали.

Я осмелился подойти поближе. Стены были каменные, но не сложены из отдельных блоков и не вырублены в скале, а нарезаны, словно ломти замороженного масла.

По их поверхности вились узоры барельефов. Тоже странные, не прикрепленные к камню и не высеченные в нем, а словно выплавленные невероятной силы пламенем. Сами линии и их сплетения были настолько непривычны и чужды человеку, что непонятно было, как вообще могли они оказаться в нашем мире.

«Они были. Виден помнит их».

Я хотел спросить Баккена, о ком он говорит, кто эти «они», но еще раз взглянул на барельефы и все понял сам. Загадочные узоры изображали живых существ. С портретным сходством.

«Когда Магт, Изначальный, пришел сюда, эта земля еще не принадлежала никому. Магту понравился этот мир».

На самом деле Баккен сказал «был сочтен пригодным для Драконов», но ведь мог же я что-то понять неправильно.

«Потом появился Виден. Его предназначением было встретить тех, кто придет. Он дал им мир и был с ними».

Кем Драконы считали первых жителей наших земель – игрушками, домашними любимцами или равными себе? Баккен не ответит, да это и не важно. Но Драконы дарили этим существам свое внимание, заботу, может быть, по-своему любили их. Им досталось все то, чего тщетно ждали от Девятерых люди.

«Они ушли».

Я не решился уточнить, что именно Баккен имел в виду. Удалились ли первые жители из Видимого мира, как, считалось, это сделали сами Драконы, вымерли все поголовно, или с ними случилось нечто иное. Они ушли, а на их место явились те, кого мы называем фунсами. Или же еще кто-то другой. Сколько существ сменилось перед Драконами, прежде чем появились люди? Слишком недолговечные, чтобы присмотреться к ним, понять, полюбить… Не бояться потерять. Когда Драконы поняли, что не смогут выжить на захваченной ледником земле, они закрыли пути из подземелий наверх. Может быть, прежде они так же запретили себе любовь и внимание к живущим в этом мире?

«Я знал. Теперь увидел. Можем идти дальше».

Дальнейший наш путь не заслуживает особого рассказа. Я шагал вперед, постоянно озираясь, но не ради красоты гор, а чтобы вовремя заметить опасность. Баккен передвигался своим ходом, то опережая меня, то отставая. На привалах Дракон расхаживал на двух ногах, но во время переходов бежал как зверь. Кажущийся могучим и грузным, двигался он на удивление легко. Крупные, как у росомахи, ступни и широко растопыренные плоские пальцы позволяли ему не проваливаться в снег.

Несколько раз, обвязавшись арканом (хоть благодари неизвестных преследователей за этот «подарок»! ), я лазал во всяческие дыры и норы, где могли быть горючие кристаллы. Если удача была с нами, сбивал камнем, сколько получится. К сожалению, добыть топлива вдосталь не удалось ни разу.

Зато неприятностей от этих вылазок было столько, что больше не надо. Осколки кристаллов, метко отлетающие прямо в меня, ушибленные пальцы, пыль, забивающаяся в глаза и в нос. Один раз тем же булыжником, что колол кристаллы, пришлось отбиваться от ядовитой многоножки. В другой оставшемуся на поверхности Баккену что-то почудилось, и он так рванул за веревку, что я мигом вылетел из лаза-шкуродера, осознав при этом, что ощущает кусок засохшего сыра на терке.

Попользоваться добычей почти не удавалось. Я едва успевал нагреть воды в кружке, как костром завладевал Баккен. Дракон сворачивался вокруг огня кольцом, пристраивал голову так, чтобы языки пламени касались подбородка, и совал лапы в самое пекло.

Подкрепившись у горящего костра, Баккен устраивался на хвосте и, завернувшись в крылья, надолго замирал молча. То ли спал, хотя я ни разу не видел, чтобы Дракон дремал привычным образом, то ли глубоко задумывался. А я открывал «Соперника».

Книга в черном «змеином» переплете сама оказывалась у меня в руках? Да, а прежде она своими силами открывала изнутри застежку сумки, вылезала наружу, забиралась ко мне на колени и распахивалась на недочитанной странице. Астрид права, «Соперник» – всего лишь пачка покрытых странными чернилами сшитых между собой листов пергамента. Книга. Пережившая приход ледника и пять веков после этого, множество событий, два десятка поколений людей, но все же простая книга. И нет никакой чужой воли в том, что я открывал «Соперника» снова и снова. И никакой крамолы в прочитанном не усмотрел. Только любовь к Драконам.

Его звали Эгиль Васк – человека, который писал баллады и сонеты, посвящая их крылатым ящерам. Я пытался вспомнить, приходилось ли мне раньше слышать это имя, но на ум так ничего и не пришло. Похоже, из всех людей, живших до прихода ледника, мы знаем только короля Хлодвига да Снорри Угодного Драконам. Снорри Эгла, создателя новой религии.

У Эгиля Васка все было по-другому. Он восхищался Драконами, их мощью, величественностью и красотой, но крылатые были для него не высшими существами, а такими же жителями мира, как и люди. Даже слово «драконы» писал он с маленькой буквы.

Может быть, проклятая книга и подчиняла меня, лишала собственной воли, морочила, но нигде, ни в одной строчке не увидел я ничего плохого или злого. Только восхищение красотой Драконов, только радость от того, что они есть.

И последняя фраза… «Писано это во славу драконов и на пользу им кровью моего сердца». Даже в «Завещании Драконов» не встречал я слов столь искренних и исполненных любви.

Я прочел отреченную книгу до последней страницы и теперь учил наизусть. Дословно, как люди корабельных кланов запоминают песни-историю.

Рано или поздно мне придется отдать «Соперника» Хегли Секъяру, и канцлер наверняка уничтожит проклятую книгу. Прекрасные стихи, часть правды о Драконах, превратятся в дым, в пепел, в ничто. Но нет ни смерти, ни полного забвения, пока жив хотя бы один помнящий.

Пожалуй, именно эти стихи позволили мне не возненавидеть невозмутимого Дракона, перемещающегося проворно, но неспешно, иногда закладывающего какие-то невероятные кольца и крюки, а то вдруг подолгу остающегося на месте, а потом заставляющего меня отправляться в путь посреди ночи. Но деваться было некуда, дорогу к перевалу знал только Баккен.

А еще… Иногда мы проходили мимо недавно сошедшего оползня или видели свежие, не заметенные снегом следы когтистых лап, а рядом пятна крови, и я невольно думал, что, окажись мы здесь в другое время, чуть раньше, тут бы наш поход и закончился. А сколько опасностей мы оставили позади, опередив?

Путь мы мерили не пройденными расстояниями, а днями.

Это было странное путешествие. Временами я начинал будто грезить наяву, видеть вместо гор другие, незнакомые пейзажи. Я наблюдал неведомых существ и иногда людей, но живущих по странным, непривычным законам. Я видел купы деревьев, зеленые, золотые и багряные, пронизанные потоками бегущей воды; видел, как цветущие поля чернеют и гибнут, залитые кровью великих ратей; как ветер гонит по ним каменную пыль, сметая ее в подобия сугробов, как на месте долин поднимаются горы, изрыгающие пламя, уничтожающее их самих; как разрывают небо огненные змеи и вода стеной обрушивается на землю, гася пожар и остужая лаву. Я видел, как гордые города становятся руинами и исчезают с лица земли и из памяти живущих, а маленькие поселения растут и крепнут, обретая власть над соседями.

Я смотрел глазами молодых Драконов, вступающих в мир и принимающих память сородичей.

Грезы отступали, и я снова до боли вглядывался в блестящий снег на пути к перевалу или в неизменные день ото дня, кажущиеся незыблемыми горные пики. Я шел. Милость Драконов, как же это было тяжело! Приходилось то брести, проваливаясь по колено в снег, то скользить на льду, то карабкаться вверх по осыпающимся склонам, то осторожно спускаться по крутым тропам. Уже к концу первого дня пути начали невыносимо ныть ноги, после боль и усталость растеклись по всему телу.

Я понял, что падать лучше ничком. Тогда, чтобы встать на колени, а потом подняться в рост, достаточно просто подтянуть под себя руки и ноги. Если же валишься на спину, то надо еще перевернуться, а это целое лишнее движение.

Сон не давал отдыха. Я научился проваливаться в дрему сразу, как только улягусь. Уснуть на холодных камнях удавалось не дольше чем на два-три часа. Потом Баккен безжалостно будил меня. Холоду гор все равно, спал человек или просто лежал на снегу. Это было лучшее время. Мне снилась Герда. Но не все сны были хорошими. Один раз привиделось, что я бегу к ней, задыхаясь, спотыкаясь на мокрых камнях, чувствую, что она где-то рядом, и знаю, что опоздал.

Иногда мне казалось, что я разговариваю с Баккеном. Дракон спрашивал: кто такие родители? Что такое семья? Любовь? Верность? Дружба? Честь? Я пытался объяснить такие простые и естественные вещи, но сам сбивался и, не находя слов, замолкал, но лиловый ящер вдруг удовлетворенно кивал головой, словно узнал что-то для себя интересное. В том, что крылатый паршивец беззастенчиво лезет в чужие мысли, я уже не сомневался.

Днем остановок не делали. Надо было торопиться, надо было успеть. Холод и голод страшнее усталости.

Холод, похоже, стал частью меня самого, но привыкнуть к этому было невозможно. Перчатки, шарф, шапка – все, чем я часто пренебрегал в Гехте, теперь обрело цену королевских сокровищ.

Солнце, отражаясь от снегов, слепило глаза и обжигало кожу. Еще давно, в Белом Поле, я заметил, что дубленая физиономия Оле Свана быстро покрывается ровным загаром, а у нас с Хельгой только носы облезают. Я приспособился было заматывать лицо шарфом, но, пройдя два десятка шагов, начинал задыхаться. Холодного чистого воздуха было вроде как вдосталь, но все равно не хватало. Хотелось пить его, как воду в жарком помещении, большими жадными глотками, а нельзя. Застудишься, а ни родного дома, ни хутора Нёд с его милосердной хозяйкой поблизости нет.

С едой тоже было туго. Запасенные сухари и грибы быстро закончились, приходилось разгребать руками снег, скрывающий бледные сухие лишайники. Я знал, что они съедобны, но никогда не пробовал раньше. И хорошо, потому как на вкус эти дары гор оказались омерзительными. Поэтому или по другой какой причине, но есть я не хотел совершенно. Более того, чтобы прожевать и заставить себя проглотить пищу, приходилось делать усилие. А говорят, что оголодавший путешественник готов схарчить все, даже собственные грязные сапоги. То ли очередная походная байка для новичков, то ли у меня еще все впереди.

На третий день пути Баккен добыл горного барана, сам освежевал и разделал тушу.

Я старался не смотреть на окровавленный снег и то, что лежало на нем. Нет, прежде я видел сырое мясо на рынке и на кухне у Гудрун, но там это было просто мясо – чистое, аккуратное. В чем-то даже красивое. И никакого отношения не имеющее к прерванной жизни.

Все же пришлось с ним возиться. Я нарезал мясо маленькими тонкими кусочками, чтобы успело прожариться, пока горит крохотный, в две ладони костерок. Большой плоский, похожий на сковородку камень, о который я споткнулся, снискал не проклятия, а чуть ли не слезы радости.

Подготовленный запас я завернул в подаренный корабельщиками непромокаемый плащ. Вещь будет безнадежно испорчена, но не по карманам же распихивать куски закопченного неаппетитного жаркого.

Уходить со стоянки, где снег был щедро заляпан кровью, пришлось очень быстро – невдалеке меж камней хорошо была заметна серая в темных кольцах шкура. Снежный барс шел за нами вторые сутки. Ночами он бродил вокруг стоянки, по утрам, обернувшись, я различал среди мелькания теней на снегу серый пушистый мех. Совсем близко.

Зверь не нападал и не приближался. Так опытный стражник на базаре следует за подозрительным оборванцем – вроде вовсе не глядит в его сторону, но нет бродяге ни покоя, ни уверенности.

Шпагу я привязал к запястью ремешком. Если барс все же решится напасть, мне может не хватить секунд, чтобы выхватить оружие из ножен. И может недостать сил, чтобы поднять клинок, если уроню.

На помощь Баккена рассчитывать не приходилось. Глядя на бесстрастный лик лилового Дракона, я понимал, что забота его обо мне вызвана не порядочностью и симпатией, а чувством сродни человеческому любопытству. Пойманную мышь, посаженную в лабиринт, тоже кормят, чтобы не окочурилась, прежде чем окончательно надоест. Баккен достиг своей цели и на обратном пути развлекался, наблюдая за стараниями забавного зверька. Словно человеческие вещи в заброшенном доме, перебирал он мои поступки, решения, мысли. Причем последние не обязательно было озвучивать. О себе же и своих сородичах крылатый ящер не говорил ничего. Моя радость хвалила Баккена, но он уже давно был больше Драконом, чем другом Герды.

К концу пятых суток пути ни Баккен, ни даже крадущийся по пятам барс больше не занимали меня. Все силы и помыслы уходили на то, чтобы просто идти.

Шаг, чтобы снова увидеть маму. Шаг – отца. Шаг, чтобы смотреть, как из ладоней Герды разлетается радужное сияние брызг. Как Хельга, раскачиваясь в кресле, играет кончиком толстой золотистой косы. Как Оле, заметив, что я съезжаю по перилам, грозит мне снизу кулаком. Шаг, чтобы снова вдохнуть запах пирогов Гудрун. Чтобы бегать и возиться с Вестри. Чтобы приехать в Къольхейм и сесть у очага в окружении всего клана. Чтобы пройти по Замковой улице в Гехте, здороваясь с соседями, даже со склочной хессой Кёб.

Я шел.

Солнце наконец угомонилось, красным яблоком нанизавшись на острый пик ближайшей горы. Охота ему на меня любоваться, убралось бы скорее вниз, тогда можно будет сделать привал. Чуть ниже угнездился на уступе барс. Что смотришь? Я еще могу двигаться вперед. Я выживу. Я иду домой. К Герде.

Но прежде мы пришли в теплую долину.

Баккен шел впереди меня, и когда он резко остановился, я натолкнулся на жесткий спинной гребень Дракона. С усталым раздражением подумал: чего раскорячился? Я шагал, как механическая игрушка, пущенная по наклонной плоскости, и теперь, чтобы снова начать движение, требовалось лишнее усилие.

А может быть, наконец привал?

Баккен неподвижно стоял, вытянув шею, словно собака, нюхающая ветер. Что могло так изумить невозмутимого, будто камень, Дракона? Надо посмотреть самому, а то так и проторчим здесь невесть сколько времени.

Из-за плеча крылатого ящера что-либо разглядеть невозможно, пришлось протискиваться вперед.

Ничего особенного. Уходящая вниз каменистая тропа и очередной горный пейзаж, которых я навидался уже предостаточно.

Но Баккен вышел из заморозки и теперь от возбуждения только что хвостом не крутил.

«Там тепло! Можно летать. Лететь туда».

Дракон сунулся было на тропу, но тут же остановился, неуверенно переступил когтистыми лапами и как-то жалобно посмотрел на меня.

– Что тебя смущает? Ты ведь уже летал раньше.

«Мало. Тяжело и больно. Старшие говорят, можно опереться на теплый воздух».

– Так и попробуй. В крайнем случае просто шлеп… упадешь. Не самая большая беда.

Я смертельно устал и оттого был порядком зол. Идти вперед или наконец повалиться на отдых, только не топтаться на месте рядом с нерешительным Драконом. Прямо хоть пинка ему отвесить. Для ускорения процесса.

Но до такого непотребства дело не дошло. Баккен встряхнул крыльями и вдруг огромными скачками понесся вниз по тропе. Камни и снег летели из-под когтей Дракона, на бегу он все больше наклонялся вперед и вдруг прыгнул. Показалось, что сейчас он и вправду ляпнется пузом на тропу, но Баккен, вытянувшись и прижав локти, летел, летел по-настоящему, крылья держали его.

Ловко извернувшись, он по красивой спирали ушел вверх.

Дракон двигался в воздухе медленно и осторожно, но не скованно, не преодолевая, а осваиваясь с новыми возможностями, пробуя и наслаждаясь ими.

Я следил за Баккеном, пока от солнца не заслезились глаза. Дракон забрался так высоко, что казался маленьким крестиком на фоне неба. Он больше не размахивал крыльями, а расправил их и парил подобно орлу. Это было прекрасно. Это было правильно.

Еще раз покосившись на новоявленного повелителя воздуха, я начал осторожно спускаться по тропе в долину, но через несколько шагов оглянулся, словно кто-то окликнул меня.

Огромный снежный барс неподвижно застыл рядом с началом спуска и пристально смотрел мне вслед янтарными глазами. Властитель здешних мест провожал непрошеных гостей. Или хотел убедиться, что мы наконец-то убрались восвояси.

Она была невелика, эта долина, и сверху, из-под облаков, наверняка казалась всего лишь извилистой трещиной в камне.

С одного края обрывалась в пропасть, с трех других сторон была зажата скалами, сплошь изрытыми уступами и пещерами.

Здесь было пустынно. Ни людей, ни животных, ни тех чахлых растений, что появляются летом на любом клочке оттаявшей земли.

Посредине усыпанной черным песком долины лежало озеро. Тоже небольшое, идеально круглое, как зеркало рамой обрамленное большими камнями. Довольно глубокое, но настолько прозрачное, что можно было разглядеть все, что делается на дне. Жаль только, что смотреть не на что. Соленое озеро было мертво.

Чуть дальше имелось место, где текла пресная вода. Низвергаясь с большой высоты, она уходила в трещину в камне. Назвать ее потоком было бы слишком величественно, а струей – уничижительно. Водяная лента в полторы ладони шириной, но встать под нее все равно что под удар дубины, причем ледяной.

Поразмыслив, я вспомнил вычитанное где-то слово «водопад». Не совсем представляю, что это такое, но, думаю, название подходящее.

Здесь и вправду было тепло. Не как в доме, рядом с натопленной печкой, но, скинув куртку и камзол, я не мерз в рубашке.

Хорошее место для Драконов.

Здесь было очень спокойно. Забылись тревоги, даже мысли, желания и чувства отодвинулись куда-то далеко, а может быть, уснули. Можно просто лежать, ощущая затылком мелкий песок на берегу озера, и следить, как высоко в чистом небе играет и резвится Дракон.

Говорят, что, когда Драконы вернутся в небо, в земле Фимбульветер снова будет тепло.

Баккен сложил крылья и словно гигантская лиловая капля упал с небес в озеро.

Он пробыл под водой довольно долго, а потом вдруг выскочил, обдав меня каскадом сверкающих брызг, и устремился ввысь. Так в памяти Троппера выныривала из волн океана золотистая Хустри.

А Баккен снова плясал в небе. Он был счастлив.

Драконы говорят, что не знают чувств, но мне кажется, они просто забывают про них. Для Девятерых не существует будущего и настоящего, только прошлое. Что может удивить новизной Магта, Изначального, видевшего начало мира, и тех, с кем он поделился памятью? Жизнь для Драконов всего лишь ряд отражений в кривых зеркалах. Ощущения и впечатления стираются, делаются затупленными, как слишком долго бывший в работе нож, которым и куска хлеба не отрежешь. Но стоит его наточить…

Новый Дракон приходит в мир и получает все знания, весь опыт, все впечатления, накопленные старшими. Но одно дело – знать понаслышке, и совсем другое – все испытать самому. Оттого и ликует на просторе Баккен, взмывая к облакам и ныряя в глубины озера.

Я уже читал в книге про полет. Похоже, Эгилю часто удавалось наблюдать за драконами, его стихи были посвящены привычкам ящеров, повседневной их жизни, взаимоотношениям. И любви. Была одна баллада. Дракон и драконесса поднимаются все выше в пронизанное солнечными лучами небо, чистое после грозы. Слова Эгиля завораживали. Какой бесконечной нежности были исполнены строки про танец-полет влюбленных, опирающихся в вышине на попутные ветра. Как прекрасен был увиденный с высоты мир. Но дракон и драконесса не замечали его, увлеченные зрелищем еще более дивным. Они смотрели друг на друга.

Шесть драконов, три драконессы. Кто из них поднимался в теплое дружелюбное небо? И с кем? Эгиль Васк воспел многое, но не назвал ни имен, ни цвета влюбленных.

Драконы говорят, что не знают, что такое чувства, только польза и разум. Но почему тогда восемь из девяти оставили землю, а один так и не смог смириться? И почему, если важен каждый из Драконов, только тоненькая изумрудная Леге рискнула, вопреки всему, ринуться на поверхность, навстречу убийственному холоду, чтобы спасти багряного бунтаря?

Я приподнялся на локте, чтобы лучше видеть Дракона, выписывающего немыслимые кренделя. А тот, закрутив крутой вираж, снова сложил крылья.

Объевшийся, накупавшийся, довольный под завязку, он хотел озорничать.

Но в этот раз Баккен нацелился не на озеро.

Сильные когтистые лапы обхватили меня поперек груди. Рывок. Дыхание перехватило. Или же просто воздух, бывший вокруг, куда-то исчез. Выступившие слезы на миг склеили ресницы. А когда проморгался, увидел внизу озеро. Маленькое, как пуговица на камзоле. Вокруг него колотым сахаром лежали горы. А дальше во все стороны только голубое небо, которое, кажется, можно потрогать рукой. Мы летим?!

Страха не было. Жутко делается, когда глядишь в пропасть и понимаешь, как далеко до ее дна. А когда вокруг такой простор, если и сорвешься, то разбиться нельзя, а так и будешь лететь в этой прозрачной бесконечности. Куда падать здесь? Ни границ, ни опор.

Тут все было по-другому. Даже воздух пах не так, как внизу, а точнее, не пах ничем. Не было ничего, что могло бы дать ему запах. Только небо.

Лучшее место для Драконов.

Баккен очень аккуратно опустил меня на землю, но я все же пошатнулся и чуть не упал. То ли от того, что сильно замерз на высоте, то ли тело за короткое время полета отвыкло иметь опору и растерялось.

Баккен развалился на берегу озера, довольный донельзя. Зачерпнув две пригоршни песка, шлепнул себе на брюхо, потер. Стальные пластины засверкали.

«Тут хорошо. Тепло. Есть вода. И небо. Можно звать старших».

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Научиться отводить глаза, двигать мелкие предметы, не прикасаясь к ним, заговаривать текущую кровь и зубную боль оказалось до обидного просто. Стоило из-за такой ерунды бросать дом и семью, отвлекать от дел адептов почтенного ордена!

Все это были ведьминские забавы, почти игра, простенькие умения, которые можно было безвредно оттачивать на служителях храма. А то, что действительно было важно, можно было сделать, лишь прикоснувшись к великой воде.

Уходила по берегу далеко, чтобы не нашли. Зайдя по щиколотку в океан, прикасалась к волнам. А дальше просто: почувствовать воду, стать водой, слиться с ней, уйти невидимым паром в небеса, упасть пушистым снегом на горную тропу, по которой идет Ларс.

Она знала, что губы Ларса обветрились и покрылись мелкими кровоточащими трещинками, что по утрам он долго, превозмогая боль, разгибает окоченевшие пальцы, а потом прижимает ладони к глазам, чтобы растопить замерзшие льдинками на ресницах выступившие ночью слезы, что голос его стал хриплым, что по ночам он нехорошо, сухо кашляет. Хельга говорила, брат легко простужается, в детстве сильно болел, с тех пор слабые легкие.

Хотелось дотянуться, быть рядом, помочь, защитить, но Герда могла так мало. Только на привалах, когда Ларс, кое-как устроившись на камнях, засыпал, приблизиться, лечь рядом, обнять, прильнуть. Снег иногда тоже может согревать.

И в заботах этих никак не удавалось разглядеть, кто же идет через перевал вместе с Ларсом.

Продержаться рядом с любимым долго никак не удавалось. Накатывал вдруг гул уходящей волны, Герда чувствовала, как некая сила тянет ее за собой, и понимала, что снова стоит на берегу океана. И уже не одна, ее нашли. Эфтер, собака, обученная спасать людей в Белом Поле, подбегала, начинала бодаться большой лобастой головой, заставляя подняться с холодных камней, или, ухватив за подол, вытаскивала с мелководья, или просто садилась рядом и, привалившись к бедру, согревала. Людям Герда еще могла бы не подчиниться, но непреклонную Эфтер приходилось слушаться.

От ледяной воды руки грубели и покрывались трещинами. Ингрид приносила от лекаря Тария целебные мази. В них не было нужды, ранки сами скоро затягивались без следа, но беловолосая ведьма настаивала, и Герда брала маленькие глиняные горшочки со снадобьями, складывая их впрок – для Ларса.

Командор Орм успехами молодой ведьмы ни разу не поинтересовался.

В остальном жизнь в храме Багряного Дода проходила спокойно, тягуче. По вечерам пили барк в комнате Ингрид.

– А я вот власти хотела, могущества, – говорила орденская ведьма, сжимая в ладонях кружку с горячим напитком. – Не просить чтобы – повелевать. Но испугалась, не прошла испытание. Не смогла… Только жизнь свою загубила… А зачем? Мне б сейчас домой, в Рёнкюст, к родителям. Сестра у меня старшая, хорошая. А нельзя…

Ингрид отставляла кружку и, подогнув колени, садилась на подоконник. Как только умещалась в узкой нише? За окном завывали зимние ветра, внизу с глухим рокотом ворочались волны океана. Беловолосая ведьма вглядывалась в даль и, возможно, надеялась увидеть парус спешащего за ней карбаса.

Время текло с царственной неторопливостью. Казалось, каждый миг надо рассмотреть, понять всю его наполненность и значимость, сжать пальцами, как бусину четок, подтолкнуть, и лишь тогда он сдвинется с места. От восхода до заката проходила жизнь, странно было, что для мира за все это время минуло всего лишь несколько дней.

К вечеру ладони и веки наливались тяжестью, словно становились вдруг ощутимыми накопленные сила и мудрость. Но мало всего этого было, все еще слишком мало.

Багряный Дод отводил взгляд от неба, смотрел пристально: «Зачем ты зовешь, девочка? Слишком громко, слишком настойчиво. Даже мы слышим это. Не тревожь».

Драконы способны услышать безмолвный зов за многие станды. Но как двум людям дотянуться друг до друга?

День начинался как обычно, и мир вокруг не казался сколько-нибудь изменившимся. По-прежнему непоколебимо, словно вросший одновременно в землю и в небо, стоял храм-крепость из красного камня, и холодно взирал сжимающий в когтях щит багряный страж Дод. Солнце и ветер играли с облаками, волны перебирали гальку на берегу. Только воздух сегодня был особенно прозрачен, и Герде казалось, что она смотрит изнутри хрустальной сферы. Такие наполняют чистой водой и ставят на подоконники так, чтобы солнечные лучи проходили насквозь. Ничего плохого и страшного в них нет, наоборот, красиво, но на душе почему-то было томно. Не тревожно, нет, а так, как бывает, когда кто-нибудь уезжает, а ты остаешься и беспокоишься, суетишься, хотя тебе-то что…

Ближе к полудню стало совсем муторно. Ощущение сомкнувшейся вокруг хрустальной сферы сделалось нестерпимым. Герда металась по цитадели, словно собака, потерявшая след. Ушла далеко по берегу океана, но и это не принесло облегчения. Хотелось раскинуть руки, закричать, чтобы убедиться, что вокруг нет прочных прозрачных стен.

Герда потянулась к океану, надеясь взять у воды силы и уверенность, но волны откатывались прочь, и даже снег исчез с прибрежных камней, вместо него осталась белая корка соли. Вода покинула свою ведьму, оставляя ее в одиночестве.

Одна!

Ларс, где ты?!

Заглянуть в серые глаза, когда серьезные, а когда вспыхивающие веселыми искрами, ощутить тепло милых рук, обнять, прижаться, прислушиваясь к дыханию и к тому, как родное сердце то замирает, то вдруг начинает биться чаще и сильнее. Самой притихнуть, задохнувшись от безмерной переполняющей нежности, секундного страха потери и радостного осознания, что Ларс здесь, с ней, а значит, ничего плохого с ним не случится.

Нам нельзя друг без друга!

Говорят, что Драконы лучше всего слышат безмолвную молитву.

Небеса не раскололись, и океан не разверзся. Не содрогнулась земля, и даже ветер дул как прежде. Просто почудилось, что кто-то распахнул перед Гердой огромную, в рост человека книгу, а там картинка: Ларс в белой рубашке стоит у края открытой воды и, обернувшись через плечо, разговаривает с лиловым Драконом.

Торопливо, боясь не успеть, потянулась, схватила любимого за руку, повлекла к себе.

Но сила гораздо большая, чем отпущена простой девушке, рванула Герду в сторону противоположную.

Ах! Исчезли заснеженный берег океана и свинцовые волны. Ударил в лицо сухой теплый воздух. Качнулись под ногами покрытые солью камни.

Глава 14

Глава 14

Я поднимаюсь по лестнице. Нельзя не узнать наш дом в Гехте, но что-то здесь изменилось, и рука ложится на перила не так, как прежде, но оглядываться и размышлять, в чем тут дело, некогда. Я очень тороплюсь. Можно и не спешить, но ноги сами шагают через две ступеньки.

Вот наконец дверь моей комнаты. Распахиваю и застываю на пороге.

От окна ко мне поворачивается женщина. Взрослая, лет сорока, а то и больше. Невысокая, полная. Я никогда не видел такой прежде. Но у нее глаза и волосы Герды. Ее улыбка. И жест, которым она протянула руки мне навстречу…

Я шагнул к любимой. Обнял ее.

Руки скользнули по мелкому колючему песку.

Никогда прежде не было столь обидно просыпаться.

Баккен сидел на берегу соленого озера и, придерживая лапами собственный хвост, придирчиво его разглядывал. Похоже, все время, пока я спал, Дракон занимался чисткой и полировкой чешуи. И весьма в этом преуспел.

– Баккен, мы достигли нужного места?

«Да».

– Баккен, я домой хочу.

Лиловый ящер выпустил хвост и сосредоточил внимание на когтях.

«Как только Драконы доберутся сюда».

– Так может, это через неделю случится! Мы-то сколько тащились!

«Нет. Быстрее. Мне пришлось идти, потому что в теплой долине никого не было. Теперь я могу позвать, и остальные просто переместятся ко мне».

– Это как?

«Пространство и время исчезнут, – любезно пояснил Баккен. – Потом появятся. В другом месте. Где один Дракон, там все Драконы».

Я попробовал представить себе это, но ничего не получилось. Наверное, прежде надо окончить курс Университета.

– Почему же тогда ты чуть не умер в горах?

«Переместиться можно только к тому, кто зовет».

– А попросить сородичей о помощи что мешало? Объяснил бы, что происходит, вытащили б тебя обратно в Гехт, не самая страшная беда.

«Тогда я был слаб. Чтобы послать зов, нужно много сил. Теперь смогу».

Рад за Дракона, но что-то у него следы полозьев пересекаются[3 - .Противоречие в словах, соответствует выражению «концы с концами не сходятся».].

– Баккен, но если все твои сородичи будут здесь, как же ты собираешься вернуть меня в Гехт? Кто позовет тебя оттуда?

«Никто. – Ящер широко, так, что челюсти хрустнули, зевнул. – Не понадобится. Это дорога Драконов. Тебя я просто возьму в когти и отнесу как можно ближе к Гехту. Теперь сил хватит».

Главное, чтобы после такого путешествия я еще годился куда-нибудь, кроме ледника Палаты Истины. Хотя Баккен сам должен понимать, что слишком высоко забираться нельзя, холод для Драконов опасен еще больше, чем для людей.

– Баккен, а… когда? Когда ты позовешь своих?

«Уже позвал».

Я обернулся и увидел, как из пропасти один за другим поднимаются сородичи Баккена. Они величественно опускались на каменный край, складывали крылья и неспешно разбредались по долине. Поодиночке. Даже Дод и Леге – как бы мне того ни хотелось – не остались рядом.

Я смотрел на Драконов и понимал, что мне полагается почтительно припасть на колено, склоняясь перед воплощением мудрости, мощи и величия этого мира, но продолжал торчать столбом. Да, я сейчас видел то, что не доводилось ни одному человеку со времен прихода ледника, разве что только Снорри Угодному Драконам, и это, скорей всего, было последнее явление Девятерых смертному, и стоило бы… Много чего стоило бы, а я просто стоял и смотрел на Драконов, стараясь запомнить их такими, какие они есть. Какими они остались в стихах Эгиля Васка. Смотрел, пока не раздался за спиной короткий отчаянный вскрик.

С большого камня, словно снегом покрытого соляной коркой, неловко размахивая руками, падала, не удержавшись на ногах, Герда.

Обычно я успеваю сообразить, что делаю, как, зачем и почему. А сейчас просто поймал уже летящую в озеро Герду за руку, притянул, прижал к груди, одновременно разворачиваясь прочь от воды. Боюсь, проделал все это не слишком нежно. И лишь потом посмотрел.

Милость Драконов, это действительно была Герда! Глядела снизу вверх, запрокинув лицо, глазищами своими зелеными, и тонкая прядка дрожала у виска.

Герда!

Мы стояли на берегу соленого озера, крепко обнявшись, а точнее, попросту вцепившись друг в друга, суматошно целовались, тыкаясь губами куда придется, отстранялись, чтобы посмотреть на любимого человека, еще и так убедиться, что – да, здесь! – и вновь сжимали руки.

Потом я вдруг застыдился, что стою перед Гердой встрепанный, без камзола, в полурасстегнутой рубашке. Покраснел, отвел глаза. Взгляд тут же уперся в сидящего на хвосте Баккена, да и других Драконов я, как ни странно, заметил.

Меня словно ударили под дых. Почему Герда здесь?! Тут ей совсем не место, слишком трудно и опасно!

– Баккен! Вы постарались?

«Нет. Она прошла путями Драконов».

– Ларс! – схватив меня за плечи, Герда снова развернула к себе. – Ларс, я сама. Они не виноваты.

– Драконы не виноваты?

– Драконы…

Поняла, как это звучит, засмущалась и ткнулась лбом мне в грудь.

Я прижал ее к себе и зарылся лицом в пушистые, все еще пахнущие снегом и холодным океаном волосы. Милая, славная, добрая… Опасности, тревоги? Герды они не коснутся. Я за нее любому тиллу хвост оторву и ему же на рога намотаю, горы эти проклятые без лопаты срою. Главное – вместе. Моя Герда…

День прошел лучше некуда. Успели наглядеться друг на друга, сказать много радостных и путаных слов, даже поплакать. Герду огорчили мои исцарапанные в кровь руки и обветренные растрескавшиеся губы. Да ладно, бывало и хуже. И сейчас могло стать… Мы ведь могли больше не увидеть друг друга… Тут уже я сам разревелся от осознания того, как страшно и плохо было мне все эти дни и как тяжело пришлось Герде, представил, что творилось дома. И от слез этих вся жуть как-то незаметно отступила.

Потом я рассказал моей радости, что Баккен обещал доставить нас обратно домой. Мы решили, что сейчас к Драконам лезть не стоит, пусть оглядятся на новом месте, а завтра лиловому ящеру можно и напомнить о данном им обещании.

То, как Герда оказалась в теплой долине, мы так и не поняли.

Потом сидели, взявшись за руки, и смотрели на осваивающихся Драконов, отнюдь не пристально, со спокойным довольством, как пришедший с мороза путник любуется на огонь в камине, одновременно рядом с ним согреваясь.

И, провалиться мне в Безмолвную Бездну, я был счастлив.

Но пришел вечер, а за ним следом и ночь. А ночью надо ложиться спать.

Ну скажите на милость, что здесь такого? Сколько раз мы желали друг другу спокойной ночи, прежде чем разойтись по своим комнатам. Сколько раз сидели в обнимку и Герда склоняла голову мне на плечо. На Птичьем острове спали, для тепла прижавшись друг к другу, и даже строгий отец Оле не находил в этом ничего зазорного.

Но здесь мы совсем одни. Драконы не в счет, за весь день в нашу сторону даже не посмотрели. Вот и полезли в голову всякие мысли…

Откровенно говоря, я был не против. Но Герда… Понятно же объяснила, сколь важно для нее честное венчание. И вовсе не в красивом платье и фате тут дело. А я обещал ей ждать, сколько потребуется. Мои гордость и честь от обстановки и свидетелей не зависят.

– Герда, спать пора.

Моя радость медленно кивнула и каким-то обреченным жестом сцепила руки перед грудью.

Для ночевок я присмотрел глубокий сухой грот неподалеку от озера. Спать в нем на большом плоском камне, теплом, как и все здесь, можно было бы безо всяких дополнительных удобств, если б не было так жестко, поэтому из снятых вещей я соорудил вполне пригодное лежбище.

– Вот, Герда, ложись… То есть… располагайся, как удобно.

– А ты?

– А я у входа. Как и пристало рыцарю, буду тебя охранять.

Солнце уже удалилось на покой, а тонкий осколок горючего кристалла я оставил Герде, так что добираться до входа и укладываться на песке пришлось во тьме кромешной. Пол, или как тут это называется, между прочим, имеет уклон внутрь. Если буду во сне вертеться, вполне могу скатиться прямиком к Герде.

– Ларс, – раздался голос из глубины грота. – Ларс, ты здесь?

– Да.

– Ларс, ты там прямо на земле лежишь?

– На песке.

– Плохо. Замерзнешь ведь. Возьми! – Из темноты прилетела и шлепнулась мне в руки моя куртка.

Герда оказалась куда ближе, чем казалось. Темнота искажает чувство пространства.

– Спасибо. Ты как? Не страшно?

Герда промолчала. У нее там вообще было очень тихо. Уснула так быстро? И так славно, что и шевелиться не хочется? Но ей же должно быть неудобно в одежде. Шнуровка на платье, нижние юбки…

Ой…

Я ткнулся лицом в песок. Краснею легко, а сейчас точно сияю в ночи поярче рубинового кристалла.

– Добрых снов, – донеслось из глубины грота почему-то шепотом.

– Ага… И тебе… Добрых снов… До утра. Утром увидимся.

Проклятый песок царапал губы и набивался в рот. Тьфу, любовный напиток!

Я все-таки покатился кубарем, но не вглубь грота, а прочь из него. Если осторожно подойти к водопаду, можно и прополоскать рот, и умыться, и остудить горячую голову. Тогда, может быть, даже удастся уснуть. А утром… Утром видно будет.

«Стой, человек».

Я уже привык к безмолвной речи Драконов, но прежде всегда видел собеседника. Сейчас же, казалось, со мной говорит сама долина.

Колени уперлись в невидимый гребенчатый барьер.

«Остановись».

Встав на месте, я беспокойно заозирался.

Луна почему-то застряла между скал, да к тому же была перечеркнута вертикальной черной полосой. Не успел я этому удивиться, как рядом возникло еще одно такое же ночное светило. Дракон повернул голову.

Магт, Изначальный. Повелевающий временем, покровитель властителей и хронистов. Все Драконы имеют цвет, но этот прозрачен, словно горный хрусталь или лед.

Прежде, размышляя о Драконах, я всегда думал: как такое возможно? Видны ли кровь и внутренности, кости?

Нет. Сквозь тело Магта, как через хорошо вымытые стекла, видны были песок, скалы, всяческая мелкая растительность на них. Только проступали вдруг на мгновение, словно обведенные морозным узором, очертания головы, лап, хвоста. Да сияли холодным золотом глаза с узкими вертикальными зрачками. Совсем такие же, как у шедшего за мной в горах барса.

Дракон был огромен. Несмотря на то, что он сидел или лежал, голова его находилась куда выше, чем у меня, стоящего.

А я чуть было не оттоптал ему хвост.

Желтые глаза исчезли. Магт то ли смежил веки, то ли отвернулся и снова стал смотреть на скалу. Был там, я днем заметил, участок гладкого камня, где оседала водяная пыль. Мелкие капли постепенно сливались в одну большую, потом она срывалась вниз. Случалось это не часто, но, похоже, Изначальному нравилось это зрелище, и он был готов подождать.

Мне вдруг стало его жалко. Подумать трудно: простой человеческий мальчишка семнадцати годов от роду, хронист, которому полжизни талдычат, что до старости он, скорее всего, не доживет, и смеет жалеть Дракона, божество этого мира, у которого во владении вечность.

Но так ли уж приятно жить невыразимо долго? Знать заранее, что потеряешь тех, кто тебе дорог или интересен. Останутся только такие же, как ты: вечные, холодные, неизменные. Не испытывать, не узнавать ничего нового, потому что все уже было. Каково это, когда жизнь подобна отражениям в череде зеркал и можно позволить себе часами смотреть на водяную каплю и ждать, пока она сорвется вниз?

А как же Баккен? Если правда, что каждый Дракон наследует всю память своих сородичей, то лиловому вовсе не светит ничего нового. Скучно жить на свете, когда у тебя есть только чужие воспоминания. Потому-то молодой Дракон, не пожалев ни времени, ни сил, и свернул с пути, чтобы своими глазами увидеть то, что осталось от первых жителей земли Фимбульветер.

Потому расспрашивал меня так дотошно, не стесняясь влезать в мысли, пытаясь узнать что-то о людях.

Потому и радуется он утраченному и вновь обретенному небу так сильно.

А еще я подумал: что же теперь, когда Драконы удалились в недоступную для смертных обитель, будет с людьми? Насколько еще хватит нам веры в Девятерых? В милосердие Леге и суровое заступничество Дода? Убежденности, что поклонение тароватому Ханделлу приносит удачу в делах, а Черный Троппер помогает доблестным воинам? Сколько супружеских пар будут клясться в верности друг другу перед алтарем Хустри и радоваться детям, ниспосланным Берне?

Но ведь и раньше Драконы обитали в катакомбах под Гехтом, не поднимаясь на поверхность и не желая участвовать в жизни людей, а веровали в них и поклонялись по всей земле Фимбульветер.

Как давно люди клянутся именем Девятерых? На самом деле надеются на их милосердие, помощь и заступничество или просто не задумываются над тем, что произносят?

Что же удерживает нас от дурных поступков: страх перед гневом Дода и посмертным воздаянием или все-таки собственная совесть?

И разве работа мастера будет менее прекрасной, а книга не такой мудрой, если их не посвятят Меду и Видену?

И можно не бояться, что сотворивший этот мир Магт однажды разгневается и уничтожит его?

– Почему вы пришли?

Не думаю, что я произнес это вслух, но разве можно утаить что-либо от Дракона?

Магт снова чуть повернул голову

«Мы ждем».

– Чего?

Хельга давно отучила меня употреблять это слово вне фразы, но договорить – да, сейчас вслух: «Чего вы ждете?» – я не успел.

Сырой песок ничем не лучше сухого. Стараясь оказаться от него как можно дальше, я приподнялся на локтях, потом как-то умудрился встать на колени и наконец, перевалившись, сел, опираясь спиной о скалу.

Людям надо держаться подальше от Драконов. Во всяком случае, от древних.

Ощущение было, будто меня схватили за шиворот и с головой обмакнули в бочку с ледяной водой. Подержали, пока не начал захлебываться, а потом позволили вынырнуть.

Говорят, что Драконы воплощают в себе всю мудрость нашего мира. Это не так. Нельзя понять, умны или глупы крылатые ящеры, потому как мышление их и понимание мироздания напрочь отличны от человеческих. Несколько лет назад Черный Воин Троппер был милосерден, показав мне лишь крохотную часть бытия Драконов. Магт открыл все. Вряд ли Изначальный хотел мне зла или наказывал за дерзость. Он ответил как Дракон, не заботясь о том, хватит ли человеческому разуму и чувствам возможностей и средств, чтобы принять и познать все. А они в ужасе и растерянности перед непосильной задачей, стараясь спастись, ускользнули прочь. Только крохи удалось уловить мне, прежде чем я потерял сознание.

Я видел Бездну. Не Безмолвную, место посмертного воздаяния за содеянное зло, которой с детства страшится каждый из нас, и не холодные глубины океана. Нет, Бездну, не имеющую пределов, вобравшую в себя наш мир и многие другие, истинную вотчину Драконов. Межзвездные странники, сделали они остановку в пути и ждут в месте сбора, пока их позовет тот, кто может понять, что такое бесконечность.

Дрожа от озноба, я попытался встать. Ноги не держали категорически, колени сейчас, казалось, сгибаются не только вперед. Может, я теперь и не человек уже? Но рука, которую я поднял к кровящему носу, была измазана обычной юшкой, а не какой-нибудь лазоревой водичкой или черной слизью. И песок на вкус мне по-прежнему не нравился. И у кого, кроме человека, может так болеть голова?

В земле Фимбульветер холодная вода не в чести. Даже для питья ее стараются нагреть, а в умывальники и бочки для купания и вовсе наливают кипяток, который после остужают или разбавляют до нужной температуры. Но я за время моего похода привык умываться снегом. Желание быть чистым пересилило боязнь холода.

В озере вода теплая, но очень соленая, после купания на коже остается неприятный белесый налет.

Солнце еще только выглядывало из-за окружающих долину скал. Магт от водопада удалился, остальных Драконов тоже было не видать.

Я стянул рубашку и подставил ладони под холодные крепкие струи. Горстями плескал себе на лицо, грудь и плечи ледяную воду, жалел, что не догадался снять штаны и сапоги, а теперь они промокли, как вдруг почувствовал чей-то взгляд.

Раньше я всегда думал, что это книжная фраза, – как ощутить нечто нематериальное? – но вертикальные зрачки снежного барса доказали, что это возможно.

И тот же барс заставил на всю жизнь усвоить правило: чувствуешь чей-то взгляд – посмотри в глаза его обладателю.

Я поспешно обернулся. Баккен или кто-нибудь из Драконов вылез из пещеры и смотрит. О Герде я не подумал, она засоня еще похуже меня, к завтраку вечно прибегает последней.

Но сегодня она проснулась раньше.

Герда стояла шагах в десяти от меня. В широко распахнутых зеленых глазах растерянность и испуг. Она подняла руку раскрытой ладонью наружу, словно пыталась защититься от чего-то.

Никогда прежде не натягивал я рубашку столь поспешно, но когда вынырнул головой из ворота, моя радость уже исчезла.

Я растерянно вытер мокрые ладони о штаны. Все-таки хорошо, что не снял.

Прав был Оле Сван, глубокомысленно изрекавший: «С женщинами сложно, без них невозможно».

Долина была невелика, и большую часть ее занимали озеро, камни и выбравшиеся из пещер Драконы, но на оставшемся свободном пространстве Герда умудрялась легко от меня ускользать.

Только что стояла на другом берегу озерца, но пока шел туда, отвел на секунду глаза, и уже нет никого. Как в воду канула… Даже посмотрел в озеро, но встретил холодный взгляд вольготно разлегшейся на дне Хустри и поспешил отступить.

А от входа в грот, от пологой тропы, ведущей наверх, еще из нескольких мест, где я увидел Герду и хотел приблизиться, она просто убежала. Милость Драконов, что же происходит?

А Драконы меж тем обживали долину. Виден расположился на недоступной высоте на скальном выступе. Рядом с ним поблескивала словно серебристая изморозь. Уверен, мудрец сверху обозревает новые владения и неспешно беседует с Магтом Изначальным.

Высунул из пещеры покрытую свинцовой чешуей голову Мед, придирчиво ковырнул камень когтем и снова скрылся.

Троппер и Дод – черный и багряный – боролись в воздухе. Драконы сцепились когтями и отчаянно лупили друг друга гребенчатыми хвостами. Троппер ловко вывернулся, подмял под себя Дода и сложил крылья. Ящеры рухнули вниз, и багряный неминуемо приложился бы спиной о камни, может быть, даже сломал хребет, но Черный Воин в последний миг вновь расправил крылья. Драконы выровнялись, расцепились и опустились на землю спокойно. Они стояли рядом, словно стражники, довольные учебным поединком, и казалось, вот-вот начнут благодушно браниться и хлопать друг друга по плечам.

Может, так и сделали бы, но тут из озера, обдав сородичей тучей брызг, золотой стрелой вылетела Хустри. Дод и Троппер едва успели прикрыться крыльями и ринулись за – я уверен – неслышно для человека хохочущей Драконессой. Теперь под облаками плясали три крылатые фигуры.

И я подумал, что Драконам, каких бы внушительных размеров ни достигли они со временем, никогда не будет тесно в маленькой долине. Ведь у них есть небо.

Я засмотрелся на летунов, а когда опустил глаза, снова увидел Герду. Она сидела на скале рядом с Баккеном, не так высоко, как Магт и Виден, но забраться туда самостоятельно ей вряд ли бы удалось. Понимаю, им с лиловым хочется поговорить спокойно. Но могли бы не отстраняться так демонстративно. Если бы Герда просто сказала… И бегает от меня с утра…

Я все-таки обиделся и, повернувшись к этой парочке спиной, двинул вверх по ведущей в долину тропе, туда, где рос съедобный лишайник. Смотреть на него уже тошно, но надо же Герду чем-нибудь кормить.

Когда я вернулся с охапкой лишайников, Герда сидела на камне у озера. Тонкая искрящаяся струйка воды обвивалась вокруг ее запястья, и драгоценная моя ведьма, чуть пошевеливая рукой, играла этим браслетом.

Она встретила меня долгим спокойным взглядом, и я понял, что не ошибся, что действительно прошлой ночью мне привиделась Герда из будущего.

– Я видел тебя во сне. Ты была такой… взрослой.

– Вот и хорошо, – улыбнулась моя радость. – Значит, лет двадцать, а то и тридцать у нас есть.

– Поживем еще, конечно. Хорошо поживем. Герда, почему ты меня боишься?

– Не тебя. Себя.

Легкий взмах руки – и водяной браслет развился спиралью от запястья до плеча.

– Дома проще, – вздохнула Герда. – Много людей, много слов. Там понятно, как должно поступать. Можно спрятаться. Просто мечтать, а все остальное считать игрой, правилам которой следуешь. И хочется, и колется, и мама не велит…

– Скорей уж папа.

– Кто?

– Папаша твой Оле Сван и его родительская воля. А замуж?

– Замуж не запрещает. Говорит, что отцам взрослых незамужних дочерей нужно выплачивать жалованье за беспокойство, если не казна обязана, так храм.

Водяная струйка замерла, заискрилась, враз обратившись льдом.

– Я люблю тебя, Ларс, – спокойно сказала Герда. – Сейчас наконец поняла, как сильно люблю. Слишком долго не видела, слишком боялась потерять. Я не смогу тебе отказать.

Вот и настало время для слов и дел. Герда права, в городе спрятаться легче.

Можно воспользоваться ситуацией. Или же, нагородив много красивых и правильных фраз, продолжить играть. Или же просто успокоить себя тем, что раз уж девушка сама все решила…

Все представления Герды о периоде ухаживания сформированы или личным опытом жизни в приюте, или чтением романов. В жизни зажатой в углу девчонке без лишних разговоров пытались задрать юбку, в книжках трепетная дева сама падала в объятия соблазнителя, оглушенная в этом случае не ударом кулака, а сладкими речами. В сущности, невелика разница: к девушке все равно относились как к добыче, а если она этого не хотела…

Она привыкла все делать и за все отвечать сама, ни на кого не надеясь. Несмотря на свою мягкость, доброту и застенчивость, Герда гораздо отважнее и решительнее меня. И старше. Не по годам, а по знанию жизни. Ведь пока я спокойно и счастливо рос под присмотром моих чудесных родичей, она выживала в приюте. Ну и хватит, теперь я буду о ней заботиться.

– Герда, скажи, для тебя так важны подвенечное платье, кольца и прослезившийся Оле Сван?

Искрящаяся струйка стекла с руки и канула в песок.

– Нет, – прошептала Герда. – Сейчас не важны…

Фунс, фунс, фунс! С удовольствием бы сейчас врезал сам себе по морде. Надо ж было так выразиться, что Герда поняла, будто…

– Я хотел сказать, ведь главное клятва… Пред ликом Хустри… Перед изображением. А здесь она настоящая. То есть живая…

Что я несу? Приличные люди девушек так замуж не зовут. Представляю, каким идиотом я сейчас выгляжу… Ой, еще ж на колено встать полагается…

– Герда, давай обвенчаемся. Здесь, сейчас…

Герда удивленно взглянула на меня и вдруг рассмеялась, прижав ладошки к щекам, и от этого снова сделалась ближе не к спокойной умудренной женщине будущего, а к девчонке сегодняшнего дня.

А я понял, что смеется она не оттого, что я сейчас выгляжу законченным придурком, шутом площадным, а от радости. И сам чуть не захлебнулся пузырящимся чудесным чувством.

– Герда, ведь да? Правда – да?

– Ой, ну конечно!

– А кольца мы потом купим, в городе! И платье тебе самое красивое!

– Хельга нас убьет!

– Ничего, может, Оле заступится!

Похоже, Хустри так и не поняла, что от нее хотят. Ну и ладно. Мы действительно не Драконам клятву давали.

Говорят, что счастье границ не имеет. Это точно. Уж до чего я был рад, когда увидел Герду, думал, все, лучше быть не может, хотеть еще чего-то – только судьбу гневить. Оказывается, зря подозревал творительницу наших жизней в скаредности.

А еще говорят, что горе и радость должны быть уравновешены на весах жизни. И если арест на ступенях оранжереи, Арахена, секирное поле, плен, ледяные воды Аррига, путь через горы – все это плата за право видеть умиротворенную улыбку спящей Герды, то я ни о чем не жалею.

Встали поздно. Герда – умереть на месте, жена моя законная! – собрав утварь в виде кружки, плоского камня и даги, принялась сочинять из лишайников, остатков мяса, кипятка и соли нечто съедобное, а я отправился говорить с Баккеном.

Лилового нигде не было видно, только в небе, прямо под облаками, двигалась причудливыми зигзагами темная точка.

– Баккен!

Младший из Драконов перенял повадки старших сородичей, крылья расправил почти у самой земли.

– Баккен, когда ты сможешь отнести нас домой?

«Вас двоих не смогу».

Я растерянно потер переносицу. Не сразу понял, что сказал Дракон. Нет, понял, просто не поверил. А лиловый ящер бесстрастно продолжал:

«Я могу унести тебя одного. Двоих – нет, слишком тяжело. Полечу медленно. Холод лишит сил. Моя жизнь важна для Драконов».

А наши – нет.

– Но ведь Герда…

«Мы не знаем, как она смогла пройти путями Драконов. Старшие удивлены».

Бесполезно ругать Дракона, взывать к его милосердию или совести. Равно как и просить других, которые людям вовсе ничего не должны.

– Баккен, Герда сейчас может нас услышать?

«Нет. Дракона слышат только нужные ему собеседники».

– Заберешь Герду на рассвете, когда она будет спать. Одну.

Шорох песка в часах вечности на долю мига замер.

«Ты больше не хочешь жить?»

Хочу! Хочу отчаянно, мучительно, как никогда прежде! Жить!

– Я хочу, чтобы жила Герда.

«Я понял».

Не удостаивая больше меня вниманием, Баккен взмыл в небо.

Ничего ты не понял, ящер крылатый.

Я ошибся. Слишком велико счастье, данное мне с Гердой, чтобы быть платой за что-либо. За него само придется отдать жизнь.

Но до этого еще день и ночь.

И нельзя тратить ни часа, ни мига нашего общего с Гердой сокровища на горе и сожаления.

Герда уже закончила с готовкой и теперь, сидя у огня, разглаживала на коленях длинные нити пряжи, зачем-то выдернутые из шали. Добрая, спокойная домашняя картина. Я никогда не думал, что можно так любить. И что это может быть настолько больно.

То ли опуститься на колени и благодарить судьбу за то, что подарила, то ли кататься по земле и выть от осознания неизбежности потери.

Я просто подошел и сел на песок рядом с Гердой. Откинувшись назад, она прислонилась к плечу, удобно устроившись в моих руках.

– Что сказал Баккен? Все хорошо?

– Завтра на рассвете домой.

Хронисты не лгут, и я не соврал Герде. Завтра, как только Баккен унесет ее в Гехт, я тоже уйду из долины. Можно остаться здесь и даже жить. Месяц, год, может быть, и несколько, пока не загнусь от бескормицы или, что вероятнее, не удавлюсь от тоски. Нельзя рассчитывать на милосердие гор, но, отправившись в путь, я буду хоть немного ближе к дому.

– Ты кого обмануть задумал? – запрокинув голову, Герда смотрела на меня снизу вверх внимательно и строго.

Она не простит меня.

– Хронисты не лгут.

– Зато правду выворачивать мастера. Мне-то стертую печать можешь не показывать. Я ж тебя знаю. Глаза опустил, значит, что-то замышляешь. Лучше сам скажи, а то ведь я и у Баккена все выспросить могу.

Пришлось рассказать. А то ведь и вправду спросит, а Дракон ей такого наябедничает…

– Вот, значит, что придумал, – задумчиво сказала Герда, высвобождаясь из моих рук. – Благородно, нечего сказать. Знаешь что, Ларс, еще раз так сделаешь, и, Драконы мне свидетели, получишь в нос! Все решил, молодец, умница! – Она сердито дернула меня за воротник. – А меня спросить не надо? Так вот, дорогой, я тебе говорила и еще раз повторю: вдовой твоей, – слово «вдова» Герда произнесла как ругательство, – я часа не проживу. Молодой помирать не хочу, так что и ты готовься со мной долго мучиться. – Никогда прежде не видел я тихую добрую девочку в таком гневе. – А Хельга без тебя как? Родители твои? Вестри? Прочие все? У-у-у, начитался книжек! Простое-то в голову не пришло? Баккен! – Подхватив с колен нитки, Герда вскочила на ноги. – Сделай так, чтобы мы оба тебя слышали. Ты двоих поднять совсем не сможешь?

«Я не смогу перелететь через высокие горы на север. Холодный камень под крылом забирает слишком много. Мне хватит сил отнести вас на запад, к океану».

– Вот и хорошо, оттуда и до храма Дода недалеко. Раз дошли – и второй доберемся. Правда ведь, Ларс?

Я только ошеломленно кивнул.

– Баккен, договорились же?

Молодой Дракон, высунувшись из-за скалы, повторил мой жест. Похоже, тоже ошалел от натиска и решительности драгоценной моей ведьмы.

– Вот и славно, – повторила Герда, отряхивая подол, словно лишь ненадолго присела отдохнуть и теперь готова продолжить недолгий легкий путь. – Только когда отправляемся? Надо бы сейчас, пока новой дурости не удумали. Совести у вас нет, у обоих. Или все же… – Моя радость обвела меня задумчивым взглядом.

– Герда, насчет «в нос» все понял, больше повода не дам. Но давай все-таки останемся здесь на день… и ночь.

Герда согласилась.

Баккен сидел на краю пропасти и играл с солнцем. Подставлял когтистую лапу под край светила и двигал вверх и вниз, будто подкидывал на ладони золотистый шарик.

«Вы готовы?»

– Да.

Дракон расправил крылья и с явным удовольствием повел плечами. Тесно ему было прежде в катакомбах под Гехтом.

– Баккен, подожди.

Серое кожистое крыло нетерпеливо дернулось.

– Баккен, я оставил в гроте книгу. Это может быть… полезно… Драконам.

Зачем Драконам книга? Они, верно, и знать не хотят, что это такое.

Ничего не ответив, Баккен оттолкнулся от края пропасти и ушел к облакам. Но мне показалось, что Дракон доволен.

Лиловый ящер, откровенно рисуясь, закручивал в воздухе красивые спирали. Герда, запрокинув голову, следила за полетом Дракона.

– Ларс, в небе страшно?

– Нет. Там… свободно. Только ты все равно держись крепче.

– Я тебя теперь никогда не отпущу.

Герда обхватила меня руками и прижалась щекой к плечу. Взглянула снизу вверх, и я в который раз удивился, какими теплыми могут быть глаза цвета морозных сполохов.

Обняв любимую, я протянул свободную руку навстречу падающему с небес Дракону.

Глава 15

Глава 15

Баккен нес нас без всякого почтения и заботы, просто ухватил когтистыми лапами за бока, словно кабанчиков, а в конце пути снизился, лихо бросил в высокий сугроб и, не прощаясь, унесся прочь. Ну и фунс бы с ним.

Мы беспечно, будто уже находились во дворе нашего дома в Гехте, смеясь, барахтались в снегу. Вроде пытались помочь друг другу подняться, но только снова роняли. А когда наконец встали в рост, увидели, что прямо перед нами находится выход из небольшой расщелины, но его, разойдясь полукругом, перегораживает отряд верховых. Один из всадников, верно, главный, поднял руку, приказывая своим оставаться на месте, и медленно двинулся к нам.

Ну что за сволочные шутки судьба вытворяет!

Шаг вперед и вбок, чтобы заслонить Герду. Шпагу из ножен.

Глядя против солнца, я не мог понять, кто это. Если сектанты, то можно попробовать обдурить их, пообещав книгу. Если кочевники – все гораздо хуже.

Сильный удар в плечо. Так Оле Сван на тренировках, не желая тратить слова и время, разворачивает меня в нужную позицию.

Но… Баккен?!

«Придется драться».

Я не понял, спрашивает крылатый ящер или утверждает.

Я хотел сказать Дракону, чтобы, пока есть время, хватал Герду и уносил ее куда-нибудь подальше. Но кудесница взглянула все с той же новой взрослой улыбкой и, покачав головой, шагнула и встала по другую сторону от меня. Снежинки взмыли вверх и устремились к протянутой руке Герды, сплетаясь в узорчатый ледяной посох.

Кочевник – Ждущие при виде явления божества попадали бы ниц или принялись бурно ликовать, а то поспешили бы навалиться всей толпой, чтобы поскорее отправить Дракона за грань Видимого мира, ибо чудо потому и чудо, что ему нет места в повседневной жизни, – кочевник все так же неспешно приближался. Он не просто не торопился, он ехал осторожно. И, вскинув ладонь, не только приказывал своим оставаться на месте. Это был жест посла, парламентера. Все-таки сектант? Нет. К нам приближался Торгрим Тильд.

Если б я не знал, что Дракон может легко прочесть мысли любого человека, то подумал бы, что Баккен решил вдруг проявить деликатность. Лиловый ящер отошел на несколько шагов, отвернулся и, привычно усевшись на хвост, пристально уставился на кочевников. То ли разглядывал новое для него явление, то ли тянул из них что-то, как прежде из меня, то ли просто пересчитывал со скуки. Кочевники если и смотрели на него, то равнодушно. Должно быть, привыкли в своих пустынных землях к идолам забытых богов. Герда, с подозрением оглядев Торгрима, отошла и встала рядом с Баккеном. Ледяной посох исчез, но снежинки лениво подлетали к руке водяной ведьмы.

– Забавно, – сказал Торгрим, – я всю жизнь мечтал если не увидеть Драконов, то хотя бы узнать о них побольше, искал их, а сейчас… Даже не интересно.

На самом деле ничего удивительного тут не было. Всю жизнь Торгрим Тильд мечтал о тайне. Выследить, подобраться поближе, вскрыть ее, словно шкатулку с хитрым замком, внимательно изучить со всех сторон. Обладать знанием, доступным немногим. Чем кочевники хуже Драконов?

Я ничего не сказал Торгриму. Негоже ученику раскрывать истину наставнику, хотя бы и бывшему. Только молча подивился своей догадливости. Пообщался с Драконом, теперь еще мысли научусь читать…

Баккен продолжал с равнодушным видом разглядывать кочевников. Всадники проехали мимо входа в небольшую долину, потянулись кибитки.

– Куда вы сейчас?

Торгрим пожал плечами:

– Ты же понимаешь, что я не скажу тебе этого. По всем книжным канонам я должен пообещать, что кочевники никогда больше не пойдут в набег на землю Фимбульветер.

– Но ты не станешь этого делать.

– Не стану. Чтобы выжить, племя должно двигаться. Добывать еду, вещи, кхарнов. У нас нет другой территории.

По тем же книжным канонам я должен был попытаться уговорить Торгрима вернуться в Гехт. Не стал. Не потому, что понимал, сколь глупы и бесполезны такие уговоры. Я не мог позвать в свой город шамана.

Теперь мне не помочь бывшему учителю даже словом.

Торгрим понял.

– Я буду жить, – сказал он, усмехаясь. – Сколько проживу. А протянуть я намерен долго. Если правду говорят, я, как шаман, должен предчувствовать свою смерть, а значит, и возможные покушения. А ты быстро дуй домой. Надеюсь, это наша последняя встреча. Нечего тебе делать так далеко от Гехта, хронист.

Проехала мимо нас последняя кибитка, снова потянулись всадники. Воины.

– Мы идем прочь от Гехта, – сказал Торгрим. – А вот ты откуда здесь взялся? С Драконом вместе?

– Ну мы вроде как с гор спустились…

– С гор? – Торгрим развернулся так резко, что поскользнулся и чуть не упал. – Зачем ты вообще пошел туда? Ведь стоило повернуть на запад, и через три дня ты бы уже был на побережье.

Кочевники, предводительствуемые своим вождем, давно скрылись с глаз. Надо было отправляться в путь и нам. Но я все стоял, смотрел на перерытый копытами кхарнов и приглаженный полозьями кибиток снег. Думал.

Хельга с ее знанием людей поняла бы Торгрима лучше, чем я. Во всяком случае, не стала бы топтаться на месте, растерянно разводя руками, перебирая в уме ненужные вопросы и неясные сожаления. Так или иначе, Торгрим Тильд обрел то, что хотел. Он снова выглядел живым. Много бодрее и довольнее, чем в Гехте. Пожалуй, он даже был счастлив. А новые встречи не сулят ничего доброго. Отпустить бывшего наставника и больше не жалеть о нем.

Я подошел к Дракону.

– Спасибо, Баккен. Почему ты вернулся?

Лиловый ящер продолжал сидеть идолом, даже глаз не скосил.

«Вы собирались умереть. Это нехорошо».

– Важно для Драконов?

«Это важно для…»

Баккен как будто запнулся, размышляя или решаясь на точное слово.

«…меня».

Возможно, Дракон ответил совсем не так. Или вовсе промолчал, а я сам услышал то, что хотел услышать. Но переспрашивать не стал.

Герда быстро подбежала к Баккену и, не боясь пораниться о жесткую чешую, обняла ящера:

– Прощай, Баккен. Ты наш друг. Мы не забудем тебя.

Лиловый Дракон высвободился из ее рук и, не сказав ни слова, сделал три больших шага и взмахнул крыльями. Я думал, улетит сразу, но Баккен все кружил в вышине. Герда махала ему рукой. Поразмыслив немного, я последовал примеру моей радости. В конце концов, Баккен действительно здорово нам помог. И я искренне надеюсь, что он теперь благополучно доберется к своим и Драконы будут жить в теплой долине так, как им хорошо.

Герда обняла меня со спины и положила подбородок на плечо.

– Сердишься на них?

– Нет. Они Драконы.

– И должны помогать и заступаться.

– Это придумали люди.

– А на самом деле?

– Красивые существа. Которым до нас нет никакого интереса. Своих забот хватает.

– Старшие не хотели, чтобы Баккен летел. Они очень боятся потерять кого-то из своих…

Герда тихонько вздохнула – ей было жалко Драконов. Вечных, почти неуязвимых, не владеющих этим миром и не принадлежащих ему.

– Герда, ты когда-нибудь задумывалась о том, как живется им?

Моя радость растерянно покачала головой:

– Ты знаешь, нет. Баккен мой друг, мы много разговаривали о том, что происходит в мире, о жизни людей и моей лично, но я ни разу не спросила, как дела у него, не нужно ли чего-нибудь. Даже в голову не приходило.

– Мне тоже. Наверное, только людям храмов.

Герда снова призадумалась.

– Нет, когда я была жрицей, никто ничего такого не говорил. Даже Орм.

Хитроумный командор ордена Багряного Дода просто так не скажет, даже какая погода сейчас на дворе. Но спросить его стоит. Не о погоде, конечно. Когда доберемся.

«Когда», а не «если»!

– Баккен никогда ничего не рассказывал, – повторила Герда. – Ни о себе, ни о Драконах. Только спрашивал и слушал. Но вчера, еще в долине, он сказал, что мы прощаемся навсегда. И для меня полезным будет знать. Он рассказал, как вы шли в горах. Как ты все время думал обо мне. Я сама это знала, но Баккен сказал, что я важна для тебя. Так, как это понимают Драконы. Иначе я бы не решилась…

Ну вот, и тут, как ни крути, воля и помощь Дракона. Похоже, рано нам разворачивать друг от друга оглобли. Еще не раз вспомнят люди Девятерых.

– Ларс, а еще у нас была самая замечательная свадьба.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Он снова нарушил волю старших. Те считали, что людей надо предоставить их судьбе.

Риск оправдан и нужен, только когда он может принести пользу Драконам.

Люди странные существа. Они используют много слов. «Долг», «честь», «совесть», «любовь», «дружба». Понятно только «семья». Своим надо помогать, делать так, чтобы им было хорошо. В этом малое предназначение всякого Дракона.

Люди забавные. Придумывают то, чего нет. Не похожи на других существ. Суетятся, торопятся – как же они это называют? – жить.

Любовь, дружба, верность. Драконы не забывают ничего. Но зачем все это? Слишком часто чувства становятся обузой.

Старшие говорят, что людей нельзя подпускать близко. Только привыкнешь к кому-нибудь, как он изменится или вовсе уйдет навсегда. Слабые, их многое может уничтожить. Потому они так часто просят помощи.

Он четко отмерил расстояние, с которого еще можно было послать зов и в мгновение ока оказаться рядом с сородичами. Но, набрав высоту, все кружил, не улетал прочь, хотя опасный холод делался все ощутимее и крылья с непривычки начали болеть.

Это было неразумно, но Баккен медлил. Потому что небо – лучшее место для Драконов. И еще потому, что так можно дольше видеть двух человечков, машущих ему вслед. Он знал: люди так прощаются с теми, кто был для них важен.

С тем, кого они называли другом.

Кто почему-то стали важны для него.

Дракон становится взрослым, когда выполняет свое предназначение и познает утрату.

Глава 16

Глава 16

Мы дошли. Не сбились с пути, не увязли в глубоких снегах, не замерзли, ночуя в вырытой в сугробе норе, не стали добычей хищников или нежити.

Не знаю, сколько времени заняла наша дорога к храму Дода. Рвались на руках колечки припасенного времени, которые Герда плела, дергая нитки откуда придется, и рыхлый снег странным образом затвердевал под ногами. Пройдя сколько-то стандов и выбившись из сил, мы зарывались в очередной сугроб (они-то как раз оказывались мягкими и пушистыми), обнимались крепко-крепко и засыпали. Высунуть, пробудившись, нос в продышанную отдушину, посмотреть, что делается снаружи. Если светло, то идти, если темно – спать дальше, а вечер сейчас, ночь или раннее утро следующего дня, значения не имеет.

Главное было беречь силы. Припасов было достаточно: Торгрим не мог дать нам кхарна, но поделился всяческой походной снедью.

А еще… Нам очень хотелось продлить время, когда мы принадлежали только друг другу.

Мы шли, а потом вдруг поняли, что стоим у самых ворот храма Дода, и они, как всегда, приоткрыты.

Руки Герды соскользнули с моего плеча. С блаженной улыбкой опустилась она в снег и привалилась спиной к воротам:

– Ларс, добрались.

Добрались, но еще не совсем. До крыльца храма оставалось еще с десяток шагов. Крикнуть бы, позвать на помощь, но сил на это не было. Пришлось брести дальше. На ступенях крыльца я споткнулся, но продолжил путь. Только когда оказался нос к носу с собакой Эфтер, понял, что пересек порог храма Багряного Дода на четвереньках. Поздоровался и рухнул окончательно.

Если бы речь шла не о храме Дода, другом месте, можно было бы сказать, что переполох случился знатный. Эфтер басовито гавкнула, и, словно только ее зова и ждали, примчались все, знающие нас. И Ингрид, и храмовый лекарь Тарий, и, конечно же, командор Орм. Меня вздернули на ноги и втащили в храм, а я, отталкивая руки Ингрид, все пытался сказать про Герду, и, по всей видимости, преуспел, потому как беловолосая великанша, – странно, до чего ж она похожа на Астрид Леглъёф, – охнув, выбежала наружу, но тут же вернулась с моей радостью, которую чуть ли не на плече принесла.

Убедившись, что Герда окружена заботой и вниманием, я, отмахиваясь уже от Тария, повел новую речь – о кочевниках. Тут всякая суета прекратилась и люди храма начали действовать четко, слаженно. Можно было успокоиться и не мешать им, но я самолично потащился на негнущихся ногах на башню гелиографа, как будто без меня сообщение не передадут.

Я сделал то, что был должен, но до конца жизни меня не оставит мысль, что я предал Торгрима.

С башни спускался так, что лучше бы меня оттуда сбросили. Даже престарелый Орм легко меня обогнал. Впрочем, я видел, как этот дедушка двигается и дерется. И посох его на старческую клюку отнюдь не похож. Во всяком случае, мимо меня командор протиснулся и поскакал вниз весьма проворно. Спотыкаясь, нога за ногу, потащился я вслед за ним по лестнице, затем через двор, мимо кхарни.

Вообще-то косматые быки не любят темное время суток. Будь их воля, всякая жизнь прекращала бы движение с вечерних сумерек и до рассвета. Но сейчас кому-то не спалось. Из кхарни доносились вздохи, возня, топот переступающих копыт. Животина явно маялась. Может быть, кхарну натерло седлом холку, или он расщепил копыто, а может быть, кто-то приехавший в храм забыл напоить верного спутника, или в охапке лишайников попались старые и жесткие, которые застряли между зубами. Но что за бездельник местный кхарнарь, давно бы заглянул, узнал, в чем дело!

Ворота кхарни были не заперты, только притворены.

В крайних стойлах царила мирная дремота. Кхарны вообще не склонны ни к панике, ни к проявлению сострадания к сородичу, объединяясь только против общего врага.

Бедолага томился в глубине темной кхарни. Сопел, всхрапывал. Похоже, чем-то напуган или встревожен.

Тот, кто лезет без спросу к незнакомому кхарну, когда тот не в духе, сильно рискует получить рогом под дых. Но это не причина, чтобы не пойти посмотреть.

Громкий рев и удар копыт о загородку. Уж не бешеный ли?

Несколько осторожных шагов по темному коридору между стойлами.

– Ским! Скимушка!

Кхарны – вещие звери. Потеряв хозяина, косматый бык бежит не домой, а туда, где его человек рано или поздно должен оказаться. И ждет.

Нас с Гердой, как того требовали приличия, распихали по разным комнатам. Объяснять, что мы теперь законные супруги, сил не было. Доказательств тоже. Даже колец нет, а Хустри сюда свидетельствовать нашу правоту вряд ли явится.

Но оно и к лучшему, незачем было милым ушкам Герды слушать те слова, которые произносил Тарий, осматривая последствия моего похода. Как сами выражения, так и по какому поводу они звучали. По мнению лекаря, я должен был помереть по крайней мере раз семь. На выбор: замерзнуть, простудиться насмерть, убиться, свалившись в какую-нибудь расщелину, загнуться с голодухи, отравиться, просто не встать от усталости… Хорошо еще, что на холоде раны и ссадины не стали гноиться и кровоточить.

Я думал, что усну сразу, как только мне позволят распластаться на какой-нибудь горизонтальной поверхности, но теперь дрема не шла. Лежал, лежал на кровати, пялился в потолок, злился неизвестно на что и вдруг понял: мне не хватает Герды. Ее тепла, уютного сонного дыхания, щеки, прильнувшей к моей ключице. Да у меня даже руки сами легли так, будто обнимаю любимую. Всего несколько ночей, а привык.

Вскочил, будто облитый холодной водой, и вылетел в коридор. Не мирянам в храме распоряжаться, но Герду я найду.

Только искать никого не пришлось. Моя радость сама шла мне навстречу.

Это и после случалось множество раз: вдруг выяснялось, что мы с Гердой подумали или сделали что-то одновременно, не сговариваясь, и даже не видя друг друга.

А сейчас мы просто кинулись друг к другу, будто год не виделись.

Встретились. Глаза в глаза, сплетая руки и дыхание. Мы живы! Мы вместе!

– Не спите? – сказал возникший невесть откуда командор Орм. – Тогда пойдемте, поговорим.

– Так просто решили, взяли и пошли? – Орм глядел с веселым любопытством. – Вот ведь авантюристы малолетние! И ведь дошли же! Добрались! Дотащились! Долго на свете живу, очень долго, многое повидал, но вами – Драконы мне свидетели! – восхищаюсь.

Орм побарабанил пальцами по столу и тихо, словно сам себе:

– Жаль. Хорошие были щенки.

– Были?!

Сильно не понравились мне слова командора.

– Славная манера у стражников – прятать кинжал за голенище. – Пошарив за пазухой, Орм одного за другим вытащил двух рёрхвалов и пустил их на стол. Задрав забавные полосатые хвосты с кисточками, зверьки принялись исследовать обстановку. – Капитан Сван научил? Только для такого лучше засапожный нож, место даги на поясе. И для прорыва нужно что-нибудь посолиднее. Кыш, разбойник! – (Расшалившийся рёрхвал вцепился коготками в большой палец командора.) – Вот и дай вам волю!

– Главное – дайте.

– А? – рассеянно переспросил жрец Дода, пытаясь высвободить палец из цепкого захвата. – Ты это к чему?

– Вы нас не отпустите?

– А что вы такого натворили, – ласково спросил Орм, – чтобы вас не отпускать? Уж вы-то не должны считать орден сборищем извергов, убивающих детей. Или у Дода нет иных забот, кроме как разбираться с фантазиями малолеток? Думаете, что, подобно Снорри Эдлу, способны раскачать мироздание? Если хватит дурости создать новую секту, тогда вами и займемся. Хотя не хотелось бы. Очень. У войны ордена с лучшей Палатой Истины Фимбульветер и с одним из старейших кланов, которая непременно начнется в случае вашей смерти, могут быть такие последствия, что всей нежити страшно станет. Одно дело – забрать в храм ребенка, который иначе станет добычей тиллов, и совсем иное – ссориться с могущественной семьей вурдов. В этом ордену нет ни пользы, ни славы.

Я вздрогнул. «В этом нет пользы для Драконов»…

– А уж пытаться силой удержать ведьму, осознавшую свою силу и власть… Тем более здесь, где волны чуть ли не бьются в окна.

Герда медленно кивнула. Новым, незнакомым жестом оперлась локтями о стол и наклонилась вперед. Не было у нее прежде такого взгляда. И голоса.

– Фьерхольм закрыл ворота перед океаном, но это не спасло город.

– Сумеешь?

– Да. Но я прежде обещала отцу так не делать.

– И ты сдержишь слово.

Командор не спрашивал, а утверждал.

– Негоже быть непочтительной дочерью.

– Похвально.

– И мне просто не хочется.

– Странно, но чем больше могущество ведьмы, тем меньше она стремится вмешиваться во что-либо. За всю историю Фимбульветер тех, кто по-настоящему познал силу, было всего лишь несколько человек, но и во время прихода ледника, и когда шла охота на ведьм, и в Смуту сильнейшие бездействовали. Мергрит не интересует ничего, кроме Замерзшего леса, это благодаря ей он все эти годы дремлет, но живет. Да, именно из-за этого, а не потому, что является личной собственностью королей. Но раз в сто лет и Драконы обманывают. Я не хочу испытывать судьбу, старые люди часто трусливы. Даже если в молодости не особенно жалели свою жизнь.

– Так почему «были»?

– Выросли! – Перегнувшись вперед, Орм хлопнул по столу ладонью. – Повзрослели! Набрались всякого! Ларс Къоль, как ты додумался отдать проклятую книгу Драконам?

– Сперва хотел принести ее сюда, в храм.

– Почему? Мне ты доверяешь больше, чем канцлеру королевства?

– Вы не стали бы сжигать книгу.

– Стало жалко «Соперника»?

– Да. Книга ведь ни в чем не виновата.

– Отдал ее Драконам, чтобы уж точно уберечь. А ты не думал, что, если бы принес апокриф в храм, с ересью можно было бы покончить навсегда?

– И так справитесь. Поводырям же удалось. Вы ведь не собирались читать книгу каждому жителю земли Фимбульветер лично? А все началось с того, что кто-то неправильно понял или исказил всего одну фразу? Столько людей, в глаза не видя «Соперника», поверили в то, что Драконам нужна кровь.

– «Писано это во славу и на пользу Драконам кровью моего сердца», – задумчиво повторил Орм. – Эгиль не знал… Десятерым… – Если можно заговорщически подмигнуть голосом, Орм сейчас сделал это. – Десятерым эта книга вреда всяко не принесет. Но и пользы от нее Драконам не будет. Пожалуй, это действительно лучший выход. Для «Соперника». Вряд ли кто-то сможет добраться до нового пристанища Драконов, а они – вмешаться в дела людей, даже если пожелают. С книги все началось, книгой и закончилось. Когда Хегли Секъяр узнает, что ты сделал с «Соперником», он тебя вместо штандарта на главной башне вывесит! – Смахнув с плеча на спинку кресла возмущенно запищавших рёрхвалов, Орм снова перегнулся через стол: – Вряд ли тебе понравилось в Арахене. Кстати, знаешь, что эта тюрьма создавалась специально для заключения наглой знати? Что, если канцлер не поверит, что ты отдал проклятую книгу Драконам, и начнет дознаваться до истины?

– Но ведь Ларс и вправду оставил ее в горах! – воскликнула Герда. – Я буду свидетельствовать!

– А тебе, маленькая, лучше вообще не напоминать о своем существовании. Человек может отказаться делать что-либо ради себя, но стоит взяться за его близких… Пожалуй, мы Хегли вообще про тебя ничего не скажем. Зачем человека зря расстраивать? Пусть думает – девочка как девочка.

Орденец замолчал и пристально уставился теперь уже на меня, барабаня пальцами по столу. Рёрхвалы тут же устроили охоту.

– Так значит, книга ни в чем не виновата? Только люди, неправильно понявшие написанное в ней? Или сознательно исказившие смысл. А ты решился прочесть и все понял. И теперь не можешь допустить, чтобы пострадал невиновный. Даже если это всего лишь сборник старых баллад. Вот что получается, когда вурд из древнего рода становится хронистом. А если он к тому же начитается разных книг… Ну что ж… Держи!

Пошарив в столе, Орм выложил браслет из какого-то светлого металла. Ничего особенного, кое-как скрепленные между собой широкие плоские звенья, которые мастер не удосужился украсить хотя бы самым простеньким узором. Только на одной пластине, на вид явно древнее прочих, посередине какая-то закорюка, будто в еще горячий металл кто-то вдавил большой изогнутый коготь.

– Не впечатляет? – спросил Орм. – Это тарг. Имеющий его при себе может открывать дверь в кабинет канцлера ногой. Но делать этого не советую, можешь не успеть предъявить свои права. Эта безделушка гораздо дороже, чем королевские скипетр и корона, вместе взятые. Тарг нельзя ни отнять, ни украсть, ни купить, ни принять в дар. И я не хотел бы быть тем, кто узнает, что за кара обрушится на того, кто осмелится причинить зло носителю тарга. Таких… хм… предметов всего несколько во всем мире. Говорят, сами Драконы дали их Снорри вместе с «Завещанием».

– Правда?

– Сказки для простых людей, – фыркнул командор ордена Багряного Дода. – До ремесел ли было Драконам, для которых тепло – жизнь, когда ледник накрывал землю? Но очень, очень удобные сказки. Весьма качественно сочиненные и поддерживаемые. Только знает об этом совсем мало людей. Хорошо отправлять с поручением человека, про которого думают, что он отмечен особой милостью Девятерых.

– Как я? – тихо спросила Герда. – Была девушкой, особо угодной Драконам?

– Нет. Ты была всего лишь символом. Вроде храмовой статуи. Красивая, посмотреть приятно, порождает в душах верующих должный восторг и благие чувства, а практической пользы никакой. Ларс же будет работать на орден. Тихо! Я уже сказал, что не собираюсь запирать вас в цитадели! Драконам можно служить, оставаясь в миру. Доду тоже. Сидите в своем Гехте в обнимку хоть до самой смерти от старости, только, хеск Къоль, не вздумай бросать уроки фехтования и наедать пузо на пирогах, ибо в любой момент тебя могут призвать на службу. И не воображай, что задания будут пустяковыми.

– Что я должен делать? – После того, как Орм сказал, что мы можем вернуться домой, я готов работать на орден верно и самозабвенно. Но согласен не на все.

– Не бойся, ничего, что противоречит законам короля и человеческим. Наоборот, мерилом будет служить твоя совесть. Куда?! – Командор успел перехватить рёрхвала, ловко потянувшего тарг к краю стола. – Надевай-ка уже от греха подальше.

Холодный металлический браслет свободно болтался на запястье.

– Зайдешь в кузницу, пусть мастер подгонит тарг по руке. Не думай, не с мертвеца. Он вообще-то расстегивается. Вот тут, под пластинкой, что-то вроде защелки. Кузнец пока что уберет несколько лишних звеньев. Потом закрепит застежку. И никаких отрубленных рук. Обычно носители тарга все же помощнее… постарше…

– Никогда не слышал о таком, – сказал я, разглядывая символ земного могущества.

– Конечно. Простому хронисту из провинциального города не положено, да и не нужно. А вот твоя сестра и ее благоверный наверняка с этой вещью знакомы. О тарге знают только люди, обладающие достаточно высоким положением. И властью. Затем тарг и нужен. Сейчас без него никто с тобой и разговаривать не станет. Вот лет через десять – может быть. Так что надо делать… Видишь ли, отреченные книги действительно существуют. И время от времени какая-нибудь из них приходит к людям. Ничем хорошим это не кончается. А иногда бывает, что из обычной книги, просто забытой или малоизвестной, делают чудовище. И люди верят, потому что боятся прочитать ее сами. От страха они начинают поклоняться книге. Или стремятся ее уничтожить. В таких случаях судьба книги, да и людей, зависит от того, кто обнаружит ее первым, раньше, чем ересь расцветет. Я могу назвать не меньше десятка апокрифов, от которых остались лишь упоминания в хрониках. Были и есть среди них такие, что действительно опасны. Но слишком часто наш мир теряет что-то безвозвратно – знание или просто красоту слова. Ордену нужен человек достаточно осведомленный, чтобы не пришлось открывать ему новые тайны, – Орм скроил многозначительную мину, – умеющий хранить секреты, честный, имеющий свое мнение. К сожалению, большинство наших адептов воспитаны орденом в соответствии с его целями и надобностями. Они или суровы и бескомпромиссны, или излишне милосердны, готовы признать воплощением невинности все и всех, кто не пытается сразу откусить им голову. Нужен человек, не участвующий больше ни в каких делах храма, только читающий книги, не боящийся этого, готовый защищать их. Если такой признает книгу опасной, она будет уничтожена без сомнений и сожалений.

– А если нет?

Орм пожал плечами:

– В храме хорошая библиотека. И помни: носители тарга никогда не бывают для ордена разменной монетой.

Рёрхвалы забрались к Орму на плечи и наконец угомонились. Наши в Гехте, наверное, уже обалдели от необходимости гулять с Вестри каждое утро…

Тарг уже не холодил руку, будто напитался человеческим теплом. Всю оставшуюся жизнь разыскивать, читать и защищать книги…

– Ну раз так… – задумчиво протянул командор, заканчивая неизвестно какую мысль. – Тогда завтра с утра и отправимся.

– Куда?

– К канцлеру Секъяру. Негоже держать человека в неведении. Разозлится еще сверх меры.

– А вы с нами?

– Конечно. Надо ж убедиться, что тебя все-таки не прикопали где-нибудь под стеной Северного бастиона. К тому же… – Орм помедлил, словно что-то решая или прикидывая. – Должен же я все записать.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Иногда жить одному совсем неплохо. День строишь по своему разумению и возможностям, ешь и спишь, когда захочешь, ни под кого подстраиваться не надо. Только вот приготовлением пищи и многими домашними делами тоже приходится озабочиваться лично. Спасибо, хоть о чем-то Гудрун заранее побеспокоилась.

Домоправительница, после отъезда Герды решительно сосланная в Къольхейм, хоть и кляла Оле всяческими нехорошими словами, но все же оставила капитана с провиантом. На леднике плотными рядами лежали пельмени в количестве, которого хватило бы на неделю всей городской страже. Доставай сколько нужно и хоть вари, хоть в масле жарь. Очень удобно.

Оле Сван предпочитал варево. И над сковородкой, следя, чтобы кушанье не подгорело, стоять не надо, и получившийся попутно бульон похлебать приятно.

Вестри в нетерпении часто переступал передними лапами.

– Варится, – объявил ему капитан. – Десять минут. Остынет, и дам.

Вообще-то пса кормили чем-то другим, но стряпать для него отдельно Оле был не в состоянии. Служба, домашнее хозяйство, кхарн Шевран, да еще с псиной два раза на дню гулять. Насколько проще была жизнь, когда много лет назад молодой и бессемейный Оле Сван обитал в казармах на казенном коште.

Сварившиеся пельмени Оле честно раскидал на две миски и, попробовав, не горячо ли, поставил одну перед Вестри. Хоть какая-то компания.

Непривычно Свану есть вот так, одному, наскоро приготовленную снедь. В казарменной столовой и трактире всегда многолюдно и суетно, дома, если никого больше нет, почтенная Гудрун садилась напротив «хоть ложку подержать», а то собиралась вся семья, и вроде бы бестолковый, но приятный разговор летал словно мячик, который бросают друг другу, а хозяйственная домоправительница считала делом чести выставить на стол по меньшей мере три горячих блюда, не считая десерта.

Вестри, быстрее всех расправляющийся со своей порцией или оставляющий ее на потом, бродил под столом, черный принюхивающийся нос выныривал то у одной, то у другой тарелки. Все ругались, что избаловали собаку, но тут же совали вымогателю вкусное.

Пес быстро доел пельмени, вылизал миску и улегся у стола, пристально глядя на дверь.

– Скучаешь по хозяину, хвостатый? А помнишь, как Ларс тебя домой принес? И под одеяло посадил, чтобы ты согрелся, да и спрятать до поры. А Гудрун постель перестилать взялась. Ты хоть знаешь, что почтенную женщину чуть удар не хватил, когда такое чудо выскочило? И от неожиданности, и что помоечного щенка чумазого на стираные простыни сунули. Ларс тогда за тебя насмерть встал, убедил оставить. Потом вот Герду привел. Да и меня, можно сказать, на улице подобрал, если б не Ларс, так бы мы с Хельгой друг на друга и косились. Так что все мы, считай, из-за него в Хельгином доме собрались. А теперь из-за него же все и разбежались. Ну погоди, Ларс Къоль. Вот вернись только домой! Только вернись домой…

Оглянувшись на капитана, Вестри несколько раз стукнул хвостом по полу и снова уставился на дверь.

Оле задумчиво заглянул в кастрюлю, пытаясь понять, хочет он еще есть или лучше убрать сваренные пельмени, а потом пожарить их или еще что-нибудь сделать. При Гудрун было просто: она ставила перед капитаном тарелку с едой, а стоило расправиться с поданным, подкладывала добавку. А сейчас…

Оле решил предоставить право решать Вестри, но пса в кухне не оказалось. Выбежав в прихожую, он напряженно обнюхивал входную дверь. Кто-то стоит на крыльце?

Сван потянул дверь на себя за несколько секунд до того, как ее толкнули с улицы.

– Хельга? Вот те раз! Пельмени будешь?

Хельга никогда не была хорошей женой, и даже не пыталась таковой казаться. Вместо того чтобы приготовить и подать мужу барк, она дождалась, пока Оле принесет на стол кувшин с кипятком, и лишь насыпала в кружки толченую кору голубой сосны, а потом свернулась на диване калачиком, подобрав ноги в толстых шерстяных носках. Заливать заварку водой опять же предоставила супругу. Тому стоя было удобнее.

– Оле, что было здесь? Где Герда, Гудрун?

– Гудрун я отвез в Къольхейм. Герда в храме Дода. О чем-то с тамошней ведьмой толковать затеялась. Сильно знающая, говорит, тетка. И прекрасно, что все вот так. Не хотел бы я, чтобы дочь моя видела, что за личности тут ко мне являлись и как я с ними торговался.

– Успешно?

– Нет. Вспомни предыдущую облаву, ведь тогда те, кто действительно что-то знал, не рассказали ничего. К тому же Пятке сейчас не до этих дел. Умер старый крысиный король.

– Да ты что! – Хельга аж привстала с дивана. – Когда?

– За неделю до ареста Ларса.

– Получается, что, даже если бы мой брат исхитрился здорово осложнить жизнь кому-то из подснежников, они не стали бы мстить сейчас?

– Да они теперь хрониста пуще наследника престола беречь будут! Была б воля, в тонкий войлок завернули и в хрустальном ларце хранили. Союзнички нашлись, к фунсовой теще их на сковородку!

У преступного мира свои законы и обычаи. Когда умирает крысиный король, глава темного дна города, и сход выбирает на его место нового, а члены тайных гильдий приносят клятву верности и послушания, при этом должен присутствовать хронист. Только свидетельство того, кто никогда не лжет, позволяет признать власть очередного повелителя подснежников законной.

– Так что с этой позиции за Ларса можно не беспокоиться. Ладно, Хельга, с этим понятно, у тебя что?

– Оле, я не смогла, – ответила Хельга, глядя на кружащиеся в кружке кусочки коры. – Не смогла спросить короля, как должно. Мы говорили. Он не призывал меня к благоразумию, не напоминал о долге вурдов, не объяснял, что Ларсу уже не помочь, а если Къоли поднимут мятеж и оставят Барсов перевал, может погибнуть много невиновных людей. Он просто дал понять, что согласится принять мой вызов. Как человек, который не считает свой поступок правильным и хорошим, но у которого не было выбора. Я не смогла, Оле. Я во второй раз предала своего брата.

– Э, Хельга, любовь моя, ты только Ларсу такое как-нибудь не ляпни. Все действительно затеял Его Величество?

– Нет, Хегли Секъяр, канцлер. Знаешь, я училась с ним в Университете. Он был одним из лучших студентов. К тому же умен, хитер, хладнокровен. Но я и подумать не могла, что Секъяр так запутает Ларса.

– Твой брат сам не врет, вот и верит всему, что скажут.

– Вернется, будет все мои студенческие конспекты наизусть учить. Чтобы знал, что является юридически правомерным, а что нет. Это ж надо, на одной и той же льдине два раза загреметь!

– А может, сразу в Университет брата сдашь? Ему там обрадуются. А нам будет пять лет покоя. А еще лучше прямо в Арахену пристроить. Там-то уж точно ничего не натворит. Нет? Правильно, нечего ему там делать, это все же не наша каталажка. Хронист… Что стоило Торгриму остаться? Ушел, сохранил тайну, выполнил долг хрониста. Бросил город на необученного щенка. Нам-то всем как теперь жить? Кстати, кроме тебя Тильда в Гехте никто не видел.

– Торгрим не был здесь.

– А кто тогда?

– Хегли Секъяр. Приезжал, смотрел, примерялся. Это его я видела недалеко от нашего дома. Они с Торгримом не очень похожи внешне, но типаж один. Издалека, в сумерках… Оле, мы же все ждем, что Тильд однажды вернется.

– Эх, Торгрим, Торгрим… – горестно повторил Оле Сван. – Так что канцлеру королевства понадобилось от Ларса?

– От брата ничего. Он действительно стал приманкой, средством заставить меня работать с Хегли Секъяром. Добровольно я бы не согласилась. А ему нужен был сыщик. Не ищейка, а, как выразился сам канцлер, ум, способный постичь даже чуждые мысли. Я сидела, словно узница в башне, а Хегли сообщал мне все, что его агентам удавалось узнать о Ждущих.

– Опять?!

– Да, Оле, канцлер Секъяр решил окончательно разделаться с сектой. А я должна была изучить все, понять, начать думать, как еретики. Из меня получилась бы совсем неплохая адептка. Вычислила несколько лежек и мест сборищ, а Хегли со своими людьми нашел подходящие в городе. Я ни разу не ошиблась, Оле. Но ни одного злодея не поймали. Пустые ухоронки и дома. Все это время мы с Секъяром протряхивали столицу, двор и всех сколько-нибудь заметных в городе людей сквозь мелкое сито. Безрезультатно. Видели явные следы пребывания сектантов в Бьёрнкроге, у нас было достаточно доказательств их вины. Но еретиков кто-то предупреждал.

– Кто? Нашли?

– Гро, старая нянька короля. Сидела у камина, вязала, иногда вдруг начинала костерить нас на чем свет стоит. А сама слушала все, что мы говорили Хрольву. А потом шла на рынок, в лавку некой очень почтенной женщины. Давно уже ее посещала, та якобы ворожила на счастье королю. Теперь этой почтенной женщины, естественно, и след простыл.

– С бабкой что?

– Ничего, Оле. Кто ж будет наказывать древнюю старуху, тем более убежденную, что действовала она на благо своего питомца? Гро сама все рассказала, слышал бы ты, с какой гордостью. После этого все удалось. Гро была единственной, кого пощадили. Столица, Оле, там все должно быть внушительно, впечатляюще. Чтоб запомнили и внукам своим рассказали. Но проклятый апокриф мы так и не нашли. И боюсь, теперь он у Ларса.

– А сам Ларс где?

– Никто не знает. Он был на Птичьем и, Астрид говорит, забрал из тайника какую-то книгу, которую хотел отдать Хегли Секъяру или отвезти в храм Дода. Мы разминулись с братом в Рёнкюсте. Ларс уехал из хейма, но в Бьёрнкроге так и не появился. Равно как и в храме. Астрид изругала своего благоверного, но на самом деле вина моя, надо было не только Рагнара предупредить, чтобы с Ларса глаз не спускали. Или самой дождаться брата в Рёнкюсте. А я… отправилась ловить еретиков.

– Так, что у вас там дальше было?

– Когда все закончилось, я вызвала Хегли Секъяра на дуэль.

– Отвела душу?

– Нет. Тут тоже… не получилось. Канцлер не мог отказаться от поединка, но так же не мог причинить вред женщине. То и другое – бесчестье. Он принял мой вызов, вышел на утоптанную землю. И не сделал ни одного выпада. Только защищался. Даже когда я сама давала ему возможность атаковать, стоял в оборонительной позиции. Демонстративно. Я была благодарна королю Хрольву, когда тот остановил поединок.

– Считаешь, что все зазря?

– Почему же? – Хельга поставила на стол пустую кружку и откинулась на диванные подушки. – Каждому действительно далось по надобе его. Я получила сатисфакцию. Король Хрольв – еще одну клятву вассальной верности. Хегли Секъяр если и не ликвидировал секту окончательно, то нанес ей мощный удар. Земля Фимбульветер получила очередную меру покоя и порядка. Все мы оказались мастерами своего дела. Все это будет записано в хроники Бьёрнкрога. Оле, а что город?

Сказала так, будто продолжала только что начатый разговор, будто не было вечера и ночи, когда они со Сваном с молчаливого взаимного согласия отодвинули все дела семьи, города и мира на потом. Ох, Хельга Къоль, любимая женщина, главный прознатчик Палаты Истины…

– А что город? Стоит, тебя дожидается. Хесса Къоль, на службу пора.

– Хорош у меня муженек, – проворчала Хельга, поднимаясь и скручивая косу на затылке «розой». – Только и смотрит, как бы из дому слинять.

– Так я тоже мастер. И не один иду, с женой.

Уже в прихожей, подавая Хельге плащ, Оле Сван сказал:

– Не переживай, солнце. Канцлер хитрый, зато ты умная. Отобьем брата. И… Я не говорил Ларсу, но знаешь, Хельга, если твоему брату придется в бою прикрывать мне спину, я буду спокоен.

Глава 17

Глава 17

Несмотря на слова Орма, в путь мы отправились только через два дня. Во-первых, надо было набраться сил, чтобы при ходьбе не заваливаться на все четыре стороны поочередно, во-вторых, командор настоял, чтобы я добивался аудиенции у короля, а негоже представать перед Его Величеством, когда смахиваешь на собственный призрак. Я выпросил у Ингрид зеркало и долго разглядывал себя. Н-да, лежащие на леднике жертвы уличных ограблений краше выглядят. Храмовый лекарь Тарий смазывал ссадины и обморожения какой-то жуткой щиплющей мазью, и следы битвы за жизнь в горах постепенно заживали и сглаживались, но не так быстро, как надо бы.

А вот к Хегли Секъяру я бы явился и, завывая замогильным голосом, потребовал бы от канцлера ответа за все его деяния. Жаль, не удалось.

До Бьёрнкрога добрались без приключений. Было впечатление, что алая мантия Орма распугивает не только притаившихся вдоль тракта разбойников, но и хищников, и нечисть и усмиряет самые силы природы. Даже неизбежные в пути мелкие неприятности, вроде льдинок, набившихся кхарнам под подковы, не задерживали нас.

Встречные почтительно кланялись Орму, а после наверняка плевали на его след, чтобы отвести от себя внимание зла и зло то искореняющих. На нас с Гердой глядели кто жалостливо, кто неодобрительно, кто злорадно. Всякий, кто не облачен в алую мантию, но следует куда-то в сопровождении жреца Дода – законная добыча храма, невольный или сознательный злодей, человек, опасный для земли Фимбульветер, и кара его не минует. Теперь по всем трактирам неделю будут рассказывать об ужасных преступлениях наших и наказании, им воспоследовавшем. Интересно, что будет страшнее?

Орм же прямо лучился благостью, и если бы не цвет мантии, трудно было бы даже представить, что этот милый дедушка избрал служение Беспощадному Доду, а не Милосердному Леге или же вовсе покровительствующему детям Благому Берне.

Представляю, какое жуткое впечатление производило это на встречных.

Только на подступах к Бьёрнкрогу командор посуровел, подобрался.

– Когда встретимся с Секъяром, ты больше молчи. Отвечай как можно короче, и только на вопросы, лично к тебе обращенные. И без того уже на три удавки накрутил.

– А про Северный бастион правда?

– Я откуда знаю? – скривился Орм. – Это у самого Хегли надо спросить, где он трупы убиенных врагов государства прячет. И что из того, что про него болтают, правда, а что вымыслы чьей-то кухарки. Одно скажу: по доброй воле дел с хессиром канцлером иметь нельзя.

Во дворец мы отправились вдвоем с Ормом. Герда рвалась с нами, но ее решительно оставили в маленькой неприметной, но приличной и очень опрятной гостинице. Хозяева заведения, пожилая степенная чета, при виде алой мантии не выразили ни волнения, ни удивления. Верно, общались с командором не в первый раз.

На этот раз мы с Хегли Секъяром беседовали не в тюрьме, а в высокой башне без окон. Может быть, в том самом Северном бастионе. Орм самоустранился, принявшись с интересом исследовать внутреннее устройство неприветливого строения. Начинать разговор с канцлером мне пришлось одному, без помощи, поддержки и защиты.

Раньше я боялся Хегли Секъяра, почти как кхарн хрустального паука, не до истерики и визга, но дрожь сдерживать приходилось. Ну а теперь… Мне было почти все равно, как первый служитель королевства может покарать меня за то, что я сделал с «Соперником», но если он решит причинить зло тем, кто остался в Гехте или Къольхейме… Я вспомнил, как сменилась власть у кочевников. При входе в башню у меня не отобрали оружие, а дага выкована из хорошей стали, не затупилась даже после того, как я вырубал ею ступени в слежавшемся снеге. Я готов отвечать за свои поступки, но только сам, а за семью любому глотку перерву.

Канцлер выслушал меня молча, бесстрастно. Теперь, когда я знал, как умеет сидеть идолом Баккен, Хегли Секъяр еще больше напоминал Дракона. Но и пристальным взглядом в упор меня уже не испугать.

– Так значит, ты читал книгу? – спросил канцлер, стоило мне закончить рассказ. Странное что-то творилось с дикцией хессира Секъяра, даже последнее слово умудрился он произнести с каким-то змеиным шипением.

– Да.

– И сам, добровольно отправился в храм Дода, чтобы рассказать об этом? А сюда зачем явился? Надеюсь, не для того, чтобы убить чудовище?

Глупо, но я метнулся взглядом по комнате, выискивая врага. Горы приучили сначала замечать опасность и только после думать о ее реальности.

– Меня, – любезно пояснил Хегли Секъяр. – Уже зачисленного в беспощаднейшие монстры этого мира. Хотя тут немудрено было возжаждать крови и смерти. Ты зачем девицу озадачил? Лив просто рассчитывала весело провести время в дороге. Ты ж догадался отправить ее вестницей, дав понять, что чуть ли не держишь «Соперника» в руках, и встречайте меня в Рёнкюсте. Все о секретном деле выложил первой попавшейся девчонке! Мне пришлось срочно мчаться на побережье. А потом и второй раз, чтобы доподлинно выяснить, что же ты взял на Птичьем и какую отраву таскаешь по Фимбульветер, если еще жив, а не сгинул в Белом Поле. И удостоились жители Рёнкюста дивного зрелища: канцлер короля, ругаясь, скачет по мокрым камням. Мало того, твоя милейшая подруга Астрид пыталась меня утопить. Вместо «Здравствуйте, хессир канцлер, чем можем вам помочь?» – «За ноги да в воду!».

Хегли Секъяр не жаловался на жизнь. Он сбрасывал гнев. Если бы не говорил, то сейчас душил бы меня. Вернее, додушивал.

– Как ты умудрился пробраться через горы? – рявкнул он. – В это время года они в принципе непроходимы, особенно близ Фунсовых Рогов!

– Без Дракона, бывшего моим спутником, я бы не выжил.

Я чуть было не назвал Баккена по имени, но вспомнил, что его нет в каноническом списке. И про то, как девять его сородичей перебрались в долину, тоже уточнять не стал. Раз не спрашивают, так нечего лишнее болтать.

– И ты в благодарность отдал Дракону «Соперника»?

– Хегли, а ты чего злишься-то? – Орм подошел неслышно. – Уступи место старому человеку, – это уже мне.

Я поднялся, командор уселся на освободившийся стул, задумчиво подпер подбородок ладонью и снова обратился к канцлеру:

– Ты мальчика не пугай. Он такое видел и пережил, что иному ветерану тошно станет. Да и себя б поберег, чего так кипятиться? Ну забрали Драконы «Соперника», и слава им же. Они-то уж точно там ничего плохого не вычитают.

– Проклятая книга должна быть уничтожена.

– И ради этого ты нарушишь уединение Драконов, будешь чего-то от них требовать? А дальше что? Даже если ты сожжешь «Соперника» на главной площади, через год появится кто-то, кто заявит, что своими глазами видел отреченную книгу в целости и сохранности. Чтобы убедить всех в том, что апокриф сгинул, надо перестать искать его. Поводыря Геста Гастиса покарали сами Драконы. Гида Гремлъяд сгинула среди волн. Ларс Къоль ничего не знает, иначе ты не отпустил бы его.

– Насчет последнего я еще не решил.

– Ларс, подними руку.

Рукав сполз, открыв обхватывающий запястье тарг.

– Пойдешь против воли Драконов?

– Драконы-то тут при чем? – мрачно буркнул Хегли Секъяр. – Нет, не пойду. Если уж дед ваш хитрый орден раскурочить не сумел…

– Это точно, – согласно покивал Орм. – К тому же с пополнением у Драконов и прочими делами лучше разбираться вместе.

– Договор, командор?

– Договор, канцлер.

Они церемонно поклонились друг другу.

– А что будем делать с Къолем? – спросил Хегли Секъяр, пожимая Орму руку.

Герои книг в такой ситуации клали ладонь на эфес шпаги, показывая тем самым, что готовы сражаться за свою жизнь и свободу, или, если таковой возможности не было, улыбались гордо и презрительно. А я стушевался.

– Можно, пока решаете, я домой? Когда надо будет, вернусь, честное слово!

Канцлер Секъяр саркастически выгнул бровь.

– Хегли, кончай вредничать, – вступился за меня командор Орм. – Отпусти ребенка. Пусть отправляется домой, хоть в сознание немного придет.

– Ребенка? Он хронист, давший клятву всегда и обо всем говорить правду. Учитывая то, что Къоль теперь знает…

– Ты просто злишься, что какой-то мальчишка оставил тебя в дураках. Но если ты сам забудешь об этом, то никто и не проведает. Смири гордыню, канцлер. Ведь что ты, что ничтожная мышь равны пред ликом Девятерых.

– Ты мне еще «Завещание Драконов» процитируй! – зло фыркнул Хегли Секъяр.

– Какую страницу? – невозмутимо уточнил Орм.

В конце концов они все-таки договорились. Подозреваю, что, решая мою судьбу, канцлер и командор попутно умудрились выторговать друг у друга какие-то выгоды для королевства и ордена, а может, и для себя лично, но меня это мало занимает. Главное, разрешили ехать домой.

Но сначала был тайный скрипторий.

Холод в тайном скриптории – куда там снежным перевалам. А еще очень душно и темно. Тьма такая плотная, что, кажется, стоит протянуть руку, и ладонь упрется в темноту, как в стену. И оттуда, из тьмы, доносился голос. Чей? Канцлера Хегли Секъяра, короля Хрольва Ясного или Орма, командора ордена Багряного Дода? А может, они вопрошали меня по очереди? Не знаю. Дающий клятву не должен видеть своего восприемника.

Да, меня отпускают живым, решили не карать за то, как я поступил с «Соперником», и обещали не причинять вреда моей семье. Но прежде я должен принести клятву. Никаких документов и подписей, только слова. Честь вурда и честность хрониста.

– Клянешься ли ты никогда и никому не говорить, что видел Драконов?

– Да.

– Что они ушли из подземелий Гехта…

– Да.

– Не раскрывать места их нынешнего обитания…

– Да.

Я как-то исхитрился не только показать на карте теплую долину, но и назвать ориентиры пути через Западный Щит, хотя это ровным счетом ничего не значило ни для людей, ни для Драконов. Короткую прямую дорогу к новому обиталищу крылатых ящеров преграждают пики Фунсовых Рогов, а повторить мой маршрут вряд ли кто сумеет и отважится. Про него даже легенду не сложат – не потому, что тайна, просто никто не поверит.

Канцлер Хегли Секъяр и командор Орм, усевшись рядом, скрипели перьями, как прилежные ученики. Чернила замерзали, пар от дыхания вился белыми клубами, но мы подолгу не уходили из тайного скриптория, расположенного под башней Веселухой, где под самый сводчатый потолок уходили полки, заполненные книжными томами и свитками.

Что и как много из того, что мы считаем тайной, давно известно королевскому дому и храму Дода?

– Клянешься ли ты никогда и никому не открывать путь через Западный Щит…

– Да.

– Явиться по первому зову…

– Да.

– Молчать об увиденном…

– Да.

– Клянешься ли ты никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушать данного тобой слова?

– Да.

– Ларс Къоль, твоя клятва услышана и принята.

Свет обычной лампы, зажегшейся над дверью тайного скриптория, ударил по глазам сильнее, чем полуденное солнце в горах.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Из окна гостиницы видна городская площадь. Несмотря на вечерний час, она ярко освещена и многолюдна. Деловито снуют метельщики, служащие ратуши, какие-то пестро одетые люди, не иначе актеры из только что поставленного яркого балагана. Подъезжают и занимают заранее назначенные места фургончики торговцев.

Удивительно, как то, что происходит в этом чужом незнакомом городе, похоже на подготовку к празднику в Гехте.

Как-то вдруг оказалось, что до праздника Нюсне всего пять дней. Скоро по улицам потянет особым духом, образовавшимся из смешения запахов свежевыпеченных пряников, хвои зеленых пирамидок гранте, выращенных в оранжерее специально к празднику, клея и красок, которые используют, когда мастерят игрушки и украшения, и, конечно же, свежего снега.

Подходит удивительное время, когда стихают злые метели и становится теплее, снег уже не метет сухой колючей крупой, а опускается мягкими пышными хлопьями, и солнце светит достаточно, чтобы день отличался от ночи. А у людей сейчас полно забот. Нужно прибрать и украсить дом, накупить всего и не забыть отнести корзинку с вещами и снедью в храм Милосердного Леге, чтобы и у тех, кто беден, неустроен и одинок, тоже был праздник.

Кто-то отправится на городскую кхарню и, почесывая шишечки едва прорезавшихся рожек недавно родившихся беленков, выберет того, кто через пару лет станет верным спутником и помощником человеку на путях земли Фимбульветер.

Кто-то, волнуясь, будет выбирать бронзовое колечко Хустри, чтобы, пригласив на гулянье или бал в Университете девушку, которая давно уже нравится, сделать ей подарок-предложение.

Неделя радостной суеты до праздника, несколько дней пиров, развлечений, гостеваний после. Но главное – сам день нового снега и следующие за ним ночь и утро.

До вечера нужно суметь незаметно пробраться к камину и оставить возле него жестяные колыбельки Берне с подарками для тех, кого любишь. А еще – старый башмак. Пусть ниссе-домовой сложит в него все ссоры, обиды, неприятности и беды, случившиеся за год, а ровно в полночь хозяин выйдет на крыльцо и зашвырнет негодную обувку как можно дальше. Новый снег укроет следы, и зло не найдет дорогу обратно к дому.

А утром вся семья выйдет на простор, чтобы посмотреть, как всходит солнце. В это время думают о дорогих людях, которых нет рядом, но каждый из них сейчас тоже глядит в ту сторону, где над родным городом разгорается заря.

Но таких, отсутствующих, немного, надо совсем не иметь совести, чтобы не постараться приехать на праздник Нюсне домой.

Герда зябко повела плечами под пуховой шалью. В горах и в Белом Поле вдвоем было теплее, чем в этой уютной гостинице – одной. Скорей бы Ларс вернулся! Когда уходил, подхватилась было следом, даже крикнуть что-то попыталась – тоже, жена властная! – а он оглянулся, посмотрел строго:

– Давай так, милая моя, хорошая: дома я тебя слушаюсь, а за порогом ты меня.

И ушел вместе с многозначительно хмыкнувшим командором Ормом.

Ушел, как будет уходить снова и снова. А ей ждать, вглядываясь в белый свет или ночную тьму за окном. Или идти следом, стараясь помочь, уберечь, сделать то, что под силу водяной ведьме.

Даже такие умные и проницательные люди, как командор Орм, иногда ошибаются. Он решил, что девчонка-тихоня испугалась вдруг доставшихся ей возможностей, не знает, что с ними делать. Ее маленький мирок не может вместить этой мощи, и потому проще отказаться.

Что же, орденец прав, девочка и девочка, так лучше. И сила эта ведовская не так проста. Негоже ее сразу хватать, тут приглядеться надо, подумать, потихоньку пробовать. Но и отречься от дара ведьмы нельзя. Это не только возможность слиться со своей стихией, но еще и испытание, подтверждение того, что ты хочешь стать ведьмой. А еще понимание, зачем тебе это нужно. И насколько. Нет нужды отдавать жизнь ради того, без чего вполне можешь обойтись.

Да и не только жизнь – отдать нужно действительно все: душу, тело, мысли, чувства. Отдать, не зная, что тебе вернут. И какой ты станешь.

Орм и прочие бывалые люди считают, что ведьмам нужны власть и могущество. А Герда решилась всего лишь ради жизни и судьбы одного мальчишки. Лучшего на свете.

Вдруг подкатили слезы. Герда торопливо сунула руку в карман за платком, но пальцы наткнулись на гладкий бок стеклянной склянки. Приворотное зелье, тоже вода.

Дающая власть.

Ну что плохого в том, чтобы прожить жизнь рядом с любимым человеком, без опасностей и тревог? Чтобы смотрел только на меня, мои речи слушал, обо мне думал…

Ведь и Драконы возжелали покоя!

Но это был их собственный выбор.

Нет, нельзя поступать так нечестно!

Никогда, ни за что не отпущу Ларса в беду, не откажусь от него, не отрекусь, не предам. Не удастся всюду следовать за ненаглядным – так просить его остаться, уговаривать, плакать, в конце концов, научиться ругаться, но не обманывать!

Боясь передумать, Герда рванула вниз раму окна и, размахнувшись как смогла, отшвырнула склянку прочь. Блеснув в свете фонаря, та ударилась о брусчатку, разлетевшись на осколки и брызги.

– А наутро на месте, где прежде стоял Бьёрнкрог, плескались воды бездонного озера. Нет?

Ларс стоял рядом, опершись рукой о стену. Поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату, вошел, приблизился, а она ничего не слышала.

– Нет? – повторил он.

– Нет.

– Хорошо. Жаль было бы, красивый город.

Ларс улыбнулся и, усевшись на подоконник, устало опустил ресницы. Герда, уронив руки, смотрела на него.

И так от природы белокожий, сейчас Ларс был бледен в синеву. Все милые веснушки на переносице стали особо заметны. Волосы выбились из хвоста и растрепались. На губе темная полоска подсохшей крови.

– Герда, меня не били и по-другому никак не мучили. Просто говорили. У нас попить что-нибудь есть?

Метнувшись к столу, Герда схватила стоящий на нем кувшин. Уже подав наполненный стакан, поняла, что налила молоко. Ларс его терпеть не может… Естественно, что в комнату юной приличной девушки вряд ли принесли бы пиво или что-то вроде того, но могли бы холодный барк или простую воду…

Ларс, однако, выпил молоко, словно не заметил. Опустил руку с пустым стаканом на колено.

– Я клятву дал. Потом расскажу. Ерунда какая-то, чувствую себя так, словно меня Оле целый день с оружием гонял! Зато теперь все точно закончилось, Герда. Нас отпустили, король отпустил. «И препятствий ему впредь не чинить». «Ему» – потому что только обо мне говорили. Орм как-то все ловко вывернул, о тебе ни слова не было. Бояться нечего. А вообще они тут нашей Хельге обязаны, как родительнице. Канцлер новую облаву на Ждущих затеял, а сестрица всю грибницу вычистила. Секты больше не существует. Сказать не могу, как я этому рад. Не из-за еретиков, ну их совсем, – из-за «Соперника». Про него теперь никто плохое говорить не будет. Фунс знает, какую чушь несу, да? – Ларс недоуменно взглянул на стакан из-под молока. – Главное, мы теперь можем вернуться в Гехт. Или хочешь, останемся здесь ненадолго, погуляем, посмотрим?

– Барка хочу! – тихо и страстно сказала Герда. – Из своей кружки. Ларс, хватит с нас силы и власти, поехали домой.

Глава 18

Глава 18

Из Бьёрнкрога мы, можно сказать, сбежали. Едва дождавшись рассвета, я сам оседлал Скима, сам вывел его из кхарни. Торопились так, будто покинутую гостиницу мы обокрали, а вовсе не оставили на столе вполне приличную сумму денег. Хорошо еще, что увязавшийся за нами Орм пообещал уладить все дела.

Только зря спешили. Стражник у городских ворот уперся, напрочь отказываясь выпускать кого-либо раньше положенного времени. Ни знак хрониста, хрустальный дракончик-чернильница, на этого истукана не подействовал, ни алая мантия жреца Дода. Пришлось ждать рассвета и попутного каравана.

– Я бы посоветовал вам все же держаться проезжих трактов, – сказал на прощание Орм. – Опасность не так велика, да и времени в конечном итоге займет меньше, чем если ехать напрямки, через целину.

– Что-то подсказывает вам, что мы захотим срезать путь?

– Не что-то, а чутье старого человека, не раз делавшего глупости, но все же сумевшего дожить до своих лет. И постарайся впредь избегать избитых книжных штампов. В твоей будущей жизни они вреднее домовой моли.

– Скажете еще что-нибудь в напутствие?

– Не наглей. – Орм погрозил мне пальцем. – Что еще? Не много радости людям знать, что жрецы Багряного помнят о них, но все же передай мой поклон Хельге и капитану Свану. А сам в случае чего хватай Герду в охапку – и в храм. В полноценные члены ордена. От Дода выдачи нет.

– Но и обратного пути тоже.

Если бы не Герда, я бы точно пренебрег добрым советом Орма и, плюнув на все опасности и сложности пути, равно как и на здравый смысл, так и ломанулся бы напрямки через Белое Поле. Домой, подальше от Бьёрнкрога и хессира канцлера. Но человеку семейному надлежит ехать с караваном, чинно и спокойно.

К вечеру добрались до знакомого, ставшего почти родным трактира. Я наконец узнал, как он называется: «Уютный приют». С ума сойти, какая у людей фантазия!

Здесь заночевали, а утром снова двинулись в путь. В дороге ничего волнительного не случилось. До города добрались спокойно, а до дома тем более.

Стоя на пороге, я машинально вытащил из сумки хрониста ключ и замер. Столько передряг прошел, жизнь изменилась, а вещица уцелела. Держу в руках как ни в чем не бывало…

Я растерянно взглянул на Герду. Она тоже смотрела на ключ и улыбалась. Ничего не сказала, но я понял: «Да, Ларс, это наш дом. Мы вернулись. Счастливые мы люди, Ларс!»

Замок, как всегда, щелкнул два раза. Взявшись за руки, мы вошли в дом.

В прихожей тишина. Играют на стенах блики, отбрасываемые наполненными водой хрустальными сферами, тянет с кухни запахом свежей выпечки, висят на крючках куртка Оле и плащ Хельги. И никого живого.

Наклонившись, я поднял с пола кожаный мячик Вестри.

Все будто в утро моей несостоявшейся дуэли с Халлькелем Керъяром. Гудрун на рынке, Хельга решила дать мне выспаться и сама отправилась гулять с собакой. Оле Сван сейчас спустится сверху, неся перед собой наполненный снегом таз.

Дверь, ведущая к лестнице на чердак, распахнулась от пинка, и в проеме завозился капитан стражи, двумя руками удерживающий медную посудину. Хоть что-нибудь изменилось?

Сван наконец смог совладать с норовящей захлопнуться дверью, протиснулся в прихожую и отвел взгляд от своего таза.

– А, вы. Вернулись. Не сомневался. Ну, дети мои, что хорошего скажете?

– Оле, ты стал тестем.

ЭПИЛОГ

Город строили быстро. Не то слово – торопливо. Возили камень, обтесывали, складывали стены, нимало не заботясь о красоте. Обо всяких изысках можно будет подумать после. Если выживем. А если нет, то мертвым безразлично, сколь роскошно украшена их гробница.

Высокие стены, узкие улицы, приземистые дома, жилые вперемешку с лишенными окон, похожими на закрытые сундуки строениями: амбарами, складами, хранилищами. Частных немного, в основном безликие казармы, приюты. Людей здесь пытаются собрать и сохранить так же, как запасы зерна, топлива, оружия. Так же как рукописи и книги.

Новый город должен стать форпостом, центром будущей обороны. Только воевать на этот раз люди собирались не с себе подобными.

Бьёрнкрог, коготь ворона. Именно на этом месте вспугнутая птица чуть было не лишила короля Хлодвига глаза, а потом с гневным карканьем закружила у монарха над головой. В прежние времена это сочли бы дурным знаком, но сейчас бедам уже не нужен вестник, и так идут одна за другой. Случившееся толковали по-новому: птица защищала свое гнездо, а если уж решила выводить птенцов именно здесь, то вот он, край безопасных земель. Дальше на северо-запад они пустынны, все живое давно ушло оттуда, спасаясь от неспешно, но неудержимо наступающего ледника. Все, кроме глупых неверящих людей.

Здесь, на рубеже, ворон найдет себе поживу, и его потомство будет в безопасности.

Новые приметы, новые божества, новая родовая знать. При дворе короля Хлодвига нынче имеют влияние не те, кто может назвать имена десятка поколений предков, а люди знающие, думающие, рукастые, хорошо разбирающиеся в какой-нибудь науке или ремесле. А еще отчаянные, смелые, преданные лично монарху.

Сейчас один из таких сподвижников стоял перед Хлодвигом.

– Они закончили, Ваше Величество. Люди очень старались, хотели успеть.

Король быстро, но внимательно просматривал лежащие перед ним исписанные разными почерками листы.

– Архитектура… Навигация… Это важно, хотя в ближайшее время вряд ли хоть один корабль сумеет отойти от наших берегов… Тем важнее сохранить. Горное дело. Растения. Эти новые животные, кхарны… Про них удалось узнать так много? Это воистину чудо, Снорри. Знания бесценны. Но, – король недоуменно поднял глаза, – здесь нет ни одного имени. Кто писал эту книгу, канцлер Эдл?

– Ваше Величество, эти люди заслуживают высочайшей награды, но имена их не будут известны современникам и тем более потомкам. Только священная книга сможет пережить грядущие страшные времена. Люди должны думать, что о них позаботились сами Драконы.

«…И так Снорри Угодный Драконам записал все, что сказал ему мудрый Виден. И удалились Девятеро на пути, им ведомые, оставив людям в помощь и поддержку „Завещание Драконов“».

Следующая книга цикла - Хойя.

https://author.today/work/384929

Предыдущая книга цикла - Дела семейные.

https://author.today/work/369285

ГЛОССАРИЙ

Глоссарий

Вурды – знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» – сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан – община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличие от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри – символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое – свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Палата Покоя – служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство – старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники – бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные, например, Нюсне – день нового снега; Сольверст – праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане – совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение. Ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде, с разрешения его властителя, могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе – вежливое обращение. Особая мера уважения – хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

Драконы

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде, именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

Время

Год – состоит из 361 дня, разделен на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Мегдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Горностая – от 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона – с 10 до 11 часов вечера.

Время Совы – от часа до двух ночи.

Время Кожекрыла – от 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки – от 3 часов ночи до 4 утра.

Время Петуха – от 4 до 5 часов утра.

Время Песца – от 5 до 6 часов утра.

Время Собаки – от 6 до 7 часов утра.

Время Орла – от 11 до 12 утра.

Время Солнца – с 12 утра до 1 дня.

Время Кхарна – от 3 до 4 часов дня.

Меры длины

Версе – расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,7 метра.

Станд – расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде – расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге – длина, равная указательному пальцу человека, примерно 8 сантиметров.

НЕЛЮДЬ, НЕЧИСТЬ, НЕЖИТЬ И СКАЗОЧНЫЕ СУЩЕСТВА

Безымянная нечисть – настолько древняя, что люди забыли её имя и повадки. Питается душевной болью, отрицательными эмоциями. Нечисть вселяется в человека во время сна или беспамятства. Потом идет к тому, кто дорог жертве и говорит или делает что-то такое, что может смертельно обидеть. Она всегда чует, как ударить по самому больному.

Большой Краккен – морское чудовище. Может выходить на берег и там, затаившись, подкарауливать людей. Если человек приблизится, Большой Краккен хватает его. Он не убивает жертву, но та сама становится краккеном.

Буранник – снежная нечисть. Может прикинуться человеком и прийти в его дом. Убивает холодом.

Варульвы – сказочное племя злых колдунов.

Виверна – мифический монстр, имеет одну только заднюю пару конечностей, вместо передней перепончатые крылья. В отличие от Драконов, почитается существом коварным, злобным и враждебным людям.

Водянухи - морская нечисть. Своими плясками на волнах вызывают океанские шторма. Сладкими песнями заманивают моряков на скалы.

Горбатый Дудочник – подземная нечисть. Своей музыкой подчиняет людей, лишает воли и разума, после уводит за собой. Не переносит крепкой брани.

Горгульи – «порождение живого камня». Крылатые существа, тайно летающие в ночи полнолуния. Приносят Драконам новости из мира людей.

Грифон - мифическое крылатое существо с туловищем льва и головой орла.

Делсе – древнейшая после Драконов нечеловеческая раса земли Фимбульветер. Почти полностью истреблены в войнах с хойя.

Догадливый Нильс – герой сказок. Находчиво отвечая на хитрые загадки, добыл в жены принцессу.

Инкуб - распутная нечисть, ищущая сексуальных связей с женщинами.

Колодезная нечисть – обитает на дне колодцев. Выглядит отвратительно – раздутая, зеленая, пупырчатая. Длы человека не опасна, но может оборвать спущенное в колодец ведро или, ухватившись за него, подняться и здорово напугать.

Ледяная Дева – героиня сказок, повелительница всей нежити и нечисти Белого Поля. По описаниям – прекрасная женщина с белой кожей, очень светлыми глазами и волосами.

Ледяная русалка – живет подо льдом замерзших озер, в прибрежных водах океана, летом переселяется в образовавшиеся на месте таянья снегов ручьи. Заманивает, убивает и пожирает одиноких путников, но может полюбить человека и даже стать его женой.

Лейф Обреченный (Лейф Обрученный) - шкипер из корабельного клана Гремлъяд. По легенде обручился со Слепой Хозяйкой (океаном) бросив в волны золотое кольцо, но нарушил клятву верности, женился на простой человеческой девушке, и за то обречен вечно скитаться. По одной версии встреча с карбасом Лейфа предвещает беду, по другой – он наоборот торопиться предупредить мореходов.

Лунный волк – сказочный персонаж, забирающий детей, которые не хотят спать ночью.

Метелицы – снежные духи в обличии прекрасных девушек. Подстерегают путников в Белом Поле и с поцелуем забирают тепло и жизнь.

Мировой Змей - по легенде трижды обвивает своим телом Видимый мир, не позволяя водам океана стечь Безмолвную Бездну.

Мросы – городская нечисть. Одна большая пасть, будто висящая посреди снежного вихрика. Зовут человека из-за падающего снега, когда тот подходит, впиваются.

Натлинги – мелкие злые духи, насылающие ночные кошмары.

Ниссе – домовой. Охраняет жилище и обитающих в нем. Людям не показывается, но по поведению ниссе можно гадать о будущем.

Призраки – неупокоенные души людей, умерших внезапно, не осознавших свою смерть.

Пустошные тролли – снежные карлики, покрытые смерзшейся в сосульки длинной шерстью. Обладают острыми когтями и зубами. Чуют человеческое тепло и живую кровь. Нападают скопом и разрывают жертву на куски.

Сигрива-Златопряха – героиня сказки, искусная мастерица. Чтобы избежать брака с вражеским предводителем, попросила у того отсрочки свадьбы, пока не спрядет всю шерсть, находящуюся на прялке. Когда шерсть закончилась, Сигрива отрезала собственные косы. До сих пор прядет где-то в потаенной пещере, а отрезанные волосы за день отрастают длиннее, чем были.

Скотья смерть – нечисть, насылающая падеж на домашних животных.

Слепая Хозяйка – воплощение океана.

Слимбы – морская нечисть. Нападают на карбаса, не позволяют им двигаться. Насылают колдовской туман, сбивающий с курса.

Сосун – крылатый змей, прилетающий к женщинам, тоскующим по мужьям, находящимся в долгой отлучке, и принимающий облик любимого. Женщина, вступившая в связь с сосуном, начинает чахнуть и скоро умирает.

Старые Кости – ходячий скелет, обитатель забытых могил.

Стурмы – каменные великаны, обитают в горах.

Суккуб – нечисть, соблазняющая мужчин.

Сюгда – нечисть, насылающая моровые поветрия. Сюгды похищают из колыбелей человеческих младенцев и подкидывают на их место своих. Когда нечисть вырастает и входит в полную силу, в месте, где она обитает, начинается эпидемия.

Тевсет – обитательницы заброшенных замков. Красивые девушки с седыми волосами длинными и спутанными настолько, что расчесать их можно только кхарновыми вилами. Если человек случайно попадает в обиталище тевсет, он забывает свою прошлую жизнь, но может вовремя откупиться железным гребнем. Дети тевсет и смертных возвращаются в мир людей и становятся великими героями.

Тиллы – обитатели Безмолвной Бездны, места посмертного наказания грешников. Приходят в Видимый мир, чтобы творить зло. Считается, что тиллы забирают детей, которые на десять и более лет младше своих братьев и сестер.

Турсы – подземные великаны.

Упырь – «злой покойник». Получается из человека, не погребенного должным образом. Пьет кровь, ест человеческое мясо.

Урб – дух человека, при жизни преданного великой любви или ярости и не успевшего утолить их. Возвращается в Видимый мир, чтобы завершить свое дело.

Утбурд – злой дух погубленного младенца.

Фунсова теща – нечисть, одновременно считающаяся наиболее зловредной, и в то же время – героиня многочисленных баек и веселых историй.

Фунсы – одна из первых нечеловеческих рас. Воевали с хойя на стороне людей. После загадочным образом исчезли. До принятия культа Девяти Драконов считались богами. Теперь – мелкая нечисть, вредящая людям и подбивающая на неблаговидные поступки.

Хлына – городское чудовище, охотящееся по ночам. Похожа на человеческий скелет, обтянутый лохмотьями кожи, со звериным черепом на плечах. Быстра, сильна, практически неуловима.

Хойя, Живущие в холмах – одна из первых нечеловеческих рас. Враждовали с делсе, и почти полностью истребили их. Поработили первых появившихся в земле Фимбульветер людей. После восставшие люди в союзе с фунсами победили хойя и оттеснили их в полые холмы. Смертны, но не знают старости.

Холодные ловчии – духи погибших моряков, попавшие в свиту Слепой Хозяйки.

Хотбрук – погибший воин, непогребенный должным образом. Одержим понятием долга. После Смуты хотбруки бродили по земле, разыскивая своих врагов. Теперь остались только те, кто погиб, будучи стражем. В отличии от упырей, на людей, ничем не провинившихся, не нападают.