Не здесь и не сейчас

Сердце

Сердце

Та, что живёт в зеркале, велела украсть сердце Принца. Да, так и сказала:

Укради мне сердце Принца,

Что в большом ларце хранится,

В Чёрном зале под замком.

Стану я твоей потом.

Было, от чего потерять голову.

Про то, что сердце Принца бьётся отдельно от него, Паж сам ей рассказал. Таков обычай: правитель отказывается от самого дорогого во имя своего народа, лишаясь эмоций и чувств, — и Принц с детства был безупречно вежлив и одинаково холоден что с королевой-матерью, что с домашними учителями или прислугой. Прекрасные синие глаза Принца всегда были безмятежны.

Хороший обычай: никто не разобьёт сердце наследника, он не наделает глупостей, повинуясь зову сердца, никакой злодей не вползёт в его сердце змеёй. Никто и ничто не отравит сердце Его Высочества ложью или лестью.

Разумно, да. Никто не украдёт сердце Принца: ни очаровательная фрейлина его матери, ни милая служанка, ни загадочная незнакомка на балу.

А он, верный Паж Его Высочества, может украсть то, что недоступно красавицам, милашкам и чаровницам.

Волшебное зеркало купили Принцу. Заморский торговец сказал, что там, в глубине, живёт Та, что прекраснее всех на свете. Торговцу заплатили золотом и редкими чёрными бриллиантами из королевской сокровищницы.

Все видели в зеркале изысканный будуар в золотисто-розовых тонах. Вышитые птицы на обитых тканью стенах, причудливые растения на резных ножках стульев. На туалетном столике — изящные флаконы и женские секреты в маленьких баночках, мешочках и шкатулочках.

Но Та, что прекраснее всех на свете, так ни разу и не появилась. Тайком перекладывала вещи на столике. Иногда оставляла то узорчатый палантин на стуле, то домашнюю туфельку с золотым шитьём на краю ковра. Та, что прекраснее всех на свете, жила в зеркале, но не желала знакомиться ни с Принцем, ни с его венценосными родителями, ни с отважными военачальниками, ни с придворными мудрецами, ни даже с королевским колдуном.

И только ему, Пажу, она явилась.

Случилось это спустя полгода после того, как купили зеркало. Уже угас интерес придворных. Уже перестал засиживаться у зеркала Принц в надежде посмотреть на Ту, что прекраснее всех на свете. Уже не злился Его Величество на непочтительность обитательницы зазеркалья.

Зеркало унесли из комнаты Принца сначала в Синюю гостиную, где Его Высочество часто сидел с Пажом, готовясь к занятиям. А потом и вовсе в закрытую Малую комнату, которую Её Величество недолюбливала за отсутствие окон и жутковатые фрески на потолке.

Пажу было неловко перед Той, что живёт в зеркале. Сначала купили, словно обычную вещь. Потом смотрели, не спрашивая, нравится ли ей это. А теперь забросили, как надоевшую игрушку. Потому он каждый день выбирал время, чтобы навестить Малую комнату, смахнуть пыль с гладкой поверхности и резной рамы. Завёл привычку здороваться и прощаться с зеркалом.

И однажды оно ответило.

Паж сначала испугался. Но стоило поднять глаза и увидеть Ту, что и правда прекраснее всех на свете, страх прошёл. Его охватил восторг. Как во время большого служения в кафедральном соборе, когда поёт хор, а речь священника касается не ушей, а души.

Он стоял, молча и не дыша, и всё глядел и глядел на неё. А она улыбалась. Золотые локоны струились, обрамляя неземное лицо, ниспадали на точёные плечи. Глаза — одновременно серые, голубые, зелёные, с золотистыми крапинками — смотрели на Пажа с нежностью и пониманием. Всё в ней восхищало: тонкие пальцы с аккуратными ноготками, белое платье, мягкими волнами окутывающее восхитительную фигуру, высокая грудь, на которую он едва смел смотреть.

И нежный голос. Она сказала:

— Здравствуй, мальчик, будь мне другом,

Я мечтаю об упругом

Каравае с молоком.

Принеси, друг, но молчком.

Та, что живёт в зеркале, прижала палец к нежным губам и подмигнула. Паж тотчас сорвался с места и помчался на кухню. Брать без спросу было совестно, тем более, он точно знал: стоит попросить — и стряпухи дадут ему всё, что пожелает. Но Та, что прекраснее всех на свете, дала понять, что её просьба — секрет. А он умеет хранить секреты.

У двери кухни он остановился. Огляделся воровато, приоткрыл створку. Прошмыгнул.

— Здравствуй, маленький Паж! — улыбнулась добродушная, пышная, как тесто для пирогов, кухарка. — Проголодался на ночь глядя?

Он кивнул:

— Да. Может, вы принесёте мне тех пирожных, что были на ужин? С ягодками.

Кухарка рассмеялась:

— С ягодками! Принесу, конечно. Пятнадцать лет парню, а как сладенького хочется — совсем ребёнок!

Отряхнула руки и, посмеиваясь, ушла в соседнюю комнату, где стояли холодные шкафы. Паж настороженно посмотрел по сторонам. Зачем-то заглянул под стол. Никого. Схватил кувшин с молоком и каравай со стола — и убежал.

Мигом долетел до Малой комнаты, отдышался. Пригладил волосы, неловко прижав каравай рукой с кувшином. Выдохнул. Зашёл внутрь, боясь, что Та, что живёт в зеркале, его не дождалась.

Но она была там. И улыбалась пленительно и нежно.

Протянула руку. Он сунул кувшин и хлеб в зеркало. По гладкой поверхности прошла рябь, словно по воде в пруду. Та, что прекраснее всех на свете, взяла его дары и улыбнулась ещё ласковее.

У Пажа почему-то потемнело в глазах и подкосились колени. Он сел, где стоял, и взирал на неё снизу вверх. Та, что живёт в зеркале, послала ему воздушный поцелуй и ушла вглубь своей комнаты. А Паж потерял покой.

В следующий раз Та, что прекраснее всех на свете, попросила принести ей кошку. Паж поймал чёрно-белую любимицу кухарки, надеясь, что Той, что живёт в зеркале, эта кошка тоже понравится.

Кошку она забрала. Не появлялась потом три дня и три ночи. Паж чуть с ума не сошёл от беспокойства. Невпопад отвечал Принцу, почти не ел и совсем не спал.

Наконец она вернулась. Кажется, стала ещё краше: розовое платье, блестящие коралловым перламутром ноготки, чарующая улыбка на полных губах.

Поменяемся вещами,

Чтобы прокинуть между нами

Нить, что крепче, чем железо.

Дай, что любо и полезно.

Конечно, он тут же согласился. Та, что живёт в зеркале, протянула маленькую подвеску. Паж растерянно оглядел себя: что отдать взамен?

Сорвал со шнурка на шее ладанку-оберег — предсмертный подарок матери. Уже поменявшись, подумал, что стоило отдать одну из безделушек, что подарил Принц: брошку, перстенёк или тонкую серебряную цепочку заморского плетения. Но тут же понял: нет, она ведь сказала, что нужно отдать полезную и любимую вещь. Он и отдал самое нужное и важное — память о матери.

Подаренный Той, что живёт в зеркале, амулет подозрительно напоминал кошачий клык, оплетённый чем-то непонятным, тёмно-красный с тупого конца. Но Паж решил не разглядывать подарок. Повесил на шнурок и спрятал под одежду, ближе к телу.

Та, что прекраснее всех на свете, стала являться ему во снах. Чарующие, волнительные, стыдные сны скоро стали Пажу милее яви.

Принц хмурил тонкие брови и спрашивал, не заболел ли Паж. Учителя ругали за невыполненные задания. Даже Его Величество соизволили осведомиться, всё ли хорошо.

Да, кивал Паж, всё в порядке. Прошу прощения. Просто задумался. Отвлёкся. Извините.

А ещё через неделю, в первую ночь полнолуния, Та, что живёт в зеркале, велела украсть сердце Принца. И обещала быть с ним, Пажом. Неужели так же, как в тех снах?!

Паж совсем потерял голову.

Если ей нужно сердце Принца, чтобы выйти из зеркала или чтобы он, Паж, мог туда войти, то сердце он достанет. Любой ценой.

Ему казалось, что она всё та же. Что её платье всегда было алым, что её ногти всегда были острыми и красными, как закат перед заморозками, что её улыбка всегда была холоднее, чем у Принца.

Ему казалось, что он сам всегда был тощим, как мёртвое дерево, и бледным, как саван. Он забыл вкус горячей пищи и вина. Он не замечал, как забывается коротким сном то среди обеда, то во время занятий, то слушая, как Принц играет на рояле.

После просьбы Той, что живёт в зеркале, он весь день украдкой смотрел на Принца. Каково ему будет совсем без сердца? А что, если Принц умрёт? Паж отвёл глаза: не надо думать об этом, главное, чтобы Та, что прекраснее всех на свете, была довольна.

Вечер наконец затянул небо чёрным полотном. Его Высочество лёг спать, а Паж привычно уселся под дверью опочивальни.

Слушал, как дышит Принц. Ждал, когда тот заснёт.

Наконец, тихонечко встал и прокрался к неприметной дверце за большими часами — так можно попасть в Чёрный зал.

Тайный ход вёл из комнаты Принца в коридор этажом ниже. Оттуда налево и вниз. Потом прямо, мимо библиотечной анфилады. Затем снова вниз, направо — вот Чёрный зал.

Чёрный зал — это комната в подвале, куда строжайше запрещено ходить и куда они с Принцем бегали в детстве каждые выходные. Разглядывали старинные пыльные кубки и золочёные кинжалы, бесполезные от времени и десятков драгоценных камней на рукоятях. Играли с музыкальными шкатулками и заглядывали в огромный шкаф с резными дверцами. Шкаф пах травами и цветами, и если залезть внутрь и закрыться, можно было услышать далёкий смех, плеск воды и шелест листьев.

Сегодня Паж вошёл в комнату без трепета: просто помещение со старыми вещами. Немного волшебных, немного обычных. Хлам. Ему нужен только ларец с сердцем Принца.

Но почему сам Принц здесь?!

— Не это ищешь? — пальцы Принца стукнули по тёмному ларцу. Гладкому, блестящему. Как и говорила Та, что живёт в зеркале, большому. В нём и пять сердец поместилось бы. И даже десять, если сложить их плотно, как вещи в шкафу.

— Здесь моё сердце, — продолжил Принц. — Да только зачем оно тебе? Влюбился?

Синие глаза Принца внимательно глядели на Пажа, словно Его Высочеству хотелось разобрать на части и изучить того, кого он знал с пяти лет, того, к кому привык, как к тени.

— Отдайте, Ваше Высочество, — Пажу казалось, что он говорит громко, но на деле его голос был еле слышен. — Вам всё равно оно не нужно.

Принц приподнял тонкую бровь, и его губ коснулась насмешливая улыбка:

— Мне не нужно, а тебе — нужно? Ты не забыл, что это моё сердце!

— Отдайте, — прошептал Паж и двинулся к Принцу неровной походкой лунатика.

— Отдам, — неожиданно согласился Его Высочество, подхватив ларец. — Расскажи только, зачем. Или покажи! Идём.

Паж повиновался — привычка.

Провёл Принца тайным ходом обратно. Спохватился на лестнице:

— А как Вы оказались в Чёрном зале раньше меня?

— Ты думаешь: в замке один тайный ход? — в голосе Принца насмешка и снисходительность.

Из спальни Принца в другой крыло замка, к Малой комнате.

У двери Паж замер.

— Отдайте, — жалко, беспомощно: знал, что Принц не отдаст, но не мог не попросить.

— Открывай. Интересно, что ты там прячешь.

Ключ повернулся в замке, и дверь медленно открылась.

— Это же... ах!

Принц замолк, глядя на Ту, что прекраснее всех на свете, и Паж почувствовал злую радость: не Вам, Ваше Высочество, она показалась первому — мне!

Та, что живёт в зеркале, улыбнулась, глядя на Принца, и у Пажа заныло сердце.

— Это тебе он собрался отдать моё сердце? — Принц слегка встряхнул коробку.

Она кивнула, продолжая улыбаться.

Паж смотрел на неё, не отрывая взгляда. Забыв моргать и дышать.

— Зачем?

— Чтобы выйти из темницы,

Чтобы пересечь границу,

Нужно теплое мне сердце,

Лишь оно откроет дверцу.

Принц усмехнулся.

— А я бы умер, — не спросил даже, так, отметил.

Та, что прекраснее всех на свете, прелестно улыбнулась и чуть виновато кивнула.

— Тебе любое сердце подойдёт? — поинтересовался Принц, пристально глядя в её невозможно восхитительные глаза.

Она снова кивнула. На этот раз многообещающе: мол, любое — ты только принеси его!

— Выпусти меня скорей,

Буду я навек твоей.

Я секретов много знаю,

Все их показать желаю.

Та, что прекрасней всех на свете, взмахнула рукой — и платье её стало прозрачным, как крылышки стрекозы.

Паж задохнулся восторгом, ни на что другое — даже на зависть Принцу, на которого смотрела Та, что живёт в зеркале, — не хватило сил.

Принц лишь кивнул. Поставил коробку с сердцем на пол. Неторопливо подошёл к Пажу.

— Любишь её?

— Да, люблю, — прошептал тот, не отводя взгляда от зеркала.

— Так отдай ей своё сердце.

Наклонился к Пажу близко-близко, к самому уху.

— Готов отдать ей своё сердце и свою жизнь?

— Да, да, да!

— Мою жизнь?

— Любую! Всё для неё!

Принц вынул из поясных ножен кинжал — и лезвие вошло между рёбер Пажа. Сквозь одежду, кожу и плоть. До сердца, в котором не осталось места ни для кого, кроме женщины из зазеркалья.

Выдернул нож.

Упругими толчками хлынула кровь, окрашивая одежду.

Паж всхлипнул судорожно. Попытался зажать рану. Сделал два неловких шага к зеркалу, к Той, что прекраснее всех на свете. Упал и затих.

Принц подошёл к зеркалу, в котором беспокойно хмурилась женщина в потерявшем прозрачность тёмно-красном платье. Поглядел на неё, чуть склонив голову к левому плечу.

— Надо сказать, стихи у тебя выходят так себе. Да и всё остальное... — Принц неодобрительно покачал головой.

Затем сунул кинжал в ножны, перехватил испачканной алым рукой, размахнулся и с силой ударил по гладкой поверхности.

Принц успел заметить, как чудовищно исказилось её лицо.

Дикий вопль пополам с треском бьющегося зеркала. Вспышка мертвенно-белого света. Принца швырнуло в стену, развернуло и приложило о камень.

Осколки разлетелись в стороны, зависли жутким дождём и осыпались. Рассекли ларец, и он застыл пустой скорлупой.

Его Высочество приподнялся, кашлянул, сплёвывая кровь из рассаженной губы. Встал.

— Вы ошиблись, глупый Паж и магическое отродье. Сердце в ларце — красивая байка для черни, врагов и предателей. Быть королём — не значит лишиться сердца.

Принц подошёл к усыпанному осколками трупу Пажа. Наклонился, вглядываясь в измождённое лицо. Закрыл глаза мертвецу.

— Быть королём — значит уметь слушать разум, даже когда сердце кричит.

Четыре улыбки Витольда

Мой друг — преступник. Нет, не так.

Мой друг нарушил закон. Снова не то.

Моего друга осудили и посадили в тюрьму. Вот, теперь всё верно: Вита судили, сейчас он в тюрьме — и скоро его казнят. Но он ни в чём не виноват. Я это точно знаю!

Все кругом говорили, что Вит — злодей. Они называли его магом крови, Витольдом Угрюмым, твердили, что он хотел зла нам с мамой, но это не так. Я знаю, что он добрый.

Да, он редко улыбается, но каждая его улыбка по делу. Я помню три его улыбки — и все важные.

Первая для нашей кошки, Пушисты: она заболела, а Вит вылечил её, когда только приехал в наш городок.

Это было четыре года назад. Помню, я нёс Пушисту на руках и плакал, потому что глупый сосед сказал, что она слишком стара и уже никогда не выздоровеет. Я наткнулся на незнакомца и чуть не упал, а тот удержал меня за шиворот и спросил: “Что с тобой?” Я молча глотал слёзы, прижимая к себе кошку. Он долго смотрел на меня, потом забрал Пушисту и велел мне идти домой. А вечером принёс её, живую и здоровую. Я так обрадовался! Незнакомец посмотрел, как важно она умывается, и улыбнулся.

Вторая улыбка для пирога, вернее — для праздника.

После того, как Вит вылечил Пушисту, я узнал, где он поселился, и стал часто наведываться к нему. Мне хотелось сделать ему что-то приятное, отблагодарить за Пушисту. Сначала он гнал меня прочь, но я упорно целых два месяца таскал ему то мамино печенье в корзинке, то красивые камушки с берега реки, то пёстрые птичьи перья. Оставлял на крыльце, стучал в дверь и убегал, а потом следил из-за соседнего забора, чтобы он всё забрал.

В Первый день, когда весь мир отмечает новый год, я на рассвете принёс Виту половину нашего с мамой пирога, самого свежего, прямо из печи. Пирог даже сквозь полотенце был горячий, а утро было такое морозное, что я замешкался, греясь об уютное тепло упрятанной в ткань сдобы, и Вит распахнул дверь раньше, чем я успел убежать. Я сказал ему как полагается: “С Первым днём! Пусть этот мир тебя радует, а я рад тебе!” И он улыбнулся, глядя на пирог в пёстром полотенце у меня в руках.

Третья улыбка для моей мамы.

Вит тогда уже три года прожил в нашем городке. Он научил меня читать и писать. Приносил книги из городской библиотеки и расспрашивал, как я понял прочитанные истории. А иногда рассказывал истории сам, и они были ещё интереснее книжных: о дальних странах и морских путешественниках, о смешных животных из-за моря и заброшенных храмах в чужеземных лесах.

А в середине лета мама заболела: однажды утром просто не встала с постели. Её лоб был горячим, и дышала она с трудом. Я испугался. Позвал лекаря: он выписал ужасно дорогое лекарство, которое совсем не помогло. Потом я позвал травника, но его отвары тоже не помогли маме.

К Виту я всё это время, конечно, не бегал, и через пять дней на рассвете он пришёл сам. Скользнул взглядом по пустым шкафам и столу: еды совсем не осталось, деньги в шкатулке кончились, а где мама берёт новые, я не знал.

Вит выставил меня за дверь и велел не приходить до темноты. Я вернулся вечером и увидел, что они сидят на кухне: мама наливает Виту чай, а он улыбается. И тогда казалось, что всё всегда будет хорошо.

А теперь его увезли в Саммервол, городскую тюрьму, и хотят казнить! Они говорят, что он совершил много чёрных дел, и его надо покарать, но я знаю, что они неправы!

Соседи перестали здороваться с мамой. Косо глядели на меня, когда я появлялся на улице.

Ребята, с которыми я раньше играл, сначала взялись расспрашивать меня о “колдунстве” Вита, а потом Ганс спросил, правда ли, что колдун приворожил мою мать и по ночам к ней в окно залетает?

Я кинулся на него с кулаками: плевать, что он здоровее меня, — нас едва разняли.

Тоже мне, друзья-приятели!

Дни тянулись, пустые и безрадостные. Один, второй, третий, четвёртый... И каждое утро я впустую ждал новостей. Каждый день вспоминал: а вот мы с Витом ходили на рыбалку, а потом он учил меня плавать и нырять. Вит плёл маме красивые венки из первых весенних цветов и тонких веточек. Вит учил меня искать сокровища по нарисованным им картам со смешными значками, которые всегда складывались в подсказки.

От этих воспоминаний делалось разом очень тепло и очень тоскливо.

Утром пятого дня я помогал маме мыть посуду после завтрака, и вдруг услышал, как громко зашипела Пушиста в моей спальне.

Я кинулся в комнату. Пушиста стояла у кровати и казалась втрое больше себя обычной: вздыбленная шерсть превратила её в меховой серый шар. Шар таращился на окно и шипел не переставая.

А на подоконнике сидела птичка. С ней что-то было не так. Я опасливо сделал шаг к окну. Пушиста завыла.

— Сынок, что там? — мама остановилась в дверях.

— Сейчас посмотрю, — отозвался я.

При маме трусить никак нельзя, потому пришлось решительно сделать оставшиеся два шага и посмотреть на птицу.

Это был птичий скелетик в клочках коротких серых перьев. Маленький череп повернулся, словно птица хотела посмотреть на меня пустой глазницей. Затем открылся жутковатый клюв, и я заметил свисающий из него обрывок ткани.

Мёртвая птица неуклюже подпрыгнула и упала горстью костей и перьев вокруг свёрнутой в крохотный рулон тряпочки.

— Что там, Эдди? — повторила мама тревожно.

— Птица, — я смахнул кости с подоконника, а обрывок ткани спрятал в кулаке.

Повернулся к маме и постарался улыбнуться как можно беззаботнее. Врать маме нехорошо, но мне сначала нужно разобраться, что тут творится, а потом я всё ей расскажу.

— Опять вороны дразнят бедную кошку? — рассмеялась мама и погрозила уже успокоившейся Пушисте пальцем.

Я сунул принесённое мёртвой птицей в карман и поспешил на кухню.

Еле дождался, пока мама отправится в мясную лавку, и осторожно вынул ткань. Я почему-то был уверен, что это странное послание связано с Витом.

Развернул обрывок. На нём чем-то неприятно-бурым были нарисованы луна, часы, капли над миской, глаз и несколько стрелочек. Так рисует Вит.

Я задумался. Луна — значит, ночью? Пригляделся к нарисованным часам. На них было отмечено время: полтретьего. Видимо, утра. Иначе рядом было бы солнце. Капли над миской? Набрать воды? Дождаться дождя? Попробую набрать воды: дождя ночью вроде бы не будет.

Дольше всего думал над глазом. Если я правильно понял стрелки, то в набранную воду нужно посмотреть при луне в полтретьего.

На секунду мне стало жарко, а потом вдруг холодно.

Значит, Вит и правда умеет колдовать?

До ночи я извёлся. Как в последнюю ночь перед Первым днём, когда все дела переделаны, еда приготовлена, но есть её пока нельзя. И ты ходишь по дому и думаешь: ну скорей бы уже! А время тянется и тянется.

Вечерело. Я вдруг испугался, что всё просплю, и принялся расспрашивать маму обо всём подряд: о соседях, о дроздах, нагло объедающих наши вишни, о ценах на мясо и о том, почему почти все дома в городе каменные, а церковь деревянная.

Мама рада была поговорить, но едва старенькие часики пробили девять, погнала меня спать.

— Мам, а расскажи сказку, — попросил я.

Сказок я не просил лет с пяти и надеялся, что она не откажет. Так и вышло. Мама улыбнулась и растерянно сказала:

— Ты сегодня какой-то странный, сынок. Всё в порядке?

Я кивнул, и мама вздохнула:

— Наверное, скучаешь... — тут она встряхнулась и весело прошептала:

— А не испугаешься сказки про Чёрную Ру-у-уку?

Я со смехом убежал в комнату, мама за мной.

Часа два мама рассказывала самые разные сказки, потом устала и, поцеловав меня на ночь, ушла к себе. Мне было немного совестно: мама ведь пыталась меня утешить, думая, что я скучаю без Вита. Я, конечно, скучал, но утешать меня было не надо.

Чтобы не заснуть, я выбрался из постели и принялся ходить туда-сюда, припоминая мамины сказки. В них всегда добро побеждало зло. Всех маленьких принцев и зайчиков спасали, а злые драконы и волки или изгонялись, или раскаивались. Интересно, а в жизни так бывает?

Пушиста, свернувшись в кровати, следила за мной прищуренными глазами.

Я уже начал сочинять свою сказку, когда часы пробили два. Вышел из комнаты, прокрался на кухню и вытащил из шкафа миску. Тихо-тихо наполнил её водой и понёс в комнату, стараясь не расплескать.

В спальне поставил миску на пол у кровати и отпер ставни. Пушиста проснулась, спрыгнула и принялась лакать со смешным мерным звуком: так-так-так-так.

Я шикнул на неё, поднял миску и поставил на подоконник. Посмотрел на небо. Огромная щербатая луна глядела прямо на меня.

Я вздохнул и опустил взгляд в миску. Луна тоже заглянула в миску.

Я приготовился ждать и вдруг услышал голос.

— Эд, ты слышишь меня?

Это голос Вита. Тихий-тихий, но узнаваемый.

Я с трудом сглотнул и, наклонившись к самой поверхности воды, сказал:

— Вит, это я!

— О, Эд, рад, что ты получил моё письмо! Надеюсь, птица не слишком тебя напугала?

Я покачал головой и ответил:

— Нет, не напугала. Вит, ты скоро выйдешь? Мы с мамой тебя ждём. Очень.

Он помолчал, затем произнёс, медленно, словно через силу:

— Я не выйду отсюда, мой мальчик. Меня казнят в понедельник. Суд уже был. Я хотел сказать тебе, Эд: передай маме, чтобы не заступалась за меня. Она умная женщина — она поймёт. Я...

Вит сбился и снова замолчал.

Я уже хотел окликнуть его, но он заговорил:

— Пусть люди думают, что я её обманул. Не говорите никому, что я лечил её, слышишь, Эд?

Я всё слышал. И думал лишь о том, что сегодня уже четверг. До понедельника четыре дня и четыре ночи, не считая этой. А потом...

— Нет, Вит! Надо всем рассказать, что ты спас маму. И Пушисту. Что ты хороший, тогда они же отпустят тебя. Правда?

Ещё не успел договорить — и уже всё понял: никто не отпустит Вита. Принцев спасают только в маминых сказках.

— Прости, Эд, — снова зашептал Вит. — Я и правда совершил много дурного. До того, как встретил тебя и твою маму. И Пушисту.

Его голос на миг потеплел, но тут же снова стал серьёзным.

— Если кто-то узнает, что я лечил магией твою кошку и твою маму, люди могут решить, что в них теперь есть зло. Понимаешь, Эд? Люди захотят избавиться от того, что их пугает. Знаю: тебе рано ещё понимать такие вещи. И за это тоже прости меня.

Мы оба помолчали.

— Вит, а ты... Ты и правда колдун?

— Да.

— Тогда, — я собрался с мыслями, — наколдуй что-нибудь, чтобы выйти из Саммервола. Ты можешь?

Он помедлил с ответом:

— Не могу. Тут мощная защита. Чтобы и охрану вывести из строя, и защиту порушить источник энергии нужен... — он словно забыл, что говорит со мной, и что-то пробормотал о каких-то “кофицентах”. — С Сердцем Силы я смог бы, пожалуй, но где оно, и где я?

Вит спохватился и сказал:

— В общем, пустое — забудь. Не могу я. И мог бы — не стал. За всё нужно платить.

Мы проговорили ещё полчаса, а потом Вит сказал, что луна уходит из окошка в его камере, и он больше не сможет поддерживать связь. Воду велел вылить, чтобы никто её не выпил или не умылся ею. Обещал поговорить со мной и завтра, так же, как теперь.

Я свесился из окна и вылил воду на подмёрзшую траву. Закрыл и запер ставни, юркнул в постель, подвинув Пушисту, и тут же уснул.

Утром мама еле меня добудилась. Сказала, что ей нужно сходить по делам и на рынок, и ушла. А я поел, прибрался в доме и крепко задумался. Вит обмолвился о каком-то Сердце Силы. Это, наверное, волшебная вещь: такие часто бывают в сказках. Но с собой у него её нет. Может быть, он её спрятал куда-то?

Днём я пробрался в заколоченный дом Вита. На поиски в тёмных пыльных комнатах ушло полдня, но я ничего не нашёл.

До полуночи мы с мамой сидели и вспоминали смешные истории из моего детства. Потом она ушла спать.

...в полной миске отразилась круглая луна, и я сразу зашептал:

— Вит, слышишь? Вит?!

— Да, мой друг, я слышу.

Сегодня его голос был ещё тише. Наверное, его плохо кормят в этой тюрьме. А может, даже пытают. Мне стало дурно, стоило только представить, что Виту ломают пальцы или отрезают уши. Я слышал: так иногда поступали с преступниками.

— Говори, где твоё Сердце Силы, Вит! Я был сегодня у тебя дома, но не смог найти. У тебя есть тайник?

— Эд, оставь это. Я прошу тебя.

— Я тебя не брошу!

Испугался, что разбужу маму, и повторил шёпотом над водой:

— Я тебя не брошу.

— Эд, даже если ты найдёшь Сердце, ты не сможешь им управлять. Так что это бесполезно.

Я задумался. Думал долго. Вит молчал. Видимо, надеялся, что я ничего не придумаю и сдамся. Как бы не так!

— Я знаю, как передать тебе Сердце. Только скажи, где оно.

— Нет.

На меня нахлынула такая злость, что я чуть не заорал: почему Вит считает меня ни на что не годным ребёнком?!

Вовремя вспомнил о маме и прошипел в миску:

— Я. Тебя. Не брошу. Не скажешь, где искать это Сердце — я пойду к судье, к бургомистру, к кому угодно и всем скажу правду! Буду говорить, что ты — хороший, пока они тебя не отпустят! Вит!

Я зажал рот рукой и опасливо прислушался. К счастью, мама не проснулась.

— Эд, я тебя прошу: не делай глупостей. Подумай о маме. Она...

— Я думаю, — воинственно перебил я. — Она тоже скучает без тебя. А ты предлагаешь нам просто подождать, пока тебя казнят?

Вит замолчал. А я всё представлял тесную холодную камеру и Вита со сломанной рукой. Накатила дурнота, а в груди стало тесно и тяжело.

— Что ты собираешься делать с артефактом? С Сердцем? — наконец произнёс Вит.

— Хм. Я его найду, спрячу и сделаю так, чтобы меня тоже посадили в Саммервол. Там мы встретимся, я передам тебе Сердце, и ты нас освободишь.

Вит издал смешной звук, будто подавился возмущением от моих слов. А я продолжил:

— А что? Я уже не ребёнок — судить меня будут как взрослого. И я сделаю что-нибудь ужасное. О, сожгу старую церковь! Она деревянная! И за это точно сразу увезут в Саммервол.

— Эд, друг мой, обещай мне, что ты этого не сделаешь! Тебе не место в тюрьме...

— Тебе тоже!

— Ты многого не знаешь обо мне, — вздохнул Вит.

— Так расскажи! Пусть у нас будет время узнать друг о друге побольше. Но для этого ты должен быть здесь, а не в Саммерволе!

— Давай договоримся, Эд. Я расскажу тебе, где найти Сердце. Там же лежит мой дневник. Прочти его, а потом, прошу тебя, сожги. Надо было сделать это раньше, но...

Он помолчал.

— Через день, точнее через ночь, снова посмотри на луну через воду. Эту, кстати, не забудь вылить! Если не передумаешь к тому времени, посмотрим, что делать. Обещаешь не глупить до того?

— Обещаю, — проворчал я.

Вит рассказал, как найти его тайник на старом кладбище, и велел ложиться спать.

Я послушался: вылил воду, закрыл окно и, подвинув Пушисту, забрался в постель. Думал: буду до рассвета таращиться в потолок, но тут же уснул.

Утром мама снова ушла. Наверное, ходит к городскому судье, который, как и все, кроме нас с мамой, уверен, что Вит виновен и его нужно наказать.

На старом кладбище было тихо и холодно. Сторож убрёл греться в трактир “Три быка”. Да и чего ему беспокоиться: здесь уже лет десять никого не хоронят.

Серые плиты надгробий и статуи с полустертыми лицами нагоняли тоску, но страха я не чувствовал. Страшно не суметь помочь Виту, а остальное — ерунда.

Пришлось почти полчаса бродить по кладбищу, но я нашёл приметную плиту. Вытащил из заплечного мешка маленькую лопатку, которой мама по весне вскапывает землю в ящиках с цветами, и принялся за работу. Мёрзлая земля поддавалась плохо, но я не сдавался.

Наконец, откопал ящичек. Отряхнул его от земли, сунул в мешок вместе с грязной лопаткой и побежал домой. Бежал со всех ног и на половине пути уже задыхался, чувствуя, как шумит кровь в ушах, а в груди будто что-то хочет порваться. Скорее домой, скорее открыть дневник!

Дома затопил печку на кухне и отогрел замёрзшие руки. Пушиста вышла посмотреть, что я принёс, но не обнаружила ничего съедобного и ушла.

Ящичек открывался хитро, но Вит и про это рассказал. Нужно одновременно нажать на неприметные узоры на деревянных стенках. А потом ещё раз, но на другие.

Сердце Силы оказалось тёмно-красным камнем с голубиное яйцо размером. Всю его поверхность покрывали крошечные значки. Вит не велел их разглядывать, и я убрал камень обратно.

Дневник был толстым: множество листов, собранных в чёрный кожаный переплёт. Листы разные: белые и жёлтые, почти рассыпающиеся от старости; чистые и покрытые странными пятнами; гладкие и измятые, а потом расправленные. Бумага, тончайшая кожа, что-то похожее на чудно выделанную кору, исписанная ткань, встречались и страницы, словно сотканные из паутины.

Казалось, дневник составили из десятков разных книг.

Некоторые листы были исписаны словами на незнакомых языках. На других красовались значки, похожие на те, что рисовал для меня Вит. Наконец я нашёл листы, которые можно было прочесть.

Чёткий почерк Вита складывался в понятные слова, но я никак не мог поверить в то, что видел.

“Подумаешь: дети! Я бы понял ещё, если б они их ценили, но нет же! Бьют, морят голодом, проклинают чуть что, а стоит забрать их для изучения побочных эффектов магии крови, начинаются стенания и завывания. Дурачьё!”

“...ну и рожа у него была! Я давно так не смеялся. Нет, это определённо нужно записать: белый рыцарь продал свою госпожу за вечную молодость, а она его — за вечную красоту!

Убил обоих, и идиота, и дуру”.

“Пять литров смертной крови, сердце священника, глаз вдовы и соль. Да. Всё верно. Интересно, сработает ли с глазом вдовца?”

Снова страницы на непонятных языках. Какие-то списки. Ужасные рисунки с разделанными тушами животных и человеческими телами.

“Скука! Скука смертная!”

“...наконец-то я встретил по-настоящему умного и интересного собеседника! Его увлекают мои идеи и планы, он способен оценить масштаб моих замыслов! Вместе мы перевернём мир!”

И следом кусок тошнотворно тонкой кожи с выжженой надписью “Никому не верить!”

Я отбросил дневник, схватил таз, плеснул еле тёплой воды и принялся отмывать руки. Что-то подсказывало мне: тот кусочек кожи был человеческим.

Я всё тёр и тёр руки, не желая больше трогать дневник.

Что же получается? Вит и правда был злым колдуном? Убивал людей? Творил страшные вещи?

Может, это не его дневник? Да нет, глупости. Зачем бы тогда он стал его хранить?

Что же делать?

Вылил воду, взял дневник за уголок и бросил в ящик, сунул туда же Сердце и отнёс всё в свою комнату.

И всё думал и думал...

Пушиста запрыгнула на кровать. Я бездумно принялся её гладить. Если бы не Вит, Пушиста бы умерла.

Если бы не он, возможно, мама... Даже думать об этом было страшно, и я отогнал эти мысли. Мама жива — это главное.

Значит, пусть Вит и злой колдун, но мне он делал только добро. И я должен отплатить ему тем же. Я не Ганс с компанией — не брошу друга в беде.

Не помню, как прошёл вечер. Заметил лишь, что мама была непривычно хмурой и молчаливой, но не спросил, в чём дело.

Слишком был занят своими мыслями.

Когда Вит писал всё это, он был злым колдуном. Но теперь он изменился. За все четыре года, что мы знакомы, он ни разу никому не сделал ничего дурного.

“Откуда ты знаешь? — шептал какой-то гадкий голос внутри. — Может, он притворялся добреньким, а сам продолжал свои тёмные дела? Ты ведь не следил за ним!”

Но я знаю, что он хороший! К тому же, прежний Вит наверняка просто убил бы кого-нибудь, чтобы не попасть в Саммервол. Или чтобы выйти. А нынешний, похоже, и сам считает, что виноват...

“Так, может, он должен поплатиться за то, что сделал когда-то? Тот кусок кожи был человеческим. Те рисунки с разделанными телами, они там не просто так!”

Я заткнул уши, чтобы не слышать этот голос, но он продолжал звучать у меня в голове. И я знал, что это мой голос, что я спорю с самим собой.

Заснуть так и не удалось.

Всё вспоминал прочитанное и то время, что Вит провёл с нами. Его истории и внимание, с которым он слушал мои рассказы о большом страшном псе с соседней улицы и расписных свистульках-птичках, которые Гансу привёз из соседнего города отец. Свистульку, кстати, Вит мне тоже привёз. И она была ярче Гансовой и свистела веселее.

К полудню я вдруг всё решил. Кем бы ни был Вит когда-то давно, сейчас он — мой друг. Я верю в то, что он изменился. И я должен отплатить ему добром за то добро, что он сделал для меня.

Я открою для него двери Саммервола. Во что бы то ни стало!

...луна, немного подтаявшая сбоку, отразилась в миске с водой.

— Вит, я нашёл твой дневник. Мне всё равно. Я тебе помогу! — решительно начал я.

В ответ тишина.

— Вит?! — встревоженно зашептал я.

Вдруг я опоздал и больше никогда его не услышу?

Не выдержал и в голос позвал:

— Вит! Ты меня слышишь?

— Да, я слышу. Сегодня был сложный день, — мне послышалось, что он усмехнулся. Но усмешка была невесёлой. — Ты точно всё решил?

— Да. Ты мой друг, и я тебе помогу, — повторил я. — Ты придумал, как мне попасть в Саммервол?

— Да, — казалось, Виту трудно говорить. — На рассвете, в пять утра, приходи к западной стене тюрьмы. Мой посланец тебя встретит. Я отвлеку стражу, а вы проберётесь в подвалы. Крысы разведали, что к чему. Придётся плыть: иначе никак. Оденься поудобнее и не забудь Сердце. Будет сложно, но ты справишься, Эд. Ничего не бойся.

Он закашлялся и попрощался, сказав, что ему нужно поберечь силы.

Я вылил воду, собрался закрыть окно и тут только понял, что не один. Обернулся: в дверях стояла мама. В белой ночной рубашке, с распущенными волосами.

— Ты говорил с Витом, милый?

Я кивнул. Она зашла в комнату, закрыла окно и обняла меня.

— Нам, наверное, придётся уехать, — сказала мама, не выпуская меня из объятий. — Я слышала: меня хотят отправить в монастырь для очищения. А тебя...

Она всхлипнула:

— Кто-то видел тебя на старом кладбище, Эд. Ты был там?

Мама отстранилась и взяла меня за плечи, пытаясь в темноте комнаты разглядеть моё лицо.

— Да, мама.

Она судорожно вздохнула.

— Для Вита?

— Да. Он хороший человек! Ты веришь, мама?

— Да, милый, я верю. Ты собираешься его спасать? Я слышала, как вы говорили через... миску, — она улыбнулась: я не видел, но слышал её слабую улыбку.

— Я не отступлю!

— Знаю, милый, знаю.

Следующие два часа мы говорили о том, куда уедем и чем там будем заниматься. Может, на море съездим.

Утренний город спал. Холодные улицы пустовали. Даже собаки, и те забились в тёплые будки и дремали, спрятав чуткие носы.

Мрачная громада Саммервола казалась чёрной и зловещей.

Гонец Вита — мёртвая крыса — уже ждал меня. Я медленно вдохнул и выдохнул. Сделал шаг в сторону крепости, и крыса побежала вперёд, указывая дорогу.

Мы прошли вдоль стены и спустились к реке, которая вытекала из подземного тоннеля под крепостью. Края речушки покрылись ледком, и я почувствовал предательское сомнение: смогу ли? От воды воняло, и хотелось отвернуться и уйти куда подальше.

Но уходить нельзя.

Я проверил, на месте ли Сердце, упрятанное в мешочек, привязанный к поясу под одеждой, скинул куртку и шагнул в воду. Вонь стала нестерпимой. Дыхание перехватило, но я пересилил себя и поплыл.

В тоннеле царил полумрак. Я еле различал своего спутника. Мы доплыли до решетки, перегораживающей путь.

Крыса-проводник нырнула, всплыла, снова нырнула, опять появилась над водой, явно призывая меня последовать её примеру. Я вдохнул поглубже и погрузился в ледяную воду.

К счастью, плыть совсем немного: вниз, к нижнему краю решётки. Крыса вцепилась в прут, который оказался чуть изогнут. Как узко. Взрослому точно ни за что не протиснуться.

А я могу попробовать. Сунулся. Не вышло. Зачем-то подёргал прутья — крепкие.

Пришлось вынырнуть и отдышаться. На воздухе лицо мгновенно заледенело до боли.

Я стиснул зубы и нырнул снова. К решётке. Между прутьев. Давай, ну давай!

Голова прошла, плечи тоже. Получится? Нет, застрял!

Что-то чуть ниже пояса не пускало. То ли мешочек с Сердцем, то ли узел на поясе. Дёрнулся сильнее — никак.

Я испугался, что тут и останусь. Не спасу Вита. Не увижу маму.

Так, успокойся! Я уже застревал в заборах раньше, там, на земле. Что я делал?

Осторожно сунул руку между прутом и своим телом. Прижал одежду и потащил пояс к груди. Рванулся между прутьев. Получилось!

В груди горело и рвалось: дышать-дышать-дышать! Я ринулся наверх. Тоннель оказался низким. Свободного места под потолком всего на ладонь, но мне хватило.

Дальнейший путь я толком и не помню.

Приходилось то плыть, и тогда встречное течение толкало меня назад, к решётке, то нырять в густую вязкую жижу, то идти по грудь в этой чёрной зловонной воде.

Крыса потерялась, и я шёл наугад, просто потому, что чувствовал: если остановлюсь, то больше не сдвинусь с места.

Тоннель ветвился, но я откуда-то знал, куда сворачивать. Не сразу, но я понял, в чём дело. Это Сердце Силы жаждало найти своего хозяина и вело меня к нему.

Иногда казалось, что я слышу голос Вита. Он говорил, что я справлюсь, что осталось совсем немного.

Тёмный тоннель стал шире, и плыть уже не было нужды. Я шёл и шёл, упрямо переставляя ноги.

Коридоры. Лестницы. Переходы.

На стенах появились факелы. А я всё шёл и шёл.

Кажется, мимо меня пробегали люди, но никто не пытался меня остановить.

Наконец я увидел сверкающую серебром решётку, а за ней — Вит. Я хотел поздороваться, хотел сказать, что принёс ему Сердце Силы, но сумел только улыбнуться и сполз по решётке на пол.

Когда я пришёл в себя, ничего не болело. Вит сидел рядом и держал меня за руку.

— Очнулся? Всё хорошо?

Я кивнул.

— Встать можешь?

Опираясь на его руку, я поднялся.

— Пришлось занять жизненной силы у господина дознавателя, чтобы исцелить тебя. Хорошо, что чары страха, распугавшие стражу, на него не подействовали. И, что бы он там ни думал, убивать его я не стал.

Человек, лежавший в стороне, был определённо жив и очень-очень зол. Он был связан по рукам и ногам, с кляпом во рту и яростно сверлил Вита взглядом.

Я тоже посмотрел на Вита, он похлопал себя по груди, испачканной кровью:

— Сердце Силы здесь — теперь мне хватит сил, чтобы защитить нас, и мы уедем отсюда навсегда. Ты, я, твоя мама. И Пушиста.

И Вит улыбнулся в четвёртый раз. Мне.

Всем назло

Шаг. Ещё шаг. Неподвижные деревья в ночной тишине кажутся вырезанными из чёрной бумаги. Во всей деревне ни огонька. Домашние тени испуганно жмутся к стенам и заборам, стараясь не попасть ему под ноги. Юрген на них и не смотрит. Что ему до теней – амулет, зажатый в правой руке, ведёт его прямо к дому старосты.

Юрген подходит к дому, знакомому с детства. Криво усмехаясь, оглядывает разросшийся палисадник и широкое крыльцо под навесом с резными перильцами. Запрокидывает голову, рассматривая высокую крытую черепицей крышу и венчающую охлупень деревянную волчью морду.

Юрген мог бы прямо сейчас одним движением уничтожить этот дом, когда-то казавшийся настоящим дворцом, и всю деревню, где ему никогда не были рады. Но он не станет, нет. Куда интереснее увидеть лица бывших односельчан, когда они поймут, зачем он здесь.

Он подносит амулет к двери. По золотому диску с синим камнем в центре пробегает искорка – и дверь медленно открывается.

Внутри темно, но Юрген видит, как кошка. Бесшумно обходит комнаты, а их у старосты много. Помнится, матери приходилось часами отмывать полы, сметать пыль с мебели и безделушек, отдраивать посуду. Он и видел-то её только по утрам, когда она готовила завтрак, пряча заспанные глаза.

Он хотел помогать матери, убирать дом вместе с ней, но старостина жена запретила. Поэтому маленький Юрген уходил за деревню, в лес, и там игрался с шишками, палой листвой и изредка – трупиками мелких лесных зверюшек.

А всё потому, что его мать была ведьмой. По крайней мере, так ему объяснил однажды выпивший мельник.

– Мать твоя, чтоб её нечистый унёс, ведьма! И ты, ведьмино отродье, всех нас должен благодарить, что мы тебя с матерью в лес не выгнали! А коли осталась, так пусть отрабатывает – да. Ей не только полы мыть надо, ей…

Мужик хотел сказать ещё что-то, но старший старостин сын, Бирни, прогнал мельника, одарив мальчишку брезгливо-сочувственным взглядом.

Юрген встряхивает головой, отгоняя воспоминания. Годами хотел вернуть Бирни тот единственный взгляд, которым его удостоил старостин наследник. Вот и пришло время.

Он подходит вплотную к спящему хозяину дома. Протягивает руку с амулетом – и человек вскакивает, ошалело вертя головой и силясь понять, что случилось.

– Здравствуй, Бирни, – негромко произносит Юрген.

– Кто вы?! Что вам нужно? Как вы сюда…? Откуда?!

А он вовсе не такой высокий и крепкий, каким казался когда-то, отмечает пришелец, вызывая на ладони синеватый огонёк.

Бирни давится вскриком и пытается отползти, барахтаясь в мягком одеяле.

– Не бойся, – губы незнакомца кривятся в улыбке, от которой напуганному человеку делается совсем нехорошо. – Ты ведь староста теперь, так?

Человек судорожно кивает, не сводя завороженного взгляда с сияющего шара на ладони пришельца

– Смотри, староста, я тут по делу.

Юрген протягивает амулет в сторону человека, и золотистый диск загорается. Его ореол постепенно обрисовывает силуэт замка и хищной птицы, парящей над ним.

– Хранитель? – хрипит Бирни, кашляет и торопливо добавляет. – То есть, я хотел сказать, посланник Ордена Орла?

– Грифа. Не Орла, – мягко поправляет Юрген, с удовольствием глядя, как уходят последние краски с лица старосты.

– Каратель… – еле слышно лепечет Бирни.

– Да не бойся ты так: все свои, – продолжает Юрген, растягивая губы в широкой ухмылке. – Не узнал меня?

Он опускает правую руку с амулетом в карман и подносит левой магический свет к лицу. Бирни щурится, силясь рассмотреть таинственного гостя.

– Нет, прошу прощения, Ваша милость…

– Я когда-то жил здесь. А когда мать умерла, вы меня прогнали.

Глаза Бирни распахиваются так широко, что в глазницу легко пролезла бы крыса. Юрген видел такое однажды. Нынешний староста молча шевелит губами, и Юрген возвращает ему тот взгляд из детства: да, мне немного жаль тебя, но какой же ты гадкий.

Легче от этого не становится. Вообще ничего не меняется, а он так ждал этого момента. Юрген кривится, как от зубной боли, словно в мягком хлебе на зуб попался твёрдый камушек.

– Юр… Юрген… – выдыхает Бирни, серея на глазах.

– Да, это я.

Человек всё ещё не может поверить в то, что видит своими глазами. Да и как тут поверишь: ведьмин сын не сгинул в лесу, как они надеялись, он вернулся, да ещё и с амулетом одного из пяти Королевских Орденов.

К Юргену возвращается хорошее настроение, и он вольготно устраивается на единственном в комнате стуле, небрежно скинув на пол одежду хозяина.

– И да, я служу короне. Я, в общем-то, по делу в родные края, Бирни. До нас дошли слухи, что здесь, в окрестностях Большого Леса, видели тёмную усмерть. Да и путники нынче пропадают чаще обычного. Восемнадцать человек за зиму, если быть точным.

Бирни всё ещё боится, но уже не ужасается. Бросает частые взгляды в дверной проём.

– Твои домашние спят. Пока, – последнее слово звучит двусмысленно. Ровно так, как и хочется Юргену. – Рассказывай, что ты знаешь?

– О чём? – мнётся Бирни.

– О усмерти. О путниках. О них, – Юрген небрежно кивает на пол, и домашние тени, сползшиеся посмотреть и послушать, шарахаются в стороны, безмолвными волнами утекают в глубину дома.

Бирни провожает тени взглядом, потом с трудом поднимает глаза на карателя:

– Усмертью зовётся тёмная тварь, пожирающая человеческую плоть. Усмерть сильна и не боится ни живого огня, ни железа, ни серебра. Никто не знает, откуда она берётся и куда уходит.

– Никто? – насмешливо и хищно щерится Юрген, наклоняется ближе к человеку.

– Никто, – упрямо шепчет староста.

Юрген сверлит его насмешливым взглядом: мол, насквозь тебя, лгуна, вижу.

– Вы подали жалобу в город? – резко меняет тему каратель, откидываясь в кресле.

– Ещё нет, – роняет Бирни. – До города далеко.

Запинается и добавляет:

– Собирались после Хлебного дня кого-нибудь послать…

– То есть вокруг деревни бродит, как ты говоришь, сильная тёмная тварь, а вы решаете подождать ещё три недели? Интересно…

Бирни вдруг вскакивает с кровати и, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, шипит:

– Зачем ты приехал? Что тебе нужно?

Юрген молча смотрит на него, слегка приподняв брови. Так глядят на забывшегося ребёнка, давая ему шанс одуматься и снова стать послушным. И Бирни сдаётся. Конечно, где ему устоять перед карателем? Староста опускается на пол возле кровати и совсем по-детски обнимает колени, словно надеясь спрятаться, отсидеться за ними.

– В библиотеках Ордена хранятся любопытные записи, – роняет каратель. – В них сказано, что усмерть создают люди. Поят кровью домашние тени в особые ночи – и мелкие безобидные духи срастаются в тёмную тварь. Тебе не интересно?

Староста молчит.

– Ну что ж, сейчас я схожу и разберусь с усмертью. Ты ведь знаешь, что ей страшна только чистая магия. А потом я вернусь, и мы поговорим, – Юрген уже не улыбается даже – скалится, ощущая страх и обречённую тоску собеседника.

Юрген легко поднимается, стряхивает сгусток света с ладони, выходит из комнаты и покидает дом.

Идти по знакомому лесу слегка любопытно и немного тоскливо. Словно вернулся в давно заброшенный дом: все вокруг кажется привычным, но никогда больше не будет родным.

Среди этих деревьев маленький Юрген провёл больше времени, чем в деревне, среди людей. Соседи сторонились его, дети не играли с ним, взрослые не угощали купленными в городе леденцами и не дарили игрушек. Всю детвору угощали, всем дарили. Но не ему.

Он знал, что отличается. Мама как-то сказала ему, что у него есть сила, но он не должен никому показывать то, что умеет. Мама всегда была с ним доброй, и он слушался. И только в лесу Юрген мог делать то, что маме не понравится: поднимать в воздух камни, не трогая их, поджигать взглядом листву и превращать живых зверюшек в неподвижных.

Амулет слабо светится, показывая, где затаилась тварь. Юрген не торопится. Оглядывает застывшие деревья, задевает колючие кусты, обрывает тонкие стебли лесного ковыля.

Усмерть появляется неожиданно. Просто выходит из-за ближайшего ствола, и тут только амулет начинает тревожно искриться. Юрген раздражённо пихает амулет в карман и сводит кончики пальцев, собирая магический заряд. Смотрит на монстра скорее с любопытством, чем со страхом. Такую тварь он никогда не видел. А защитных чар на нём хватит на четверть часа, и этого вполне достаточно, чтобы разделаться с любым существом.

Усмерть страшна. Тёмная колышущаяся груда, из которой во все стороны торчат тонкие, изломанные то ли руки, то ли лапы. Посреди тела мерзостной трещиной зияет пасть, из которой свешиваются липкие нити слюны. Ни головы, ни глаз.

Странно, почему она не нападает? Юрген читал, что усмерть кидается на всех, кого считает пригодным в пищу. Лишь те, кто дал ей свою кровь в безопасности.

Воздух между ладонями накаляется, и Юрген делает шаг навстречу твари. Та, приоткрыв пасть, издаёт глуховатое булькающее рычание. Смрад из пасти окутывает карателя, и он замирает, ошеломлённый воспоминанием, как молнией.

Вот ему девять. Вчера умерла его мать, а сегодня соседи всей деревней вытолкали его в лес. Не туда, где он играл целыми днями. Нет, его гнали глубже, в чащу. А ведь там… ведь там… там живёт монстр.

Маленький Юрген тогда бежал, давясь слезами, но надолго его не хватило. Он в изнеможении рухнул под сосной и закрыл глаза, мечтая умереть. Может, тогда он увидит маму?

Странный рокочущий звук заставил его распахнуть глаза, вскочить и заорать. Чёрная многорукая жуть стояла прямо перед ним, и он с болезненной отчётливостью видел ряды острых клыков в полуоткрытой пасти на животе твари.

Жуть протянула сразу восемь или десять рук, и мальчик забился, пытаясь вжаться в дерево. Лапы-руки ухватили его, и он внезапно ослабел, перестал кричать и дёргаться. Лишь смотрел с неотвратимым отчаянием, как над мерзкой пастью раскрывается огромный глаз. И в этом чёрном блестящем глазу Юрген впервые отчётливо увидел своё отражение: взъерошенные светлые волосы, бледная кожа, распахнутый в немом крике рот. И кошмарные жёлтые глаза с вертикальными зрачками.

…бессознательное тело мальчика добрые люди подобрали у дороги далеко от Большого Леса. Бедняга не помнил, откуда пришёл, где живёт и даже как его зовут. Его привезли в город, где передали Ордену Аиста, заботящегося обо всех страждущих и прежде всего о детях, попавших в беду.

Со временем он вспомнил, что его зовут Юрген. И что он умеет колдовать. В городе его умения вызвали интерес и одобрение. Юргена взяли в орденскую школу магии.

С годами он вспомнил и всё остальное. Всё, кроме той ночи, когда его прогнали из деревни.

Юрген слышит чей-то крик и не сразу понимает, что это его собственный голос. Он стоит вплотную к усмерти, и срывающееся с его рук магическое пламя пронзает тварь насквозь.

Монстр слабо рокочет, почему-то не пытаясь ударить или убежать. По его телу проходит дрожь, и над пастью снова, как тогда, в детстве, прорезается огромный нечеловеческий глаз.

И Юрген снова видит себя. У взрослого Юргена аккуратно остриженные светлые волосы, тронутая загаром кожа путешественника, судорожно стиснутые губы и обычные серые глаза. Юрген смаргивает, не в силах смотреть в это отвратительное «зеркало». И прежде, чем чудовище издыхает, обратившись едким дымом, успевает увидеть, как его собственные глаза наливаются желтизной, а расширенные зрачки становятся вертикальными.

Нет!

Нет…

Этого не может быть. В библиотеках Ордена написано чётко: "жёлтые глаза и кошачьи зрачки – признаки мортиса". Злобной человекообразной твари, что сеет разрушения и смерть своей чёрной силой. Тварь умеет притворяться человеком и очень опасна.

Юрген смотрит на свои руки и видит потемневшие ногти, ставшие в два раза длиннее. Кожа на кистях снежно-белая, а сосуды под ней словно налиты тьмой.

Но ведь он работает на Орден уже одиннадцать лет. А до этого пять лет учился. Каждый день общался с настоящими и будущими хранителями, карателями и дознавателями. И никто ничего не заподозрил.

Так не бывает.

Нет, это какое-то заклятье, туманящее разум. Да. Именно так. Издыхая, тварь навела на него морок. Он убеждает себя и почти верит, старательно не думая о том, что мощь его защитных чар не по зубам усмерти.

Пристально смотрит на руки, и они кажутся почти прежними. Почти человеческими.

Когда проходит целая вечность, и небо начинает светлеть, он разворачивается и неверными шагами идёт обратно в деревню.

Бирни ждёт его за околицей.

За его спиной горланят петухи, где-то настойчиво мычат коровы и размеренно, как заведённый, лает пёс.

Чем ближе подходит Юрген, тем сильнее бледнеет староста. Но смотрит решительно и тяжело. Совсем не так, как ночью в своей спальне.

– Идём, – мрачно роняет Бирни, поворачивается и шагает вдоль околицы, словно не сомневаясь, что каратель послушается.

И Юрген идёт следом, чтобы услышать то, что знает Бирни. А он точно что-то знает.

Староста ведёт его к речке. Через хлипкий мостик на тот берег. Мимо общинного поля.

Останавливается аккурат тогда, когда Юрген собрался его окликнуть. Поворачивается к карателю и спрашивает, хотя по глазам видно, что знает ответ:

– Убил?

Юрген раздражённо пожимает плечами и отмахивается.

– А она ведь всех нас защищала, – горько вздыхает Бирни. – Ну да ты, видно, и сам знаешь.

– Вырастили усмерть себе на защиту? Какие молодцы, – едко усмехается Юрген. – Сколько королевских законов и предписаний Орденов нарушили?

– Не мы. Предки наши. Защитница нас уже лет триста бережёт… берегла.

Молчат. Юрген смотрит на старосту. Тот глядит в сторону.

– Всё ещё смотреть на меня тошно? Прямо детство вспоминаю, – Юрген хочет непринуждённо рассмеяться, но перед глазами всё ещё стоит невозможное жуткое отражение, и он лишь кривит губы.

– Страшно мне, – отвечает староста. – Тогда было. И сейчас страшно.

Вопреки своим словам Бирни поднимает глаза и твёрдо продолжает:

– Но коли ты мстить пришёл, то давай. Вот он я. Деревню только не трогай. Это мой отец решил тебя прогнать – мне и ответ держать. А он к предкам ушёл уже три года как.

Юрген озадачен. Надо же, какое самопожертвование. Неожиданно.

– Я, признаться, рад, – продолжает староста, – что ты в Ордене. Удивился поначалу, но теперь думаю: раз ты амулет орденский носишь, значит, должен законы блюсти. Это правильно.

Каратель страстно желает узнать, что в голове у этого человека, и тут же с ужасом и каким-то болезненным восторгом слышит обрывки мыслей Бирни: «Знает? Не знает? Нельзя, чтобы догадался… может, пронесёт?... отец не смог, и я не смогу… какой он жуткий… монстр…»

Юрген скалится, и человек едва не отскакивает в сторону. Каратель резко выбрасывает руку вперёд и вверх, хватает старосту за подбородок и шипит:

– Что не смог твой отец? Говори!

Взгляд Бирни становится туманным. Черты оплывают, будто у пьяного. Еле ворочая языком, он бормочет:

– Убить ребёнка… тебя…

– Зачем?

– Твоя мать просила…

Юрген стискивает податливый подбородок и ощущает, как удлинённые ногти легко входят в плоть. Алые струйки бегут по пальцам – и страшно хочется облизнуть их чёрным заострённым языком.

– Говори. Всё, что знаешь, – в голосе Юргена не больше людского, чем в рокоте усмерти. Даже меньше, пожалуй.

Если бы Бирни мог, он испугался бы до беспамятства.

– Перед смертью твоя мать пришла к моему отцу. Сказала, что не может больше. Что сегодня-завтра умрёт, и просит старосту сделать то, что она не смогла, когда ты лежал в колыбели.

Юргену не хочется слушать, но хочется знать. Он притягивает лицо человека к своему и закрывает глаза, погружаясь в его воспоминания.

– Не проси, Лора! С ума сошла?!

– Я понимаю, Берт. Всё понимаю, – мать устало вздыхает. – Но он мой сын. Я люблю его.

Прежний староста, такой же большой и усатый, каким его помнит Юрген, в волнении ходит из угла в угол. Грустная поникшая мать сидит на скамье, комкая в руках полотенце.

– Я не могу, Берт. Тогда не смогла и сейчас не смогу. Он мой сын.

Староста останавливается и яростно шепчет:

– А я – могу?! Ребёнка?!

Мать плачет. Слёзы текут по впалым щекам, и она не пытается их отереть.

– Но ему нельзя жить, – шелестит мамин голос. – Ты знаешь, Берт, нельзя. Он уже похож на отца: его глаза, руки, голос. Его сила. Я сделала всё, что смогла. Сдерживала его годами. Пока я была слаба, был слаб и он – мы так связаны. Я трудилась до изнеможения, чтобы мой мальчик не стал слишком сильным. Чтобы он никого не обидел ненароком. Но он растёт и крепнет. А я… Посмотри на меня, Берт. Мы ведь с Лизой в одно лето родились, а я смотрюсь старше вдвое.

Она давится слезами, и староста садится рядом, неуклюже обнимает её, гладит по волосам и бормочет:

– Ну как же так, милая моя? Обещал брату за тобой присмотреть и не уберёг…

Мама высвобождается из его объятий и шепчет:

– Мне обещай, что сделаешь всё, как надо. И выполни, Берт. Выполни!

Фигуры матери и старосты плывут перед глазами, а когда Юрген снова может видеть людей перед собой, это староста и его жена. Он сидит, уронив голову на сложенные на столе руки, а супруга стоит рядом.

– Роза, я не могу. Страшный он. Жуткий. Но дитя же! Ребёнок!

– Берт, но Лора говорила, что он опасен! Это сейчас он ребёнок, а через пару лет? И обычные-то дети, как в возраст входят, своевольничать начинают, а этот? Ты представь, чего он натворить может? Лора говорила: он раньше прочих взрослеть начнёт – и никому мало не покажется.

– Но как мне жить-то, если я ребёнка загублю?

Роза помолчала, а потом прошептала:

– А ты сам не губи. Давай его в лес спровадим. Холодно нынче. Есть в лесу нечего по зиме – авось он сам…

С каждым словом у Юргена внутри что-то смерзается, а потом трескается.

Мама.

Он отшвыривает Бирни, подслушавшего когда-то слишком много взрослых разговоров. Человек кулем валится наземь и лежит неподвижно. Кажется, Юрген сломал ему челюсть. Всё равно.

Мама.

Как много вопросов… Значит, он всегда был монстром? И деревенские сторонились его не из презрения, а из страха? И мама не любила его, а лишь пыталась сдержать его злую силу? И та страшная беготня по лесу – это жест милосердия, а не жесткости?

А единственный, кто был здесь к нему бескорыстно добр, – это усмерть, зачаровавшая его так, чтобы мальчик, которого, как и всех детей деревни, ей нужно защищать, был в безопасности в большом мире?

Тварь, которую он убил.

Шаг за шагом он идёт к деревне. Туда, где и добро – не добро, и даже зло – так себе.

На мосту он понимает, что в кармане что-то жжётся. Ах да, амулет Ордена. Он суёт руку в карман и, обжигаясь, достаёт золотой диск. Руке, кажется, больно, но это всё равно.

Бездумно смотрит на замысловатую вязь магических знаков и тревожное сияние камня в центре: рядом зло. Совсем рядом. Ближе, чем кажется.

Это зло – я.

Я могу рвать плоть и затмевать разум. Могу похищать души и ломать судьбы. Могу стать голодом, яростью, смертью.

От ладони идёт дым, навевая мысли о пожарах, которые могут поглотить эту деревню и десятки, сотни следующих. Крики, вопли, стоны, мольбы. Запах горелой плоти и палёных волос.

Он знает о людях так много. Они сами обучили его магии, рассказали, как работают Ордена, показали столько секретов тех, кто должен защищать простых людей.

Я монстр?

И мать, и староста, и древние библиотечные свитки правы? Я чудовище, которое сеет только разрушение и смерть?

Нет.

Назло всем вам я буду человеком!

Он видит, как меняет форму ладонь, как втягиваются когти, темнеет кожа. Несколько секунд – и рука выглядит прежней. Гаснет амулет. Только страшные ожоги под ним останутся навсегда.

Юрген вдыхает утренний воздух, наполненный ароматами трав и лёгкой горечью печного дыма. Издали оглядывает дома: пёстрые ставни, зелёные садики, прочные крыши.

Живите.

Врата Смерти

...А ведь до городишки оставалось всего полдня пути! Угораздило же Ингвара попутать тропинки и забрести в лес. Блуждай теперь среди ёлок дурак дураком. И еды осталось совсем немного, и сонного порошка чуть-чуть. А спать без него – увольте!

Нет, конечно, это не первый раз, когда он заблудился. Наставник говорил, что у него талант – плутать в трёх соснах. Ингвар поначалу радовался: талант же! Что такое «сосны», он не очень понимал: в его родных краях таких деревьев не росло, да и слово «плутать» его слегка озадачивало. А вот то, что талант – это хорошо, он знал. Потом дошло.

Ингвар оглядел сумрачные ели и решил просто пойти обратно. Но только повернул туда, где у него нынче было обратно, как до его слуха донёсся приглушённый расстоянием лай. Судя по звуку, собаки быстро приближались. Что ж, надо подождать: где собаки, там и охотники. Подскажут доброму ревенатору, как попасть в город.

Мимо опрометью пронеслась лисица – словно рыжий всполох мелькнул. Через пару минут по поляне, мало не задевая Ингвара мускулистыми боками, пронеслись оглушительно брешущие псы.

Ингвар пожал плечами, поправил заплечную торбу и принялся вглядываться в деревья, ожидая людей.

Вскоре послышался топот копыт, и из-за деревьев вылетели два всадника. Подростки, почти мальчишки. Явно не ожидали встретить здесь кого-то. Осадили вороных, без труда управившись с разгорячёнными животными. Переглянулись и направили коней прямо к человеку, уже сделавшему им навстречу пару шагов.

Мальчишки оказались близнецами: странно похожие, с одинаковым удивлением на юных лицах. Одежда дорогая, но поношенная и явно не по размеру. У того, что слева, тёмно-синий бархатный камзол с пышным пожелтевшим кружевом на рукавах. У правого камзол когда-то бордовый, изрядно линялый, и кружевная отделка на рукавах поскромнее. У обоих узкие штаны, высокие сапоги и тёмные береты с приколотыми орлиными перьями. Не самое подходящее одеяние для охотничьих забав, но кто Ингвар такой, чтобы привередничать?

Мальчишки с жадным любопытством оглядели человека.

Ингвар изобразил что-то вроде приветственного поклона и поздоровался:

– День добрый, господа! Я слегка заплутал. Не подскажите ли, в какой стороне Ильбург?

Их, кажется, удивило его нахальство. Братья одинаково нахмурились, желая, видимо, поставить наглеца на место, но тут разглядели вышитый на потрёпанном плаще знак Врат Смерти: две палочки и сверху на них перекладина с рожками. Снова обменялись взглядами, на этот раз, кажется, довольными. И тот, что справа, сказал:

– Ревенатор? Какая удача! Наш ещё не явился, хотя должен был прибыть ещё позавчера, - голосок ещё совсем детский, но интонации уже вполне хозяйские.

Парень спешился. Его макушка едва доставала Ингвару до подбородка, хотя ревенатор не был высок.

– Большая честь приветствовать вас на землях нашего отца, барона Фирдевальда. Я – Шон. Это – Шин, – он кивнул в сторону брата, и тот чуть улыбнулся нежданному гостю.

– Мы приглашаем вас к себе в замок, – произнёс Шин. Голос мягче, чем у брата, но эта мягкость обманчива: в глазах светится недобрый огонёк.

Впрочем, Ингвару нет дела до чужих детей.

– У нас есть для вас работа, – хором закончили мальчишки.

Что ж, работа – это хорошо. Это деньги. А раз замок, то можно рассчитывать на пристойный ужин и ночлег.

– Согласен, – кивнул Ингвар.

До замка доехали быстро. Братья уступили ему коня, а сами ехали вместе. Ингвара слегка удивило, что мальчишек не сопровождают егеря, но, опять же, какое ему дело до особенностей местной охоты?

Замок издали выглядел почти эталонным: мрачная, тёмная, суровая громадина. Вокруг высокая стена и ров. Вблизи же оказалось, что стены местами поросли мхом, плющом и вьюнками, механизм, поднимающий мост, неисправен, а воды во рву нет уже, похоже, не первое десятилетие.

Словом, основательно, но бедненько. Надежда на богатое вознаграждение несколько поубавилась, но не исчезла: когда нужно вернуть кого-то с Той стороны, у заказчиков часто обнаруживается больше денег, чем можно предположить.

– Я скажу родителям, что мы нашли ревенатора! А то маменька уже все глаза выплакала, - вздохнул Шин, когда они спешились во внутреннем дворе.

– А я пойду распоряжусь насчёт обеда, – отозвался Шон. – Вам, господин ревенатор, предоставят комнату.

Парень жестом подозвал угрюмого мужика, что-то чинившего у стены, и велел ему:

– Устрой почётного гостя. Это ревенатор.

Мужик кивнул и сделал знак следовать за ним.

– Имейте в виду: он немой. И глухой, – крикнул вслед кто-то из близнецов.

Ингвар пожал плечами: лишь бы до комнаты довёл. По дороге он лениво размышлял, почему мальчик назвал ревенатора «нашим». Те, кто может возвращать души, никогда не селятся на одном месте. Если такой, как Ингвар, осядет где-то, то в скором времени там возникнут Врата Смерти. И мало никому не покажется! Потому ревенаторы странствуют, поднимая Врата по заказу везде, где их попросят. После ритуала Врата исчезают, не принося никому вреда.

Может быть, этот душелов родом отсюда? Редко, но так бывает, что после инициации ревенатор не изгоняется из родных мест, а объявляется своим: тогда он время от времени возвращается на родину из странствий.

По большей же части, таких, как Ингвар, не любят. Боятся, точнее сказать. В разных краях ходят жуткие слухи о том, что могут ревенаторы: и умертвить взглядом, и порчу навести, и людей жрать. В общем, ужас.

Мужик распахнул перед гостем дверь, и тот вошёл в комнату, не замечая, что уже попал, куда нужно. Налетел на кресло, ругнулся сквозь зубы. Огляделся, кивком поблагодарил провожатого и растянулся на пахнущей сыростью постели.

Сонного порошка осталось примерно на неделю. Смотря на сколько порций разделить содержимое мешочка. Семь-девять ночей можно будет спать спокойно. Но пока он не купил следующий мешочек, а лучше два-три, он не хотел бы развязывать этот. Сны уже стали тревожными: последний раз он принимал зелье три дня назад. И уже не единожды проклял себя за то, что отказался от денежной работы в мелком городишке по пути. Ну подумаешь, хотели наследники вернуть дедулю, чтобы он завещание переписал, что такого? Так часто делают те, кто может себе позволить ревенатора. Отказался он потому, что краем уха услышал, что возвращают старикана уже в одиннадцатый раз. Было в этом что-то неправильное.

В дверь постучали, и голос Шина произнёс:

– Через полчаса обед. Вас проводят, господин ревенатор. Хью ждёт у дверей.

– Благодарю, – воспитанно ответил Ингвар.

Есть хотелось ужасно. Помнится, однажды наставник затеял испытание и не давал ученику есть неделю. К концу третьего дня Ингвар всерьёз задумался об убийстве учителя с последующей варкой оного в котле с ароматными травами.

Ингвар вообще много чего не переносил: голода, затяжных дождей, змей, пенки на молоке, наёмных убийц, южных цветов с тяжёлым запахом смрада, пронзительных звуков флейты... Как говорил наставник: проще добить, чтоб не мучился несовершенством мира.

Если ночью предстоит поднимать Врата, то надо приготовиться. Настроиться, чтобы к тому моменту, когда Врата проявятся из небытия, быть спокойным, безмятежным и пустым.

Ингвар слышал, что некоторые ревенаторы могут привести себя в нужное состояние за полчаса-час. Ему требовалось гораздо больше времени. Он закрыл глаза и принялся отсчитывать удары сердца. Раз-два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз. Два. Три. Четыре.

За четверть часа он настроится. Потом поест – и снова примется считать. Десяток подходов – и он готов переступить порог.

В дверь еле слышно поскреблись: видимо, Хью напоминает, что пора обедать.

Обеденный зал был, как положено, огромным, холодным и неуютным. Неровные огни факелов рождали причудливые тени, придавая людям за столом загадочный и чуток жутковатый вид.

Во главе стола находился, очевидно, сам барон. Ещё нестарый, но уже почти седой, костлявый, с цепкими недобрыми глазами и длинным носом. Барон напоминал зимнего ворона, которые водятся далеко на севере.

Его супруга, бледная и, кажется, вправду заплаканная, имела утомлённый вид. Тёмные волосы, уложенные короной, только подчёркивали её бледность. Когда она подняла глаза на гостя, Ингвар поймал её взгляд, лихорадочный и горящий, словно что-то жжёт эту женщину изнутри. Она опустила глаза – и снова стала обычной, удручённой чем-то женщиной.

Больше людей за столом не было. За спиной сидящих маячили слуги. Слуг было трое, а стол был накрыт на шестерых.

– Добрый день, господин ревенатор. Большая честь, большая, – проговорил барон, приглашая гостя сесть рядом с собой.

Голос хрипловатый, но сильный.

– Барон Фирдевальд, госпожа баронесса, – учтиво раскланялся Ингвар, устраиваясь за столом.

К счастью, память у него была хорошая. Можно сказать, великолепная. Он невольно усмехнулся: великолепная память оказалась не только даром, но и проклятьем. Помнить то, что спокойнее было бы забыть, – это его наказание. А вот дорогу память сохраняет только, если на этой самой дороге сосредоточиться. Стоит отвлечься, задуматься ненадолго – и вот ты уже у барона Фирдевальда.

– Близнецы сейчас спустятся. Подождём немного, – проговорил барон.

– А вот Тильда нездорова, – негромко произнесла баронесса. – Так что начнём без неё.

Барон кивнул, Ингвар тоже.

На столе сиротливо стояло большое блюдо с запечённым кабанчиком. Ещё жареная утка. Немного хлеба. Жидкое овощное рагу. Три бутылки вина. Негусто для землевладельца по осени.

Но еда всё равно одуряюще вкусно пахла, вызывая безотчётное слюноотделение. Ингвар всерьёз забеспокоился, как бы урчание в его животе не заглушило голос баронессы или даже самого барона.

Вскоре прибыли близнецы. Один в чуть менее поношенном камзоле, расшитом золотой нитью. Другой – в старомодном платье. В остриженных по плечи волосах осенний лист. Ингвар уставился на них с изумлением, но тут же понял, что это девчонка. Она поймала его ошарашенный взгляд и быстро показала язычок.

– Это наши близнецы, но, полагаю, с ними вы уже знакомы. Садитесь! – велел барон.

Сразу ясно, чьим интонациям подражает мальчишка. Только голосишко ещё не тот. Ну это-то быстро придёт: вытянется, заматереет – и станет молодой копией отца. Странно: близнецы выглядят слишком юными, чтобы быть детьми хозяев замка. Видимо, приболевшая Тильда – первенец.

Наконец-то можно поесть!

Ингвар накинулся на еду с жадностью. Ему было всё равно, что подумает родовитое семейство. Да, он голодный. Да, не слишком воспитанный. Впрочем, как и все остальные. Шин ела мясо с ножа, облизывала испачканные жиром губы и кидала насмешливые взгляды на ревенатора. Шон вообще обходился без ножа, предпочитая сдирать мясо с костей зубами. Как и сам барон. Только баронесса ничего не ела, молча глядя в стол. Её руки теребили линялый платочек, но, кажется, она не замечала этого.

– Господин ревенатор, – вдруг произнес барон, – близнецы уже сказали вам, что у нас есть для вас работа?

– Да, – ответил Ингвар, – ещё они сказали, что ваш ревенатор задержался.

Барон кивнул:

– Мы ждали Берга в понедельник.

– Так не вовремя! – прошептала баронесса, продолжая комкать платок. – Он нужен был ещё в прошлом месяце!

– Не волнуйтесь, маменька! – бросил Шон. – Этот ревенатор всё исправит. Да, как вас, кстати, зовут?

– Ингвар, – пробормотал гость, отдавая должное утке.

– Очень приятно, – мурлыкнула Шин. – С нами вы уже знакомы. Папеньку зовут Теодор. А маменьку – Луиза.

Повисла тишина. Ингвар слегка удивился, продолжая глодать утиные косточки: как глава семьи допускает такую развязность со стороны юной особы? И, кстати, сколько лет близнецам? Десять? Одиннадцать? От силы двенадцать.

– Шин! – нахмурился отец. – А как же представить сестру?

– Её тут нет, – буркнул Шон.

– Я не с тобой говорю! – повысил голос барон.

– Она всегда с нами! – воскликнула его супруга.

Шин вздохнула, картинно пожала плечами: мол, как вам будет угодно, папенька.

– И старшая сестра, Тильда. Она у себя в башне. Ей нездоровится. Как всегда, – добавила она вполголоса.

– Шин! Думай, что говоришь! – баронесса вперила в дочь гневный взор и резко смахнула со стола подсохший кусок хлеба, на котором одиноко лежало утиное крылышко.

Слуга метнулся тенью, убирая упавшее. Барон проводил его взглядом. Странно, что в зале нет собак. Но, видно, горе здесь случилось недавно, и потому рядом с хозяевами нет места беззаботной собачьей возне. Или баронесса просто не любит животных.

– Простите, господин ревенатор. Моя супруга… очень переживает. Надеюсь, вы сможете привести её в доброе расположение духа.

Ингвар наконец почувствовал себя сытым и почти благодушным.

– А могу я узнать, в чём дело? Кого нужно вернуть?

– Конечно. Нам нужно оживить пленника. Или двоих?

Барон вопросительно взглянул на жену.

– Двоих, – ответила она, снова опустив глаза.

– Значит, двоих. Вы сможете сделать это сегодня ночью?

– Возможно, – уклончиво отозвался Ингвар.

Он предпочитал сначала выяснить все детали и только потом браться за работу. Сколько ему заплатят, например? А то обстановка в этом замке довольно странная, так что кто знает, во сколько оценивают нелёгкий труд ревенатора местные феодалы?

– Остались ли какие-то личные вещи? – уточнил Ингвар. – Чтобы вернуть…

– Да, мы знаем, господин ревенатор! – нетерпеливо перебил его барон. – У нас есть и личные вещи, и даже портреты. Так что вам не составит труда их вернуть. Драконья кровь тоже есть. Нужно только, чтоб вы привели их души с Той стороны.

Глаза барон теперь горели тем же лихорадочным огнём, что и у его супруги. Близнецы молчали, не проявляя никакого интереса к беседе.

– Хорошо. Тогда давайте взглянем на то, что у вас есть. Один только вопрос: по поводу оплаты…

– Мы заплатим, – бросила баронесса, уже выходя из-за стола. – Серебром.

Барон извлёк откуда-то увесистый мешочек и показал гостю. Затем положил мешочек на стол и толкнул в сторону ревенатора.

Ингвар взял мешочек – внутри судя по форме не монеты, а украшения – и сунул в карман. Обманывать ревенатора никто не будет. Считается, что возвращающий души может сотворить с обманщиком такое, что обычному человеку и представить сложно. И вот это для разнообразия не просто слухи.

Барон провёл ревенатора узкими коридорами в небольшую комнату. Следом шла баронесса, за ней плелись близнецы. По пути, повинуясь, видимо, незамеченному гостем приказу, возникший из неприметной дверцы в стене слуга протянул барону факел. Ещё один был вручён Шону.

В комнатушке не было ничего, кроме трёх портретов у стены. Ингвар подошёл ближе – и оторопел. На первом был изображён молодой мужчина с когда-то породистым и, возможно, красивым лицом. Судить о красоте было сложно, поскольку в запавших серых глазах плескался такой ужас, что Ингвару стало не по себе. Нос несколько раз ломан и плохо сросся. Губы искусаны. Мужчина на портрете имел наполовину обожжённые волосы, одно ухо и глубокий ожог под бровью. Чётко прорисованные пятна ожогов и шрамов страшным узором уходили под одежду. Рука у него была одна, а на той, что уцелела, не хватало пальцев. На среднем пальце неуместно блестело золотое кольцо с большим рубином. Сам человек был завёрнут в серую хламиду, и оттого украшение смотрелось ещё более дико.

С трудом оторвав взгляд от картины, Ингвар посмотрел на следующий портрет. Человек на втором портрете был незряч, но не от рождения, а потому, что кто-то выжег ему глаза. Всматриваться в детали Ингвар не стал. Заметил лишь, что у второго также не хватает пальцев на руках, а на одном из уцелевших красуется дорогой перстень. И что художник был отменно талантлив.

На третьем портрете была нарисована девушка. Огромные серые глаза, пустые, как городская площадь в грозу. Никаких шрамов или увечий не было заметно, но в её позе, в выражении лица, в безвольно лежащих на коленях руках было столько страдания, сколько не по силам пережить человеку. Она и не пережила.

– Эти двое, – донёсся до Ингвара голос барон. – Девчонка тронулась умом – и Берг сказал, что её нельзя вернуть.

– А жаль, – протянула баронесса, – с ней было проще…

Ингвар почувствовал, что у него пересохло в горле. Облизал губы и с трудом выдавил из себя:

– А что… что произошло?

– Берг возвращает их каждый сезон. Мы стараемся, чтобы они оставались живы примерно до его приезда, но в этот раз не получилось. Чёртов Виктор задохнулся!

Барон говорил так, словно не сомневался: «чёртов Виктор» испустил дух назло ему и его семейству.

– Хорошие портреты, правда? – вдруг улыбнулся хозяин замка, заметив оторопь гостя. – Берг знает их, так что мы заказали портреты на такой вот случай: если понадобится обратиться к пришлому ревенатору. Как-то Берг задержался на три месяца. Ревенатора я нашёл, а вот тела этих мерзавцев были в таком состоянии, что он не смог их опознать. Едва уговорили вернуть их по описанию и фамильным перстням!

– Папенька даже не очень много тому художнику заплатил, – заметила Шин. – Кажется, ему просто понравилось их рисовать.

Она засмеялась. Её звонкий смех эхом прокатился по комнате, неуместный, как на похоронах.

– Как давно ваш ревенатор возвращает этих людей? – спросил Ингвар, стараясь говорить спокойно.

Барон задумчиво нахмурился:

– Десять лет.

– Несколько раз в год?

Фирдевальды кивнули. Их, кажется, несколько удивило его любопытство. Подумаешь, пытаем и убиваем кого-то десять лет подряд – какое вам дело?

И, правда, какое Ингвару дело?

– Что они совершили?

Он чувствовал непонятное смятение. Всё-таки стоило принять порошок вчера ночью.

Члены семейства с недоумением переглянулись. Затем барон сказал:

– Вижу, вам нужно кое-что объяснить. Ладно, я слышал: такое с ревенаторами бывает. Идёмте. Я вам покажу.

Они долго петляли по коридорам. Поднимались по лестницам. Проходили мимо пыльных тёмных ниш, местами прикрытых линялыми гобеленами. Наконец, оказались у дверей комнаты на вершине башни.

– Там наша дочь. Тильда.

Барон достал ключ и отпер дверь. Тихонько вошёл в освещённую двумя масляными лампадами комнатку. Большая кровать. Занавешенное окно. У кровати кресло. В углу комнаты табурет с тазом и кувшином. Ни рукоделия, ни книг, ни обычных мелочей, которые – хочешь-не хочешь – появляются вокруг того, кто обживает свою комнату.

На постели сидела девушка в светлом платье. Длинные волосы аккуратно убраны в корону, как у матери. Волосы тёмные, кожа бледная. Она не подняла головы, ничего не сказала. Никак не выразила своего отношения к тому, что её покой нарушили.

– Она сидит здесь двенадцать лет, – проговорил барон. – Ни с кем не говорит. Ничего не замечает. Никого не узнаёт.

– Это сделал Виктор, – прошипела его жена. – Виктор и его дружок. Подонки! Мрази!

Близнецы хором вздохнули.

– Дети, подождите снаружи! – велел барон.

Когда дети покинули комнату, он рассказал ревенатору о том, как тринадцать лет назад соседский наследник Виктор сватался к его Тильде. Как Тильда не захотела за него замуж, ибо он был груб, жесток и вспыльчив. Как барон вежливо отклонил предложение соседа и его сына, поскольку счастье дочки для него было важнее всего. А после Тильда пропала.

Её похитили – и отец искал её повсюду. Виктор был участлив и взволнован, вызвался помочь. И нашёл, поскольку точно знал, где она. Он якобы спас её из рук «разбойников», рассчитывая получить её благосклонность. Но Тильда всё равно не захотела падать в его объятья.

Тогда он пришёл в ярость – как это часто с ним бывало – кричал, грозился, проклинал. Но она только качала головой. Об этом и о том, что произошло дальше, барону Фирдевальду рассказали позже испуганные слуги Виктора. Молодой господин ударил Тильду так, что она потеряла сознание, выволок наружу из своего шатра и надругался над ней. Затем предложил всем желающим последовать его примеру. Желающие нашлись.

Три дня и две ночи, пока барон Фирдевальд не добрался до лагеря «разбойников», Виктор и его дружок измывались над Тильдой. Когда отец нашёл свою крошку, она не могла ходить и даже сидеть. Лежала, сжавшись в комок, покрытая вонючей коркой из подсохшей крови, семени и мочи ублюдков. Отца она не узнала. Вообще с тех пор не узнавала никого.

Барон говорил глухо и сидел, опустив голову. Его руки бессильно сжимались, словно он заново переживал горячечные дни и ночи поисков. Слова барона звучали просто и в тоже время так страшно, что Ингвар сумел выдохнуть только тогда, когда рассказ закончился.

– Мы долго воевали с соседом, – добавила баронесса. – Мы победили, как видите. Виктор, его дружок и сестрица у нас в плену. Мы поклялись отпустить их, когда наша дочь вернётся.

Она усмехнулась, и Ингвар живо представил, как она с такой усмешкой ломает пальцы или прижимает к живому телу раскалённое железо, наслаждаясь криками и мольбами.

– Но наша Тилли всё ещё не вернулась, – горько вздохнул барон.

И не вернётся – это точно. Те, кого покидает рассудок, теряют душу или связь с ней – философы и учёные до сих пор не пришли к единому мнению на сей счёт. Но в одном они согласны друг с другом: душу безумца нельзя вернуть. Так что Тильда до самой смерти и после неё останется такой, как сейчас.

То, что совершил этот Виктор, чудовищно, хотя за годы странствий ревенатор почти привык к тому, как жестоки друг к другу люди. Но, ясное дело, в глазах безутешных родителей ему нет прощения. Ингвар никому не пожелал бы такого горя.

Но десять лет?! Десять лет пытать пленников, раз за разом возвращая их, чтобы продолжить? Это справедливое возмездие? Или безумие?

И причём тут его сестра?

– Око за око, – ответила баронесса, и Ингвар понял, что последнюю мысль произнёс вслух. – Её братец каждый раз так кричал, когда я приказывала псарям приласкать её, как следует.

Женщина засмеялась. Пронзительный звук ударил по нервам, и ревенатор ощутил, как нарастает головная боль.

– Простите, барон, но я отказываюсь от работы.

Ингвар вытащил мешочек с серебром и протянул барону. Тот не стал брать.

– Почему?

– Меня слишком задела ваша история. Я не могу идти на Ту сторону в таком состоянии.

– Но, может, в следующую ночь? – требовательно спросила баронесса.

– Нет, – твёрдо заявил Ингвар, стараясь не смотреть на безмолвную фигуру девушки за спиной барона. – Мне жаль.

– Но так нельзя! – закричала женщина. – Нельзя! Они не могут отдыхать там, на Той стороне, когда Тильда страдает! Они должны мучиться!

Звериный оскал исказил её лицо – Ингвар едва не отшатнулся. Невозможная нечеловеческая ненависть судорогой свела черты баронессы, сделав хозяйку замка похожей на чудовище из ночного кошмара.

Но он был прав. Эта история слишком взволновала его.

…в этом замке так душно и тяжело…

Он не может идти на Ту сторону. Если дух ревенатора беспокоен, то души на Той стороне Врат почувствуют его. И уничтожат. Кто-то говорит, что души разрывают того, кто может открывать Врата. Другие считают, что души просто уводят ревенатора от Врат – и он обречён вечно скитаться в бесконечной тиши, пока не станет таким же прозрачным, пустым и безжизненным, как души мертвецов.

Ингвар слишком хорошо помнил своё посвящение. Когда ему было восемь, он умер от крысиной лихорадки, сожравшей всю их деревню за считанные дни.

На Той стороне оказалось страшно и пусто. Десятки, сотни, может быть, тысячи безмолвных теней не заполняли пустоту, а только странными образом делали её ещё глубже и безнадёжнее. Ингвар испугался – и души вокруг слабо зашевелились, словно просыпаясь.

«Они увидят меня!»

Надо не бояться, надо думать о чём-нибудь другом. С рождения он был болезненным ребёнком. Как и все ревенаторы, как он позже узнал. Часами страдая от головной боли или необъяснимой слабости, он воображал волшебный лес, где растут чудные деревья, поют дивные птицы, а на полянках цветут медовые пряники. Во всех подробностях представлял себе каждое дерево, каждую птичку, каждый цветок. Любовался ими – и мучительно пустые, бесполезные дни проходили быстрее.

И Ингвар попытался представить свой лес. Брёл меж успокоившихся душ и снова мысленно разглядывал каждый листочек, каждую бабочку, каждую травинку. Пока не добрался до огромных странных ворот. Вернее, Врат. Даже ребёнку из глухого медвежьего угла было ясно, что это не просто ворота. Он огляделся, положил руки на массивные створки, исчерченные непонятными знаками, толкнул их – и вышел обратно, на Эту сторону.

Страх Той стороны остался в нём навсегда. Из-за него приходилось принимать сонный порошок, иначе он оказывался на Той стороне, едва засыпал. И души не были такими тихими и вялыми, как тогда, в детстве, и как всегда наяву, когда он работал.

Наставник подарил ему возможность спать спокойно, впервые напоив зельем с сонным порошком. Но стоила эта возможность ох как недёшево. Сонный порошок немногим уступал по цене драконьей крови, без которой нельзя было воплотить вернувшуюся душу. Так что денег Ингвару постоянно не хватало.

Но лучше не поесть. Не поменять потёртые сапоги и изрядно потрёпанный плащ, чем остаться совсем без порошка.

И теперь, когда он не знает, прав барон и его жена или нет, да и вообще может ли кто-то быть правым в такой истории, он не пойдёт на Ту сторону.

Ингвар вложил мешочек в руку барона и вышел. Память не подвела его, и он выбрался из башни, затем дошёл до обеденной залы, где сидя на одном стуле шептались близнецы. Вышел из замка.

Что ж, ночевать придётся в лесу, да и до Ильбурга его теперь вряд ли проводят. Хорошо хоть вещи он по привычке взял с собой ещё на ужин.

– Господин ревенатор, вы отказались? – послышался за спиной голос Шона.

– Да.

– Жаль, – вздохнул мальчишка. – Маме грустно, когда она не может пытать этих уродов в подвале.

– Она плачет, – тихонько добавила Шин. – А когда Берг приедет, неизвестно. Нам маму жаль.

Ингвар покачал головой:

– Нет. Я не могу. Мне тоже жаль.

– А почему?

Близнецы обогнули ревенатора и теперь с детской непосредственностью заглядывали ему в лицо.

– Нельзя заходить на Ту сторону, если что-то беспокоит.

– А что вас беспокоит? – хором спросили брат и сестра.

Ингвар встряхнулся.

– Неважно. Важно то, что я не могу.

Близнецы отошли на шаг и привычно переглянулись.

– Ладно, всё равно Берг их вытащит. Скучно. Раньше мы тоже с родителями развлекались в подвале, но нам надоело, – протянул Шон.

Шин добавила:

– Наверно, от того, что мы Тильду не знаем совсем. Сколько мы себя помним, она там сидит. Как кукла. А для родителей она – любимая дочка. Смотрите, какое у неё красивое платье было.

Она закружилась на месте. Неужели у девочки нет своих нарядов?

– Вы не останетесь, да? А куда вы идёте? – требовательно спросил Шон, любуясь сестрой, которая всё не переставала кружиться, усиливая головную боль Ингвара.

– Не знаю. То есть в Ильбург.

Шин резко остановилась.

– Это во-о-о-он туда! – махнула рукой вправо от замка. – Но пешком идти долго. Дней десять, наверное. Где ваша лошадь?

Пришлось объяснять, что лошади нет. Им стало интересно, почему. С трудом, но ему удалось отвязаться от близнецов.

Он выбрался за крепостную стену и отправился туда, куда показала Шин – на север. Перед глазами всё маячили портреты: проклятая память! Кажется, кошмары теперь станут разнообразнее, усмехнулся Ингвар.

Нужно смотреть на деревья вокруг. Пусть голова будет занята запоминанием дороги. У этой ели пожелтевшая ветка почти у самой земли. Та берёзка напоминает вытянутую руку с восемью пальцами. На дубе рядом два дупла.

Стоит чуть отвлечься – и снова окажешься непонятно где.

Этой ночью уснуть он так и не смог. Если принять первую порцию сейчас, то до города едва хватит. И то, если он снова не заблудится. Или если Шин забавы ради не отправила его в другом направлении. А на новый мешочек сонного порошка денег нет. Сначала нужно будет заработать.

Значит, пока придётся просто не спать. Как-то странствуя по далёким восточным землям, он остался без порошка и не спал неделю. Ревенаторы выносливее людей, но даже их силам есть предел. На седьмой день он чуть с ума не сошёл, увидев, как тени с Той стороны разгуливают вокруг местных хибар, заглядывают в дверные проёмы, прислоняются к стенам, крадутся за прохожими.

Не сразу, но он понял, что это неправда. Что сны, которых он не видел так давно, сами пришли к нему в гости.

Местный знахарь угостил его каким-то снадобьем – только так и выжил, потому что даже ревенаторы не могут не спать вообще.

Он просидел полночи у разведённого костра. Грел руки. Думал.

Наставник говорил, что если много думать, то думалка вырастет здоровенная и во Вратах застрянет. За эту ночь уже, наверное, такая вымахала, что он просто во Врата не пройдёт. Вот было бы хорошо.

Под утро зарядил дождь – и лес сделался мокрым и совершенно негостеприимным. Дождь был мелким и нудным. Он тихо шуршал, наводя тоску и уныние, словно без него мало было Ингвару печали.

Ревенатор упрямо шёл и шёл. Идти было тягостно.

Под вечер Ингвар решил, что нужно вернуться и сжечь эти чёртовы портреты. И вещи этих «уродов из подвала». Они уже получили сполна за то, что сделали.

Когда он принял решение, сразу стало легче. А мысли о том, что Берг помнит этих пленников, как свои пять пальцев, он старался гнать от себя подальше.

Он повернул обратно. Благо ходить по лесу он не умел, так что обломанные ветки и примятая сырая трава сразу показали ему, куда идти.

…всё-таки он, видно, немного ошибся с направлением.

К вечеру Ингвар заметил неподалёку костёр – и поспешил к нему. Хотелось тепла и еды. Ну или хотя бы только тепла.

На полянке, закутавшись в плащ, сидел мужчина. Глядел в костёр. На шум не обернулся, лишь негромко предупредил:

– Ревенатор.

– Я тоже! – усмехнулся Ингвар.

Тут мужчина повернул голову. Ингвар подошёл к костру, скинул тощую торбу и протянул руки к огню, стараясь повернуться так, чтобы сидящему стал заметен знак на груди. И на его знак тоже поглядел: так и есть – ревенатор. Глянул в лицо: немолодой, горбоносый, с тяжёлым подбородком и тонким шрамом, проходящим через уголок рта.

– Вечер добрый, коллега. Я Берг.

– Ингвар.

Он уселся напротив Берга и поинтересовался:

– В замок Фирдевальдов?

– Так и есть. Нечасто тут встретишь ревенаторов.

– Я заблудился, – усмехнулся Ингвар.

Лицо Берга не выразило никаких эмоций, но он с вежливым любопытством приподнял бровь:

– Такое тоже нечасто встречается.

– Да, наставник говорил, что все душеловы дорогу чуют, поскольку странники, не хуже тех бродяг, которые табором разъезжают. А я вот такой, чудной!

– Тебе предлагали работу? Если ты всё сделал, то мне можно разворачиваться. И так опаздываю.

– Да, предлагали. И нет, я не сделал.

– Не сошлись в цене? – предположил Берг. – Барон уже почти разорён. Сам понимаешь: драконья кровь очень дорога. Да и я не бесплатно работаю. А крестьян и челяди у него уже почти не осталось. Шону в наследство достанется абсолютно пустая казна и почти пустая земля.

Ингвар не мог понять, находит ли его собеседник такую перспективу смешной, нелепой, предосудительной или печальной. Лицо у Берга было спокойным, точно выбеленные солнцем огромные валуны, лежавшие посреди белых песков недалеко от тех мест, где родился Ингвар.

– Послушай, тебя совсем не волнует то, что творится в этом замке? – спросил Ингвар.

Берг безразлично покачал головой.

– А тебе не кажется, что эти, из подвала, уже достаточно наказаны? – не отставал Ингвар.

– Какая разница? – Берг позволил себе выразить лёгкое удивление. – Пока барон мне платит, я приезжаю.

– Ты возвращаешь их десять лет – и тебе всё равно?

– А как иначе? – пожал плечами ревенатор.

– Ты же знаешь, что с ними делают!

Берг кивнул.

Наверное, об этом говорил наставник, когда описывал ему, каким должен быть настоящий душелов. Спокойный, безмятежный, равнодушный. Пользующийся своим даром себе во благо. Ингвар горячо доказывал, что нужно быть благородным и смелым, они же герои. Не может же такая сила быть просто так! Наставник смеялся до слёз.

– Но ведь барон и баронесса погрязли в прошлом и своих подвальных делах! Застряли там – и не думают о тех детях, которые рядом с ними, которым нужно внимание и забота! Не думают о будущем! – повысил голос Ингвар.

– Ну и что? Какая нам разница? – повторил Берг.

– А хоть что-то в этом мире тебя волнует? Есть хоть что-нибудь, что заставит тебя переживать? Должны же мы во что-то верить…

Кажется, Ингвар был неприлично взбудоражен. Что ж, это всё ночи без сна и сложные людишки со своими сложными историями!

Берг медленно перевёл взгляд на собеседника.

– Нет. Нет ничего, что заставило бы меня переживать. И ты станешь таким. Или Та сторона тебя уничтожит.

Помолчал, глядя то ли на Ингвара, то ли сквозь него, и вдруг добавил, не меняя интонации:

- Хочешь сыти с малиной?

Молодой ревенатор кивнул, и Берг вытащил из торбы, лежащей у ног, чашку. Наполнил её из котелка, остывающего рядом с костром. Протянул Ингвару.

Тот смотрел на старшего коллегу и думал: «Неужели и я стану таким? Забуду однажды всё, что меня радует, смешит и злит. Буду смотреть на мир пустыми глазами. Не делать ничего, что выходит за пределы обязанностей душелова. Никого не жалеть. Ни о чём не переживать и ни во что не верить».

Взял протянутую чашку.

«Разве это жизнь?»

Берг налил сыти и себе.

– Красивая ночь сегодня, – негромко сказал он и, запрокинув голову, уставился в ночное небо.

На небе не видно ни звёзд, ни луны. Возможно, Берг просто избегает разговора. Или ему по-настоящему всё равно, на что смотреть?

А Ингвару не всё равно.

Нельзя позволить Бергу добраться до замка и вернуть те души. Сейчас ещё можно сделать вид, что передумал и решил сам выполнить заказ. Поскольку Ингвар пришёл сюда раньше, по неписаному правилу Берг должен уступить.

Но зимой или по весне он вернётся. Для ревенатора нет срока давности. Можно вернуть душу умершего вчера, месяц назад, год, двадцать лет – неважно. Была бы возможность опознать душу. А Берг сумеет узнать их с закрытыми глазами.

Значит, он не должен приехать туда вообще.

От осознания этой мысли Ингвару стало страшно так, как не было никогда.

Но кто-то должен поступить правильно.

Ревенаторы живут долго. Много дольше людей. Ревенаторы выносливы, не подвластны болезням и старости. Но, вопреки слухам, не бессмертны. Таких, как Ингвар и Берг, можно убить. Другое дело, что тот, кто открывает Врата с Этой стороны, может открыть их и с Той. Любой ревенатор может вернуться, если захочет. Нет пути назад лишь тому, кто ушёл, потеряв душу.

Ингвар хотел попросить коллегу не ездить больше в замок Фирдевальдов. Открыл было рот, но, глядя на Берга, с кристальной ясностью понял, что не добьётся ничего. Он всё смотрел на Берга, любующегося небом, и не мог понять, человек ли тот. Насколько люди они оба.

Наставник говорил, что только люди могут сострадать друг другу и только люди могут причинять друг другу вред без острой необходимости – не из-за голода или боли, как животные, а от скуки или забавы ради. Только люди могут поступать правильно или неправильно, ведь у животных нет морали и совести.

Берг не сможет калечить человека для смеха. Он не будет и помогать из сочувствия. Так человек ли он?

Некоторые считают ревенаторов ошибкой природы. Другие думают, что душеловы – порождение Той стороны. Для кого-то они лишь инструменты судьбы. У ревенатора нет души, нет страхов, нет радостей. Можно ли остановить судьбу? Люди не могут ничего противопоставить фатуму, а ревенатор, он может?

Берг опустил голову, допил сыть, плеснул себе ещё и, с сожалением поглядев в чашку, поднялся.

– Эх, придётся отойти.

Ушёл в кусты.

Ингвар проводил его взглядом. Вздохнул, вытащил из-за пазухи маленький полотняный мешочек. Последний.

Может, стоит просто забыть? Кто они ему, эти Фирдевальды, эти пленники, вообще все эти люди? Никто! Пусть живут и умирают, как могут. А Ингвар пойдёт своей дорогой. Заработает на следующую порцию порошка, еду и кров. Может быть, кто-то даже скажет ему «спасибо».

Память упорно подставляла ему портреты. На трёх человек лишь одна пара глаз. Безумие. Одержимость.

Он дотянулся до чашки Берга и всыпал туда весь порошок. Слегка взболтал – и порошок растворился, не оставляя следа. Аккуратно поставил чашку на место, плеснул сыти с ягодным ароматом себе.

– Хороша, – заметил Берг, появляясь из-за деревьев. – Шесть трав, немного мёда и сушёная малина.

– Вкусно, – согласился Ингвар.

Берг уселся на место, взял чашку, добавил тёплого напитка, слив остатки из котелка. Ингвар уставился в огонь и думал о волшебном лесе. Среди тонких светлых стволов притаилась лиственница с вечнозелёными хвоинками.

…вот сейчас ещё можно отвлечь Берга.

Маленькие розовые цветочки застилают пряничную поляну от края до края, и если принюхаться, то можно уловить тёплый запах печива с лёгкими нотками мёда, корицы и муската.

...ещё можно выбить чашку у него из рук. Ингвар застыл, как статуя.

Ещё можно ему помешать. Думай о лесе. Смотри, какие тонкие веточки с резными листочками. Слушай, как шумит ветер в кронах. Молчи.

Уже нельзя.

Берг допил сыть, потянулся.

– Что-то меня разморило. Странно. Я…

Ревенатор сунулся в поясную сумку, хотел достать что-то, но не сумел. Неодолимая сила порошка заставила его обмякнуть и, блаженно улыбаясь, уйти в страну грёз.

Такая доза уносит человека в забытьё. Это не сон даже, а почти смерть. Видения, невозможно прекрасные и чудовищно жуткие, видения из самых глубин памяти, из-за порога Врат.

Пока душа Берга не здесь, нужно действовать. Только так он не сможет вернуться. Ингвар вскинул руки к вискам и сжал голову. Что же я делаю?

Прости, ревенатор. Но мне не остановить тебя по-другому. Тебя вообще не остановить. Наверное, это всё-таки судьба.

Ингвар вытащил из-за пояса нож. Боль поселилась в левом виске и пронзала его до алых вспышек в глазах. Нужно больше спать. И меньше волноваться.

Наставник говорил: начал дело – заканчивай.

...он оставил тело Берга там же, на поляне. Не стал трогать его вещи. Ни еду, ни деньги, ни амулеты, ни драконью кровь. Прости, ревенатор.

До замка совсем не так далеко, как казалось. К рассвету он уже оглядывал замковые стены и ров, на дне которого темнела мутная густая грязь.

Прикинул, как будет перебираться через это месиво, а потом пытаться взобраться на стену, высящуюся почти на четыре человеческих роста, – и решительно пошёл прямо по опущенному мосту. Если кто-то заметит, можно будет сказать, что ревенатор передумал и решил взять заказ.

Со стороны псарни послышался лай, но людей не было видно. Тёмные предрассветные сумерки пытались не пустить человека, сгущаясь плотной стеной, но Ингвар вошёл в них, словно в воду.

Никто так и не остановил его, не окликнул. Он постоял у приоткрытых ворот, прислушиваясь, и проскользнул внутрь.

Дверь, в которую он входил днём в сопровождении глухого Хью, была приоткрыта, будто кто-то только что вышел. Ингвар пожал плечами и прошёл внутрь. Судьба.

Сначала в комнату с портретами. Он крался неслышной тенью, но старался зря. Никто не встретился ему на пути. У комнатки Ингвар снова замер, прислушиваясь, но не услышал ничего кроме собственного дыхания. Боль в виске усилилась, и он с силой саданул кулаком по стене, чтобы отвлечься.

Дверь не заперта. Внутри также пусто, как и днём. Ревенаторы видят в темноте, но здесь, в комнатушке без окон, слишком черно. Он вышел в коридор и дошёл до второго поворота, где видел факел. Вынул его из крепления и вернулся. В комнате сунул в скобы на стене напротив картин.

Вырезал портреты из роскошных рам, брезгливо стараясь не касаться мастерски нарисованных увечий. Изрезал полотна тонкими полосами, бросил в угол подальше от рам, ткнул факелом в обрезки.

Теперь в подвал. Нужно сломать кольца. Почему-то если личная вещь повреждена, она теряет способность приводить ревенатора к хозяину. Искать душу по волосам, обрезкам ногтей или другим частям покойного тоже бесполезно.

Ингвар спустился на первый этаж. Замок большой, но малообжитый. Иди туда, где нет пыли, где пахнет людьми, и найдёшь вход в подвал.

Ревенатор шёл осторожно, но быстро. Чем скорее он покончит со всем этим, тем лучше. Сначала он чуть не забрёл на кухню, но приглушённый дверями голос кухарки, распекающей кого-то за разбитый горшок, и усилившийся запах еды помогли ему понять, что он ошибся.

Со второй попытки он нашёл то, что искал. Дверь не заперта. Похоже, в этом замке закрыта только комната несчастной Тильды.

Одинокий чадящий факел не освещал подвальный коридор, а скорее делал его ещё темнее. Едва он открыл дверь, скрывающую камеры, как тяжёлый запах разложения ударил в нос, вышибив дыхание. Он долго боролся с тошнотой, сглатывая едкую желчь. Слышал тихие шорохи там, впереди, и не мог заставить себя шагнуть в вонючую беспокойную темноту. Точно знал, что не бывает оживших мертвецов, – и не мог.

Это крысы, Ингвар. Это просто крысы.

Ноги сделались ватными, а руки такими слабыми, что он едва не выронил факел. Нельзя отступать. Не может судьба решить, что для её великих дел в этом подвале слишком мерзко пахнет или слишком подозрительно шуршит.

Давай, Ингвар, давай. Сумел выйти когда-то из Врат, сможешь и теперь. Ведь там было страшнее, правда?

Он сделал, наконец, маленький шаг вперёд. Затем ещё один. Потом стало легче.

Мертвецы – и свежий, и тот, что испустил дух в прошлом месяце – лежали в одной камере. Видимо, чтобы ещё живой пленник во всех подробностях видел, что его ожидает совсем скоро. В углу камеры напротив белела фигура в остатках светлого одеяния. Ингвар сунулся туда, но из-за решётки на него глянул оскаленный череп. Это сестра Виктора. Сидела здесь, такая же безмолвная и безучастная, как Тильда, и умирала на глазах брата.

Ингвар поёжился и вернулся к трупам. Ключ торчал в двери: пленники уже никуда не денутся.

Найти кольца оказалось просто: мертвецы не прятали рук, не пытались обмануть того, кто пришёл за их последним имуществом. Крысы изрядно подпортили тела, и Ингвар старался не смотреть на трупы, особенно туда, где были лица.

Сначала тот, кто умер раньше. Тело уже мало напоминало человека, хотя сохранило узнаваемые очертания. Кольцо сползло с пальца вместе с подгнившей плотью. А чтобы снять украшение со свежего трупа, пришлось отрезать ему палец. Кость поддавалась с трудом, но ревенатор сильный, ревенатор всё сможет.

Ингвар уже не боролся с дурнотой. Тошнота прошла сама, отступив перед головной болью и странным чувством невозможности происходящего, которое заполнило ревенатора целиком. Его чувства словно онемели, отнялись, как бывает с неудачно отсиженной ногой.

Кольца под каблуком ревенатора быстро потеряли форму. Он пнул их куда-то в сторону искалеченных тел и медленно пошёл к выходу из подвала.

Там его уже ждали. Сначала он услышал тихое жутковатое рычание. Пригляделся и в полутьме коридора увидел двух псов, хищно оскалившихся и готовых к броску. Псы, крупные, чёрные, одинаковые как тени. Их молчаливые фигуры дышали готовностью порвать человека по первому сигналу.

Неужели вот так всё кончится? Его загрызут собаки? Или хозяева замка успеют оттащить псов – и он окажется в той же темнице, где годами страдали пленники. Считается, что ревенатора обижать нельзя, что душеловы умеют так страшно мстить, что живые завидуют мертвым. Но сюда, в эту глушь, наверное, даже слухи не доходят.

Раздался резкий свист. Псы, повинуясь команде, опустили тяжёлые зады и замерли, продолжая сверлить его свирепыми взглядами. Из-за поворота показались близнецы. Уставились на ревенатора, чуть склонив похожие головы налево. Погладили собак.

– Я знала, что вы вернётесь. Не поняла только, зачем?

Не то чтобы Шин ждала ответа. И Ингвар молчал, чувствуя лишь болезненную усталость.

Она продолжала:

– Мы вышли посмотреть, почему пёсики лают не так, как обычно. А это, видимо, были вы.

Псы не сводили с него кровожадных глаз.

– Мы вас отпустим, – сказал Шон. – Чтобы вы там ни делали, уходите. Берг всё равно их вернёт. Ничего не изменится.

Ингвар молча прошествовал мимо близнецов с одинаковыми собаками, ощутив яростное нетерпение животных, словно жар, исходящий от печки.

– Никогда ничего не меняется, – вздохнула Шин у него за спиной. – Каждый день, каждый месяц, каждый год – одно и то же. Родители пытают этих в подвале. Папа прикидывает, чем заплатить Бергу за ритуал и кровь дракона. Мама одевает Тильду и поит её маковым отваром. А мы скучаем.

Ингвар замер и медленно развернулся. Так, словно на голове у него стоял сосуд с бесценной жидкостью, ни капли которой не должно пролиться.

– Ваша мать поит Тильду маком?

Они кивнули.

– Давно?

– Всегда, наверное, – близнецы одинаково пожали плечами. – Мы увидели, когда нам было лет шесть.

Если так долго поить человека маковым отваром, то немудрено ему превратиться в безмолвное тело. Виктор ли виноват в том, что Тильда стала куклой, или родители, с нездоровой заботой опекающие её дурманящими зельями?

Что, ревенатор, поиграл в судьбу?

В груди было пусто и тяжело.

Он сказал:

– Вы меня отпустили. Теперь я отпускаю вас. Уходите. Полчаса – и будет поздно.

Близнецы несколько секунд вглядывались в его лицо, а затем переглянулись и шарахнулись прочь, уводя собак.

Ингвар поднимает Врата, точно зная, что на этот раз не справится с ними, не сможет заставить их исчезнуть. И они встают, огромные и величественные. Здесь, в узком коридоре, им тесно. Сначала они выглядят совсем прозрачными, сквозь них можно разглядеть уходящий за угол коридор, но с каждой секундой, повинуясь воле ревенатора, Врата становятся всё более плотными, разрывая стены подвала и потолок.

Ингвар чувствует, как дрожит замок, ещё немного – и он начнёт рушиться.

Ярко горят знаки, вырезанные на створках Врат. Всё отчётливее видно тёмное полотно дверей, резные ручки. Врата сминают камень подвала, словно они должны находиться здесь, а замковый коридор – нет. Наконец, они проявляются полностью и застывают.

Створки медленно расходятся, выпуская на Эту сторону Ту.

Возмездие

В Арэна летит струя пламени – и у Нимы мгновение, не больше, чтобы решить, кого из них оно опалит. Огонь растёкся по напарнику справа, не причиняя вреда. Нима, стоя у края поляны, поморщилась: правую руку, плечо и ухо словно в кипяток сунули. Но боль доходила слабо – не зря все деньги истратила на укрепляющее зелье.

Арэн длинным прыжком настиг противника и вогнал ледяное лезвие ему в печень. Чужой напарник на другом краю поляны закричал и согнулся, хватаясь за правый бок.

Противник оттолкнул Арэна, шарахнулся в сторону и наотмашь хлестнул огненным бичом. Нима снова нахмурилась и закусила губу: по плечам и груди будто мелкие злые муравьи разбежались. Давай, Арэн, давай! Он почти спёкся!

Её напарник на секунду замер – и в следующий миг две ледяные спицы врезались чужаку в горло, прошили насквозь. Мужчина схватился за них, словно хотел выдернуть. Вытаращился на Арэна янтарными глазищами. И упал.

Его напарник жутко хрипел, корчась на земле со своей стороны поляны, и даже не пытался подняться.

– Добей его, Арэн, – оказывается, у Нимы голос тоже хриплый: сиплый скрежет, а не слова.

Это почти конец. Осталось совсем немного.

***

Ниме было восемь, когда её мир рухнул. С тех пор ей часто снились крики, гул пламени и тихий мамин шёпот:

– Тихо, Нима-э, тихо, всё будет хорошо…

Но хорошо не было. Больше никогда.

В ту ночь они сидели под столом, крепко обнявшись. А потом стены, казавшиеся такими крепкими, страшно задрожали и рухнули.

Воздух вокруг раскалился. Что-то гудело и выло в темноте.

Девочка плакала и звала маму. Мама молчала, но ещё дышала. Проснувшегося дара маленькой Нимы хватило, чтобы поддерживать жизнь в теле матери все четыре часа, пока соседи разгребали завал. У неё почти получилось. Почти.

Потом девочку вытащили наружу живой, а маму – нет.

– Прости, детка, теперь ты поживёшь с нами, – вздохнула тётка, прижав Ниму к себе.

Она была доброй женщиной. Но не мамой.

На следующий день после пожара в деревню вернулись чужаки. Искали что-то среди развалин, ещё вчера бывших её домом.

Она следила за ними из тёткиного окна, спрятавшись за пёстрой занавеской. Запоминала: первый – высокий мужчина с жёлтыми глазами, второй – мужичок, тощий и кудлатый, как соседский пёс, третий – крепкий парень, черноволосый и мрачный. Про себя назвала их Змееглаз, Пёс и Ворон.

Соседи боязливо шептались, что маги ищут что-то, украденное Ниминым отцом. Лжецы! Папа никогда не взял бы чужого. Вот и те свою пропажу не нашли.

Уходя, бросили в черноту пепелища кошель с серебром. За беспокойство.

Тёткин муж и другие мужчины выждали с полчаса – и ринулись делить деньги. Поделили честно: каждому по три серебрушки.

Тётка боязливо вздыхала всякий раз, когда кто-то вспоминал о чужаках. Нима не спрашивала о случившемся напрямую, но всегда держалась поближе к взрослым: вдруг что важное скажут. Деревенские посудачили, поохали, жалея сиротку – да и забыли. А что им? Нимины родители тут чужие, хоть и жили в деревне с рождения дочки. Тётка её маме четвероюродной не то сестрой, не то племянницей приходилась. Спасибо, конечно, что не бросила, а всё ж не родная.

Волосы у тётки похожи на мамины – кудрявые, тёмные, а вот глаза у неё как у всех, карие. У мамы и Нимы серые. Ни у кого таких нет.

Нима подолгу смотрела на своё отражение в пруду или в миске, чтобы не забыть, как выглядела мама. И отзывалась только на мамино имя, Нэл.

...В четырнадцать она собралась в город. Тётя уговаривала остаться, но Нима уже всё решила. Только в городе можно выучиться магии и найти Змееглаза, Пса и Ворона. Собрала нехитрые пожитки и с соседом, собравшимся на торги, уехала.

В городе прямиком направилась в магическую школу. Там два курса на выбор: бойцом или напарником. Бойцам боевая магия – огненные стрелы, ледяные копья, камни швырять или воздушные лезвия. А напарнику – защищать бойца. На себя принимать урон: больше ли, меньше ли, пополам ли – как сами решите. На то уговор между бойцом и напарником заключается. На имени, на крови и по совести.

Нима выбрала напарником. Те, кого она ищет, боевыми стали, когда она ещё пешком под стол ходила. И с каждым годом всё сильнее и опытнее. Не догнать их. Да и к боевой магичке, конкурентке, отнесутся настороженно. А напарника, даже чужого, близко подпустят.

Год учиться можно, можно три или пять. Цена разная, но и знаний по-разному дают. Сколько денег есть с собой, красавица? Нисколько? Не беда: можно в долг учиться. Отучишься – и поработаешь на школу. За год – три, за три – пять, за пять – семь лет.

За год знаний можно тремя годами свободы заплатить. А больше нельзя – кто же будет искать Змееглаза, Пса и Ворона?

При поступлении Нима привычно назвалась маминым именем – Нэл.

***

– Нэл, цела? – Арэн повернулся, посмотрел встревожено.

Она кивнула.

– Опять всё забрала?!

– Добивай, – отмахнулась Нима.

Хоть боевой и старше её лет на десять, а то и пятнадцать, а главная в паре она. Арэн всегда её слушается, словно не человек, а голем. Странный он. Сильный вроде, а будто сломанный.

Арэн хмуро покачал головой, но отошёл к убитому. Ледяные спицы в горле уже истаяли, оставив лишь кровавый потёк. Арэн пнул тело – не шевелится. Кивнул сам себе. Пошёл ко второму.

– Не надо… – прошептал тот. – Пощадите…

Силился отползти, но сил не осталось. Кровь всё не унималась, бодрым ручьём покидая тело из дыры в правом боку. Да и сломанная нога у него наверняка болела – не зря же Нима и Арэн гнали этих двоих три дня без продыху. У Нимы зелий много. У этих двоих нет.

Она неспешно подошла к покойнику. Наклонилась посмотреть поближе. Змееглаз. Издали казалось: почти не изменился, а смотри-ка – теперь видно, как постарел. Кожа осунулась, морщины пропечатались, под глазами набрякли мешки.

– Нэл, это другой… – в голосе Арэна лёгкая досада.

Нима повернула голову, присмотрелась.

– Жаль.

Да, когда она видела Змееглаза в прошлый раз, его напарником был крепкий смуглый мужик, а этот хлипче, моложе раза в два и бледнее. Хотя бледность – это, наверное, от потери крови.

Восемь шагов – и Нима возле Арэна и задохлика. Оглядела распростёртого на земле чужака, задумчиво наклонив голову.

– Госпожа, пожалуйста…– жалко проскулил он. – Помогите мне… мне больно…

– Надо же: госпожа! – усмехнулась Нима и тут же холодно спросила:

– Знаешь, чем твой господин занимался в Больших Холмах? А в Сером Замке? Отвечай!

***

Нима быстро научилась читать, писать и считать. Впитывала каждое слово, сказанное наставниками в школе. Перечитывала и переписывала всё, что казалось нужным: свойства и рецепты зелий, признаки пробуждения нежити, способы усмирить лешего и водяного, названия соседних городов и стран. Изучала карты, делала целебные настойки, сушила травы.

Год пролетел как месяц: на укрепляющих зельях спала два-три раза в неделю, и время смазалось, растеклось, поплыло.

Наставник, старый Рулл, предложил остаться. Оплатил ей ещё год. Хотел и больше, но Нима не позволила. Ещё год подкопить знаний: не всё ведь за один успела – и пора идти.

Вытянулась, похорошела, но от приглашений сходить куда-нибудь отмахивалась. Не до ерунды. Столько всего ещё нужно выучить! Зелья на силу. Зелья на выносливость. На здоровье. Лечебные. Яды.

Через год простилась с наставником. И в путь.

...Боевой ей достался спокойный и без претензий: куда она скажет идти – туда и ладно.

Первого из троицы она нашла почти случайно. Пёс встретился им по пути в Литавию. Караван, который охранял её боевой и ещё пяток магов, наткнулся на остатки другого каравана. На тех торговцев напали умертвия – и от Пса осталась только голова и кусок плеча. Поделом.

О Змееглазе и Вороне только слухи – оба вроде как служили в Королевском карательном корпусе. И Пёс там был, но после ранения на вольные хлеба подался, так что его Нима уже и не чаяла найти, а вот как обернулось.

Те двое вечно в разъездах. То король куда-то с тайным заданием отправит, то Высший совет. Сложно их найти, но Нима упрямая.

С тем боевым честно отработали три года. Урон по уговору пополам. Ни особой любви, ни розни меж ними так и не завелось. В положенный срок распрощались – и каждый пошёл своей дорогой.

Арэна она встретила, когда напала на след Змееглаза. Её будущий боевой в одиночку отбивался от одержимой волчьей стаи, спасая зарёванную девчонку с годовалым братишкой на руках. К счастью, и звери, и мелкие бесы боятся настойки огненного камня. Целый бутылёк извела.

Арэн о прошлом не распространялся, но страшный шрам через всё лицо без слов говорил: бурное было прошлое. Поначалу дичился своей спасительницы с красивым именем Нэл, но вскоре привык. Она ему тоже ничего ни о прошлом своём, ни о будущем не говорила. У каждого свои тайны. Но ей казалось, что Арэн тоже ищет Змееглаза.

Бок о бок два года. Всегда вместе. Везде.

Арэн каждую сиротинушку норовил спасти, каждую деревеньку защитить, если рядом нежить или бесы шалят. Нима дивилась порой: как без напарника до таких лет дожил?

По уговору она сама решала каждый раз, сколько ей, сколько ему. Арэн без слов такой уговор принял, хоть обычно и договариваются заранее, как ущерб делить.

***

– Про замок не знаю! А в Больших Холмах он с повстанцами воевал. Ему награду дали королевскую…

– Он в Холмах жёг детей заживо! – прорычал Арэн. – Заставлял селян насиловать дочерей!

– Ну, так они ж там бунтари были, – вякнул мужичок.

Нима молча кивнула Арэну.

Брезгливо отошла. Её боевой не любил пользоваться магией попусту. А от ножа всегда столько грязи!

Она незаметно сунула руку в поясную сумку, нашарила флакон.

Когда Арэн закончил и привычно замер в шаге за спиной напарницы, она спросила:

– Откуда у тебя шрам, Арэн? Молчишь? Не узнал тебя твой подельник?

Она засмеялась. Не потому, что было смешно, а потому, что чувствовала – конец близко.

...Слышала дорогой, что Ворон ушёл из Королевского корпуса. Нашептали знающие люди, за магическую помощь благодарные, что опостылела магу служба, отказался от всех наград, титулов – и исчез.

Развернулась, плеснула из бутылочки боевому прямо в лицо. Жаль, в глаза не попало. Но лютая смесь настойки огненного камня с ядом южного страхозмея – это смерть. Мучительная и небыстрая.

Брызги прожгли одежду боевого. Кожа задымилась. Арэн молча вскинул руки к лицу.

Нима почувствовала жжение, но упрямо мотнула головой и сказала:

– Ничего не беру – всё тебе оставляю, – усмехнулась, глядя, как страдает «напарничек». – Да и договор наш, признаться, не настоящий. Так, шутка! Не моё имя, кровь моя между нами, а совесть чиста перед тобой, убийца!

Боевой покачнулся и рухнул на одно колено. Кожу разъедало, яд впитывался в кровь, причиняя лютую муку, но он молчал. Только всё смотрел на неё.

– Что глядишь? Нэл – это моя мать. Вы её убили. И отца моего убили. Тринадцать лет назад. Ровно. День в день. Ты хоть помнишь?

Кричала она или шептала? Нима и сама не знала.

Арэн медленно, словно через силу, кивнул.

– Что вам мой отец сделал?!

– Не нам… приказ… украл амулет из храма… люди погибли…

– Лжёшь!

Нима пнула его, неумело, но яростно. Арэн завалился на бок. На его лице пятнами проступало мясо. А у челюсти белым показалась кость. Как жив ещё?

Его губы шевельнулись, и Ниме пришлось наклониться над ним.

– Шторка… в цветах… прости, девочка…

Простить?! Пепелище на месте дома. Мёртвые родители. Простить? Годы одиночества и поисков. Жизнь ради цели. Настоящее без прошлого и будущего. Простить?

Как язык повернулся?!

Арэн затих. Она чувствует: он ещё жив, но ему недолго осталось. Нима смотрит, как умирает последний из убийц – и не чувствует радости.

Она опускается на колени рядом с боевым, кладёт руку на его плечо и шепчет:

– Забираю половину. Забираю всё.

Нима под зельями – что ей сделается? Готовилась, как на последний бой: противоядия, зелья на крепость телесную, на выносливость, на силу. Но всё равно больно!

Давай, ты же сильная, ты справишься!

Жжение расползается по лицу едким пятном, но Нима только крепче стискивает зубы.

Нет, она не даст ему того, что он хочет больше всего – умереть. Пусть живёт дальше. Пусть страдает. Пусть спасает сироток и вдов.

...И, может, однажды благодаря ему у какой-то другой Нимы всё будет хорошо.

Болотная девка

Тебе, тебе одному расскажу, как болотная девка моё сердце забрала... Хочешь? Нет? Всё равно расскажу.

...Помню, будто вчера это было: зима стояла. Снежная, лютая. Долгая. Не месяц, не два, как привыкли, а пять, шесть, седьмой пошёл. Думали, навсегда сугробы до крыш, ледяной ветер и воздух такой холодный, что застывал в груди.

Мне тогда всего пятнадцать было: на год больше, чем тебе сейчас. Батька наш замёрз насмерть ещё на второй месяц. Мамка в конце третьего зимнего месяца руки обморозила и только плакать могла, а у нас пятеро мелких да бабка, живучая как крапива. Я за дровами ходил через снежные завалы. Каждый раз, как в последний. А что делать? Во всей деревне ни у кого дров не осталось. Рубили и жгли сараи, заборы, конюшни, овины. Будки, и те жгли.

Лес — недобрый, страшный — тоже замёрз. Ручьи промёрзли насквозь. Ветки оледенели так, что можно было в крошку разбить. Ни птиц, ни зверья к концу зимы не осталось. Тишина, как на кладбище. Даже ветер молчал, не тревожил застывшие деревья.

В тот день я долго бродил. Всё искал дерево, которое смогу одолеть: с каждым разом сил у меня было всё меньше, а лес всё злее. Еле нашёл сосёнку себе по силам. Рубил я ветки поваленной, но ещё непокорённой сосны, а они, колючие, всё норовили порвать одежду, дотянуться до кожи, а я бил и бил их топором, ни о чём не думая, ничего не желая. Заиндевело лицо, будто покрылось коркой. Губ не чуял, носа, бровей, пальцев.

Когда вязал уже безжизненные мёртвые ветки, оцарапал запястье. Боли не ощутил поначалу, хотя царапина глубокая. Капнула кровь на белый снег — плохой, плохой знак. Рядом Чёрные болота, а там — все знают — тёмные силы обитают. Наша кровь им слаще мёда. Сжалось у меня сердце, а ничего не поделаешь, не загонишь обратно алые пятна. Поскорее довязал последний узел и домой поспешил. Шёл — и всё казалось, что кто-то за спиной стоит, смотрит мне вслед. И сердце замирало в груди, и ноги путались. Хотел быстрее идти, а не получалось.

Оглянулся, хоть нельзя в лесу оглядываться — плохая примета. Мелькнула серым пятном тень: то ли было, то ли показалось.

Из последний сил домой побежал. Скорее. Скорее! И снег скрипел оглушительно. То ли под моими ногами, то ли под кем-то позади.

Холодил зимний воздух не только тело — самую душу. Домчался до дома с дрянной сосёнкой, взмок, а холодно. Руки мёрзли, ноги мёрзли, в груди ледяной ком. Ресницы смёрзлись так, что глаз не открыть. Братья-сёстры радовались: дрова есть, значит, не помрём. А мамка смотрела жутко: словно бы на меня, а словно бы и мимо. Подошёл к ней, а она прошептала: "Берегись, сына!" и глаза закрыла. Показалось, что насовсем. Малые в слёзы, а я из избы прочь.

Холодно.

Стоял, смотрел в сугроб, пока не сгустилась ранняя зимняя ночь, тихая, безнадёжная.

Вдруг слышу: стоит рядом кто-то. Голову поднял: там, где раньше забор был, на снегу девка стоит. Потемну видно плохо, но чую: не наша, не здешняя. Стоит, молчит. Смотрит на меня. И тоскливо от её взора, и жутко, и весело, будто пьяному.

Волосы тёмные вьются до колен. Ни шубки на девке, ни накидки какой. Платье неподпоясанное, белое — вот и вся одёжка.

— Сгинь! — закричал — и в дом поскорее шасть.

Братья-сёстры будто ослепли — не видели жуткую девку за дверью, у самого крыльца. Нет забора вокруг дома — нет защиты, вот она к самому дому и подобралась. Стояла, зыркала чёрными глазищами. Ждала.

Ночью, когда затихли в доме и разговоры, и шепотки, постучала неживая девка в окно, в запертый ставень.

— Тук-тук-тук! Пусти меня, человечий сын. Слышу тебя, чую тебя. Ты меня разбудил, когда лес рубил вокруг моего болота. Отведала я твоей крови в лесу — вкусно. Теперь не отстану. Рано ли, поздно ли — по-моему будет!

Я зажмурился, крепко-крепко. Молился, что есть силы, просил светлые силы защитить меня.

— Тук-тук-тук! Пусти меня, человечий сын. Не зови своих богов: не до людей им. Бьются они с зимней стужей и смертной тьмой. Да только победят ли, неведомо. А я тебе зла не желаю.

Заворочались во сне братья-сёстры. Плакала во сне младшая сестра, дрожала и всхлипывала старшая. Метались, вскрикивая, спящие мальчишки.

Снова и снова молился я, щупал, гладил обереги на шнурке. Да только молчали светлые боги.

— Тук-тук-тук! Пусти меня, человечий сын, — третий раз повторила девка за дверью. — Видишь: ничем не помогут тебе человечьи боги. А я, я помогу.

Страшный шёпот прямо в голове у меня раздавался: уши зажал — всё равно слышал. Скреблась девка за дверью, грызла толстые доски, бормотала тихохонько. А потом вдруг завыла метелью и пропала. А ветер и снегопад до утра бушевали.

Целый день мне было холодно. Целый день всё из рук валилось. Целый день смотрела на меня болотная девка: из каждой тени глядели на меня мёртвые чёрные глаза.

В скрипе половиц, в шорохе ветра, в тревожном дыхании матери слышалось "Я, я помогу!"

Поздним вечером, когда все домашние угомонились, я открыл дверь и, как был в исподнем, вышел во двор.

Стояла болотная девка напротив крыльца, снега не приминая. В чёрных волосах кувшинки цвели, тиной пахло, платье сырое липло к телу бесстыдно, глаз не отвести.

— Здравствуй, человечий сын! Видишь, как мне хорошо в твоей деревне? Может, насовсем останусь! — засмеялась, а во рту у неё зубы острые, щучьи. — Тебя не трону: ты меня разбудил, ещё седмица — и не проснуться мне никогда. Слишком долгая нынче зима... дай мне, человечий сын, то, от чего тепло, — я тебя отблагодарю.

— Огня тебе? — удивился я.

— Нет, не от огня в тебе тепло. От сердца.

Отшатнулся я, в стену избы ударился. Руки к груди прижал.

— Сгинь, окаянная! Как же без сердца жить?

— Я научу. Отдай мне сердце — вылечу твою матушку, еды вдоволь получишь — глядишь, дотянете до весны. А не то все сгинете зазря.

Крепко задумался я: и без сердца остаться страшно, и матери с малыми не помочь нельзя.

Замерзал и думал. Голову ломал. У сердца спрашивал, как быть. У светлых богов. Молчали боги-заступники, никто помогать не хотел.

— Бери!

Сорвал с шеи обереги светлые, бросил в сугроб: мол, весь твой. Только помоги.

Увела меня болотная девка в лес. Нарвала мне чёрных трав из-под снега. Стебли, листья сохлые, а аромат как от июльских полей стоял. Тепло мне стало, да отчего-то всё равно нерадостно.

Показала тушу лося, увязшего в болоте, зайцев замёрзших подарила, рыб ледяных.

— Хватит, чтобы весны дождаться. Тепло или через месяц вернётся, или никогда.

Радовались братья-сёстры небывалой добыче, улыбалась беззубо бабка. Только мать молчала скорбно. Сёстры мясо варили, уху, запекали зайчатину — ели вкусно, хоть и отдавала тиной еда. А как закончились запасы, снова к Чёрным болотам сходил.

Права оказалась болотная девка: четыре седмицы спустя проснулись мы от капели, звонкой да радостной. Сёстры-братья, бледные, тощие, но живые, смеялись — много ли детям надо? Мать на настойках из болотных трав поправилась, дожила до тепла, только молчалива стала пуще прежнего и всё нет-нет да смотрела на меня странным взглядом. Будто хотела спросить, где её старший сын, да боялась ответ услышать.

...Что? Сердце моё? Забрала, конечно. Забрала...

Всё забыть пытаюсь, как она тёмным колдовством своим разорвала мне грудь. А внутри — сердце. Билось оно, трепетало, не хотело меня покидать. Я её просил оставить, взять что другое. Даже чужое сердце предлагал. Сердце матери, брата, сестры — пропащий я человек.

Но она только громче и громче смеялась. А потом ухватила моё сердце ледяными пальцами. Сжала чёрными когтями — у меня от боли в глазах помутилось.

А когда очнулся, не билось больше в моей груди горячее сердце. То ли камень мне в грудь болотная девка вложила, то ли коряги гнилой кусок — не ведаю. Знаю только, что кормить моё новое сердце нужно. Прямо в голову мне сказала нечисть, уходя: "Раз в год вынимай горячее молодое сердце. А что делать с ним, сам поймёшь!"

Десять лет прошло. Десять сердец я вынул на исходе каждой зимы. Вынимал и плакал, потому что — права была девка — понимал, что нужно делать. Страшно это. Не по-людски. Ел и давился.

О первом сердце до сих пор жалею... Легко согласился братец мой в лес пойти. А вернулся я один. Никто нас вместе в тот день не видел — решили, что убежал братец мой в город: давно мечтал туда податься, дурачок.

Чуешь, воздух теплеет с каждым днём? Здесь, в подвале, неба-то не видно, но оно всё выше и голубее... весна скоро. Твоё сердце одиннадцатым будет. Ты уж прости. Мне без этого никак.

...Что? Не веришь?! Да не бьётся моё, не бьётся!

Да, можешь послушать. Я подойду. Вот послушай: не стучит.

Откуда у тебя гвоздь?! Прямо в грудь, подлец! В мёртвое моё сердце!

Больно! Больно... почему так больно? Нет, так меня не уби...

Так велел отец

В доме пахло пылью, деревом, затаившимися в подвале мышами и лежалыми яблоками. Знакомые запахи почти не отвлекали, и Дженс сосредоточенно считал выскальзывающие из зачарованного бутылька капли:

— ...восемь, девять, десять!

Сонное зелье медленно растворялось в стакане с водой.

Теперь брат наконец-то поспит — впервые за три недели. Напоить его зельем можно было и раньше, но сон в тряских фургонах и дешёвых гостиницах с хлипкими засовами Бену не на пользу.

Едва Дженс вышел из кухни, в дверь постучали. Он досадливо оскалился: кого нелёгкая принесла?

Вернулся, поставил стакан на стол, потянул носом воздух: за дверью четверо. Мужчины. Железа мало — значит серьёзного оружия нет. Одержимых нет. Магов нет. Не враги и не добыча. Зачем пришли?

Он неслышно подошёл к порогу. За дверью раздался голос домовладельца:

— Простите, господин Бренсон, небольшое... кхм... недоразумение...

В голосе человека смущение. Не страх и не злоба. Внутренний зверь пригладил шерсть на загривке, и Дженс отпер дверь.

Мрачно воззрился на домовладельца и троих незнакомцев.

Двое явно были местными: одеты просто, на лицах неловкость перед приезжим. От них терпимо несло вчерашним пивом, потом и сеном. Третий, бледный худощавый господинчик в мятом бархатном камзоле — видимо, горожанин. Он теребил оберег на поясе и пустым взглядом смотрел куда-то Дженсу за спину. Пах господинчик в основном тревогой и виной.

— Простите, господин Бренсон! — домовладелец приложил руку к сердцу. — Великодушно простите! Решение совета! Все дома в селе осматриваем. У нас тут ребёнок пропал!

Бледный господинчик судорожно втянул воздух и прикрыл глаза. Похоже, родственник пропавшего ребёнка. Или недосмотревший опекун? Впрочем, всё равно.

— Проходите.

Дженс посторонился. Незванные гости вошли, неловко протискиваясь по одному мимо временного хозяина.

— Осмотритесь пока здесь: мне скрывать нечего. Я скажу брату.

Домовладелец закивал и, едва Дженс скрылся из виду, принялся смущенно пояснять спутникам, что брат его постояльца — дурачок. Таращится в никуда, ни с кем не разговаривает, только что слюни не пускает — вот беда-то!

...семь лет назад отец выбрал этот дом для зимовки, потому что он построен на хорошем месте: с южной стороны во дворе старая яблоня с целым, чистым стволом, с северной — заросли нетленника.

Под фундаментом нет костей, а на стенах — проклятий.

А ещё в доме была комната с большим шкафом и дверью вместо привычных здесь занавесок. Уже тогда брат мог заснуть только там, где можно спрятаться.

Дженс постучал:

— Бенни, это я. Мне нужно войти.

Выждал пару ударов сердца, осторожно скользнул в комнату и закрыл за собой дверь.

Кровать пуста, хотя покрывало примято. Утром Дженс обещал брату покой и безопасность, а теперь Бен, напуганный непрошенными гостями, будет мучаться кошмарами даже под зельем. Чтоб этих людишек ночная кошмарь забрала!

Дженс подошёл к шкафу и заговорил вполголоса:

— Пришли люди, Бенни. Они хотят осмотреть дом. Им нужно будет зайти сюда. Они не причинят тебе вреда. Осмотрятся и уйдут.

Открыл дверцу.

Бенни съёжился в углу. Он казался совсем мальчишкой, хотя, насколько было известно Дженсу, они ровесники: обоим скоро семнадцать. Но тощего и бледного до синевы Бена можно было принять за ребёнка.

— Выходи, Бенни. Я рядом.

Брат с трудом поднялся, опираясь на стену, медленно вылез из шкафа и забрался в кресло, подтянув колени к груди.

Послышались шаги. Дженс сорвал с кровати старенькое покрывало и набросил брату на плечи. Встал между дверью и креслом, в котором замер Бенни, напряжённо вцепившийся в край покрывала.

— Заходите.

Хозяин дома остановился в дверях, бормоча под нос извинения. Дженс заплатил ему по-королевски, и теперь домовладелец боялся, что прибыльные гости рассердятся и уйдут к кому-то из соседей.

Двое местных с болезненным любопытством косились на загадочного “дурачка”. Один из них заглянул в шкаф, другой под кровать. Больше никаких укромных мест в комнате не наблюдалось.

Бледный горожанин всё теребил оберег на поясе и по сторонам не глядел.

Домовладелец сказал:

— Простите великодушно, господа. Но, сами понимаете, решение совета...

Дженс кивнул: понимаю. В конце концов, кто ж виноват в том, что какой-то ребёнок пропал именно тогда, когда им с братом нужен покой.

Домовладелец виновато вздохнул и пообещал снизить плату за неудобства. Потом добавил:

— Жаль, вашего отца нет. Он бы живо разобрался, что к чему. Всё-таки настоящий йегер! Был... Ох, простите, господа...

Когда Дженс привёз брата в Глинянку и нашёл этот дом, хозяин их не узнал. Пришлось напомнить ему, что они останавливались здесь с отцом несколько лет назад. Услышав о Брене Свирепом, хозяин сразу подобрел. Радостно спросил, приедет ли их отец нынче.

Нет, не приедет. Погиб. Пожар. И это было почти правдой.

Стоило вспомнить об отце, как внутри зашевелились боль и злость. Дженс с трудом удержался, чтобы не оскалиться и не зарычать.

Наконец чужаки ушли. Дженс запер дверь. Прошёлся по дому, чтобы убедиться, что они ничего не испортили, не оставили меток и не утянули что плохо лежит. Нет, всё в порядке.

Затем вернулся к брату.

Бенни, судорожно выгнув спину, лежал на полу у двери, глядя в потолок широко распахнутыми глазами.

Когда видение накрыло брата впервые, Дженс решил, что мальчик умирает, и бросился к отцу. Тот объяснил, что это не страшно и очень полезно.

Сейчас Дженс спокойно придвинул кресло и сел. Слегка наклонился, заглядывая Бену в лицо. Единственная возможность вспомнить, какого цвета у него глаза. Чёрные. Огромные тёмные провалы в никуда. У самого Дженса глаза серые. И у отца были серые.

— Где ты, Ланс? Мама тебя потеряла! Здесь нет. И тут нет. Где ты? — Бен то говорил громко, чужим голосом непривычно выговаривая слова, то бормотал еле слышно. — Где он? Пустая комната. Пустая кровать. Никто не видел? Мой мальчик! Сынок! Нет-нет, он не мог пропасть. Ланс! Нет, он просто спрятался где-то. Где мой мальчик? Где он?

Обрывки видений, проходя сквозь разум Бена, прорывались наружу сбивчивыми восклицаниями.

Насколько Дженс знал, обычно ясновидцы довольствуются внезапно обрушивающимися на них картинками, не желая видеть тайное чаще, чем приходится. Ведь за каждый раз нужно расплачиваться головной болью и кошмарами во сне и наяву.

— Пусто. Страшно. Где он? Светлые боги, защитите моего сына! Мой мальчик... Где...

Брат судорожно выдохнул, закашлялся. Ударился плечом о стену. Сел, подтянув колени к груди.

Только теперь Дженс заметил, что в руке у брата что-то зажато.

Пальцы, судорогой сведённые в кулак, побелели.

— Джей... — голос брата, тихий и невесомый, похож на шорох крыльев ночных паутинников. — Он потерял сына...

Бенни посмотрел на сжатый кулак и принялся разгибать пальцы свободной рукой.

— Я знаю. Слышал.

Бен привычно прятал глаза, продолжая разжимать пальцы, и наконец отнял сам у себя оберег, который, видно, слетел-таки с пояса бледного господинчика.

Дженс проводил глазами упавшую на пол подковку и покачал головой.

— Ты же знаешь: видения пройдут. Не надо было это трогать, — мягко укорил он, чувствуя вину: недоглядел, оставил валяться чужую вещь рядом с братом. — Сейчас я принесу тебе зелье.

Когда Дженс выходил из комнаты, в спину ему донеслось:

— Джей... Не надо зелья. Принеси мне вещь ребёнка. Пожалуйста.

Тише шёпота. Словно Бенни надеялся, что его не услышат.

Дженс еле удержался, чтобы не обернуться: впервые на его памяти брат о чём-то попросил!

Бен всегда был тихим, послушным и полезным: отец приносил ему вещи и заставлял узнавать, что случилось.

Ясновидение — тяжёлый дар. Бен то кричал во сне, то не спал сутки напролёт. А как-то чуть не расшиб голову о стену. Но отец всегда говорил, что их цель — бороться со злом. И если для этого придётся терпеть боль, то значит, так надо.

Бен слушался. Он боялся отца. И Дженса боялся. Боялся спать и бодрствовать, ведь во сне были кошмары, а наяву — отец и брат с их страшной работой и вещами мертвецов. А ещё — люди, животные, открытые двери, окна, звуки, солнце, лезвия и сотни других ужасающих вещей.

Дженс посочувствовал бы ему, если б мог.

И теперь Бен просит его о чём-то. О пустяке.

— Хорошо. Принесу.

***

Через полчаса Дженс уже вызнал у местных, что пропал сын родственницы жениха. Семья приехала на праздник из ближайшего города. Жили гости в огромном по здешним меркам старостином доме.

Дом старосты смотрелся лебедем среди уток: два этажа, высоченные потолки, белые стены, стеклёные окна, яркие занавески.

Дженс обошёл дом, бросая вроде бы рассеянные взгляды по сторонам. Войти будет нетрудно: туда-сюда снуют и домочадцы, и гости, и обслуга. Народу много, и чужак не бросится в глаза.

Ещё проще забраться в окно со стороны сада. Там, где деревья заглядывают в дом, шурша золочёной листвой.

Но с “забраться” придётся повременить: в нужной комнате плакала женщина.

Чужие слёзы никогда не трогали Дженса. Всхлипывали родственники жертв, приходя к отцу и умоляя найти их близких. Иногда рыдали злодеи, обещая всё золото мира и любые сокровища, лишь бы их пощадили. Плакал ночами в подушку Бен, не в силах ни отказаться от видений, ни продолжать. Пожалуй, только эти слёзы задевали что-то в сердце Дженса. Но он не понимал, что это за чувства, как их выразить, да и стоит ли выражать вообще. Потому отворачивался от брата и делал вид, что спит.

По незнакомой женщине Дженс едва мазнул взглядом. Она прижимала к груди какую-то тряпку и причитала. Наверное, мать.

Дженс отошел от дома. Небрежной походкой скучающего гуляки прошёлся мимо судачащих старушек и щебечущих девчонок, мимо мрачных мужиков и хохочущих забулдыг. Десятки голосов, сотни запахов.

От людей пахло пивом и вином, снедью, железом, кожей, красками и немытым телом. Молоком и сажей, яблоками и перегаром, тушеной капустой и ношеной тканью. За долгие годы Дженс научился обращать внимание только на то, что важно. Сейчас важны не запахи, а разговоры.

— Видела, какое платье у Лайзы? Кружев-то на нём, кружев!

— А цены-то в городе ого-го!

— ... На выпивку не поскупился — молодец староста, хороший мужик!

— Жалко мальчонку-то: найдут или нет ли, а?

Дженс полагал, что пропавший ребёнок лежит где-нибудь в окрестностях села мёртвым. Мало ли: упал в колодец или решил узнать, глубок ли пруд за селом. Вот добудет брату рубашку или гребешок, тогда видно будет. Увидит Бенни мертвого, согласится выпить зелье и вскоре успокоится.

Дженс прошёлся вдоль Пьяного Пруда и вышел к пустырю неподалёку от дома старосты. Сюда съезжались телеги с грузами из города: к свадьбе староста готовился основательно. Сейчас за пустой подводой смирно стояли три понурые серые лошади, привязанные к чахлой берёзке.

Земля пустыря изрыта следами колес, копытами, отпечатками сапог и собачьих лап. Грязь вперемешку с навозом, соломой и пока ещё редкими опавшими листьями.

На обочине валялось яблоко. Большущее, ярко-зелёное. Видимо, из города привезли: здешние — сплошь красные да розоватые в крапинку. Дженс поднял яблоко: надкушено с одной стороны. Шевельнулся слабый интерес: кто же это бросил целый фрукт, да ещё и не абы какой, а нездешний, зелёный? Сквозь терпкую кислинку яблочного аромата сочился запах человека.

Доедать чужое Дженс не стал. Подбросил яблоко на ладони, выбрал взглядом самую симпатичную лошадку и скормил ей хрустящий плод.

Вот и славно.

На этот раз рыдающей женщины в комнате не было.

Дженс бросил взгляд по сторонам: направо — никого, налево — никого. Чихнул пару раз. Неужели травинник развели? Глянул под ноги: так и есть! Под окном на маленькой грядке росли вперемешку перечная мята и травинник, что отбивает нюх собакам и добавляет приятную кислинку мясу.

Дженс скользнул к стене, перемахнул грядку, запрыгнул на подоконник и пробрался в комнату.

Огляделся. Приметил сложенную на краю кровати детскую рубашку. Нет, если она пропадёт, женщина сразу заметит. К тому же, похоже, в эту рубашку она и рыдала, так что пахнет одежонка больше матерью, чем ребёнком.

За дверью послышались голоса — и Дженс замер, перестав дышать.

— ...хорошо. Его найдут, милая, не волнуйся, — сочувственно говорила пожилая женщина.

В ответ послышалось что-то невнятное, совсем тихое.

Дженс наклонился, ухватил выглядывающий из-под кровати детский ботинок и прыгнул к окну.

Под бормотание дверь начала открываться, но Дженс уже перемахнул через подоконник и, оказавшись снаружи, с невозмутимым видом начал насвистывать, неспешно вышагивая прочь от дома.

Ботинок сунул в поясную сумку.

Главное, идти медленно, лениво и не торопясь. Тогда никому и в голову не придёт, что он только что вылез из чужого дома с украденной вещью пропавшего ребёнка.

...Раньше всё нужное добывал отец. Искал заказы, закупал провизию, находил укромные места, где можно оставить Бена, пока сам он, с Дженсом или без, выслеживал монстров и убивал их.

Теперь обо всём должен думать Дженс.

Воспоминания об отце снова отозвались болью и яростью. Он и сам не знал, чего там, внутри него, больше.

Отец тогда шёл по следу ведьмы. Та в панике бросилась в город — отец погнался за ней и сам был пойман служителями Ордена. Его обвинили в одержимости и сожгли. Дженс ненавидел убийц, но понимал, что мстить целому Ордену — самоубийство. Отец накрепко вбил ему в голову правило: “Рассчитывай силы!” Потому Дженс беззвучно выл на полную луну, но в город не полез.

Другое дело — Бенни. В день, когда Дженс почуял гибель отца — не верил, не хотел верить, но знал, что отца больше нет, — брат впервые за много лет улыбнулся. Дженс вызверился на него, сорвал злость, с мрачным удовлетворением чувствуя, что голос звучит совсем по-отцовски.

Но легче не стало. Наоборот, стало мучительно неловко наедине с братом, который, казалось, увидел призрак отца, шарахнулся вглубь себя и заперся там на замок.

Дженс потому и привёз его сюда, в место тихое и спокойное, чтобы мирно перезимовать и вернуть то хрупкое доверие, которое было между ними.

Вот и их временный дом.

Чужими не пахло, магией тоже. Всё хорошо.

Бенни сидел в кресле, хотя Дженс думал найти брата в шкафу.

— Вот, принёс, — ответил он на немой вопрос, протягивая мятый детский ботинок.

Бен схватил его, словно долгожданный подарок, привычно не коснувшись чужой руки. Сполз на пол, лёг, сжал мятую свиную кожу и зажмурился, призывая видения.

Дженс опустился рядом, но так, чтобы не коснуться Бена даже краем одежды.

Вот тело брата обмякло, а через миг выгнулось мучительной дугой. Заскрипели зубы, сжимаясь в чудовищном напряжении. Волосы мгновенно пропитал пот. Бен задышал прерывисто и шумно.

Быстро-быстро зашептал:

— Темно. Страшно. Мама. Папа. Я хочу домой. Пожалуйста. Домой. Камни. Холодно. Страшно.

Снова часто задышал, бормоча совсем невнятно.

Дженс внимательно слушал.

— Наверху полоска света. Маленькая щель. Холодно. Каменный пол. Стены каменные. Холодно. Страшно. Голова. Болит. Рука. Больно. Повязка. Кровь. Хочу домой. Помогите!

Бен с всхлипом втянул воздух и открыл глаза. Несколько мгновений слепо таращился в потолок. Затем неловко сел и привычно опустил голову.

— Это подвал? — уточнил Дженс, чтобы успокоить брата.

Не то чтобы ему и правда было интересно, но если брат будет отвечать, а не пропускать через себя чувства мальчишки снова и снова, он скорее придёт в себя.

Бен кивнул.

— Глубокий каменный подвал. Он, кажется, ранен, — неловко добавил брат. — Тут повязка, на ней пятно.

Он потёр левое запястье.

Дженс задумчиво оглядел стены их временного пристанища. В селении гончаров все дома или саманные, или из кирпича. Нетрудно будет разузнать, у кого подвал из камня, — и можно получать награду за найденную пропажу. Лишним не будет.

— Я узнаю, где это.

Дженс поднялся.

Домовладелец клятвенно заверил, что каменных подвалов в Глинянке нет ни у кого. Строительного камня в округе днём с огнём не сыщешь, зато глина на кирпичи повсюду. Дорогая белая, конечно, только на посуду, но и обычной, красной да коричневой, на целый город хватит.

Дженс на всякий случай ещё раз прошёлся по селению, но каменного фундамента и правда нигде не заметил.

Значит, мальчишку увезли в город. И поскольку времени прошло совсем немного, определённо в ближайший. Два часа езды верхом, часа три на телеге. До другого города и за сутки не доедешь.

— Бенни, каменные дома только в городе.

Брат, привычно глядя в пол, кивнул.

— А нам в город не стоит соваться, сам знаешь, — продолжал Дженс.

В городах у них с отцом дел почти не бывало. В каждом крупном городе обретался свой Орден и, как правило, честно выполнял свою работу: упокоивал нежить, отлавливал нечисть, изгонял зло из одержимых. Йегеры предпочитали села и деревеньки, но не самую глушь: там, как рассказывал отец, хуторяне порой страшнее мертвяков.

— Забудем об этом, — Дженс остановился в шаге от кресла, в котором свернулся Бен, — и спокойно перезимуем, как и собирались, хорошо?

Бенни вдруг поднял голову и посмотрел брату в глаза.

— Поехали в город, Джей.

Дженс задохнулся от изумления, но сумел взять себя в руки. Осторожно опустился на корточки возле кресла и тихонько, чтоб не спугнуть брата, спросил:

— Почему?

Бен ещё секунду обжигал его лихорадочным блеском чёрных глаз, потом опустил голову, отгородился отросшей чёлкой.

— Не скажу. Ты не поймёшь.

Дженс слегка приподнял бровь, но ничего на это интересное утверждение не ответил. Вместо этого сказал:

— А ты попробуй объяснить. Если это правда важно — попробуй.

Уговаривать оказалось трудно. Когда отцу нужно было что-то узнать от перепуганных селян, злобных одержимых или трусливых бродяг, он чаще всего использовал силу. Людям поприличнее иногда давал деньги. Но чтобы убеждать и уговаривать...

Дженс старался всем своим видом выразить внимание и участие. Получалось наверняка плохо, но ему хотелось верить, что брат чувствует его намерения.

Бен стиснул пальцы, пару раз судорожно сглотнул и наконец заговорил. Так тихо, что пришлось затаить дыхание, чтобы услышать.

— Знаешь, я не помню ничего до встречи с тобой и... отцом. Всегда знал, что мы не родные, но старался об этом не думать. Что от моих мыслей изменится? А сегодня я... я вдруг понял, что меня, наверное, тоже искали. Мои настоящие родители.

Он медленно выдохнул и добавил:

— Искали, как этот человек: сначала надеялись, что я где-то спрятался или заблудился. Потом молились и звали йегеров, служителей, гадалок. И так и не нашли.

Дженс внезапно почувствовал, что у него замёрзли руки.

— Ты мой брат, — хрипло сказал он.

Бен кивнул.

— Да. Ты мой брат. Мы семья. И всё, что у нас есть, это то, чему научил нас отец, — на последнем слове Бенни слегка споткнулся, но не замолчал, продолжил. — А он говорил нам, что нужно останавливать зло! Тот, кто украл мальчика, — зло.

Дженс кивнул: отец и правда так их учил. Но его вряд ли заинтересовала бы эта история: ни засохших цветов, ни странных звуков, ни подозрительных следов, ни исчезающих теней — никаких признаков потусторонних сил. Обычные человеческие дела.

— И знаешь, — Бен снова посмотрел на брата, — мы ведь можем даже больше, чем он говорил. Мы можем помочь кому-то вернуться домой.

Дженс захотел ответить, но ощутил, что в горле пересохло и что выдавить из себя хоть слово невозможно. Да и что он скажет?

Отец учил никого не жалеть. Сильных жалость унижает, а слабые её не заслуживают. Задача йегера — преследовать зло и уничтожать его. Кошмарей и умертвий, ночных крадунцов и топляниц — у зла десятки, сотни лиц, и йегер должен знать каждое.

А то, что предлагает Бенни, — это жалость? Пёс внутри Дженса заворчал неодобрительно, но в глубине души ему и самому хотелось выследить того, кто украл детёныша. Найти и вцепиться в глотку.

Значит, всё хорошо: они с братом хотят одного и того же?

— В городе опасно, — сказал Дженс. — И очень шумно. Надо обзавестись убежищем.

Он встал и потянулся, размял затёкшие руки и ноги.

— Пойду к родителям этого украденного. Может, наймут нас. Тогда и оплата будет, и где переночевать.

Бенни кивнул, впервые за последние месяцы отважившись проводить брата взглядом.

Заплаканная женщина и бледный господинчик, её супруг, узнав, что Дженс — йегер, обрадовались так, что ему самому стало неловко.

— Теперь-то наш малыш точно найдётся, — улыбалась сквозь слёзы женщина.

— Спасибо вам, — сдавленно шептал мужчина, едва сдерживаясь, чтоб не разрыдаться при супруге.

Дженс вздыхал и снова пояснял:

— Я ничего не обещаю. Поймите, даже если я найду вашего сына, может быть поздно. Я уверен, что днём он был жив, но пока больше ничего не известно.

— Всё равно — спасибо! — твердила женщина, норовя ухватить Дженса за руки. — За то, что не прошли мимо. За то, что дали нам надежду.

Дженс дёрнул плечом: мол, не стоит.

— Нам нужно в город. Скорее всего, ваш сын там.

— Но кто его похитил? Зачем? — мужчина смотрел на Дженса так, словно страшился ответов.

— Я не знаю. Расскажите, что именно случилось. Когда вы поняли, что ваш сын пропал?

В Глинянку они приехали позавчера. В первый день Ланс всюду ходил за родителями хвостом. А на следующий день отец и мать отправили его знакомиться с ребятнёй, чтоб самим заняться взрослыми делами.

Мать обсудила с невестой всю родню: кто приехал, кто нет, кто уже женился, кто овдовел, у кого рога растут.

Отец весь день спорил со старостой о пиве: староста утверждал, что ему привезли лучшие сорта городской пивоварни, а гость был уверен, что это не так. Пока пробы снимали да беседовали о секретах пивоваренного мастерства, стемнело.

Ланс домой с ребятнёй не пришёл. Переполненные впечатлениями, разговорами и пивом родители не заметили. А когда хватились, оказалось, что мальчика никто не видел несколько часов.

Дети рассказали, что Ланс сначала играл с ними, но потом разбил коленку, разревелся, был признан нюней и поплёлся домой. Играла малышня на Старом лугу, за мельницей. От околицы в двух шагах, для местных это считай что в родном дворе. Потому провожать Ланса никто не вызвался, хотя взрослые и наказывали за городскими чадами присматривать.

До села Ланс не дошёл. Путь его пролегал мимо телег, на которых привозили из города вино, пиво, заказанные невестой фрукты да диковинных морских гадов: староста для любимого сына ничего не пожалел. Да и надо же городским показать, что мы себе не меньше вашего позволить можем!

Извозчики, грузчики и местные, нанятые помогать, только руками разводили: весь день туда-сюда дети сновали — и именно Ланса никто не вспомнил. Насильно в телегу никто никого вроде бы не пихал.

Проверили, не свернул ли мальчонка к Пьяному пруду или в лесок, что за этим прудом, но никаких следов не нашли.

Дженс для виду осмотрел вещи ребёнка: перебирал их неспешно, стараясь принюхиваться так, чтобы никто не заметил. Так и знал. Запах тот же, что на зелёном яблоке, которое он скормил лошади.

Кто-то приманил мальчишку яблоком и затащил в телегу или закинул в седло? Нет, в седло — заметно. А вот в телегу или фургон — запросто. Раз яблоко было лишь надкушено, значит, ребёнка сразу оглушили или усыпили.

Очень дерзкий поступок. Зачем так рисковать?

Дженс сосредоточился, перебирая в уме ритуальные календари. Нет, никаких мрачных празднеств, тёмных торжеств и ночей силы в ближайшее время не предвидится. Значит, это не жертва, которую нужно принести именно сейчас.

Может, одержимый? Одержимые непредсказуемы: такой может и убить кого-то, и украсть, невзирая на опасность, потому что голос в голове велит сделать это немедленно.

Родители пропавшего о мыслях йегера не догадывались. Вручили задаток и радовались не пойми чему.

Договорились, что Дженс и Бен с отцом пропавшего поедут в город. Мать останется здесь: вдруг дитя вернётся. Дженс не верил в это ни секунды, но спорить не стал.

На прощание Дженс предупредил:

— Моего брата не трогайте. И не обращайтесь к нему. Он ясновидящий — у них свои причуды. Если вы хоть чем-то обидите брата, мы немедленно прекратим поиски.

— Что вы, что вы! Я вообще ни слова не скажу, пока сами не спросите. Только найдите Ланса.

— Заезжайте за нами через два часа.

Дженс обрадовал брата, собрал нехитрые пожитки, известил домовладельца, что они съезжают, но скорее всего на днях вернутся, так что задаток забирать он не будет.

До отъезда Дженс снова наведался к пустырю, затем нашел старосту и выяснил, кто сегодня отбыл в город. Мысленно отмёл тех, кто уехал верхом. Из “отележенных” отпали ещё двое. Один поехал в соседнее село, где остался ночевать у знакомой вдовы. Ещё один приехал и уехал вместе с женой, племянницей, двумя детьми и тестем: вряд ли все они дружно решили похитить чужого ребёнка.

Осталось двое возможных злодеев: городской пивовар и внезапно занемогший приятель кого-то из друзей жениха, спешно покинувший праздник аж в карете.

Староста объяснил, как найти в городе Старого Хью, пивовара. А насчёт приятеля только руками развёл.

Дженс ещё полчаса потратил на поиски нужного человека, еле сдерживаясь, чтобы не рявкнуть на кого-нибудь. Раньше с людьми договаривался отец — и Дженс то ли забыл, то ли и вовсе не знал, какие они шумные, бестолковые и раздражающие.

Женщины то наигранно всхлипывали, то засыпали его вопросами и ненужными подробностями, а одна даже пыталась строить ему глазки. Мужчины были не лучше, но хоть заигрывать не пытались.

Полезного Дженс выведал мало. Занемогшего приятеля толком никто не знал: звали его Томасом, и обитал он где-то возле площади Старых Праведников, пригласили с собой почти случайно, а он взял и согласился — вот и всё.

***

В дороге Дженс всё поглядывал на брата. Бенни замер на краю повозки, подальше от извозчика и сидящего рядом с ним нанимателя. Спина деревянная, вцепился в края плаща. Вроде всё как обычно, но Дженс видел, как Бенни украдкой поглядывает на отца потерявшегося мальчишки, на несколько долгих секунд забывая, что нужно бояться тряской дороги, редких всадников и пролетающих в стороне ворон.

Городишко Дженса не впечатлил. Отец несколько раз брал его с собой, выезжая на встречи с нанимателями. Дженс тогда с удивлением разглядывал высокие дома Западных пределов и резные наличники домиков Восточных провинций, глазел на беломраморные стены городов Севера и утопающие в зелени лачуги жителей Южного побережья. Столько людей. Столько запахов. Столько шума. Дженсу трудно было представить, как люди сами соглашаются так жить.

Этот город был не самым людным, не самым красивым, но и не самым грязным.

Стражники у ворот проводили телегу ленивыми взглядами: нет груза и вооруженной охраны — нет пошлины.

Город полнился запахами людей, осенней грязи, печного дыма, прелой соломы, стоялой воды и сырого камня. Закатное солнце золотило узкие улицы с двух- и трёхэтажными домами, поблёскивало в мутных лужах на мостовой. Спешили по своим делам пешеходы и всадники, громыхали повозки и кареты.

Бенни сполз на дно телеги, зажмурился и, кажется, даже дышать перестал.

Так и добрались.

В доме нанимателя пахло полированным деревом и остывшим очагом. Сквозь эти запахи пробивался слабый запах сырости. Дженс принюхался: нет, сыряницы не завелись, бесплотной гнилости тоже нет. Ничего подозрительного.

За окнами стремительно сгущались сумерки, погружая квартал в густую темноту, слабо разбавленную светом двух фонарей в начале и в конце улицы.

После ужина Дженс осмотрел чердак, который Бенни выбрал в качестве временного убежища, ничего подозрительного не обнаружил и выскользнул в городскую ночь.

Сначала надо пройтись до Пивной слободы, навестить там Старого Хью да посмотреть, не одержимый ли он.

Покружил по городу, избегая орденских патрулей и немногочисленных прохожих.

Запахи людей, пищи, животных, нечистот, кожи и сырой земли сливались в неприятный, но терпимый хор. Дженс шёл на запад, как советовал наниматель, и вскоре уловил характерные кисловатые ноты солода, переплетающиеся со слабыми ароматами спирта, сладостью перезрелых фруктов и насыщенной терпкостью хмеля. От обилия запахов у Дженса зачесался нос, и он еле удержался от звучного чиха.

Пивоварня Хью оказалась самой большой в слободе. Два этажа и жилая пристройка сбоку. У входа Дженс всё-таки расчихался: зверски несло травинником. Странно: уж для пива его точно не используют. Дженс на всякий случай обошёл пивоварню. Как и следовало ожидать, нигде рядом эта трава не росла.

Надо посмотреть на этого пивовара.

Обычно комнату хозяина найти легко: весь дом пропитывается его запахом. Здесь же Дженс, морщась и отфыркиваясь, обнаружил Старого Хью в спальне, провонявшей травинником. Пивовар спал. Громко храпел, с переливами и подвываниями. Просто удивительно, как эти рулады терпит спящая рядом жена.

Постоял с полминуты, настороженно втягивая воздух, но проклятый травинник забивал другие запахи: человек мог быть одержимым, мог купаться в детской крови, мог проводить тёмные ритуалы — никто ничего не учует.

Влезть в окно и расспросить пивовара нельзя: добром он говорить не захочет. Можно заставить силой, но тогда потом придётся убить и его, и женщину. Отец накрепко вдолбил в голову Дженса простое правило: если уж нарушаешь закон — не оставляй никаких свидетелей.

Нет, сперва надо найти Томаса с Площади Старых Праведников. Вдруг этот Томас и есть похититель, а Старый Хью просто кроме пива торгует прянностями?

Площадь долго искать не пришлось: дорогу наниматель объяснил отлично.

Дженс огляделся, привычно принюхался — нюх уже почти вернулся после мерзкой травы — и направился к таверне в соседнем переулке. В питейном заведении всегда найдётся желающий поболтать.

Войдя, он сразу обратил внимание на большую компанию за столом у камина. Молодой человек с огромным фингалом под глазом громко и горестно жаловался на жизнь. Приятели вокруг хохотали и пили.

Дженс с порога уловил в горестных стенаниях молодца с фингалом знакомое “Глинянка” и, натянув на лицо кривую усмешку, нетвёрдой походкой двинулся к столу.

— Томас, здорово! А ты чё так рано уехал? Пива сюда, хозяин, да поскорее! Друга угощаю!

Два кувшина спустя Дженс был почти уверен, что Томас к похищению ребёнка непричастен. В Глинянку он поехал со случайным знакомым, “возмечтав усладить взор дивными прелестями очаровательных селянок”.

— Душа поэта исстрадалась в оковах равнодушных стен!..

За чтение стихов одной голубушке ему и прилетело в глаз от её жениха. Оскорбленный в лучших чувствах поэт пьяно рыдал, пытался декламировать свои вирши и называл Дженса лучшим другом. От поэта несло пивом, вином, потным исподним и кислой капустой. Никакой одержимости и крови. Но перепроверить не помешает: вдруг кто-то втёмную использовал этого страдальца, чтобы увезти мальчишку? Вряд ли, но отец учил всегда доводить дело до конца. Нужно посмотреть на его дом и обнюхать карету.

Дженс поволок поэта из таверны. Тот бормотал:

— Давай домой, друг... Там... Там у меня...ик.. вино-о!

За углом они чуть не столкнулись с патрулём. Дженс услышал и учуял их загодя, но бросать спутника не стал. Два стражника едва удостоили припозднившихся гуляк взглядом. Зато два адепта Ордена в долгополых серых одеяниях пристально оглядели подозрительную парочку. Поэт был изрядно потрёпан и еле плёлся, а Дженс в великоватом, будто с чужого плеча, охотничьем костюме вид имел не совсем добропорядочный. Но, прислушавшись к бормотанию Томаса, адепты быстро потеряли интерес и поспешили вслед за стражниками.

Вдоль позвоночника пробежал холодок. От орденцев остро и неприятно пахло их магией и какими-то благовониями. Пёс внутри беззвучно оскалился, но вырваться на волю не пытался. Дженс мысленно усмехнулся, представив, как они посмотрели бы на него в другом обличии.

Доволок поэта до дома: благо, показывать повороты тот был ещё способен. Захламленный пустой дом был на редкость неуютным, а карета оказалась дешёвой и крошечной. Но мальчишкой нигде не пахло.

Оставив поэта храпеть на потёртой софе, Дженс удалился.

Бенни выглядел помятым и измотанным. Дженс понимающе кивнул и спросил:

— Что видел?

— Мальчик жив, — Бен слабо улыбнулся. — А если по делу, то камни в подвале небольшие, ровные.

Он развёл ладони на полфута и обозначил в воздухе округлое подобие кирпича.

— А, ещё там пахнет чем-то кислым.

Запахи в видениях брат улавливал редко. Другие ясновидящие — никогда.

— Кислым, как что? — заинтересовался Дженс.

Бен повёл плечом:

— Не знаю. То ли растением, то ли тестом. Но неприятно.

Пивное сусло! Это должен быть пивовар.

Дженс поднялся со стула и начал ходить из стороны в сторону.

Пёс внутри подобрался: давай, мол, пойди и заставь его признаться. А потом убей!

Дженс ощутил, как оскал обнажает зубы, как тянутся ногти на руках, обретая нечеловеческую остроту, как... нет, ещё не время. Он заставил себя замереть.

Осади пса в себе. Этому отец его тоже учил. Покажи, кто хозяин. Будь сильным.

Бенни замер, стараясь не дышать, но Дженс не заметил.

На секунду мир вокруг взорвался всполохами запахов и звуков, недоступных человеку. Цвета выгорели в серый и чёрный. Но Дженс мысленно рявкнул на пса — и мир снова стал пёстрым, тихим и пресным.

В Пивную слободку Дженс отправился утром.

Старого Хью здесь знали все. И его отца, и деда. Дом у них раньше стоял на соседней улице, в Каменном тупике, за пределами слободки. Пивом-то только отец Старого Хью начал заниматься, дед всё путешествовал. В молодые годы, говорят, клад нашёл — его, видать, и спускал весь остаток жизни. А прожил старикан долго. Да и папаша Старого Хью только в позапрошлом году преставился — девяносто девять стукнуло! И до последнего дня сам на пивоварне распоряжался. Ох, и крепкий был старик!

Долгожители, значит. Интересно.

Дед заморскими настоечками баловался, а вот папаша Старого Хью стал пиво варить. Поначалу его принимать в гильдию не хотели, но он и взнос огромный не чинясь заплатил, и пивом по особому рецепту угостил Совет Пивоваров. Хорошо пошло то пиво!

А старый дом сгорел, когда Хью был ребёнком. Семейство перебралось в новый дом в Пивной Слободке, где нынче Хью с женой и обитает.

Дженс попробовал все сорта здешнего пива и сосисок. Заработал головную боль от обилия громких голосов и дурманящих запахов. Невозможно устал от людей и разговоров.

Как просто всё было, когда отец был жив... Нет, не время думать о прошлом. Надо сходить в Каменный тупик.

Дженс на всякий случай проверил, на месте ли Старый Хью: тот самозабвенно отчитывал мальчишку-помощника, — а потом кружным путём пробрался к пустырю на месте старого пожарища.

Пустырь, обнесённый высоким забором, отвратительно вонял травинником. Дженс недовольно поморщился и яростно почесал нос, сдерживая чихание.

Из-за проклятого травинника не разобрать, бывает ли здесь кто-то кроме Старого Хью. Может, и сейчас на пустыре кто притаился: густой кустарник да кроны трёх больших деревьев могли спрятать целый отряд злодеев. Придётся вернуться сюда ночью, чтобы соседи не видели, как чужак перепрыгивает через забор.

Всё это Дженс рассказал брату, вернувшись в дом нанимателя.

Бенни с тревогой спросил:

— А если, пока этого Хью нет, его сообщники навредят мальчику?

— Да может и нет никаких сообщников.

— Надо проверить, — Бенни покосился на дорожную сумку, в которой покоился украденный башмак.

Дженс вытащил башмак и протянул брату.

Бенни погрузился в видение. Мальчик жив. Ему холодно и страшно. В подвале темно. Важно только первое, хотя для Дженса и смерть мальчишки ничего не меняла: злодея надо найти и уничтожить — так велел отец, и это правильно.

Выглядел Бенни скверно: тёмные тени вокруг глаз, бледная кожа приобрела синеватый оттенок, но Дженс уже видел брата таким. Может — пусть работает. Тем более сейчас, когда он сам захотел взяться за дело. Потом отоспится.

— Я пойду с тобой.

Вот тут Дженс по-настоящему удивился.

— Зачем? Я сам справлюсь. Ты же не любишь улицу.

— Я должен.

Дженс почувствовал раздражение.

— Ты будешь мешать. Ты остаёшься.

Он решительно встал и покинул чердак.

Ещё чего не хватало!

Выйдя на улицу, Дженс откинул раздражение, удивление и лёгкую досаду. Нужно сосредоточиться на деле. Глупые чувства не смогут помочь ему, а вот помешать — запросто.

Ночью город уже казался знакомым. Нет, не приятным или приветливым, просто чуть менее чужим, чем вчера.

Дженс принюхался. К привычным запахам примешивался тонкий аромат далёкого дождя. В воздухе ощущалась почти незаметная сырость. Наверное, к утру город накроет морось.

Осторожно, но быстро, Дженс пошёл к Пивной слободе. Старого Хью не было дома: его жена одна спала в широкой постели. Дженс прислушался: нет, пивовар не отправился в уборную или на кухню закусить или промочить горло на ночь.

Пёс внутри жаждал броситься в Каменный тупик: пивовар там! Он украл детёныша. Бежать. Догнать. Убить!

Тихо, тихо. Ещё не время. Подожди немного.

До обострённого слуха Дженса донеслись неуверенные, тихие шаги. Кто-то медленно плёлся по улице, застывая на каждый лай из-за заборов.

Дженс принюхался и почти не удивился, учуяв Бенни. Осторожно запрыгнул на крышу сарая и соскочил на землю перед носом брата. Тот шарахнулся, дрожа, как мышь. Еле на ногах удержался.

— Джей...

— Какого беса ты за мной потащился? — прорычал Дженс.

Бенни молчал. Глядел на мостовую под ногами, комкал края рукавов. Его тощую фигуру оплетали ароматы страха и тоски. Брат казался бы жалким, если б не тонкие нотки решимости в шлейфе привычных запахов.

— Я тебя обратно не поведу. И как дорогу нашёл?

— Посмотрел. С твоей кружки, — неловко прошептал брат.

Поднял наконец глаза.

— Мальчику может понадобиться помощь. А ты... ты ведь будешь занят.

В последнем слове Дженс ощутил азарт погони и запах крови. Махнул рукой.

— Ладно. Пошли. Оставлю тебя за забором где-нибудь в неприметном месте. Только не лезь. Не хватало ещё на тебя отвлекаться.

Бенни кивнул и двинулся за развернувшимся братом.

***

Через забор Дженс перемахнул легко. Бенни послушно остался стоять у дома напротив: собаки там нет, а густая тень от раскидистого дерева худо-бедно спрячет братца от случайного взгляда.

Пожарище давно заросло травой. Слева от того места, где когда-то был дом, ютилась крошечная постройка: то ли сарай, то ли ещё что. Справа темнела провалом ворот заброшенная конюшня.

Вонь травинника оглушала и заставляла слезиться глаза. Нос зачесался так, что захотелось его оторвать и выкинуть.

На первый взгляд травинник рос сам по себе. Но он никак не мог вырасти так ровно, окаймляя, насколько различал в темноте Дженс, чёткий квадрат, поросший в середине невысокой травкой, кустиками лебеды и одуванчиками.

Из сараюшки послышался какой-то шум. Дженс вскинул голову, напрягая слух, проклял мерзкую траву раз двадцать и замер. В сарае кто-то топтался. Наверное, Старый Хью.

Жаль, нельзя подкрасться к нему и спросить по-плохому, зачем ему понадобился мальчишка. Раз сунулся в город — придётся следовать здешним правилам. А это значит, нужно найти доказательства вины пивовара и сдать его Ордену. Применишь силу, перестараешься — и как бы самого не упекли в орденские подвалы.

Дженс оскалился и заставил себя красться к зарослям травинника. Наверняка подвал с детёнышем где-то там.

Запахи запахами, а вот тропинка, идущая по краю зарослей, видна была хорошо. Дженс прошёл по ней до того места, где заканчивались следы. Наклонился к самой земле, позволив внутреннему псу выйти наружу. Не полностью, только зрение и слух.

Дженс знал, что его зрачки стали вертикальными, а уши заострились и покрылись шерстью. Неважно: Орденом пока вокруг и не пахнет, а он сможет увидеть и услышать больше.

Там, под землёй, кто-то тихонько плакал.

Под слоем дернины обнаружилась массивная крышка погреба с тяжёлым замком.

Дженс огляделся — чем бы сбить? Одна трава кругом! Ни камня, ни палки.

До слуха донёсся негромкий хлопок. Дженс вскинулся, в три огромных прыжка добежал до сарая: пусто! Бесов пивовар ушёл!

Если б не проклятый травинник, Дженс ни за что не упустил бы из виду человека, и осознание промаха взъярило его, заставив откинуть осторожность.

Пёс глухо рыкнул и рванул к калитке.

На улицу выскочил уже совсем не человек. Жуткая морда, словно созданная тёмным гением, имевшим очень отдалённое представление о собаках. Поросшие шерстью руки-лапы с чёрными острыми когтями вместо ногтей. Перекроенное тело: слишком бугристые плечи, почти рвушие ткань, слишком сутулая спина, словно её обладатель вот-вот собирается упасть на четвереньки.

Бежать следом! Догнать! Убить!

— Джей! — шёпотом закричал кто-то рядом.

Он отмахнулся тыльной стороной потяжелевшей раз в шесть ладони, но не попал. На удивление юркий, кто-то скользнул под руку и обхватил его.

— Р-р-р-р!

— Джей, Джей, очнись. Пожалуйста!

Если бы кто-то не пах так знакомо, пёс уже откусил бы ему лицо.

— Джей, не надо. Тут люди. Тут Орден. Ты погибнешь!

Угрожает?! Он оскалился. С острых зубов на кого-то закапала вязкая слюна. Ухватил кого-то за плечи, легко оторвал от себя и швырнул на землю.

Странно пахнет, знакомо. Не трогать. Так велел отец.

Бежать! Следом за тем, кого убить можно!

Кто-то вцепился ему в ногу, повторяя:

— Не надо. Орден. Они тебя убьют! Ты умрёшь! Не надо. Не надо.

Пёс раздражённо взмахнул рукой-лапой, чтобы всадить когти в загривок надоеды. Тот поднял голову и посмотрел ему в глаза.

— Джей, пожалуйста. Я так боюсь! Джей!

Бенни страшно? Кто его напугал?

Я?

Дженс зарычал-застонал, пытаясь обуздать зверя внутри.

Мир вокруг то разлетался фейерверком запахов и звуков, то становился привычно зримым. Голова, плечи, спина — верхнюю половину тела разрывала мучительная боль. Все мышцы гудели и горели, точно проклиная хозяина за неспособность выбрать одну ипостась и остаться в ней.

Бенни плакал.

Луна светила.

Травинник вонял.

Занесённая для удара рука Дженса опустилась и погладила Бена по волосам.

— Всё в порядке, Бенни.

Тот всхлипнул и отпустил брата. Обнял себя за плечи и, плача, съёжился прямо на немощённой дороге.

Дженс настороженно огляделся: никто из обитателей тупика не счёл нужным высунуться. Прислушался: тихо.

— Бенни, пойдём. Там мальчик.

Брат попытался подняться, продолжая всхлипывать. С третьей попытки получилось.

Дженс оставил брата у крышки погреба и сбегал к сараю. Оттуда даже сквозь мерзкий смрад травинника пробивались сильный запах крови и слабый — тёмной магии.

Маленький столик, бочонок в углу — вот и вся обстановка. На столе в беспорядке валялись грязные стеклянные колбы, воронка, три ножа с тонкими лезвиями, ступка без пестика, ситечко. Там же стояли аптекарские весы. У стола сиротливо лежал половник. Под оконцем, глядящим на заросли травинника над погребом, выстроились бутылки тёмного стекла.

Какими же настойками он тут баловался? А, пусть Орден разбирается!

Под левой ногой что-то звякнуло. Дженс поднял связку ключей и усмехнулся: кажется, теперь удача на его стороне!

...Мальчишка выглядел неважно. Бледный, осунувшийся, он сильно пах кровью и слабо — тёмной волшбой.

Ещё в подвале явственно смердело мертвечиной. А мальчик-то явно не первый. Сколько трупов зарыто в этот земляной пол? Дженс раздражённо фыркнул, чихнул, остервенело потёр нос: проклятый травинник! И помчался за патрулём.

Стража и орденцы обнаружились в соседнем квартале. Дженс назвался йегером, позвал блюстителей порядка с собой и на ходу коротко объяснил, что найден раненый ребёнок и место проведения тёмных обрядов. Злодей скрылся.

Один из орденцев тут же нахмурился и засыпал Дженса вопросами, не сбавляя, впрочем, шага. Второй же размял пальцы, собирая в ладонях неприятно резанувшее глаза Дженса светлое пятно, — целитель.

Стражи тоже поделили обязанности: тот, что повыше, помчался в сторону центра, коренастый остался следить за подозрительным йегером.

От Дженса несло нелюдем, и орденцы не могли этого не чувствовать. Но, к счастью, они ощущают лишь само наличие тьмы, а от йегеров нередко тянет чем ни попадя — работа такая.

На месте Дженс ещё раз ответил на все вопросы придирчивого орденца, сообщил, где они остановились, и поинтересовался, когда мальчишку вернут родителям. Целитель ответил, что утром, после ритуалов очищения.

***

Наниматель молча выслушал Дженса, поднялся со стула и поклонился в пол. Потом удалился к себе. Дженс думал, что человек собрался рыдать от счастья до рассвета, но тот вскоре вышел собранным в дорогу. Сказал, что поедет за женой и ушёл.

Когда за нанимателем закрылась дверь, Дженс спросил:

— Ты рад?

— Буду, когда мальчик вернётся.

...И Бенни радовался. Дженс следил за ним и видел и тень улыбки, и подозрительно заблестевшие глаза, и нервную дрожь в пальцах.

Женщина плакала, обнимая сына. Мужчина благодарил орденцев, которые привели мальчишку. Ребёнок сонно устроился на руках матери и задремал. Хорошие у Ордена целители.

Наниматель рассчитался по чести. Принимая деньги, Дженс спросил:

— Может мой брат остаться у вас на день-другой? Мне надо закончить одно дело.

***

Даже мерзкий травинник не мог перебить запах страха. Дженс улыбнулся клыкастой пастью, глядя на пивовара, с испугу забравшегося на высоченную ель.

Всякий горожанин считает, что спрятаться в лесу — отличная идея. Видимо, человеку, выросшему среди домов, лес кажется огромным таинственным местом, где можно раствориться без следа. Большое заблуждение. Найти человека просто, но вот гнаться за ним по запаху травинника было не просто неприятно — отвратительно.

Дженс настиг Старого Хью уже к вечеру. Следил за пивоваром до глухой ночи, радуясь, что можно подойти с наветренной стороны и смотреть, а не нюхать.

А потом перестал таиться и выпустил пса.

Старый Хью оказался отчаянно прыток: белкой взлетел на дерево, едва заслышав шаги в темноте.

Дженс вскинул морду и уставился на пивовара. Тот сначала чертыхался. Потом молился. Затем принялся уговаривать монстра внизу:

— Эй, ты! Ты ведь понимаешь меня, так? Я богат! Я могу дать тебе много-много денег. Ты ведь знаешь, что это такое?

Дженс напоказ зевнул, обнажая здоровенные клыки.

С дерева снова посыпались проклятья вперемешку с богохульствами.

— Это ведь ты был там, у моего старого дома? Я чую: это ты! Что ты за тварь?! Почему тебя Орден не тронул, а? Я-то хоть человек!

Пивовар всхлипнул и ткнулся лбом в смолистый ствол. Потом пробормотал:

— Да и бес с тобой! Давай договоримся, а? Оставь меня, дай уйти. Тогда я... — человек понизил голос до шёпота, — я поделюсь с тобой семейным рецептом! Кто бы ты ни был, ты ведь хочешь жить долго? До глубокой старости оставаться сильным и здоровым? Хочешь ведь, так?

Старый Хью бессильно выругался, глядя сверху вниз на безмолвное жуткое существо.

Псу неинтересны слова злодея. Пёс хотел одного: добраться до горла мерзавца и впиться в него, несмотря на пропитавшую человека вонь травинника.

Но псу не забраться на дерево. И он нехотя уступил Дженсу.

Тот потянулся, взмахнул руками, пробуя тело: когда пёс уходил сам, возвращаться было почти приятно. Мышцы тянуло, словно после доброй работы или приятной длинной прогулки.

— Эй, пивовар, что же тебя на настоечки потянуло? — весело спросил Дженс.

Старый Хью вздрогнул. Отозвался опасливо, будто говорить со зверем ему было проще:

— Так отец велел. По семейному рецепту. А ему дед наказал настойку волшебную делать. А пиво — это так, для заработка.

— А зачем тебе этот мальчишка понадобился? В городе полно лёгкой добычи.

— Не всякий малец подойдёт. Нужно, чтоб и на меня в детстве похож был, и чтоб пах по-особому. Прошлый-то помер рановато, а нового никак найти не мог. Веришь ли, извёлся весь! Запас-то кончается, а впрок не наготовить: портится аккурат через тринадцать дней. Как этого увидел — сразу понял: моё!

Пивовар поглядывал вниз с надеждой на понимание: мол, ты-то знаешь, как оно бывает!

Дженс понимал.

— Говоришь, отец велел? — переспросил он, извлекая из потайных ножен метательный нож. — А меня отец учил никогда не отпускать всяких тварей.

Бенни прав: надо помогать кому-то вернуться. Но и зло должно быть уничтожено.

Последний танец

В гостиной Мэйжин всегда беспорядок. Среди разбросанных пледов, нагромождений кофейных чашечек и неровных стопок гравюр не враз найдёшь взглядом саму хозяйку. Но Алайя знает, где искать. Решительно обогнув мраморный столик, уставленный разномастными подсвечниками, она направляется прямиком к камину. Есть что-то жутко неправильное в том, что Верховная Жрица, десятки лет зажигавшая огонь в День Изгнания Тьмы, теперь мёрзнет даже в натопленной комнате.

Алайя чуть заметно встряхивает головой, отгоняя мрачные мысли, и собирается поздороваться, но Мэйжин уже сама поднимается навстречу из горы подушек, под которыми едва угадывается позолоченное кресло.

— Здравствуй, девочка! — голос у Верховной Жрицы молодой и звонкий, будто, как и хозяйка, не желает подчиняться никаким правилам и приличиям, даже самым неизбежным.

Алайя краснеет: заставила почтенную женщину подниматься, вот дурёха! Торопливо бросается навстречу — поддержать, усадить обратно в кресло, и конечно же, спотыкается о разбросанные на полу обсидиановые таблички с сакральными сюжетами. Не падает, но оступается совсем неграциозно. Позор, а уж для жрицы — позор вдвойне. Вот и Мэйжин смеётся. Алайя чувствует, что не сдержится, вспыхнет сейчас уже в самом прямом смысле. Заработает шрамы, как у старухи, спалит одежду, да и волосы сгорят. И придётся в День Изгнания Тьмы танцевать лысой. А после такого — как вообще жить-то? Хоть сразу провались к Сердцу Земли!

— Ну что ты, милая! — Мэйжин неожиданно ловко набрасывает на неё тяжёлое прохладное покрывало. Ткань, вышитая нитями ледяного серебра, окутывает её, и огонь гаснет, так и не успев проявиться.

— Спасибо, — лепечет Алайя. — Простите!

— Ай, оставь! — отмахивается сухой рукой Мэйжин. — Чего только не случается, да ещё перед первым танцем!

По рукам Верховной Жрицы змеятся тонкие линии заживших ожогов. Переплетаются, накладываются друг на друга, будто тоже танцуют. Кому, как не ей, знать, что случается!

— Волнуешься. Советоваться пришла, — старая Жрица не спрашивает, просто знает, и Алайя снова краснеет, хоть и совсем чуть-чуть.

Покрывало на плечах успокаивает, дарит прохладу и чувство безопасности. Да, оконфузилась перед Верховной Жрицей, ну и что? Сколько ещё она таких взволнованных девчонок наставляла, сколько слёз утёрла, сколько вспышек потушила — не счесть.

Алайя кивает:

— Волнуюсь, матушка! А вдруг не получится?

— Ну, тогда ты будешь первой за тысячу лет, — снова смеётся Мэйжин. И вдруг становится очень серьёзной.

— Зажечь Огонь дело нехитрое, у всех выходит. Со Знаком тоже все справляются. Первую Жрицу всё-таки из лучших выбирают, сама знаешь.

Алайя знает. Но знает сейчас, в тяжёлых объятьях волшебного покрывала. А там, на площади, перед народом — как оно будет? Да ещё и чужеземцы эти...

Верховная Жрица меж тем продолжает, и голос её больше не звенит, скорее шуршит вместе с пламенем в камине.

— Труднее остановиться. Понять, когда и как заканчивать. Не сгореть. Именно поэтому последнюю неделю и проводят в медитациях, а не в тренировках. За тело не волнуйся, оно своё дело знает. Ты его сколько лет учила? Десять? Оно справится. Надо, чтобы и разум не подвёл. Так что ступай, девочка, готовься, медитируй! Не позволяй огню взять верх над своим духом — других секретов тут нет.

Мэйжин вдруг сутулится, приникая ближе к камину, и только теперь становится видно, насколько она на самом деле стара. Алайя выскальзывает из-под покрывала и, торопливо бормоча слова благодарности, пробирается к выходу. Верховная Жрица, кажется, её уже не слышит.

На улицах почти никого. Редкие прохожие приветливо улыбаются юной жрице, и она каждый раз испытывает гордость и страх.

Она танцует в Храме Огня с трёх лет, как и десятки её сверстниц. Но именно её признали самой лучшей. Именно ей выпала честь зажечь огонь в День Изгнания Тьмы.

Алайя помнит, как танцевала Рейла, её старшая сестра. Рейла заряжала пламенем сторожевые башни три года подряд. Алайя, тогда ещё совсем крошка, изумлялась и верила, что сестра превращается в волшебную огненную птицу на вершине пирамиде. А потом Рейла сгорела. Не справилась с силой — и её не стало. Мать тогда прижала Алайю к себе, закрыв малышке глаза, и девочка не сразу поняла, что случилось, почему люди вокруг начали кричать и почему заплакала мама.

Жрицы гибнут, и чтобы этого не происходило, нужно медитировать. Нужно быть готовой.

Алайя встряхивает головой, и длинные тёмно-каштановые волосы с рыжей искрой волнами падают на плечи и спину.

— Надо же, какая красавица! — раздаётся за спиной громкий, чуть насмешливый голос.

Алайя вздрагивает, но поворачивается медленно и с достоинством: ещё не хватало словно пигалице какой подпрыгывать и суетиться.

Так и есть — чужеземцы. Их странный выговор ей знаком: слышала мельком на торгу, как они объяснялись с продавцом пряностей.

Двое. Высокие. Волосы жёлтые, будто колосья, и кожа светлая, словно молоко. Оно и понятно: там, за Стеной, одна Тьма. Все, кто изредка наезжает торговать, бледны, худощавы и недобры. Так ей кажется.

— Испугалась, красавица? — спрашивает тот, что повыше. — Ты уж извини: не привыкну никак, что здешние девицы пугливы, словно ночные кролики. Да и парни не лучше.

Он усмехается. И только она хочет ответить, срезать его метким словом, как подаёт голос второй. С глазами, что светятся будто звёзды.

— Не возводи напраслину на местных юношей и девушек, Брэн. Простите, уважаемая. Мой друг грубоват и невоспитан.

Этот второй чуть кланяется и протягивает Алайе руку в приветственном жесте, принятом в городе. Она краснеет, но, как положено, дотрагивается кончиками пальцев до его ладони. Его кожа прохладная и жёсткая.

— Тогда и со мной поздоровайся, красавица.

Высокий тоже тянет руку.

— Или боишься?

Алайя вздёргивает подбородок и, глядя в его серые, как грязный шёлк, глаза, отвечает:

— Не боюсь. Здравствуй, чужеземец.

Быстро касается его руки.

— Я Брэн. А ты?

— Алайя.

Он смотрит так, что хочется спрятать руки за спину и отойти подальше, но это будет невежливо.

— Нам пора, Брэн, — говорит второй.

Кланяется ей, и чужестранцы уходят. Алайя смотрит им вслед и почему-то жалеет, что не спросила, как зовут второго.

...Неделя — это целых семь дней медитаций. Достаточно, чтобы настроиться. Очистить разум светом, очистить тело постом.

Минул четвёртый день. Алайя сидит в полутёмной комнате, смотрит на огонёк свечи и всё никак не может принять благотворный свет. Ей бы сосредоточиться на мерцающем жёлтом стоблике, роняющем причудливые тени на стены. Но она вспоминает, как накануне снова встретила того чужеземца. У него длинные ресницы, горящие глаза, чистые и прозрачные, как вода, и такая улыбка, какой нет ни у кого. Весь он не похож на привычных Алайе людей. В городе у всех глаза тёплых оттенков: карие, ореховые, золотистые. А волосы тёмные с рыжиной. Все несут частичку благого огня.

Чужеземцы другие. Волосы, кожа, глаза — всё холодное.

А он — светлый, как его соплеменники, но тёплый. Алайя знает теперь, как его зовут: Ранис. И имя у него тёплое. Она повторяет снова и снова: "Ранис". И сама не замечает, как улыбается, совсем не глядя уже на свечу.

У него крепкие руки: он придержал её, когда его глупый приятель невзначай толкнул Алайю, добираясь до аппетитных пирожков на прилавке.

У него ласковый голос. Они провели вместе от силы полчаса, а он успел рассказать ей об ужасных чудовищах, которые скрываются во Тьме и с которыми бьются его соплеменники. Об изматывающих боях в тех землях, где нет благодатной магии Огня. И о том, что в его краях не бывает таких, как она.

У Раниса добрые глаза. Светлые до прозрачности. Не звёзды даже, а искристые камни в парадном уборе Верховной Жрицы. И когда он смотрит на неё, ей становится радостно и отчего-то немного стыдно. Хотя она — Огонь знает! — ничего плохого не делала и даже не собиралась.

Она помнит о Дне Изгнания Тьмы и о своём танце. Алайя медленно втягивает воздух, считает до десяти и выдыхает. Снова считает до десяти. И так раз за разом. Она будет готова.

Вот только ещё разок, самый последний, вспомнит, как он улыбается!

День Изгнания Тьмы — большой праздник. Весь Город готовится: горожане — от мала до велика — достают нарядную одежду, варят ароматный взвар на травах и пекут пирожки-огневушки, кому перчёный достанется — тому удача весь грядущий год.

Вечером все собираются у Пирамиды Пламени. На её вершине площадка, где лучшая жрица танцует, заряжая священным огнем сторожевые башни.

Алайя готова. Её страх, неуверенность, волнение и даже Ранис остались позади.

Отрешённую и молчаливую, её наряжают для великого танца. Девочки, которые завистливо вздыхали с того дня, как её назвали лучшей, сегодня будто забыли о распрях и склоках. Сегодня есть только Алайя и её танец.

Сначала её раздевают и умащивают тело душистым бальзамом.

Потом туго заплетают волосы, стягивая в узел на макушке. Заливают голову защитным отваром и крепят в узел шпильку, увенчанную массивным венцом металлического пламени. Затем на шею ей вешают ритуальное ожерелье из десятков звенящих монеток. Крепят высокие браслеты на запястья и щиколотки. Тело оплетают сотнями золочённых нитей, закалённых в магическом зелье. Всё одеяние жрицы — тонкие полосы гибкого металла.

Алайя готова подняться на вершину пирамиды, на площадку, окружённую ложами высших лиц. Осталось лишь получить благословение Мэйжин.

Верховная Жрица ждёт ученицу у подножия пирамиды. Протягивает ей сложенные в приветственном знаке ладони и кланяется. Сегодня Алайя — главная. Девушка кивает в ответ, сложив руки на груди в благодарственном жесте.

Алайя проходит мимо Мэйжин и торжественно поднимается по ступеням. Старая женщина смотрит ей вслед с тревогой: слишком ярко пылают щёки юной жрицы.

Сверху уже доносится грохот барабанов.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

Алайя чувствует эти удары сердцем. Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

Она чувствует в себе огонь.

Она готова.

Вот Алайя выходит на площадку. На ней уместилось бы полсотни танцовщиц. Но сейчас здесь лишь она и шесть других жриц в алых шёлковых платьях. Их одеяния и вполовину не так прекрасны, как наряд Алайи. Ей на секунду хочется, чтобы Ранис увидел, как она хороша сегодня. Но чужеземцам нет здесь места.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

Алайя выплывает на середину площадки. Руки всё ещё сложены в жесте благодарности. Она разводит их. Бум. И резко опускает. Бум-бум.

Клонится всем телом вперёд и вскидывает руки над головой. Ноги сами отбивают ритм. Бум. Бум-бум.

Левую руку — в сторону. Правую — в другую.

Монетки на груди звенят. Нити одеяния дрожат, вплетая в барабанный гул шорох и шопот.

Влево всем телом. Вправо всем телом.

Вперёд.

Прогнуться назад.

Двигаться как язык пламени.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

Руки как всполохи, тело как живой огонь.

Она чувствует, как в ней нарастает тепло — и Алайя прогоняет его через себя. В каждую частичку тела. Изнутри, от самого сердца, — к каждому скованному волоску, к каждому ногтю.

Её руки летают, выплетая Знак. Вся она создаёт его.

И вот уже нагревается воздух. Люди вокруг, за линией факелов, притопывают в такт барабанному бою.

Бум. Бум-бум. Бум. Бум-бум.

И факелы гаснут, чтобы дать простор её пламени. Огонь разгорается на кончиках пальцев, течёт по венам внутри. Она видит отблески на сторожевых башнях. Кружится, собирая перед мысленным взором все семь.

Другие жрицы давно уже скрылись за спинами сидящих вокруг площадки, она и не заметила, когда осталась одна.

Каждый присутствующий здесь, каждый из стоящих внизу вокруг пирамиды — все готовы поделиться с ней внутренним огнём, чтобы изгнать Тьму ещё на год.

Мать города, отвечающая за порядок. Глава кузнецов. Глава водников, неустанно проверяющих колодцы. Глава растителей, что даруют городу зерно, пряности и овощи.

Бум...

Внезапно она замечает в толпе светлые волосы чужеземцев. Алайя старается держаться ритма, но он звучит теперь чуть иначе, чуть не так.

Ранис.

Он здесь. Он видит, как она прекрасна. Он видит её танец. Он улыбается.

Алайя встречается с ним взглядом. И спотыкается. Падает, нелепо подвернув ногу.

Пламя на её руках гаснет. И вместе с ним гаснут огни на сторожевых башнях.

Гулкая, страшная тишина повисает над площадкой. Над городом. Над всем миром.

Алайя не может дышать. Не может встать. Она хочет перестать существовать. Но и этого не может.

В невозможной тишине вдруг раздаётся звук шагов. Алайя деревянно поворачивает голову, только чтобы не смотреть на него и на людей вокруг, и видит Мэйжин.

Верховная Жрица, прямая и величественная, выходит на середину площадки. Вскидывает руки к груди и отрывисто хлопает. Алайе кажется сначала, что это невозможная, невыносимая, но справедливая издёвка, но, не веря самой себе, она улавливает ритм.

Хлоп. Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп-хлоп-хлоп.

Барабаны подхватывают. Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Что? Почему? Неужели?

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И Мэйжин танцует.

О, сколько в ней огня. Её руки гибки, а ноги подвижны, как и сорок лет назад, когда она была лучшей.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Словно биение огненного Сердца Земли.

И её танец — словно гимн жизни, молодости и огня. И всё равно, чем придётся заплатить за жизнь. И всё равно, когда кончается молодость в понимании людей. Огонь во мне. Я огонь.

Мэйжин танцует так, будто нет смерти, нет старости, нет Тьмы.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И все вокруг начинают притопывать и хлопать в такт, захваченные невообразимой силой Верховной Жрицы.

Алайя чувствует, как со всех сторон накатывают волны тепла.

Чувствует, как по щекам бегут слёзы.

А Мэйжин танцует.

На её руках разгораются огни. Огонь кипит и танцует вместе с ней.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Смерти нет. Старости нет. Тьмы нет.

Огонь расходится от тела Мэйжин — и сияющими реками летит к башням. Все, все семь вспыхивают обновлённым пламенем.

А Мэйжин горит.

Алайя видит сквозь слёзы, как плавится золотой убор Жрицы и струи металла текут по одухотворённому лицу. Как обугливается одежда, а следом вспыхивают шрамы-ожоги. Медленно тлеет кожа. Но Мэйжин уже стала пламенем. Она улыбается. Улыбается Алайе. И продолжает танцевать.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

И даже пепла не остаётся от той, что не верила в смерть.

Дар

Иногда Карну снилось, что он снова видит. Мир во сне был полон красок, насыщенных и ярких. А у предметов была не только форма, которую можно ощутить пальцами, но и глубина цвета, переливы оттенков.

Просыпался Карн после таких снов не в духе.

Вот и сегодня он открыл глаза в темноту и мрачно усмехнулся её привычной непроницаемости.

В дверь постучали:

– Мастер Карн, к вам посетитель.

Голос Матильды, пожилой служанки, звучал негромко и отчётливо. Наверное, именно из-за голоса он и не выгнал её, как тех, других женщин и девушек, нанимавшихся к нему раньше.

Если Матильда не дождалась, пока он выйдет из спальни, значит, заказ срочный.

Мастер стряхнул остатки глупого сна и глухо проговорил:

– Скоро буду. Пусть посидит.

Он встал с постели и тут же застелил её: порядок – прежде всего. Плоская подушка – от пышных у него болит голова. Льняная, слегка шершавая простынь. Шёлк приятней на ощупь, но Карн не любил на нём лежать – скользко и холодно. Тонкое шерстяное одеяло, лёгкое, тёплое и кусачее. Ему нравилось ощущение колючей шерсти, трущейся о кожу. Это ощущение делало касание одеяла более осязаемым, настоящим.

Сверху плед. Грубая пряжа, короткая бахрома по краям – подарок благодарного клиента. В этом отрезе шерсти когда-то было немного магии: спокойный сон и тепло по ночам. Магия давно выветрилась, и, хотя Карну хватило бы сил её обновить, он оставил плед в покое: привык.

В спальне мастера всё было привычным. Он никогда никого не впускал сюда, включая Матильду. Даже старый приятель, городской маг, здесь не был. Он заговаривал от пыли весь небольшой дом Карна разом: сил Орена с избытком хватало, чтобы делать это не выходя из гостиной на первом этаже.

У кровати маленький столик. На его ровной поверхности лишь стакан с водой, который мастер сам приносил с вечера. Карн, как всегда, провёл кончиком указательного пальца по гладкому краю стола с почти незаметной трещинкой у самого угла. Сразу за столиком стул, на который он каждый вечер складывает одежду. Мастер снял ночную рубашку, невесомо окутывавшую тело, аккуратно свернул и повесил на спинку стула. Бельё, рубашка, штаны, тёплые носки, жилет с шестью явными карманами и двумя скрытыми.

За окном лето, а Карн мёрзнет, как в ноябрьские студёные вечера. Наощупь поправил подвернувшийся край вязаной домашней туфли на плотной подошве. Эти туфли ему привёз откуда-то с Востока всё тот же приятель, Орен. Они удобно обхватывали ступню и щиколотку, повторяя форму низкого сапога, но были связаны из мягкой шерсти диковинного заморского быка. В первые месяцы туфли тонко, но отчётливо пахли животным. Запах не то чтобы неприятный, просто странный.

Карн вынул ключ из правого нижнего кармана жилета. Тонкая цепочка, пришитая к кармашку изнутри, не давала уронить или потерять ключ, а её длины как раз хватало, чтобы отпереть дверь, не наклоняясь к замочной скважине.

Два поворота – и мастер с усилием толкнул тяжёлую дверь в коридор. Вышел, сунул ключ в прохладную глубину замочной скважины, два поворота – и его опочивальня закрыта. Потянул носом: Матильда варит кофе и жарит яичницу с тмином. Ароматы еды сплетаются с другими запахами: дерево, камень, свечной воск и почти неуловимый запах самого дома.

Напротив дверь в уборную. Помнится, провести канализацию в старый дом стоило уйму денег, но на бедность Карн никогда не жаловался.

Справить нужду, умыться: пальцы привычно пробежали по старым шрамам. Одни уже превратились в тонкие нитки, наверняка незаметные стороннему глазу, другие – по-прежнему рубцы. Затем причесал жесткие, наверняка уже седые волосы.

Чаша для омовений на высоком, сделанном под заказ стуле без спинки в шаге напротив входа. Кувшин с чистой водой сразу за чашей, гребень на стуле справа от рукомойной чаши, мыло в гладкой каменной мыльнице – слева. Ещё левее, на вбитом в стену гвозде полотенце. Небольшое и пушистое. На ощупь как цыплёнок. От этого пушистого ощущения в ладонях кажется, что оно должно быть жёлтым, но Карн никогда не спросит у Матильды. Ему достаточно знать, что полотенец для умываний у него четыре: это, пушистое, другое с коротким ворсом, затем мохнатое и второе мохнатое, с жёсткими ворсинками. Все привёз с Востока Орен, догадывавшийся о пристрастии мастера к рельефным тканям.

И снова в коридор. Направо. Пять шагов, мимо запертой комнаты, потом лестница. Карн привычно скользит рукой по перилам: они гладкие, прохладные, приятные на ощупь.

Ступени послушно ложатся под ноги. Первая, вторая. Одинаковые, высокие, тёмного дерева – он почему-то помнит их лучше всего в доме, хотя ничего примечательного с ним на этой лестнице не случалось. Седьмая. Интересно всё же, кто на этот раз к нему пожаловал? Десятая, последняя.

Встречаться с новыми заказчиками Карн не любил. Со старыми, впрочем, тоже не слишком. Но, обладая редким даром, вынужден был принимать визитёров чаще, чем ему хотелось бы.

У подножия лестницы его ждала Матильда. Он слышал её неторопливые шаги, пока спускался, ощущал запахи кухни, которые она принесла с собой и тонкий аромат жасмина – эфирное масло, которое он подарил ей на прошлый Новый год.

– Завтрак готов, мастер.

Завтрак всегда готов к его пробуждению: уже много лет Карн просыпается в шесть, как по будильнику.

Но когда в доме гости, Матильда встречает хозяина у этой двери и докладывает о еде, погоде, наглом соседском коте – о чём угодно, лишь бы убедиться, что мастер не надел жилет швами наружу или не забыл причесаться. Такого с ним ни разу не случалось, но Карн не запрещает Матильде беспокоиться – единственная уступка, на которую он пошёл за долгие годы совместного быта.

– Поем после этого, – Карн кивает в сторону двери. – Представился хоть?

Заниматься заказом не хочется. Он не так давно закончил работать с иностранным гостем, так что деньги были, а настроения не было.

– Нет, но торопится – страсть. Я сказала подождать, так он ни разу не присел! И, знаете, он совсем молодой, хоть и знатный...

Карн молча кивнул. Три шага наискосок от лестницы мимо Матильды. Этот ключ в левом верхнем кармане жилета.

В комнате для посетителей всегда пахнет благовониями и эфирными маслами. Карну не нравятся запахи, которые приносят чужие люди. От них пахнет потом, уличной грязью, несвежей едой, едким дымом и прочими мерзостями. Пусть уж лучше назойливые запахи ароматических заморских трав да апельсинового масла.

Едва Карн шагнул в комнату, как гость зачастил:

– Доброе утро, мастер! Мне срочно… – споткнулся, видно разглядев закрытые изувеченными веками глаза. – Я…

– Здравствуйте, – нарочито вежливо произнёс мастер, обходя массивное кресло и усаживаясь в него. – Чем могу помочь?

Он знал, что его глаза – вернее их отсутствие – пугают людей, но полагал, что это не его забота.

Мастер замер, прислушиваясь к дыханию человека, шороху его одежды. Судя по голосу, он действительно юн: ему лет пятнадцать-шестнадцать. Речь чистая; когда визитёр двигается, шуршит не грубая холстина, а бархат. Впрочем, бедняки к Карну и не приходят.

– Вы должны мне помочь! – гость наконец собрался с мыслями. – Вот. Мантия. Нужно зашить её. Вы справитесь к вечеру? Я заплачу сколько скажете!

Приглушённо звякнули полновесные монеты в мешочке. Гость положил мешочек на стол. Рядом с тихим шелестом опустил мантию-невидимку.

– Мне не нравится ваш тон, молодой человек, – небрежно проговорил Карн.

– Простите! – смешался визитёр. – Я не хотел быть непочтительным. Но, поверьте, дело очень спешное!

– Кто вы? – перебил мастер.

Гость помедлил. Карн слышал, как участилось дыхание его незримого собеседника.

– Я младший сын покойного барона Виренфорта. Но не понимаю, какое это имеет значе..

– Никакого, – кивнул мастер. – Дайте мантию.

Он протянул руку обескураженному юнцу. Тот, на своё счастье, артачиться не стал. Шагнул ближе, огибая стол, и передал мантию хозяину дома.

Карн ощупал мантию, аккуратно перебирая сантиметр за сантиметром. Невидимая ткань всегда казалась прохладной на ощупь.

Гость напряжённо затаил дыхание, стоя в паре шагов от мастера, – Карн чувствовал упругое тепло в том месте, где замер чужой человек.

– Хорошо, я берусь за работу. Восемнадцать золотых за ремонт и пять за срочность.

– Благодарю! – жарко выдохнул визитёр. – Вот, возьмите!

Ткань мешочка скользнула по столу, снова глухо звякнули монеты. Карн поднял руку ладонью вверх, и в неё тут же опустился мешок.

Мастер бережно опустил мантию на колени, развязал тонкие скользкие шнуры денежного мешочка и вынул монету наугад. Пальцы нащупали профиль в короне, надпись «Королевская власть выше всякой» под ним, ребристые края и силуэт льва на задних лапах на аверсе монеты. Вес правильный, форма тоже.

– Идите. Заказ будет готов вечером. Возвращайтесь в десять.

Гость начал было благодарить, но Карн безошибочно указал тощим пальцем на дверь, и молодой дворянин поспешил убраться прочь.

Мастер сунул монету в мешочек и бросил его на стол перед собой. Затем снова взялся перебирать невидимку. В ткани мантии пальцы нащупали четыре отверстия. Ровные края, тонкий разрез. Карн вдруг насторожился. На двух разрезах из четырёх ему померещились странные бугорки. Словно что-то пристало к краям, и это что-то не сумели свести до конца.

Карн тщательно потёр подозрительные разрезы. Затем поднёс ткань к лицу и принюхался. Так и есть – кровь.

Так. Юный баронет убил кого-то, чтобы завладеть мантией? Такая вещь стоит дорого, но у семейства Виренфортов деньги водились. Причём немалые. Кстати, надо проверить. Его никто не смел обманывать, но и странно разрезанные мантии со следами крови раньше не приносили.

Карн нашарил мешок, высыпал и подозрительно изучил все монеты. Полновесные золотые.

Монеты снова очутились в своём бархатном прибежище, а мастер продолжил размышлять. Мог ли баронет найти мантию? Вряд ли. На подарок не похоже. Если пострадал кто-то из наёмников и испортил хозяйскую вещь, то к чему такая спешка?

Внутренняя дверь тихонько приоткрылась.

– Мастер, завтрак стынет.

Карн кивнул и поднялся, сжимая в правой руке невесомую ткань.

– Сейчас буду, Матильда.

Дверь закрылась. Он сделал три шага влево от кресла к стенному шкафу, где хранил заказы и рабочие инструменты. Ключ в правом внутреннем кармане. В чужих руках любой ключ или отмычка превращаются в леденец на палочке, стоит попытаться втолкнуть их в скважину чудо-шкафа. Карн многое бы дал, чтоб взглянуть на лицо воришки, который хотел обокрасть его восемь лет назад. Сначала леденец вместо верной помощницы-отмычки, а потом – сторожевой голем, зачарованная сеть и очень сердитый городской маг: Орена тогда выдернули со свидания.

Мастер усмехнулся воспоминаниям и положил мантию в правый угол нижней полки. Наверху стояли резная зачарованная шкатулка с невидимыми нитками, гладкая малахитовая коробочка с бархатным дном, в которое воткнуты иглы из особого набора, затем – простой деревянный ящичек с ножницами и напёрстками. А нижняя полка разделялась перегородками на четыре части. Больше трёх заказов одновременно у Карна никогда не было, а обычно он чинит одну мантию в месяц.

Мастер так и не решил для себя, откуда у баронета может быть мантия со следами застиранной крови, и решил, что с этим лучше разберётся городской маг.

За завтраком Карн поручил Матильде наведаться к Орену и пригласить его на обед. Служанка обрадовалась и сказала, что на обратном пути зайдёт на рынок прикупить мяса, специй и чернослива для любимого Ореном заморского жаркого.

Мастер и Матильда жили не как господин и служанка, а скорее как соседи: ели за одним столом, обменивались подарками по праздникам, иногда беседовали. Женщине совершенно не мешала слепота хозяина, а за это он готов был считать её если не ровней, то почти своей.

Карн, успокоенный грядущим визитом приятеля, после завтрака вернулся в приёмную и, заперев за Матильдой дверь, взялся чинить мантию. Как бы там ни было, заказ он принял, деньги взял – значит, должен отработать.

Вообще-то у Карна была мастерская, но почему-то в приёмной работалось лучше. То ли дело в сильных запахах благовоний и масел, слишком насыщенных и ярких, чтобы нравиться зрячим, то ли мастера в глубине души манила близость улицы: там, вот за той массивной дверью, в девяти шагах от его кресла, внешний мир. Гомонящие люди, шумные повозки, брехливые псы, вонючие сточные канавы, гадящие голуби и огромные кони с крикливыми всадниками. Бррр. Нет, дело всё-таки в сильных запахах.

В мастерской Карн запирался, когда приходилось работать со сложным заказом. Там стоял изготовленный по его проекту причудливый станок, с помощью которого можно было собрать мантию, порванную на лоскуты.

Этот же заказ был простым: починить четыре небольших разреза – дело нехитрое. Карн достал мантию и шкатулки из шкафа.

...Когда Карн потерял зрение, он думал, что жизнь кончена. Его мечты о магии, о великих свершениях и подвигах растаяли, словно радуга после летнего дождя: только что была, такая яркая и манящая, – и вот уже даже следа не осталось.

Целых два дня молодой Карн думал, что хуже уже некуда. А потом непривычно тихая мать рассказала, что его лучший друг, Ниман, снова ушёл в Лабиринт и так и не вернулся.

Понадобилось четыре года, чтобы Карн осознал: у его слепоты, помноженной на остатки магических способностей, есть одно преимущество. Никто раньше не мог чинить мантии-невидимки. Создавали их мастера артефактов высшего класса, и стоило это ох как дорого. Да и мастеров на все окрестные королевства и вольные земли было всего двое. Так что мантии берегли старательно. Повреждённая мантия теряла свои свойства: чем больше попорчена – тем более видима. А мантии рвались, их резали, прожигали, иногда их портили вредители, вроде грызателей или чаровных мышей.

Словом, работы Карну хватало. Слепота помогала ему «видеть» ткань, а остатки магии – заклинать нитки. Шить он выучился ещё в юности. Собирался ведь странствовать, а магу не годится обветшать в дороге, не умея починить одежду или пришить застёжку.

От второго разреза его отвлёк звук открывающейся двери. Карн настороженно замер, но почти сразу понял, что это Матильда.

– Почему так рано? – раздражённо спросил мастер.

– Господина Орена нет в городе, – виновато ответила Матильда. – Говорят, по делу вызвали. И вернётся он послезавтра, а то и позже.

Карн нахмурился и отложил мантию, хитро вколов иголку так, чтобы она не выпала и сразу попалась под пальцы, когда он вернётся к работе.

– Тогда ступай в «Весёлого висельника». Если в городе есть маги, то они там. Приведёшь ко мне.

Матильда потопталась у двери и нерешительно поинтересовалась:

– А если нету?...

– Тогда наёмник! Самый лучший, какой найдётся! И поживее.

– Да, мастер!

Дверь открылась, выпуская Матильду, закрылась за ней. В замочной скважине несколько раз провернулся ключ.

Карн негромко выругался: приспело же Орену вот сейчас уехать! Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Надо взять себя в руки: не хватало ещё работу испортить.

Пока Матильды не было, мастер закончил чинить мантию, убрал в шкаф и её, и весь рабочий инвентарь. Вышел из комнаты, запер дверь и отправился на кухню.

Десять шагов по коридору, мимо закрытой мастерской. Поворот направо, ещё три шага. Пальцы привычно едва касались стены, обитой гладкими деревянными плашками. В приёмной стены украшены гобеленами. Он их не видел, но ткали их по его заказу, поэтому он не только щупал крупные выпуклые стежки, но и представлял, как они должны выглядеть. Повторяющийся узор из пересекающихся линий, который Ниман чертил постоянно, стоило ему задуматься с пером, мелком или угольком в руке.

А на кухне стены каменные. Во владениях Матильды Карн всегда был вдвойне аккуратен. Много горячего, острого и хрупкого. Хотел выпить чаю, но не нашёл любимую кружку из необожжённой глины – её неровную поверхность так приятно ощупывать чуткими пальцами – и настроение совсем испортилось.

Если снятся цветные сны, то ничего хорошего от грядущего дня ждать не приходится.

Вдобавок Карн вспомнил, что забыл наказать Матильде сходить за банкиром. Золото мастер не хранил в доме. Всё в банк, и дело не в проценте, а всего лишь в безопасности. В его жилище конечно полно магических и механических ловушек, но зачем лишний раз искушать неразумных воров?

Карн снова прошёлся вокруг стола, задумчиво оглаживая его прохладную каменную поверхность. Нащупал забытую Матильдой ложку. Прошёлся кончиками пальцев по деревянной ручке с вырезанными на ней мелкими листьями. Вроде бы, такая была у него в детстве…

Всё, хватит бесцельно бродить по кухне.

Матильды нет уже часа полтора, значит вернётся с минуты на минуту. Пусть уже приведёт чужого мага. С ним придётся договариваться, но зато потом странный заказчик станет заботой мага, а Карн отчитает Матильду за запрятанную куда-то кружку.

Он вернулся в приёмную. Как раз вовремя. Шорох открываемой двери и голос Матильды:

– Проходите, господин маг!

– Благодарю.

Чужой голос Карну не понравился. Слишком самодовольный.

– Мастер Карн! Вот, привела.

– Хорошо. Ступай теперь к господину Викеру.

Карн обошёл кресло и сел.

– О, господин Карн, я не знал, что вы… кхм… ранены.

– А это что, важно? – неприязненно поинтересовался мастер, устраиваясь поудобнее.

Скрипнула дверь, выпуская Матильду.

– Ну, я мог бы сделать скидку человеку в вашем положении... Кстати, чего вы хотели?

– А вы давно маг?

Карн устроил «гостю» настоящий допрос, уточнив и его возраст, и происхождение, и боевой опыт. Будто собирался поручить магу добычу драконьей чешуи. Заодно уточнил его вкусовые пристрастия, успехи и неудачи в обращении с артефактами и даже кусали ли мага пчёлы.

Разговор занял больше часа. А потом Карн заявил, что маг ему не подходит. И велел тому удалиться.

Когда за обескураженным и слегка оскорблённым магом закрылась дверь, Карн поднялся, дошёл на неё и на секунду приоткрыл. Снаружи чувствовалось жгучее солнце и слышались резкие обрывки громких разговоров. А ещё мерзкие запахи.

Там, на улице, всё было оглушающим, резким и неприятным.

Он захлопнул дверь и запер, едва не сунув в скважину не тот ключ.

Карн всё ещё стоял столбом, когда вернулась Матильда. Заслышав, как её ключ поворачивается в скважине, он отошёл, обогнул стол и едва успел опуститься в кресло. Матильда пришла не одна, с двумя чужаками. Представила их хозяину – Карн чувствовал, как наёмники с любопытством разглядывают его. Затем, шепнув, что банкир приедет в шесть, Матильда удалилась на кухню.

Наёмники оказались ещё хуже мага. Взялись разговаривать с ним как с идиотом, громко выговаривая каждое слово с чуть брезгливой ласковостью. Неумелое сюсюканье вывело мастера из себя быстрее недавней снисходительности чародея.

– Пошли вон! – рявкнул Карн.

– Тихо, тихо вы, дяденька, не волнуйтесь…

Какой такой “дяденька”?! Судя по голосам наёмники моложе его всего лет на пять. Карн часто чувствовал себя старым, несмотря на то, что ему ещё не было сорока. Но никому не позволял себя старым называть.

Он приподнял голову так, чтобы казалось, будто его шрамированные веки «смотрят» прямо на наёмников, и негромко, но отчётливо, произнёс:

– Убирайтесь вон. Живо.

Чужаки зашевелились, задвигались, поднимаясь.

– Вы, дяденька, хоть служанку позовите. А то с незакрытой-то дверью сидеть опасно.

Карн легко поднялся и стремительно прошёл вокруг стола, не задев его даже краем рукава. Остановился в шаге от говорившего, расправил плечи, сложил руки на груди и желчно усмехнулся:

– Уж как-нибудь сам справлюсь, мальчики!

Наёмники наконец убрались, и раздражённый Карн, заперев дверь, отправился на кухню обедать и отчитывать Матильду за запрятанную кружку.

В коридоре на подходе к кухне витали аппетитные ароматы жареной птицы, чеснока, розмарина и запечённого картофеля. А ещё – свежего ржаного хлеба и крепкого чая с мятой и апельсиновой корочкой.

– Матильда, – резко начал Карн, едва войдя во владения служанки, – мы, кажется, договорились, что моя кружка должна стоять на своём месте!

Матильда тут же отложила нож: он с тихим стуком коснулся каменной поверхности кухонного стола. Слышно было, как женщина повернулась и негромко вздохнула.

– Мастер Карн, ваша кружка на месте.

Он нахмурился, собираясь возразить, но не успел.

– Там, куда вы и сказали её поставить на прошлой неделе: в нише под посудным шкафом.

Карна обожгло стыдом. Ведь и верно: он сам велел убирать кружку туда после того, как едва не уронил её с прежнего места на столе, потянувшись за сахарницей.

Неужто и правда старость подкралась?

– Я и забыл, – неохотно признался мастер.

– А у меня уже обед готов, – охотно перевела тему Матильда, возвращаясь к нарезке хлеба. – Давайте поедим! Кстати, как вам наёмники? Мне их Пайк посоветовал. Сказал: ребята дельные, исполнительные и обходительные.

Карн фыркнул, усевшись на своё место. Матильда поставила перед ним тарелку с едой, нож и вилка уже лежали на столе, ожидая хозяина.

– Как же, обходительные! Вот и обойдусь без них!

– А зачем вам то маг, то наёмники? – с любопытством поинтересовалась женщина, ставя ещё одну тарелку, и села за стол.

Карн помолчал. Отправил в рот кусочек жареной утки с ломтиком картофеля. Прожевал, проглотил, удовлетворённо кивнул и только после этого ответил:

– Да утренний клиент меня беспокоит. Не нравится он мне.

Матильда удивилась:

– Раз вы господина Викера вызывали, значит – заплатил же?

– Да нет, с этим всё в порядке, – отмахнулся Карн. – Но вот мантия у него похоже арбалетными болтами прошита. И в крови. Не в его: судя по тому, где отверстия расположены, тот, кто в мантии был, схлопотал дырки в сердце, возле лёгкого и в печень.

Женщина охнула, так и не притронувшись к еде.

– Вот если бы Орен на месте был… но нет его, – мастер вернулся к обеду.

Матильда отодвинула свой стул от стола.

– Мастер Карн, давайте я стражу кликну! Не дело вам с каким-то бандитом связываться!

– Да он не бандит. Не бери в голову. Кстати, утка сегодня удалась на славу! Рокийский маринад готовила?

– Да, тот самый, с лимоном и орегано. А вы мантию бандиту отдадите, а потом господину Орену о нём расскажете?

– Нет, не отдам, пока он не объяснится. И хватит об этом, Матильда! Давай пообедаем спокойно.

Карну и видеть не надо было: наверняка смотрит на него тревожно, мнёт салфетку и всё не решается сказать, что немолодому слепцу не стоит ни во что ввязываться.

Еда перестала быть такой вкусной, но он старательно жевал и глотал.

Матильда не ела: приборы не стучали о тарелку, не слышно было ни единого звука, связанного с поглощением пищи.

Наконец она встала и на пару шагов приблизилась к Мастеру. Вздохнула взволнованно и нервно хрустнула суставами.

– Мастер! Надо позвать на подмогу! Вдруг этот заказчик вас обидеть вздумает?

– Я разберусь.

– Но…

Карн швырнул вилку на стол.

– Я сказал: хватит об этом! Сядь и ешь!

Он никогда не кричал на неё и тут же пожалел о своей резкости. Матильда судорожно втянула воздух, сдерживая слёзы, и прошептала:

– Но, мастер, вы же…

– Что – я? – снова вскипел Карн, отодвигая стул. – Старый слепой никчёмный человечек?!

Он встал и развернулся к выходу, еле сдерживая захлестнувшую его ярость:

– На сегодня ты свободна. Услышу тебя до утра – уволю!

И вышел, чуть не врезавшись в дверной косяк.

Карн пронёсся по коридору и почти взлетел по лестнице. Со второй попытки открыл дверь в спальню и бросился к прикроватному столику.

Под столом покоилась большая шкатулка. Пальцы скользили по гладким каменным стенкам, но Карн вытащил её и принялся нащупывать незаметные зрячему выемки. Только нажимая их в определённой последовательности можно открыть шкатулку.

Он им всем покажет: и магу, и наёмникам, и Матильде, и Орену, которого нелёгкая унесла прочь. Сам, без них, прекрасно справится!

Ладно чужаки, но Матильда! Как она могла решить, что он беспомощная развалина?!

Нет, Карн помнил, что она не называла его так. Понимал, что она о нём заботиться. Но от того было ещё обиднее.

Шкатулка наконец поддалась – и мастер аккуратно извлёк из неё ледяной на ощупь шарик размером чуть побольше грецкого ореха. Вот теперь у Карна будет, чем удивить визитёра, – и тогда посмотрим, кто тут окажется беспомощным!

Он медленно прошёлся по дому, убедился, что Матильда ушла, затем отправился в приёмную.

Викер, банкир, прибыл с двумя охранниками ровно в шесть, засвидетельствовал сумму и забрал золото. Вот, кто никогда ничем не давал понять, что его смущает или задевает отсутствие глаз у клиента. Всем бы такую невозмутимость.

Следующие три часа Карн зачаровывал нитки и иголки. Занятие, требующее сосредоточенности и времени: всю катушку нужно распустить и смотать обратно заговаривая. Тонкая, чуть неровная нитка слегка натирала пальцы. Губы твердили заученные слова снова и снова, и чары новым невидимым слоем сплетались с обычной ниткой.

Орен справился бы с этим быстрее, но Карну нравилось хотя бы так использовать остатки своей магии.

Когда часы в комнате пробили девять, мастер бережно сложил нитки и иголки в шкатулку, поднялся, морщась от покалывания в отсиженных ногах, и дохромал до шкафа. Спрятал шкатулку на верхнюю полку, запер шкаф и окончательно решил ловить чужака в мастерской. Она почти пустая, значит магическая клетка там прекрасно поместится.

Неспешно прошёлся до места будущей ловушки, измерил комнату шагами и на всякий случай сдвинул громоздкий станок к стене. Двигать было неудобно, но с этим ничего не поделаешь. Вот так, хорошо!

Карн старался не думать о том, что утром Матильда может найти в доме труп.

Загадочный заказчик пришёл вовремя: стук в дверь раздался ровно в десять. Карн открыл не сразу, чтобы чужак не догадался, что мастер ждал его у дверей.

Гость отшатнулся от неожиданности, увидев увечное лицо мастера так близко, неловко поздоровался и протиснулся мимо хозяина в комнату. Карн усмехнулся ему в спину. С улицы потянуло вечерней прохладой и еле уловимым почти забытым запахом далёкой реки. Мастер резко захлопнул дверь и запер на три оборота.

– Всё готово? Я тороплюсь! Мне нужно идти.

Карн снова усмехнулся, на этот раз не скрывая выражения лица от визитёра.

– Всё бы вам, молодым, торопиться. Мантию я подлатал. Давай-ка за ней сходим.

Пусть считает мастера старым: расслабится, потеряет бдительность, а Карну только того и надо.

Он повёл гостя в мастерскую. Выйти из приёмной, закрыть её, три шага до следующей двери. Пока Карн отпирал дверь, его «гость» нетерпеливо топтался на месте. Пристукивали по каменному полу каблуки, шуршала одежда, тихонько звякало какое-то украшение.

Наконец мастер отпер дверь.

– Заходите.

– Там темно!

В приёмной магические лампы загорались, когда туда кто-то входил с улицы, и выключались, когда комната пустела. На кухне свет зажигала Матильда. А здесь темно уже много лет.

– А, и правда. Вы заходите, я сейчас принесу лампу.

– Может, вы просто отдадите мне мантию? Я и правда тороплюсь!

Карн протянул руку:

– Давайте тогда вместе зайдём и найдём ваш заказ.

Чужак тихонько чертыхнулся, но подал мастеру локоть. Вот она, сила воспитания: нельзя отказать в помощи немолодому слепому человеку даже в такой нелепой ситуации.

Карн слегка опёрся на локоть, облачённый в бархат, и прикинул, что заказчик примерно одного с ним роста. Пахло от него розовой водой, ромашковым отваром и почему-то кореньтравой.

Свободной рукой Карн привычно коснулся стены и повёл чужака в мастерскую.

– Вот сюда, осторожнее. Встаньте здесь: не двигайтесь! Сейчас достану мантию.

Мастер отпустил визитёра и отошёл на три шажка. Вынул из левого верхнего кармана жилета магический шарик и швырнул под ноги чужаку.

Тот вскрикнул и выругался. Значит, сработало, обрадовался Карн.

– Что это? Выпустите меня! Немедленно! Вы с ума сошли?!

Не зря заплатил целое состояние за зачарованную клетку. Магические ловушки, составляющие единое целое с домом, были дешевле, но требовали постоянной подпитки. Одна была в спальне, куда приглашать чужака Карн не стал бы ни за что, ещё одна, в коридоре, не просто запирала злоумышленника, а ещё и калечила, а надёжную сеть в приёмной мастер не заряжал Ореном уже с полгода.

Чужак продолжал возмущаться и призывать на голову мастера все известные ему кары, а Карн с сожалением подумал, что зря не взял стул.

– Откуда у тебя мантия?

– Не твоё дело, чёртов старикашка! Выпусти меня!

Карн пожал плечами и вышел из комнаты. Прогулялся до кухни и почти сразу нашёл табурет, на который Матильда взбирается, когда ей нужно достать что-то с верхних полок. Лёгкий, но крепкий. Вот он-то и пригодится. Карн неловко ухватил табурет на ножку и понёс его в мастерскую.

За дверью было тихо, но стоило Карну открыть дверь, как чужак снова принялся орать.

Мастер поставил табурет в полутора шагах от клетки и уселся. Послушал, как негодует чужак, потом снова спросил:

– Откуда у тебя мантия?

Чужак замолчал.

– Я не выпущу тебя, пока ты не скажешь правду, – невозмутимо продолжил Карн.

Юный баронет ответил на два тона тише:

– Вы сумасшедший?

Карн фыркнул.

– Даже если так, тебе всё равно ничего не остаётся, кроме как рассказать о том, как к тебе попала мантия. Учти, хоть я тебя и не вижу, но ложь услышу.

На этот раз парень молчал дольше. Наконец он протяжно вздохнул и сказал:

– Это мантия брата. Он был в Лабиринте, но попал в одну из ловушек, и… – Карну послышался тихий всхлип. – В общем, теперь мне нужно туда пойти.

– Зачем? – уже предчувствуя ответ, спросил мастер.

– Наша мать больна. Серая лихорадка. Даже на магических зельях ей осталось меньше недели. Без них бы вообще уже…

Он замолчал, и Карн слышал, как парень судорожно сглотнул, сдерживая слёзы.

Вот как. Снова Лабиринт.

С ошеломляющей ясностью Карну вспомнился тот день.

...Ниман, лучший и единственный друг, пришёл к нему тогда бледный и осунувшийся от переживаний.

– Карн, мама… у неё серая лихорадка.

Карн уставился на друга во все глаза. Серая лихорадка! От неё умирают. А им по шестнадцать, и никто вокруг не должен умирать.

Лабиринт – городская достопримечательность. Гостей приводят к его серым высоким стенам и говорят: там Лабиринт! Тот самый! И идут домой пить чай и радоваться, что никому из них этот Лабиринт не нужен.

В его центре волшебное древо с целебными плодами. Вкусивший плод избавляется от всех хворей. Даже умирающий поднимется с одра и проживёт долгую-долгую жизнь. Только над смертью от старости не властно древо.

Кто построил Лабиринт? Откуда там древо? Об этом спорят мудрецы и праздные прохожие уже не первый век.

Вход в Лабиринт открыт для любого страждущего. Но вот найти исцеление сложно. Один-два счастливчика в год возвращаются с желанным плодом. Другие приходят с полдороги, осознав, что игра не стоит свеч. Но большинство ушедших в Лабиринт не выходят из него никогда.

Если что-то и поможет Нимановой маме, то это волшебный плод.

Карн не сомневался ни секунды.

– Идём!

В Лабиринте не действует никакая боевая магия, а от защитной не везде есть толк. Вот была бы у них мантия-невидимка! Но у них были лишь удача и горячее желание помочь маме.

В Лабиринте девять испытаний, и о первых трёх не знает только тот, кто вчера приехал в город. Сначала Левая стена – ветвистый коридор: иди по нему, держась за левую стену, да не отвлекайся на видения и звуки, и дойдёшь до Пасти. Огромная, сочащаяся едкой слизью Пасть захлопывается через равные промежутки времени, что меняются каждый час. Нужно постоять, посчитать, ёжась от меркого запаха и разглядывая жуткие клыки, и – вперёд!

После Пасти Огненный коридор. Яркие всполохи пламени хлещут из отверстий в стенах, раскаляя воздух.

Ниман слегка подпалил штаны, а Карну на рубашку попала несколько капель едкой слизи в Пасти. Но они были живы, довольны и полны решимости.

Затем Страж-голем, Бездна и Голодные стены.

Как пройти мимо Стража, Ниман знал. А вот дальше стало совсем трудно. Ниман чуть не сорвался над Бездной: от страшной высоты кружилась голова. Голодные стены вырвали кусок мяса из плеча Карна и повредили ногу Нимана.

От запаха крови кружилась голова. Коридор то и дело темнел перед глазами. Но поворачивать назад нельзя.

Потом Плиточки. Самая запутанная часть Лабиринта. Говорят, там время течёт по-другому, и можно проплутать там часы напролёт. А то и дни. Наступишь не на ту плиточку – и смерть. Вылетающие из стен лезвия, рушащиеся с потолка колья, внезапно образующиеся дыры в полу. А ещё стрелы и арбалетные болты.

Видимо, там и нашёл свою смерть прежний владелец мантии. Как обратно-то дошёл?

Карн с трудом вернулся мыслями в свою мастерскую.

– Чудом. На сохраняющем зелье. Понял, что дальше не пройти, и хотел мантию мне передать. И попрощаться.

Мастер не сразу понял, что свой последний вопрос признёс вслух.

Надо же, сохраняющее зелье! Дорогая и редкая штука. Позволяет на некоторое время, в пределах часа-двух, отсрочить смерть от любых ран. Карн полагал, что такое снадобье есть только у королевской семьи.

– А теперь – отдайте мне мантию. Мне нужно идти, – голос юноши звучал устало, но решительно.

– Ты что-нибудь слышал о Лабиринте?

– То же, что и все, – голос дрогнул. – Брат не успел ничего рассказать...

...Когда Ниман притащил Карна домой, тот тоже не смог бы толком ничего рассказать. Железные птицы восьмого испытания выклевали ему глаза.

А через два дня мать после долгих расспросов призналась наконец, что Ниман отправился обратно в Лабиринт и больше не вернулся. Мать Нимана умерла через день. А жизнь Карна стала беспросветной не только из-за слепоты.

Он вспомнил, как разозлили его сегодня звуки улицы, назойливое внимание чужих людей и беспокойство Матильды. И понял с отчётливой, почти пугающей ясностью: пора что-то менять.

– Тогда ты его не пройдёшь, – спокойно заметил Карн.

И добавил, опережая возражения:

– Идти наобум — это верная смерть. А я был там. Был в Лабиринте, – он неожиданно для самого себя усмехнулся. – Там остались мои глаза. И, кажется, пора их вернуть!

– Это невозможно! Вы с ума сошли! Полная нелепица... Вы же...

Карн, не слушая, решительно поднялся с табурета и сделал широкий шаг к клетке. Присел и нашарил ближайший угол. Прутья на ощупь казались гораздо теплее гладкого мраморного пола, пульсировали, как живые. Он сосредоточился на этом биении и мысленно приказал ловушке свернуться: как бы втянул её в кончики пальцев. С тихим резким шорохом, словно шершавая ткань по неровной стене, ловушка снова обратилась в шарик. Карн ухватил его, сжал и сунул в карман.

— Идём.

Юноша пытался возражать, но Карн вздохнул, поднялся и спросил:

— Ты будешь мать спасать или со мной спорить?

Его собеседник поперхнулся очередным “это невозможно!” и тихо сказал:

— Мантию вернёте?

— Возьмём её с собой. Сходи за каретой. Через полчаса придёшь за мной. Захвати карманные часы. Понял?

После секундной заминки баронет отозвался:

— Понял.

И торопливо вышел.

Карн покрутил головой, разминая не понятно с чего затёкшую шею, и усмехнулся. Вот так нежданно-негаданно придётся выйти из дома. И покорить проклятый Лабиринт, укравший его друга и зрение.

Через полчаса Карн стоял у дверей. Отыскал в недрах давно закрытой гардеробной плащ и шляпу, вынул из подставки для зонтов трость. Она пылилась в углу несколько лет: в доме Карну трость не нужна, а на улицу он давно перестал выбираться. Не хотел чувствовать себя беспомощным, нелепым калекой, на которого таращаться все, кому не лень.

Плащ слегка жал в плечах и путался в ногах, шляпа казалась удивительно неудобной, а уж сапоги никакого сравнения с домашними шерстяными туфлями не выдерживали. Карн не хотел признаваться даже себе, но знал: это всё от страха. Страшно выходить из дома. Страшно быть слепым там, снаружи. Страшно идти в Лабиринт.

Он медленно выдохнул и разжал судорожно стиснувшие набалдашник трости пальцы.

В дверь постучали, и Карн почти с облегчением вынул ключ из кармана и вставил его в замочную скважину: можно больше не стоять столбом, перебирая в уме страшное.

— Вы не передумали? — с порога спросил баронет.

Карн поджал губы и мотнул головой.

На улице оказалось сыро — видно недавно прошёл дождь. Кожи коснулся ветер. Лёгкий, непривычно свежий. Он пах стоялой водой и мокрой листвой. В трёх домах правее отсюда мелкая речушка с узеньким каменным мостом. Надо же, а Карн и забыл о ней. Там любила гулять мать, ей нравилось высматривать в ленивой воде прятавшихся под зелёными круглыми листяьми лягушек и юрких рыбок.

Карн тряхнул головой, отгоняя не к месту нахлынувшие воспоминания, и повёл тростью, проверяя, где именно подножка кареты.

— Вам помочь? — неуверенно поинтересовался баронет, но Карн только дёрнул плечом и забрался в сыроватое нутро кареты, где воняло пылью, мокрым тряпками и псиной.

Баронет велел ехать к Лабиринту и влез вслед за Карном.

— Мантия у вас?

— Конечно.

Он левой рукой нашарил поясную сумку и извлёк невесомую ткань, продолжая правой придерживать тяжелую трость, упертую в пол.

— Вот. Только в Лабиринте она тебе не очень-то пригодится. Не хочешь испортить, наденешь только на двух испытаниях.

Баронет забрал мантию, помялся пару секунд, затем спросил:

— А что там, в Лабиринте? Дальше третьего испытания?

Карн усмехнулся:

— Четвертое — Страж-голем. С ним всё просто, если знать секрет. Нужно идти задом наперёд и не торопиться. Голем тупой: пока видит лица, думает, что люди выходят из Лабиринта, а уходящих он не трогает. Или под мантией-невидимкой, но тогда очень быстро. Если замешкаться, он начинает искать лицо человека. Незнающие с ним драться пытаются, а это бесполезно: боевая магия не действует, а обычное оружие ему нестрашно.

Слышно было, как баронет старательно пытался не двигаться и даже не дышать, чтобы не пропустить ни слова.

Карета тряслась немилосердно, и Карн уже заскучал по своему дивану. Устойчивому, мягкому и надёжному.

— Дальше Бездна. Узкий мост над пропастью. Не спрашивай, откуда там пропасть. Надеюсь, высоты не боишься? Когда я там был, внизу скалы и такая высота, что дышать страшно. И ни перил, ни поручней, ни веревки. Говорят, чем тебе страшнее, тем длиннее кажется мост.

Карн неожиданно понял, что устал говорить: в горле пересохло, захотелось откашляться и выпить мятного чаю. Давно же он никому ничего не рассказывал.

Он с трудом сглотнул и заговорил быстрее, чтобы скорее закончить:

— Шестое испытание — Голодные стены. Коридор, в котором неровные стены с зубами. Здоровенные такие пасти: только сунься — вмиг отхватят шмат мяса. Потом Плиточки...

Карета перестала трястись, и возница пробасил:

— Приехали, господа.

Баронет выбрался из кареты, попытался помочь Карну, но тот пихнул юнца тростью и неловко выбрался сам. Немного не рассчитал высоту подножки и больно оступился. Баронет расплатился с возницей и отпустил его. Верно, ведь совершенно непонятно, когда они вернутся из Лабиринта. И вернутся ли вообще.

— Сейчас Левая стена. Держись за левую стену... Как тебя зовут-то? — неохотно поинтересовался Карн.

— Арнет. Я...

— Так вот, Арнет, держись за левую стену и не заблудишься. Но имей в виду: там мороки. Мне-то совсем хорошо, — Карн усмехнулся. — Не вижу мороков, значит, не шарахнусь в сторону, не убегу. Не отпущу левую стену. Чего и тебе желаю.

— Я понял, мастер. А стена, она длинная?

Карн пожал плечами:

— До самой Пасти. Ты увидишь.

Внутри Лабиринта было прохладно и неуютно. Также, как тогда, годы назад. Карн вытянул левую руку и коснулся стены. Холодная, шершавая, вся в мелких трещинках и чешуйках камней. Сырая.

— Иди за мной, — велел Карн.

Прислушался, убедился, что баронет положил руку на стену — тихо звякнуло о камень кольцо на пальце юноши — и неспешно пошёл вперёд, поводя перед собой тростью.

Неприятная сырость пробралась под одежду, и, несмотря на тёплый плащ и жилетку, стало зябко. Пальцы холодила стена, и Карн почему-то всё ждал, что порежется об острый скол, хотя прекрасно помнил, что поверхность была неровной, но неопасной: ни зазубрин, ни шипов, ни заострённых обломков.

Слышалось напряжённое дыхание баронета, шорох одежды да стук сердца самого Карна.

Он заставил себя медленно-медленно выдохнуть и дышать ровно.

Баронет вдруг встрепенулся за спиной и встревоженно спросил:

— Слышите? Там кто-то плачет. Или поёт.

— Видение. Морок. Не обращай внимание.

Сам Карн никакого плача или пения не слышал. Но вот звук шагов изменился: вот негромко шуршат сапоги Карна, вот цокают металлические каблуки обуви баронета, а вот тихонько стучат о каменный пол лёгкие ботинки.

— Карн... — шепнуло на ухо знакомым голосом друга. — Здравствуй...

Мастер рассердился: вот ещё, решили его так просто напугать?

Он выпрямился, приосанился и зашагал твёрже.

— Здесь так холодно и одиноко, Карн... Хорошо, что ты пришёл: будем играть вместе!

Карн фыркнул и дёрнул плечом: так пусть детишек пугают. Кстати, о детишках.

— Ты как там, Арнет?

Баронет ответил не сразу:

— Я стараюсь не слушать... Получается плохо. Они говорят, что я не успею спасти маму, если не пойду с ними напрямки.

— Не слушай! — велел Карн.

Помолчал и добавил:

— Брата увидишь — не верь.

Карна звали голосами родителей и Нимана. Кричали протяжно из-за поворотов. Выли за спиной. Обещали загрызть баронета: туда ему и дорога, если подумать!

Было холодно. Потом жарко. Снова холодно. Но Левая стена оставалась всё такой же: чуть прохладной и сырой. И Карн понимал, что всё остальное — мороки: он не изжарится и не замёрзнет.

Разок пришлось обернуться, не отводя руки от стены: баронет всхлипнул в голос и явно собрался бежать куда-то в недра Лабиринта. Карн от души огрел его тростью по правой ноге, и Арнет успокоился. Даже поблагодарил. Карн хмыкнул про себя и принялся вполголоса напевать фривольную песенку о юной пастушке и её страстных кавалерах. Баронет присоединился ко второму куплету. Сначала голос его прерывался и чуть подрагивал, но к четвёртому пели они уже во весь голос и даже заспорили, с пылким пекарем осталась в итоге пастушка или с проворным трубочистом.

Когда в лицо пахнуло едкой вонью, а до ушей донёсся глухой, тяжёлый хлопок, Карн даже удивился: как, уже дошли по Пасти?

Баронет за спиной издал приглушённый возглас: Пасть его явно впечатлила. Что ж, когда Карн впервые её увидел, он тоже ужаснулся. Мощные клыки и множество мелких, но не менее опасных каменных зубов, наполняли Пасть неровными рядами. Отверстие между ними — около ярда в диаметре: проскочить можно, но боязно.

Пасть снова хлопнула. Посыпался песок, словно, не поймав жертву, Пасть перемалывала себя саму. Открылась.

— Жди. Нужно посчитать, как скоро захлопнется.

Десять секунд — хлопок. Открылась. Арнет дёрнулся к ней, но Карн перегородил ему путь тростью. Теперь всего три секунды. Открылась. Двадцать секунд. Снова три. Десять. Три. Двадцать. Три. Десять. Три. Двадцать. Три.

В прошлый раз они с Ниманом тут полчаса проторчали, желая убедиться, что ничего не напутали.

— Сколько времени? — поинтересовался Карн.

— Четверть первого.

— Ещё подождём.

Кто знает, не изменилось ли что за эти годы? Раньше временные интервалы менялись ровно в двенадцать, в час, в два, в три и так далее.

Три. Двадцать. Три. Десять. Три. Двадцать.

Всё в порядке.

— Дождись двадцатисекундного перерыва и прыгай на ту сторону. Не зевай!

Баронет подобрался.

Три. Десять. Три. Двадцать.

Арнет рванул на ту сторону.

— Живой? — повысил голос Карн.

— Да! А вы как?

Карн не ответил. Подошёл вплотную к клыкам, покрытым вонючей слизью.

Прыгать? Мыслимое ли дело для слепого немолодого человека?

Двадцать. Три. Десять. Три. Двад...

Его дёрнуло вперёд, клыки больно оцарапали живот и ноги. Карн попытался вывернуться, не понимая, что происходит. Попал по чему-то мягкому тростью. Мягкое взвыло, и Карна бросило на каменный пол. Позади гулко захлопнулась Пасть.

— Ты совсем дурной? — рявкнул Карн, потирая ушибленное бедро.

— Я хотел вам помочь, — виновато отозвался баронет. — Вам же не видно...

— Я тут был раньше! Да и почему потом, без предупреждения-то почему?!

— А вы бы согласились?

Карн промолчал: нет, не согласился бы. Чтоб его, как ребёнка, как старика немощного перетаскивали?! Ушибленное бедро болело, ныло плечо, которым он тоже приложился об пол. Ладно, хоть не головой.

Карн медленно поднялся и неохотно спросил:

— Несильно тростью ушиб?

— Сильно, — буркнул баронет. — Но хотя бы не по голове.

Слепой мастер спрятал усмешку: ишь, тоже голову бережёт, как будто у этого юнца в ней что-то полезное есть!

— За поворотом Огненный коридор. Ты его легко пройдёшь: там надо быстро бежать и смотреть по сторонам. В стенах отверстия: когда по ним огонь проходит, внутри алым светится.

— А вы?

— А я по-другому. Понял, куда смотреть?

Баронет промолчал: видимо, кивнул, потом спохватился и торопливо выпалил:

— Да, понял.

— Постой, посмотри, как полыхает. Как будешь готов — беги. Как окажешься на том конце коридора, крикни.

За Арнета Карн был спокоен: раз они с Ниманом тут пробежали, значит, и баронет справится. А вот как самому Карну быть?

Огненные струи поперёк коридора били размеренно. Ш-ш-ш-ш-ш! Гулкий шум огня и далёкий шорох механизмов, запускающих огонь сливались для Карна в ритмичную, убаюкивающую мелодию. Ш-ш-ш-ш-ш!

Запахи нагретого камня и гари смешивались, образуя почти уютный шлейф. Идти никуда не хотелось. Жил столько лет слепым, привык, обойдётся без волшебного плода, так ведь?

Карн разозлился на эти малодушные мысли и с досадой стукнул по полу тростью. Дождался, когда, шумно вдохнув-выдохнув, сорвался с места Арнет. Ш-ш-ш-ш! И топот. Он добежит, он сможет.

— Дошёл!

А теперь и мастеру пора.

Карн ещё немного послушал песню гудящего огня и медленно пошёл вперёд. От отверстий, только что выпустивших струю пламени, веяло почти нестерпимым жаром, зато они были безопасны: насколько сумел уловить Карн, огнём пыхало раз в три минуты. А те отверстия, которые прямо сейчас готовились исторгнуть пламя, обдавали упругой волной горячего ветра. И хоть Карн и не видел, как разгорается внутри алое, он точно знал, что сейчас произойдёт.

Идти нужно осторожно. Но быстро.

Вот горячим ветром пахнуло справа, в плечо. Карн шагнул назад и присел, разведя руки: неподвижный жар, всё правильно. Выше мазнуло огненной струёй, и тут порыв горячего воздуха, стегнувший по спине, заставил выпрямиться и шагнуть вперёд.

Карн двигался словно в странном танце: шаг вперёд, влево, присесть, встать, назад, два вперёд, вправо, назад. Снова вперёд, присесть, влево, выпрямиться, вперёд. Теперь назад, вправо, наклониться, вперёд.

Жарко было и вокруг, и под казавшейся невыносимо тяжёлой одеждой. И даже внутри, под кожей, казалось, тлело пламя. Словно Карн слишком долго танцевал в этом коридоре, и сам не заметил, когда сгорел, стал пламенем...

— Сзади!

Не стоило отвлекаться. Карн шарахнулся вперёд, чувствуя, как стегнуло по спине пламя. Руки Арнета схватили его и выдернули в прохладный коридор. Принялись охаживать по спине, сбивая пламя.

— Снимите плащ!

Карн живо скинул плащ, ощущая, как остывает разгорячённая кожа и одежда.

Баронет возился какое-то время, затем вернул плащ.

— Тут теперь дыра на спине, — виновато сказал он.

Потом добавил:

— А вы так по коридору шли — я думал: вы огонь чуете.

Карн фыркнул, надел испорченный плащ: в Лабиринте сыро, и буркнул:

— Я много чего чую. Идём. Следующий зал за поворотом.

Стража-голема видно не было, но Карн знал: он здесь. Воздух дрожал от переизбытка силы Стража, вибрировал и звенел. Пока Страж дремлет, но стоит ступить в его зал, он проснётся и выберется из своего убежища посмотреть на незванных гостей.

— Накинь мантию и беги со всех ног, — напомнил Карн. — А я без спешки задом наперёд пройдусь.

Арнет, видимо, решил, что быстрее будет не спорить. Тихо зашелестела разворачиваемая мантия, и Карн ощутил, как его накрыл прохладный полог.

— Бежим вместе, — шепнул Арнет. — Пререкаться нет времени, как и ждать, пока вы зал пересечёте. А будете упираться, я вас понесу.

Карн чуть не задохнулся от возмущения, но сумел взять себя в руки. И даже не огрел баронета тростью, хотя и очень хотелось. Прошипел только:

— Вот поймает нас обоих Страж, поделом тебе будет!

Прозвучало глупо, как-то по-детски, и Карну померещилось, как где-то на краю сознания рассмеялся Ниман.

И они побежали. Слепой мастер не бегал долгие годы — уже и забыл, каково это, нестись, сломя голову, толкать свое тело вперед и подставлять ноги. Правая, левая, правая, левая. Быстрее. Быстрее!

За спиной загудело. В зале появился Страж-голем. От его тяжёлой поступи содрогался не только пол, но и стены, и даже, наверное, потолок. Карну казалось, что и они с баронетом подпрыгивают в такт шагам Стража.

Голем застыл, внимательно оглядывая зал.

Слепой мастер и баронет неслись как проклятые. Будь Страж человеком или животным, он легко нашёл бы их по заполошному дыханию. Но, к счастью, Страж был големом.

Люди влетели в коридор на другой стороне зала и повалились на пол, надсадно хрипя и кашляя.

Карн первым пришёл в себя. Поднялся, чувствуя, как гудят и мелко дрожат ноги. Снова присел, нащупал трость. Ткнул набалдашником Арнета.

— Долго ещё валяться будешь?

— Я... сейчас... — выдохнул тот и действительно тут же поднялся, почти не цепляясь за стену.

На краю Бездны Арнет замер, как вкопанный. Карн повернул к нему изувеченное лицо и поинтересовался:

— Ты идёшь?

Баронет молчал. Слепой мастер слышал только, как судорожно дышит юнец.

— Так ты боишься высоты?

Карн развернулся к спутнику и легонько стукнул того тростью по ноге, привлекая внимание.

— Слушай меня, Арнет. Нам нужно перейти этот мост. Нужно. Слышишь?

Баронет с трудом выдавил:

— Д-да...

— Хорошо. Насколько я помню, ширина тут примерно полтора фута. Так?

— Кажется.

Карн повернулся к Бездне и осторожно подошёл к краю, поводя перед собой тростью. Не сразу, но нашёл мост. Присел, ощупал уходящие вперёд плиты. Карн думал, что оттуда, снизу, будет пахнуть водой, как в горах, или, наоборот, огнём. Но Бездна не пахла ничем.

— Да, полтора фута.

Он встал.

— Этого достаточно, чтобы ползти. Да, ты будешь ползти на четвереньках, зажмурившись. Так точно не упадёшь.

— Нет! — взвился баронет. — Я не буду ползать, как животное!

Карн раздражённо дёрнул плечом.

— Тогда стой тут, как человек. Вернее, как упрямый баран!

И добавил вполголоса:

— Ему мать спасать надо, а он тут выделывается.

Арнет судорожно вздохнул и принялся стягивать плащ. Ткань шуршала, звякали застёжки. Неровно дышал баронет.

Наконец, он победил плащ и тихо сказал:

— Я готов.

Карн прислушался к его неровному дыханию. От Арнета пахло страхом, но в голосе чувствовалась решительность. Пожалуй, он и правда готов.

— Хорошо. Я пойду первым. Когда доберусь до той стороны, опускайся на мост и ползи. Ты справишься.

И добавил мягче:

— На обратном пути легче будет. Там ни Бездны, и огня — ничего. Лабиринт только в одну сторону не пускает.

Карн, не дожидаясь ответа, вытянул перед собой трость, проверяя дорогу, и пошёл. Со дна Бездны не веяло ни свежим ветерком, ни затхлостью и гнилью, ни сыростью. Наверное, нет никакой Бездны. Помнится, они с Ниманом спорили, иллюзия это или нет. Но проверять, конечно, не стали.

Слепой мастер шёл осторожно, но уверенно. Будто по узкому коридору. Нет, не хватает стен. Словно по узкой дорожке — да, похоже. Неожиданно для себя самого он зевнул во весь рот и на секунду испугался: не накрыли ли его незнакомые чары Лабиринта? Но тут же понял: нет, это просто ночь. Ведь обычно в такое время он крепко спит. Много лет подряд Карн ложился в одиннадцать и просыпался в шесть.

Дорога над Бездной закончилась неожиданно. Вот Карн шёл и думал о режиме дня и Матильде, о том, куда подевался Орен, и о сладких красных яблоках. Обо всём понемногу, лишь бы не вспоминать, как они с Ниманом перебиралась по мосту над Бездной. А вот трость стукнула о камни иначе.

Карн остановился и медленно простучал пространство впереди: так и есть — дошёл. Узкая дорожка моста разрослась широким полом пещеры Лабиринта. Осторожно шагнул туда, повёл тростью кругом по низу. Твердь, твердь, снова твердь, провал Бездны — край трости ухнул вниз, заставив мастера качнуться, затем снова твердь.

Карн не торопясь отошёл от края Бездны.

Теперь дело за Арнетом.

Никогда и ни к чему слепой мастер не прислушивался так, как к нелепому перемещению малознакомого юнца. Давай, Арнет, ползи, бесы тебя задери! Ты же можешь! Ты справишься!

...Ниман тоже боялся высоты. И на середине моста он замер, опрометчиво поглядев вниз. Ползший впереди Карн оглянулся:

— Ниман, ползи! Маму надо спасать! Давай, ты же можешь! Давай!

И Ниман зажмурился и пополз на его голос. Плакал от страха, не открывая глаз, кусал в кровь губы, с трудом переставлял коленки, через “не могу” отдирал пальцы, судорожно щепляющиеся за края моста. И полз.

— Арнет, — позвал Карн, — ты ползи. Ты сможешь! Тебя мать дома ждёт. Ты молодец! Давай!

Он слышал, как шуршит одежда. Как сипло дышит баронет. Как с тихим стуком падают в Бездну мелкие камушки, которых — он готов поклясться! — не было, когда Карн шёл по мосту.

— Я тебя слышу, ты уже почти добрался. Давай!

Баронет был уже почти у края. Карн подошёл чуть ближе, надеясь, что его вид приободрит спутника. Вспомнил, что велел ему зажмуриться, но уходить не стал.

Арнет вдруг судорожно охнул, и у Карна в груди похолодело.

— Арнет!

Но жутких звуков, с которыми должно лететь в пропасть тело, не было слышно. Через секунду совсем рядом раздался хриплый голос баронета:

— Оступился.

И он засмеялся и заплакал одновременно, без сил опустившись на пол у ног Карна. Тот опустил руку и неловко потрепал юнца по волосам. Волосы слиплись от пота, но, странное дело, мастер не ощутил брезгливости.

— Ты молодец. Осталось немного. А там раздобудем плодов чудо-дерева. Ты вылечишь мать. А я прозрею и посмотрю, что в мире хорошего появилось, пока я был слеп. Ведь появилось же, правда?

Арнет вскоре затих под бормотание мастера. Затем поднялся на ноги.

— Идёмте, мастер. Мне теперь уже ничего не страшно.

Карн хмыкнул с усмешкой, но спорить стал.

— Дальше Голодные стены. Там тебе меня направлять придётся.

— А что там? — поинтересовался баронет.

— Увидишь, — хмыкнул мастер.

К Голодным стенам подошли минут через пять. Арнет не сдержал удивленный вздох. А удивляться было чему: Голодные стены — Карн хорошо помнил — это причудливый слабо светящийся коридор. Стены и потолок изгибаются там под немыслимыми углами, и чтобы пройти это испытание нужно и самому наклоняться, выгибаться, вытягиваться и замирать в самых нелепых позах. А будешь неосторожен — Стена укусит. Если выдержишь, не дёрнешься, отделаешься куском одежды и кожи. Если же начнёшь биться и метаться, Голодные Стены разорвут на части.

Всё это Карн рассказал баронету, ощущая, как где-то в глубине души прорастает страх. Как слепому, немолодому человеку тут пройти? О чём он, Карн, думал, когда ввязывался в эту авантюру? Ему и по лестнице-то подняться трудно, а чтоб, согнувшись в три погибели, замереть на одной ноге — вообще немыслимо! Мальчишками они с Ниманом прошли тут легко, хоть их обоих и покусали. Но то мальчишки — подвижные, гибкие, лёгкие. А главное — зрячие.

— Непросто тут будет, — проговорил баронет. — Давайте плащи снимем, а то как бы за них не ухватили.

Карн снял плащ, сложил аккуратной стопочкой, и сразу почувствовал себя замерзшим, слабым и старым.

— Я первым пойду, а вы за мной. Да, и трость... наверное, лучше отдать её мне.

Карн молча сунул трость спутнику. Баронет ещё не знает, как пройти дальше, так что не должен бросить слепого здесь. Это мысль немного успокоила, но ладони всё равно стали липкими, а в груди что-то сжалось холодным тугим комом.

— Так, мастер, осторожно. Нагнитесь. Ещё на ладонь. Вот так, достаточно! Теперь правую ногу вперёд, выше. Так. Опускайте. Вот так. Голову не поднимайте. Левую руку прижмите к телу. Хорошо. Теперь медленно перенесите вес на правую ногу. Левую ноднимите выше. Как будто через высокий порог переступаете. Так. Ноги вместе. Голову не поднимать!

Карн давно не чувствовал себя таким жалким. Всё чудилось, что нет вокруг никаких Голодных стен, что его зло и насмешливо разыгрывает обиженный за мост над Бездной юнец.

Вскоре мастер запыхался. От непривычных телодвижений ныли мышцы. Мелко дрожало что-то в левой икре. Спина гудела, грозя назавтра раболеться не на шутку.

— Теперь левую ногу вытяните. Ещё. Ещё. Вот так. Осторожно опустите. Голову ниже! Левую руку приподнимите. Вот так.

С Карна лил пот, и при этом мастера то бросало в жар, то становилось так холодно, что каждое движение давалось с трудом. Сложно сгибаться, разгибаться, вытягиваться и скрючиваться, — будто мастер неведомым заклятьем превратился в одну из собственных нитей, и теперь кто-то шил им непонятные узоры, двигая Карна-нитку иголкой-баронетом.

— Голову правее. Ещё. Чуть ниже. Хорошо. Руки прижмите в бокам. Теперь осторожно проходите. Как в узкую-узкую дверь. Вот. Так.

Карн бездумно подчинялся: не то чтобы он доверял баронету, но выбора не было. Мир сузился до невозможного коридора, в котором звучит голос почти чужого человека. Жарко и холодно одновременно. Неудобно. Страшно.

Карн привык “видеть” руками: ощупывать чуткими пальцами поверхности вокруг себя. На этом и держался привычный мир: фактура стен, твёрдость пола, столешницы гладкие, а ткани рельефные. А в этом коридоре мастер словно ещё раз ослеп.

— Осторожнее! Замрите! Сейчас я подвину вашу ногу. Ещё немного. Теперь руку. Вот так. Теперь за мной, осторожно. Медленно. Почти вышли.

Карн осознал, как себя чувствовал баронет на том мосту: немыслимо жалким и сокрушительно беспомощным.

— Мастер Карн! Мы выбрались! — в голосе баронета слышалось ликование.

Он сунул спутнику трость и ободряюще похлопал мастера по плечу. Карн еле сдержался, чтобы не отпихнуть юнца. Протянул руку к стене и провёл по её шершавой поверхности. Хорошо. Другой рукой вцепился в трость и всё оглаживал округлый набалдашник, словно пытаясь понять, не изменилось ли что после бесконечного долгого перехода.

— Что там дальше, мастер?

Карну вдруг мучительно захотелось узнать, какого цвета глаза у баронета. Синие? Карие? Зеленые? Серые? Он с трудом отогнал бессмысленное желание и ответил резче, чем следовало:

— Плиточки. Коридор с ловушками. Там твой брат... — Карн заставил себя замолчать.

Потом продолжил, мягче и спокойнее:

— Там очень опасно.

Баронет тихо-тихо вздохнул, и Карну стало стыдно. Чем этот юнец перед ним, мастером, провинился? Не Арнет заманил его в Лабиринт: сам захотел — вот и нечего срываться на мальчишке.

— Идём.

Карн пошёл, держась за стену. Насколько он помнил, идти совсем недолго. Вскоре трость стукнула по гладкой плитке, и Карн тут же подался назад.

— Пришли. Некоторые плитки опасны, некоторые нет. А на вид одинаковые, — мастер не удержался от усмешки. — Видишь?

— Да, тут светильники на стенах. Весь пол замощён плитками. Они серые с тёмными крапинками.

— Я помню.

Карн опустился на колени, положил трость рядом и очень осторожно коснулся ближайшей плитки. Гладкая поверхность напоминала глазурованную глину, и казалось странно холодной. Мастер нажал на плитку и отшатнулся. Ничего не произошло.

— Хорошо.

Карн снова наклонился к плиткам. Провёл пальцами левее, коснулся следующей. Такая же. Нажал — опять ничего. Ещё левее. Эта кажется немного теплее и словно бы тоньше. Будто стекловидный слой на ней нанесён иначе. Карн подобрался, нажал на плитку и тут же прянул назад, почти упав на пол коридора.

Впереди раздался скрежет и гул. Что-то ухнуло, негромко выругался баронет.

Карн удовлетворённо кивнул. Вернулся к плиткам. Проверил ещё три: две прохладные и плотные, одна теплее и тоньше. Да, она и запустила очередную ловушку: тонко взвизгнул механизм, тренькнули струны — и арбалетные болты впустую ударились о противоположную стену. К счастью, ловушки Плиточек не выходили за пределы коридора.

— Держи трость и иди за мной. Ступай только на те плитки, на которые я велю. Понял?

— Да, мастер.

Баронет подхватил протянутую Карном трость и встал за спиной мастера. А Карн пополз на четвереньках, чутко оглаживая пальцами каждую встречную плитку и становясь только на холодные. Показывал Арнету, куда ступать, и снова ощупывал гладкую поверхность.

В детстве они с Ниманом пронеслись по Плиточкам двумя стрелами. Механизм срабатывал не сразу, с задержкой в несколько секунд, и им хватило. Карн помнил, как весело они смеялись, пролетев по этому коридору. Им казалось, что они уже победили. Уставшие, раненые, но почти бессмертные. Что ж, юности часто свойственны иллюзии.

На этот раз на то, чтобы пройти Плиточки, понадобилось почти полтора часа. Под конец пальцы потеряли привычную чуткость, и Карн уже не был уверен, достаточно ли плотная глазурь на этой плитке или нет. А на соседней? Приходилось разминать пальцы, дышать на них, чтобы отогреть, и перепроверять заново. А потом ещё раз. И, на всякий случай, ещё. Арнет терпеливо молчал.

Карн не выдержал:

— Далеко ещё?

— Три ряда плиток осталось. Можно перешагнуть.

— Прыгай. Я не рискну.

Баронет остался на месте. Карн ощупывал последние плитки бесконечно долго. Снова и снова перепроверял, не желая погибнуть у самого конца пути. Грел пальцы и опять трогал неровную глазурь и тонкие стыки между плитками.

Когда пальцы коснулись шершавого камня коридора, Карн не сразу поверил. Неужели прошли? На радость не осталось сил. Он с трудом выпрямился и шагнул с Плиточек на пол Лабиринта. Баронет следом.

Тело слепого мастера затекло: не хотелось никуда идти. Хотелось сесть у стены, закрыть глаза и свернуться клубком. А ещё лучше плюнуть на всё и вернуться домой. Туда, где все знакомо, понятно и удобно. И пусть баронет идёт дальше сам. В конце концов, Карн и так добрался туда, куда не всякий зрячий доберётся. Хватит. Доказал, что может. Можно вернуться.

Занемевшие мышцы медленно отходили, накрывая Карна волной неприятного покалывания. Ныли и гудели ноги, плечи, спина — весь мастер превратился в сгусток тянущей назойливой боли.

Но в глубине души Карн знал, что дело не в холоде или потянутых мышцах. Дело в страхе. Железные Птицы в прошлый раз выклевали ему глаза. И хотя теперь он не представляет для них интереса, входить в зал восьмого испытания не хотелось до дрожи.

— Вы в порядке, мастер?

Внезапно прозвучавший голос баронета напугал Карна: он и забыл, что не один здесь. Карн вздрогнул и, поймав себя на этом, разозлился. Вставай, старая развалина! Вставай! Если в тебе осталась хоть капля гордости — иди!

— В следующем зале Железные птицы. Да-да, это они так изукрасили меня в прошлый раз, — Карн криво усмехнулся, повернувшись к Арнету. — Береги глаза.

— Мантия?

— Да, мантия поможет. Оберни голову: твои ноги Птиц не интересуют. Идти придётся вслепую, так что заранее осмотрись, не входя в зал.

Птиц они оба услышали наподходе. Металлическое звякание, треск и свист были по-своему мелодичны, они сливались в подобие песенки, что звучит в музыкальной шкатулке или часах с секретом. Карну эти звуки не нравились совершенно.

— Так, впереди зал с большим светящимся деревом, — отчитался баронет. Выхода не видно: наверное, он за стволом...

— Значит, надо идти вдоль стены, — отозвался Карн, напряжённо вслушиваясь в металлические голоса Птиц. — Главное, не смотри на них. Понял? Они чуют взгляд.

Об этом он узнал через пару лет после того, как ослеп. Если бы они с Ниманом знали этот секрет тогда, Карн не потерял бы зрение, а его друг остался бы в живых и спас мать.

Мастер сердито тряхнул головой, отгоняя напрасные сожаления. Подошёл ко входу, вытянул руку вправо, нашёл стену — здесь она напоминала древесную кору, высеченную из камня — и спросил:

— Готов?

— Да, — приглушённо отозвался Арнет из-под мантии.

— Держись правой рукой за стену и глаза не открывай. Пошли.

Стоило ступить в зал, как сердце заполошно забилось, застучало в висках. По лицу заструился пот. В привычной одежде сделалось жарко, тесно и неудобно.

Птицы снялись с дерева и закружили над людьми. Позвякивали перья, стучали клювы, из металлических глоток вырывался свист.

Карн ощущал их холодное внимание, чуял, как Птицы кружат над людьми, выискивая глаза. Перед лицом мастера зависло металлическое чудовище, и он еле удержался, чтобы не отшатнуться. Карн толком не помнил, как именно его искалечили. В памяти остались лишь оглушающая нестерпимая боль, ужас и собственный крик. И сейчас мастер замер, предчувствуя страшный удар по лицу, по пустым глазницам. Пересиливая себя, он хрипло бросил:

— Кыш, пошла прочь!

И Птица отлетела в сторону. Карн горько усмехнулся и пошёл дальше, плотно-плотно прижимая ладонь к изрезанной мелкими трещинами-морщинками стене.

Когда Железные Птицы остались позади, а стена снова стала камнем Лабиринта, он сказал:

— Всё, выбирайся из-под мантии.

Послышался шорох, затем Арнет спросил:

— А что там дальше?

Карн повернул голову на голос и хмыкнул:

— Не знаю. Там я не был.

Пару минут шли молча. Карн бездумно касался стены, даже не пытаясь угадать, что там, впереди.

Арнет вдруг остановился и сказал:

— Там темно.

Карн тоже замер и нетерпеливо спросил:

— “Там” — это что? Зал? Коридор? Спуск? Подъем?

— Я не знаю, — неуверенно отозвался Арнет.

Баронет сделал пару шагов вперёд и через полминуты напряженного молчания выдал:

— Кажется, там два коридора. И левый мне не нравится.

Карн подошёл ближе, неохотно отодвинулся от стены и прислушался к ощущениям. Действительно, слева веяло недобрым. Он не сумел объяснить сам себе, что именно его насторожило. Ни дурного запаха, ни подозрительного шума, ни леденящего холода. Просто — недобро.

— Значит. Идём направо, — решил Карн.

Он шагнул к стене и положил ладонь на неровную прохладную поверхность. Арнет чиркнул огнивом, высекая искру: так себе идея — только глаза засветишь, ну да чёрт с ним. Карн только хмыкнул: вряд ли баронет захватил с собой факел, так что скоро оба они останутся в темноте.

Шли долго. Карн тщательно простукивал пол и ощупывал стены, ожидая ловушек. Но ровный пол стелился под ноги, не сбивая шаг ни выступами, ни трещинами. Стена не нагревалась и не остывала, не становилась ни глаже, ни шершавее. Ничего не менялось.

Даже огниво больше не щёлкало: видно, короткие вспышки искр не очень-то помогали.

— Как думаете, ещё долго идти? — не выдержал молчания баронет.

— Откуда мне знать? — вопросом на вопрос ответил мастер.

Карн утомился: надоело сторожко идти, ощупывая всё вокруг, надоело ждать ловушек да и вообще идти надоело. Хотелось есть и пить. Хотелось сесть — пусть даже прямо на пол — и вытянуть гудящие ноги. Но приходилось идти, идти и идти. Скорей бы уже хоть что-то случилось: всё лучше, чем вот так бродить.

Где-то через полчаса Карн почувствовал тревогу. Прислушался к своим ощущениям и неожиданно понял: он чувствует запахи. Запахи знакомые: пахло отсыревшей шерстью Карнова жилета, самим Карном, баронетом и его одеждой. В общем, пахло ими.

— Стой, — велел мастер. — Кажется мне: мы по кругу ходим.

— Возможно... Мне уже ничего не кажется, — устало вздохнул баронет.

— Давайте-ка обратно вернёмся.

Карн развернулся, уже привычно положил другую руку на стену и пошёл туда, где должна быть развилка.

Минут через пять баронет воскликнул:

— И правда — вернулись!

Идти в другой коридор не хотелось совершенно. Казалось, там затаилось нечто невообразимо опасное. Нечто такое, что не по зубам юнцу и старому слепому...

И что, остаться теперь здесь? Сдаться и повернуть в шаге от заветного дерева?

Нет уж.

Карн упрямо стиснул зубы и решительно двинулся в проклятый коридор.

Тьма коридора оказалась вязкой и недоброй. Взмокли ладони, пересохло во рту. Сердце, как сумасшедшее, колотилось в висках, заглушая возможные шаги того, кто крался за спиной. Карн еле удержался, чтобы не развернуться и не ткнуть тростью куда-то назад.

Там только Арнет. Ведь так?

— Вы там? — почти жалобно спросил баронет.

Карн выдохнул с облегчением и проворчал:

— Тут я, тут. Не бойся.

Из темноты так никто и не выскочил.

Следующая развилка была точно такой же, как первая: левый коридор настораживающий, правый — никакой.

Сначала пошли направо. И снова минута за минутой ничего не происходило. Минуты складывались в четверти часа, в получасы и, возможно, в часы — Карн потерял счёт времени.

— Сдаётся мне: мы опять по кругу ходим, — мрачно подытожил мастер очередную милю бессмысленной ходьбы. — Идём назад.

В этот раз идти в левый коридор хотелось ещё меньше, чем в прошлый. Страх липкой паутиной обволок Карна, связал по рукам и ногам. Осел в груди ледяной тяжестью. Прошёлся холодными иголками вдоль позвоночника.

Шептал не на ухо — в саму голову:

— Не надо. Пропадёшь. Уходи. Сгинешь без следа. Как Ниман сгинул. Умрёшь.

Про Нимана страх напомнил зря. Карн стиснул трость, саданул другой рукой по стене и рявкнул:

— Иди давай!

И пошёл.

Баронет, наверное, решил, что мастер ему велел двигаться. Но Карн, признаться, думать забыл об Арнете. Сейчас были только он, слепой мастер, и этот проклятый коридор.

Ну что там может быть? Смерть? Так Карн и так не живёт — прозябает. Сколько лет он не отваживался выйти на улицу? Сколько лет прятался в уютном безысходном плену дома?

Нет уж, вышел — иди до конца!

Карн зарычал и пошёл, продираясь сквозь густой мрак.

Когда заслышал песню, решил, что это Лабиринт сводит его с ума. Но нет. Пел Арнет. Слегка заикался, но пел старую-старую песню о том, как мужик побеждал смертный Страх, Горе и Лихо по пути домой, к жене и детям.

Ишь ты, у самого-то Арнета хорошо если возлюбленная есть, куда уж там жена. И дети.

Карн откашлялся и подхватил. И страх отступил. Не сразу, но отступил.

Третья развилка ничем не отличалась от двух первых. Налево жуть жуткая. Направо — просто коридор.

— Надо идти налево, — хрипло сказал Карн.

Сделал шаг в ту сторону, и замер. Всё внутри кричало: “Нельзя туда идти!”

Враз сделались непослушными руки и ноги. Из осалбевших пальцев выпала трость. Онемели губы, язык словно раздулся и не желал шевелиться внутри пересохшего рта.

Карн отчётливо осознал: зайти в этот коридор — это смерть. И не будет больше ничего: ни привычных подъёмов в шесть утра, ни надоедливых клиентов, ни Матильдиной стряпни. Ни сожалений о прошлом, ни постылого настоящего, ни будущего — вообще никакого.

Сознание поплыло: воспоминания о детстве и мысли о Матильде и Орене подёрнулись пеленой. Можно ведь и не выбирать коридор, а просто остаться стоять тут. Навсегда.

— Я не могу, — прошептал где-то рядом Арнет. — Прости, мама...

Карн, уже плохо соображая, протянул руку на голос и ухватил баронета за руку.

— Ты пойдёшь, дурачина! Ниман не спас — ты спасёшь!

И поволок Арнета вперёд.

Кажется, баронет кричал, что умирает. Возможно, Карн кричал тоже — во всяком случае горло потом болело как сорванное.

В памяти не отпечатался последний коридор Лабиринта. Это и к лучшему — иначе вместо редких цветных снов Карна посещали бы чудовищные кошмары.

Внезапно в воздухе разлился аромат цветущих яблонь, нежный, пьянящий. Карн не выдержал и засмеялся: дошли!

Вот сейчас он сорвёт этот плод и снова увидит. Увидит это древо, баронета, чёртов Лабиринт. А потом выйдет на улицу и во все глаза будет таращиться на небо и дома, на прохожих и повозки, на кусты и заборы. Снова увидит белые облака, зеленоватую гладь реки, пёстрые цветы на обочинах. Увидит Матильду и Орена. Узнает, жёлтое ли то пушистое полотенце в его ванной.

— Мастер... — напряжённый голос Арнета не сулил ничего хорошего, — тут только один плод. Всего один.

Карн судорожно вздохнул. Словно силился выплыть со дна, но так и не сумел, и теперь только и осталось, что вдыхать ледяную вязкую жижу.

Сейчас баронет развернётся и убежит. И никто его не осудит: ему нужно мать спасти, а мастер всё равно слепой. Хорошо бы не убил, чтоб избежать пересудов. Карну стало не по себе, и он пожалел, что потерял трость. Попятился, но поздно: баронет уже стоит рядом. Сейчас ударит холодным лезвием в бок — и всё.

В грудь ткнулось что-то твердое и округлое.

— Возьмите, мастер, — чужим безжизненным голосом сказал Арнет. — Я без вас сюда бы не дошёл. Если бы не вы, то я бы умер, и мама всё равно... Возьмите, так будет справедливо.

Карн положил руку на заветный плод, и баронет отдёрнул руку, словно боясь передумать. Не надо было смотреть ему в лицо, чтобы знать, как исказились черты, как судорожной гримасой пропечатались на нём горе, решимость и страдание. Любой ценой баронет хотел поступить правильно, ведь честь и справедливость не пустой звук, когда тебе шестнадцать.

Карн огладил приятную поверхность плода: нежную и тонкую, как цветочный лепесток. Наощупь плод напоминал крупное яблоко в абрикосовой шкурке. Карн поднёс его к носу: пахнет кипенно белым яблоневым цветом, золотистым мёдом и немного румяным праздничным пирогом.

Мастер протянул руку и сказал:

— Возьми. Вылечи мать.

— А вы? — спросил-выдохнул Арнет, не веря своему счастью.

— А я, — иронично усмехнулся Карн, — в другой раз возьму.

Потом была обратная дорога через замерший Лабиринт: не трещали Птицы, не висел мост над Бездной, молчали ловушки Плиточек и Огненного коридора, выпрямились Голодные Стены.

А снаружи их ждали. Вернее, ждали его, Карна. Матильда плакала и обнимала Карна. Орен готовился к штурму Лабиринта, чтобы спасать непутёвого мастера: и чего ему, интересно, Матильда наговорила? Орен, конечно, не плакал и обниматься не полез, но Карн слышал, как в голосе приятеля дрожат радость, облегчение и счастье: не чаял уже увидеть мастера ни живым, ни мёртвым. Ведь здесь, за стенами Лабиринта, прошло почти три дня.

Арнет, не прощаясь, помчался в сторону семейного особняка, и Карн велел Орену присмотреть, чтобы парня доставили домой как можно быстрее.

Кругом толпились любопытные. Близко не подходили, но наверняка смотрели во все глаза. Карн слышал, как люди шепчутся, как шуршит одежда и переступают ботинки, сапоги и туфли по каменной мостовой. Чувствовал их восторг при виде волшебного плода у Арнета в руках, их ужас при виде его лица, их любопытство и удивление. Он узнал о них так много, пока они глазели по сторонам, а они не знали о нём ничего кроме того, что могли увидеть.

Домой Карн пошёл пешком, взяв под руку Матильду. Шёл медленно, опирался на локоть спутницы и расспрашивал о том, как выглядят теперь модные парики и платья дам, касался шершавых старых памятников и прохладных чаш фонтанов, прислушивался к щебету птиц и городскому гомону.

***

Иногда Карну снилось, что он снова видит. Мир во сне был полон красок, насыщенных и ярких. А у предметов была не только форма, которую можно ощутить пальцами, но и глубина цвета, переливы оттенков.

Проснувшись, Карн улыбался в темноте.

Весна шамана

За войлочными стенами юрты бушевала метель. Ветер голодным волком завывал в дымовом отверстии и хлопал мокрыми лентами коновязи-сэргэ. Санжи-шаман спросонья подумал, что эти звуки его и разбудили, и, только потянувшись как следует и от всей души зевнув, понял, что его разбудила тишина. Тишина в мире духов.

Мелкие духи-ада метели боялись — немудрено, что их не слыхать, но вот почему не подают голос духи леса, не перекликаются снежные духи, не бормочет домашний огненный божок?

Санжи-шаман слетел с постели, откинув уютную волчью шкуру. Спешно оделся, не глядя хватая и натягивая вещи. Все его внимание было сосредоточено на тонком мире: недалеко от его жилища темно-красным пульсировала чуждая сила, медленно разливающаяся во все стороны.

Шаман помянул недобрым словом сторожевые заклинания, синими лентами развешанные по деревьям в окрестном лесу. Словно услышав злой помин, они запоздало отозвались слабым гудением, зримым в тонком мире как неяркие золотистые всполохи.

В другое время выбираться в звенящий ветром снежный предрассветный сумрак было бы совершенно неохота, но нынче шаман выпрыгнул из юрты резво, словно рысь. К нему сейчас же кинулись мелкие духи-ада, испуганно жалуясь на чужое вторжение. Он махнул рукой, отгоняя волшебную мелочь, и принялся на ходу творить заклинание призыва. Метель без снежных духов явно вызвана чьей-то волей. И, судя по всему, волей сильной и недоброй.

Шаман спешил к берегу священного озера, откуда веяло чужой магией. Руки сами собой сплетали в воздухе сложные узоры чар, и прежде, чем шаман оказался на берегу, рядом с ним в слабом сиянии проявился дух-защитник, напоминавший со стороны сгусток света. С каждой секундой дух наливался силой, становясь ярче. В сияющем нутре сгустка начали проявляться очертания: огромная кошка, воин в доспехах, кабан... наконец, защитник выбрал обличие, приняв вид гигантского пса.

— Вперед! — жестом приказал шаман.

Пес встрепенулся, жадно принюхался и ринулся к воде, невозожными прыжками перелетая через сугробы. Для конца медвежьего месяца - ехэ бургана1 - снега было многовато. Словно силы зимы еще не отступились от Забайкалья. Нехорошо. Санжи-шаман на ходу озабоченно покачал головой: надо было еще на прошлую яркую луну совершить обряд обращения к солнцу. Но как раз тогда к нему привезли разорванного медведем охотника и иноземного путешественника, подхватившего в этих краях злую болезнь. Трое суток Санжи-шаман боролся за жизнь двух смертных, отгоняя шудхыров2, а на четвертый к его юрте вышел трехголовый мангатхай3, привлеченный запахом близкой смерти. Пришлось изрядно попотеть, чтобы расправиться с ним. В общем, шаману было не до умилостивительных обрядов. И, возможно, очень зря.

Побережье открылось, как всегда, внезапно. Сколько раз шаман приходил сюда — и каждый раз удивлялся тому, как неожиданно разворачивается водная или ледяная ширь, словно отодвигая деревья в стороны.

Здесь не было не то что метели — даже ветерка.

На берегу его сияющий пес молча и люто боролся с красно-черным тигром, словно собранным из тлеющих углей. От обоих существ в разные стороны отлетали белые и красные искры и гасли, не успев упасть на истоптанный снег.

Но Санжи не смотрел на духов: он заметил то, чего и не ждал. Человека. Женщину в пестрой китайской одежде. Ее иноземный наряд словно крылья бабочки раскинулся по снегу. Длинные темные волосы волнами разметались, образуя замысловатый узор вокруг головы.

И что-то не так было с этими волосами. Санжи прикрыл веки, заглядывая в тонкий мир, и выругался: саму женщину было не разглядеть из-за мощных потоков силы, льющихся от пса и тигра, а вот в ее волосах отчетливо прорисовывался "хорхой"4 — проклятье.

Санжи взмахнул рукой, роняя с пальцев яркие цветные огоньки — на женщину и бьющихся зверей в материальном мире обрушился дождь из сверкающих ломаных линий. Кажется, она вскрикнула, яростно завыл чужой защитник, громко фыркнул пес.

А из-за деревьев шагах в десяти от шамана раздался низкий мужской голос. Санжи слов не разобрал, но всем телом ощутил, как рождается мощное заклятье. Ждать некогда — и он рванул с шеи оберег, кожаный мешочек с птичьей косточкой внутри. Косточка та принадлежала когда-то редкой волшебной птице. Смоченная в крови шамана и пяти животных-покровителей, познавшая воду священного озера и свет яркой луны, пролежавшая в местной земле ровно три года и три дня и слышавшая самые сокровенные наговоры, эта косточка вобрала в себя столько силы, что пределов ее и сам шаман не ведал.

Земля содрогнулась. Священное море заворочалось под толстой коркой льда. Взвыли все ветра разом. Кругом все замерцало, засветилось. А потом все замерло. Словно само время остановилось. На деле мир материальный на какое-то мгновенье слился с тонким миром. И это мгновенье длилось столько, сколько мог удерживать его сам шаман.

Санжи с трудом отдышался, понимая, что лежать ему пластом следующие дня три, а то и неделю. Двигаться в застывшем мире было сложно, но возможно, а значит — надо. С трудом оторвал ногу от снега и медленно — шаг за шагом — двинулся в сторону чужого ведуна. Дойти, отнять все магические амулеты и оставить в тонком мире на поживу голодным духам.

Шел он очень-очень долго, а дошел быстро. Время в тонком мире было переменчиво, непредсказуемо, иногда она пахло, иногда шуршало, а изредка его можно было увидеть.

Чужеземец медленно, с чудовищным усилием, сводил руки на груди. Видимо, двигаться он начал, едва пришел в себя: Санжи даже слегка зауважал незнакомца. И теперь пальцы его левой руки дотянулись наконец до алого камня на среднем пальце правой.

У незнакомца было темно-синее китайское платье с широким черным поясом, множество побрякушек на тонких цепочках, длинные усы и яростные черные глаза.

— Не суйся в чужой дело! — с сильным акцентом произнес он в голове у Санжи.

Такой наглости шаман не стерпел и резким рывком оказался с незваным гостем лицом к лицу.

— Сам не суйся! — буркнул Санжи и ухватил колдуна за локоть, намереваясь содрать с него все украшения.

Тот выругался по-китайски и сжал пальцы на камне.

— Ты еще пожалеешь, дурной человек! — выкрикнул злодей и исчез, оставив после себя клубы тумана и странный запах, напоминающий горечь полыни.

Санжи чихнул, потерял сосредоточенность и оказался в материальном мире.

Мир виделся через пелену: деревья, мелкие духи, с тревогой заглядывающие в лицо, испуганные глаза незнакомки.

"А она красавица!" — успел подумать Санжи прежде, чем сознание его уплыло в промежуточный мир.

В следующий раз шаман пришел в себя уже в юрте. Было тепло, привычно пахло травами и шкурами и непривычно — благовониями и цветами. Санжи огляделся, с трудом приподняв голову: в очаге горел огонь, над ним висел котел, над которым курился травяной дымок. Домашний дух спрятался за резным сундуком, как и всегда, когда в жилище шамана заходили гости.

Она сидела напротив, задумчиво глядя в огонь. Длинные темные волосы обрамляли непривычно бледное лицо, словно вылепленное умелыми руками из белой глины, которая идет на тончайший китайский фарфор.

Юрта сразу же показалась Санжи темной, неопрятной и бедной, хотя он мог похвастаться и роскошными шкурами рыси, волка и даже снежного барса, и дорогим блестящим самоваром, подаренным русскими гостями из Иркутска, и цветастыми тканями из соседнего Китая и стран, куда более далеких.

Незнакомка, заметив, что он пришел в себя, стремительно, но грациозно поднялась, поклонилась и мелодичным голосом спросила:

— Господин нань-у желает чаю?

"Нань-у" — вроде, так называют в Китае шаманов. Санжи не был уверен, но спрашивать не стал — не хватало еще показаться дремучим дурнем в глазах незнакомки. Он откашлялся и поинтересовался:

— Как тебя зовут?

— Мэй, господин нань-у, — она снова поклонилась.

— Меня зовут Санжи.

Конечно, у шамана было и тайное имя, которое не принято открывать первому встречному, но Санжи — имя обычное, открытое. Защищенное к тому же своим значением5.

— Очень хорошее имя, — в очередной раз склонила голову в поклоне Мэй.

По-бурятски она говорила чисто, но с акцентом, который кто другой мог быть счесть прелестным.

— Не надо кланяться, — покачал головой Санжи и попытался сесть.

Получилось на удивление просто. Да и вообще он чувствовал себя поразительно бодро.

— Лучше расскажи, что ты здесь делаешь? И кто был тот колдун, который за тобой гнался? И сядь, пожалуйста.

Девушка улыбнулась и плавно опустилась на место. Красные с золотом одежды так окутали ее фигуру, что казалось, будто Мэй сидит в огромном цветке.

— Моя семья проездом в Верхнеудинске. Мы едем из Самарканда на родину, в Сиань. Я помню, что пошла на рынок со своей служанкой. А очнулась уже здесь, в лесу, — голос Мэй дрогнул. — Было очень страшно и холодно. Я побежала, а потом что-то огромное сбило меня с ног. Я уже приготовилась встретиться с предками... Благодарю господина нань-у!

Она склонилась в поклоне, на этот раз низко-низко, почти легла пол, сметая широким рукавом любопытных ада, забравшихся в юрту, чтобы поглядеть на гостью. Духи с тоненьким обиженным писком порскнули прочь.

— Встань, Мэй. Эт мой долг — защищать эти края и всех, кто нуждается в помощи.

Девушка выпрямилась и благодарно улыбнулась.

— Позвольте услужить господину нань-у, — с этими словами она вытащила из складок одеяния расписную пиалу и аккуратно наполнила ее дымящимся отваром из котла при помощи черпака на длинной ручке.

Санжи ощутил, что страшно голоден и призадумался, есть ли в юрте еда.

Девушка встала, подошла к его лежанке и с поклоном протянула пиалу. Санжи взял ее и отпил горячее пряное варево. Вкусно!

— Я нашла в ларе немного муки. Лепешки у меня не получаются так хорошо, как у старшей сестры, Гуши, но...

Волшебным образом перед Санжи очутилось блюдо с холодными, но весьма аппетитными лепешками, немного варенья в крошечной пиалке (причем варенье Санжи с трудом, но вспомнил, а крошку-пиалку — нет).

— Надеюсь, господин простит меня за то, что мне пришлось немного похозяйничать без его разрешения.

На прекрасном лице Мэй отразилось такое раскаяние, что Санжи-шаман даже лепешкой поперхнулся и, закашлявшись, махнул рукой: мол, ничего, я не в обиде.

— Господин нань-у спал три дня и четыре ночи. Я немного испугалась и попыталась помочь господину, как сумела.

Мэй опустила глаза и взялась застенчиво теребить край рукава. Только тут Санжи понял, что не одет. Опустив глаза, он разглядел у себя на груди нарисованные красной краской иероглифы и какие-то совершенно непонятные знаки.

Шаман почувствовал, как постыдно краснеет, хотя ничего предосудительного не произошло.

— Моя матушка знает толк в традиционной медицине, и, хотя я лишь ученица, говорят: у меня получается.

— Спасибо, — пробормотал Санжи.

Почему-то голый человек особенно остро ощущает присутствие рядом красивой девушки. Санжи натужно сглотнул и сосредоточился на лепешках и травяном отваре.

Когда Санжи поел, Мэй принялась за уборку. Посмотреть на гостью, казалось, сбежались все окрестные духи-ада, и она то и дело накрывала их подолом или сметала широкими рукавами. Домашний дух высовываться не пожелал.

Санжи поймал себя на том, что любуется грациозными движениями гостьи: было что-то неописуемо прекрасное даже в том, как она сбрасывала крошки в очаг. Шаман помотал головой, отгоняя неясные, но определенно неуместные томления. Повозился, натягивая штаны, набросил на плечи волчью шкуру, поднялся и, неловко разминувшись с девушкой, вышел из юрты.

Оказавшись на улице, Санжи обнажил грудь и принялся натирать себя снегом, освежаясь и смывая иероглифы и символы. Как именно его лечила Мэй, он не понял, но чувствовал себя здоровым, а значит — никакого вреда в ее знаках не было. Санжи знал, что в мире полным-полно магии, самой разной: темной и светлой, природной и зачаровывающей разум, способной изгонять злых духов и призывать добрых. И каждый шаман, колдун, ведун, маг или знахарь выбирал путь себе по силам. Кто-то лечит людей, кто-то борется с голодными духами, а кто-то охотится на людей, как тот злодей, что гонялся за Мэй. Может, ему нужна была жертва для кровавого обряда. Может, он хотел добыть девушку на потеху какому-нибудь сластолюбивому богатею. А может, сам прельстился ее красотой.

Натираясь хрустящим снегом, Санжи вглядывался в окрестный лес: все спокойно. Медленно оживают древесные духи, ожидая, что вот-вот солнечный свет пробудит их окончательно. В венчиках сон-травы шуршат маленькие цветочные духи, у которых даже имени своего нет, а потому их нельзя приручить. Воздух уже наполнился весенним теплом и томительным ожиданием чего-то невысказанного, прекрасного и недоступного.

Санжи встряхнулся, повел плечами и снова набросил на себя шкуру. Надо возвращаться в тепло.

Мэй сидела у очага недвижно, любуясь танцем огня. Благодаря ее заботам юрта стала выглядеть уютнее, хотя Санжи так и не понял, что именно изменилось. Разве только запах: нежный, цветочный аромат напитал его жилище, чуть кружа голову.

Девушка улыбнулась, и шаман снова почувствовал странное смущение. Чтобы прогнать его, Санжи громко спросил:

— Тебя в город проводить? Родня твоя, поди, уже все глаза выплакала.

— Благодарю благородного нань-у! — улыбка снова осветила ее лицо. — Но если нань-у позволит, я останусь. Мои родственники наверняка пришлют сюда кого-то, чтобы узнать, не здесь ли я. А идти по снегу до города мне будет непросто...

Она огорченно опустила глаза и чуть приподняла подол своего роскошного одеяния. Взору Санжи предстала маленькая туфелька золотистого цвета, украшенная вышитыми цветами. Невозможно было представить, как в такой обуви вообще можно было ходить. Тем более по снегу.

— Как ты добралась от берега до моей юрты? — изумился Санжи, не в силах оторвать взгляда от изящной туфельки.

— Сама не знаю. Было очень страшно. Господин нань-у не шевелился, и я непочтительно потащила его по его же следам. И добрела сюда.

У Санжи защемило в груди, едва он представил, как хрупкая девушка в этих крошечных туфельках волочет его по сугробам. Он живо представил, как ей тяжело, как напрягаются в невероятном усилии ее тонкие руки, как по нежным щекам текут слезы отчаяния. Он порывисто бросился к ней и схватил за руки.

— Я так и не сказал тебе спасибо, Мэй. Спасибо!

В ее глазах темнота весенней ночи и отблески далеких звезд. Мэй чуть подалась ему навстречу и коснулась губами его губ. И Санжи утонул в аромате заморских цветов, в шорохе ее одежды и шелковых потоках волос...

...когда Санжи проснулся, Мэй рядом не оказалось. Расслабленное томной негой тело было непривычно легким. Он сонно потянулся и напялил на себя штаны. Вышел из юрты и позвал:

— Мэй!

Девушки нигде не было. На снегу тонкой цепочкой темнели лисьи следы. Санжи огляделся в поисках следов Мэй, но не увидел их. Лишь дорожка лисьих следов от леса до юрты. Шаман вгляделся в отпечатки лап. Получается, что одна лиса прибежала к его жилищу из лесу, а обратно убежали две лисы. Нет, нет, нет, такого быть не может!

Тогда он сделал то, что должен был сделать еще вчера: прищурился и заглянул в тонкий мир. Дорожки лисьих следов превратились в глубокие отметины, наполненные клубящимися отголосками чуждой силы.

Шаман мрачно уставился на следы. Он слыхал, что в Китае водятся страшные оборотни-лисы. Принимая облик прекрасных женщин, они соблазняют мужчин, а затем пожирают их. Пожранным шаман себя не чувствовал, и мимолетно брошенного на себя в тонком мире взгляда хватило, чтобы понять: и там все цело.

Санжи тяжело вздохнул и призвал защитника. Сияющий сгусток света привычно запульсировал, меняя облики. Воин, пес, рысь... наконец, защитник выбрал облик, став огромным кабаном.

— Что тут произошло? — грозно поинтересовался Санжи.

Кабан моргнул. Шаман решил, что дух не ответит, но тут в голове человека раздался гулкий рык:

— Ты живой. Лиса ушла.

И вновь уставился на человека: мол, о чем тут разговаривать? Санжи-шаман раздраженно дернул плечом.

— Почему не дал знать, что она — оборотень?!

Кабан снова помолчал. Неожиданно поменял облик, став воином в сверкающих доспехах. Голос в голове шамана стал больше похож на человеческий.

— В вашем мире моих сил нет. Ты упал. Лисе велел тащить. Договорились.

Значит, защитник предложил лисе донести шамана до юрты.

— А ей какая выгода?

— Ждать своих. Духов местности боится.

То есть защитник предложил укрыть ее, пока ее найдут лисы-оборотни, а она должна была помочь человеку.

— А тот китайский колдун, значит, охотился на нечисть...

Воин пожал плечами, но Санжи-шаману и так все стало ясно.

Жалел ли он, как предрекал иноземец? Наверное.

Через три дня он вырезал из березы фигурку лисицы и украсил ее найденным в юрте шелковым цветком-заколкой.

...И каждую весну с тех пор чудился Санжи в запахе сосен и мокрой земли тонкий аромат заморских цветов.

конец медвежьего месяца примерно соответствует концу марта.злой дух, способный насылать болезни.многоголовый великан; злое чудовище.червь."чистота", "распространяющий чистоту".

Ветки и корни

Первой незнакомку заметила Алана.

— Смотрите!

Её сёстры хором ахнули, а брат прошлого урожая решительно шагнул между девчонками и лежащей в высокой траве незнакомкой.

Чужая была совсем другой, не похожей на сестёр Аланы. Волосы у неё были тёмные, густые, а не лёгкие, светло-зелёные, как у Аланиных сестёр. У них в волосах маленькие листочки с резными краями, у неё — алые лепестки.

— Уходим, — велел брат.

Женщина приподняла голову и посмотрела в их сторону, прямо на Алану.

Бедная незнакомка! Кажется, она нездорова: как иначе объяснить эту бледность, тени под запавшими глазами и трещинки на тонких губах?

Алана засмотрелась на чужачку, пытаясь понять, что ещё с ней не так, и позволила брату ухватить себя за плечо и поволочь в сторону Древа.

— У неё нитей нет! — вдруг ахнула Алана и уставилась на брата огромными от удивления глазищами.

— Быстро, быстро идём!

У Древа брат тут же ушёл к старшим. Сестрички побежали к другим девочкам делиться новостями: чужих никто не видел много-много урожаев подряд.

Алана никак не могла выкинуть из головы взгляд незнакомки. Наверное, ей больно. А может, она хочет пить? Да и есть — без нитей-то чем она питается? И почему она одна? Откуда она пришла? Интересно, какие они, другие Древа и другие цветы? А эта женщина, она что, ушла от своего Древа? Значит, она изгой? От страшного слова повеяло холодом, и Алана поёжилась.

Попыталась представить, каково это: быть совсем одной — и не смогла.

Алана юркнула в домик, крытый огромными листьями Древа, ухватила полный кувшинчик и кружной дорогой помчалась к вершине холма, где лежала незнакомка.

— Эй, хочешь пить? — Алана робко коснулась исцарапанного плеча чужой.

Та еле заметно вздрогнула, будто просыпаясь, и открыла глаза. Ого, какие у неё ресницы! Длинные-длинные и такие густые, что бросают тень на скулы.

— Дай... — выдохнула женщина.

Тонкая рука с изящными пальцами приподнялась.

— На, возьми!

Но кувшинчик чужая не взяла. Её рука тянулась к волосам Аланы.

— Дай...

Туда, где светились и пульсировали нити.

— Я умираю...

Она никогда не видела умирающих. Даже не знала, как это. Наверное, как засыхает трава без воды — грустно и навсегда.

Слабый голос звучал так нежно и жалобно, что Алана решилась. Выпутала нить из волос и протянула женщине.

— Бери.

Тонкие пальцы цепко ухватили светящуюся нить, и женщина улыбнулась. Кожа её тут же налилась румянцем, губы стали гладкими и яркими, а Алана почувствовала, как закружилась голова и почему-то замёрзли ступни и ладони.

Как хорошо, что незнакомка ожила. Ведь болеть — это плохо.

— Ах, прости, милая, — незнакомка улыбнулась и отпустила нить.

Алана с удивлением заметила, что от её нити тянутся десятки тоненьких как паутинка ниточек, связывая её с незнакомкой.

— Я не должна была брать так много, — женщина покачала головой, и густые волосы заструились мягкими волнами. Какая же она красивая!

— Но, сама понимаешь, мне нужно было поесть. Ты ведь не против?

Устоять против улыбки незнакомки было просто невозможно, и Алана, улыбнувшись в ответ, покачала головой. Потом спросила:

— А как тебя зовут?

— Ванда. Будем друзьями, милая? Как твоё имя?

Ответить Алана не успела. Со стороны Древа послышался топот, шум и возгласы.

Алана вскочила.

— Эй!

— Остановись!

— Не надо!

— Алана!

— Стой!

Женщина легко поднялась на ноги. Грациозная — вот, какое слово подходило ей больше всего. Рядом с ней Алана смотрелась мелкой незабудкой возле нежного ириса.

— Твои родственники не будут мне рады, — Ванда тряхнула головой и снова улыбнулась. — Тебе придётся отказаться от меня.

— И что тогда с тобой будет?

— Я умру.

Братья и сёстры прошлых урожаев выстроились полукругом и посматривали на Ванду и Алану с неодобрением.

— Алана, — начал старший брат, — я ведь велел тебе сидеть дома!

— Нет, ты сказал уходить. Я и ушла. А потом пришла снова.

Алана не выдержала общего неодобрения и опустила голову.

— Зачем ты вернулась к чужой? — властно спросила сестра позапрошлого урожая.

Алана ощутила, как вибрирует недовольством голос старшей, но заставила себя поднять глаза.

— Я хотела помочь.

Братья и сёстры зашумели словно листва на ветру. Нахмуренные брови, поджатые губы. И что-то такое в глубине глаз самых старших, чему Алана не знала названия.

— Ты должна отказаться от этой... женщины, — старшая хмурилась больше всех и неодобрительно качала головой.

Её светлые волосы невесомым облачком парили вокруг головы, почти скрыв листья. Оттого вид старшая имела строгий и неприступный.

— Я не могу, — Алана помотала головой. — Ванда умрёт.

— Ты дала ей имя?! — воскликнул самый старший брат, и по толпе пронёсся недоверчивый, удивлённый вздох.

— Молчать! — приказала старшая.

Алана удивлённо покосилась на сестру, но та смотрела на чужую.

— Не смей ни слова сказать! — продолжила старшая. — Ни звука, пока мы не узнаем, что ты такое!

Глянула на непослушную сестру:

— Идём к древним.

Древними зовутся те братья и сёстры, что уже слились с Древом — уже не цветы, а ветви.

Алана пошла. Сначала по густой траве мимо холма, потом по низенькой травке между хижинами Детей Древа. Затем по палой листве вокруг могучего ствола, который могут обхватить только десять братьев и сестёр, взявшись за руки.

Ванда шла рядом и молчала.

— Посмотрите, кого приветила Алана, — почтительно произнесла старшая сестра, остановившись на расстоянии вытянутой руки от нижней ветви Древа.

Ветвь шевельнулась. Дрожь прошла по неровной коре от ствола до нежных листочков. Открылись тёмно-зелёные глаза, и скрипучий голос повелел:

— Подойди, ближе, девочка.

Алана бросила несмелый взгляд на старшую сестру и шагнула к древнему. Ветвь выгнулась, приобретая очертания очень-очень старшего брата, покрытого корой с ног до головы. Он медленно высвободил коричневую шершавую руку и поднёс её к волосам Аланы. Касаться не стал — погладил воздух над Аланиной головой, но она ощущала, как древний незримо касается нитей в её волосах.

— Я знаю, кто это, — наконец проскрипел древний. — Орхия. Она должна уйти.

— Но она погибнет!

— Молчи! — хором велели древний и старшая сестра.

Сестра умолкла, а древний продолжал:

— Её племя может погубить Древо! Орхии несут зло. Сначала она поселится здесь и будет питаться силой через тебя. А потом даст почки — и новые орхии будут пить силу из твоих братьев и сестёр, пока Древо не погибнет!

Алана глянула на Ванду, но не увидела зла. Лишь печаль и, кажется, страх.

— Вы не понимаете: она...

— Это ты не понимаешь, — взгляд древнего стал тяжелым, как предгрозовая туча. — Она должна уйти!

Алана оглянулась на старшую, потом на Ванду. Та грустно покачала головой, и Алана живо представила, как изгнанница уходит за ближайший холм, потом за следующий, затем ещё чуть дальше — и падает без сил. Как вянет её красота и облетают листья. Как она умирает.

— Так нельзя! Это неправильно!

— Почки дерево не учат! Мала ещё спорить с древним!

Листва Древа грозно зашуршала. Древний взмахнул рукой перед носом непокорной дочери:

— Откажись от неё! А не то мы откажемся от тебя!

Алана не смотрела на орхию, но почувствовала, как та вздрогнула. Выгнать её? Отправить на верную смерть? Одну?

— Нет!

Выкрик ещё дрожал в воздухе, когда старшая с испуганным лицом шагнула к Древу, но поздно: листва зашуршала, грозно и яростно. Древний воздел руку к кроне и крикнул:

— Решено! Изгнание!

У Аланы подкосились ноги.

Старшая развернулась к ней и зашептала:

— Уходи, живо! Не гневи древнего!

Ванда протянула руку, и Алана с трудом поднялась. Как же это: изгнание? За что? Почему?

Старшая подтолкнула её в сторону. Алана пошла, не глядя куда ступает. Привычный мир вокруг казался размытым и незнакомым.

— Не плачь, — орхия коснулась её щеки, стирая слезинку. — Всё будет хорошо.

Нет, не будет. Но сил на то, чтобы произнести это вслух, не осталось. Алана шла, вцепившись в руку Ванды, как чахлая лоза обвивается вокруг сильного дерева в надежде спастись.

— Я так благодарна тебе. Ты ведь могда меня бросить. А теперь мы вместе. Ты такая смелая!

Алана глубоко вздохнула. Нет, она совсем не смелая. Ей так страшно, как не было ни разу в жизни.

— Ванда, ты ведь не хотела убить Древо?

Ванда покачала головой.

Старшая бросила им вслед.

— Алана, ты ещё можешь извиниться и избавиться от этой орхии. Древние говорят: такие, как она, затуманивают разум!

— Мия, Ванда не злая.

— Глупая, ты веришь орхии, а не древнему?!

Алана хотела сказать, что верит в то, что нельзя бросить умирать живое существо, но посмотрела старшей в глаза и поняла, что говорить бессмысленно.

— Убирайся! — зашипела старшая, и нежные зелёные листочки в её волосах задрожали от гнева.

Из хижин выходили встревоженные братья и сёстры разных урожаев — от сверстников Аланы до совсем взрослых. Перешёптывались, смотрели на Алану и Ванду с изумлением, снова шептались.

Старшая оглядела Детей Древа и громко произнесла:

— Изгоняется Алана! Лишается дома, лишается нитей, лишается братьев и сестёр!

Изумлённый вздох пронёсся по толпе. Неверяще раскрылись глаза, удивлённо зашевелились губы. Сёстры и братья разом отхлынули от бывшей своей и странной чужой.

Вот и всё.

Алана вскинула голову — а что ещё остаётся? — и зашагала прочь от Древа. Ванда шла рядом, подбадривающе положив руку на плечо спутницы.

Сначала идти было легко: будто отправляешься погулять до ближайшего холма. За ним нити натянулись, и Алана пошла медленнее.

Вот натяжение стало нестерпимым: словно неведомая сила пыталась вырвать волосы Аланы, выдрать с ними и кожу, и тонкие жилки, опутывающие тело изнутри. Вынуть самую суть, оставив внутри лишь пустоту.

Братья и сёстры смотрели ей вслед. С удивлением и ужасом, но без сострадания. Наверное, старшая рассказала им, что злая орхия свела их бывшую сестру с ума. Но это неправда! Внезапно Алана перестала чувствовать спиной чужие взгляды. Не удержалась — оглянулась. Они всё ещё стояли на холме и смотрели. Алана видела их, но не ощущала. Осталась только Ванда. Лишь её теперь чувствовала бывшая дочь Древа.

Подняла руку, дотронулась до волос — так и есть: лишь жалкие обрывки вместо крепких пульсирующих нитей. Сама не заметила, как оторвалась от Древа.

Не чувствовать братьев и сестёр было так странно, что Алана не могла отделаться от ощущения, что это сон. Не по-настоящему.

Но Ванда стояла рядом, и нужно было идти.

Никто из Детей Древа никогда не бывал за холмом. Нити тянулись до него, позволяя забраться почти на вершину — не дальше.

Алана знала, что где-то за холмом есть другие Дети и другие Древа. Иногда она представляла себе, какие они и как живут. Но никогда, даже в самых смелых мечтах, она не видела себя уходящей от своего Древа.

— Не бойся, детка, — сказала Ванда. — Не все такие, как твои родственники. Мы сможем найти другое дерево и поселиться там.

Алана посмотрела на Ванду.

— А почему ты ушла от своего Древа?

Орхия помолчала.

Густая трава мягко касалась босых ног идущих девушек. Ветер играл волосами. Солнце нежно согревало кожу. И, если не думать о том, как колышутся на ветру обрывки нитей, то день казался почти приятным.

Они взошли на холм: вокруг зелёными волнами дрожала трава с пёстрыми крапинками цветов. На этом холме и следующем. Вперёди. Слева. Справа. Всюду зеленела трава, всюду красовались цветы. Над ними дрожали в воздухе яркие бабочки и мелкие жучки, гудели пчёлы, роились мушки.

Никаких деревьев.

Алане стало страшно от этого невозможного простора.

— У меня нет дерева, — наконец ответила Ванда. — И не было никогда. Мы и правда отличаемся от вас, детей деревьев.

Она слабо улыбнулась.

— Зато у меня был друг, который мне помог. Но давай не будем говорить об этом.

Алана задумалась: наверное, с другом Ванды случилось что-то плохое, раз она осталась одна и так загрустила, стоило вспомнить о друге. Конечно, не нужно бередить её раны. Ведь это так страшно — остаться одной.

Алана оглянулась.

Величественная громада Древа казалась странно далёкой, словно они отошли не на пятнадцать лишних шагов, а на целую жизнь.

— Дня три мы пройдём спокойно, — Ванда пристально оглядела спутницу. — Может, даже четыре.

— А потом?

— А потом тебе нужно будет напитаться силой из какого-нибудь источника.

Алана непонимающе уставилась на орхию. Та пояснила:

— Ты получала силу от своего дерева. Но сила не создана деревом: она живёт глубоко в земле. Деревья вроде того, возле которого ты выросла, вытягивают силу из земли и питают ею своих детей. Найдём новое дерево — получим силу.

Ванда помолчала, глядя на разнотравье перед собой, и вполголоса добавила:

— Мы с другом шли к дереву на запад отсюда. Но он не дошёл.

Что ж, значит, нужно идти на запад.

...ночевать под открытым небом было непривычно, неуютно и немного страшно, хотя Алана даже самой себе не могла объяснить, что её пугает.

Наверное, ледяное покалывание в затылке.

Они с Вандой шли весь день. Видели деревья, растущие тесно-тесно, — Ванда сказала, что это называется “роща”. Одни деревья напоминали Древо, только в несколько раз меньше. Другие наоборот походили на невозможные огромные травы. А третьи — с тонкими тёмными иголочками вместо листьев — не походили ни на что.

Алана с удивлением оглядывала эти чудные деревья. Осторожно трогала иголочки, листья и кору. Принюхивалась к незнакомым запахам.

Чудно.

Ещё удивительнее было идти вперёд. Ничто не ограничивало Алану. Но и не защищало. Без привычного ощущения Древа где-то за спиной она чувствовала себя маленькой, крошечной, как мелкий полевой цветочек.

Нет, как бабочка. Бабочка, вольная лететь куда захочется.

Вечером воздух посвежел. Не холодно, но не тепло.

На небе появились огромные звёзды — будто россыпь странных светящихся цветов. Там, дома, звёзд не видно: их закрывает густая крона Древа.

Алана и Ванда лежали на траве, глядя в небо, и орхия показывала созвездия:

— Это Большая Стрекоза. А это Жёлудь. Вон там, смотри, как будто крылья бабочки — Яблоневый цвет.

Алана завороженно следила за тонким пальчиком орхии и слушала её голос, нежный и успокаивающий.

Звёзды слились в сияющую круговерть, и Алана сама не заметила, как заснула.

Второй день стелился под ноги густым ковром трав и цветов, пах мёдом и полынью, звенел стрекозиными крыльями.

Алана шагала, как зачарованная, то и дело оглядываясь по сторонам, и всё спрашивала Ванду:

— А как называется этот цветок? А почему у этого куста сухая верхушка? А что это за жучок?

Та улыбалась в ответ и рассказывала про всё-всё на свете.

Мир за холмом был огромным и неизведанным. Удивительным и ярким.

Хорошо, что Ванда рядом.

На следующий день они встретили бродягу.

Незнакомец сидел под деревом и, задрав голову, пристально вглядывался в крону. На Алану и Ванду он не обратил никакого внимания.

Алана с удивлением разглядывала незнакомца. Пыльная и потрёпанная одежда выглядела равномерно серой. Длинные грязные волосы заплетены в десятки косиц, которые она сначала приняла за угасшие нити. Каждую косицу украшали гроздья высохших панцирей больших жуков. Панцири негромко шуршали на лёгком ветру.

— Он не опасный, — успокаивающе сказала Ванда. — Но может напугать.

— Кто это?

— Бродяга. Ни корней, ни веток — так, кажется, о них говорят дети деревьев.

Бродяга вдруг подпрыгнул, гулко стукнул ладонями по стволу — Алана испуганно вскрикнула — и побежал куда-то на закат.

— Не бойся. Они странные: почти не разговаривают, едят насекомых, плоды и корешки. Но не слышала, чтобы они пытались напасть.

Бродяга вдруг обернулся и примчался назад. Сделал пару кругов вокруг девушек и пробормотал:

— Дети Деревьев стали деревяшками. Ничего не знают, ничего не хотят. Корни есть — веток нет!

И помчался туда, где по утрам встаёт солнце.

Алана долго смотрела вслед убежавшему бродяге. Как это — жить без братьев и сестёр? О чём он думает? Кому задаёт вопросы? Кому желает доброго утра и спокойной ночи?

У Аланы теперь тоже нет братьев и сестёр, но у неё есть Ванда.

Вечером Алана села на траву и не смогла встать. Ноги, спина, руки и даже голова казались чужими. И даже спрашивать, почему так, не было сил. Хотелось обнять колени, свернуться и не делать ничего.

— Ты устала, детка? — участливо спросила Ванда.

Алана подняла голову. Орхия выглядела прекрасно — красивая, свежая, изящная.

— Тебе нужно отдохнуть. Давай поспим.

Ванда улеглась рядом, согревая правый бок, и Алана задремала.

Утром тело всё равно казалось незнакомым и слушалось с трудом. Нужно было приложить усилие, чтобы разогнуть ногу, а рука, которую Алана положила под голову, онемела так, что девушка в испуге разбудила Ванду.

Та потянулась, яркая и нежная со сна, и объяснила:

— Всё в порядке. Теперь, когда дерево не питает тебя, ты будешь уставать. Это неприятно. Слабость, боль, плохое настроение, а потом... впрочем, неважно: мы должны прийти уже сегодня к вечеру, так что волноваться не о чем.

Алана почувствовала раздражение: как это — не о чем, если она рук и ног не чувствует?

На секунду Ванда показалась ей коварной злодейкой, в точности как говорил древний. Ведь она питается силами Аланы, а этих сил мало. Если бы её не было, Алана бы чувствовала себя лучше.

Наваждение прошло, и девушке стало стыдно. Сама ведь решила уйти с Вандой. Сама решила её спасать, так что нечего теперь обвинять Ванду.

— Детка, тебе нужно размяться.

Алана решительно поднялась с земли, встряхнулась и под руководством Ванды начала растирать онемевшие конечности.

Идти было трудно. Алана то и дело спотыкалась. Новые цветы и незнакомые бабочки больше не радовали. Хотелось сесть, а лучше лечь, и чтобы ничего не болело. Слезились глаза. Что-то неприятно гулко стучало в висках. Даже дышать было трудно.

Ванда на два шага впереди не шла — плыла над травой. Её волосы мягкими тёмными волнами ложились на спину, и Алане было немного грустно от того, что она сама никогда не будет такой красивой.

— Смотри, детка, дерево!

Алана подняла голову и увидела чужое Древо.

Огромное, больше того, что несколько дней назад было её родным. Густая тёмно-зелёная крона. Могучие ветви.

До Древа ещё идти и идти, но даже здесь ощущаются волны силы, идущие от листьев, веток и ствола.

Ей захотелось кинуться к Древу и пристроить к нему подсохшие обрывки нитей.

— Детка, подожди здесь. Я схожу и узнаю, будут ли нам там рады.

Ванда усадила спутницу под куст, покрытый крошечными розовыми цветами и мелкими листиками, и ушла к поселению вокруг Древа.

Алана просидела, обняв колени, до самого вечера. Закатное солнце сменилось прохладными сумерками.

Стемнело. На небе распустились соцветия звёзд и огромная кувшинка луны.

Ванды всё не было.

Алана неотрывно, до рези в глазах, глядела на тоненькую паутинку нитей, уходящую от её головы к потерявшейся где-то у чужих Ванде. А что, если орхию прогнали? Тогда бы она вернулась к Алане. А если они заперли её? Да, видимо, так и случилось!

Алана с трудом встала и медленно побрела в сторону чужого Древа.

Разве ты сможешь ей помочь?

А разве можно просто остаться сидеть под кустом?

И Алана шла.

Когда она уже видела хижины под Древом, тускло мерцающая паутинка, связывающая её с Вандой, погасла.

Что случилось?!

Алана побежала из последних сил.

Ванда, ты жива?

— Ванда!

На крик из хижин начали выглядывать заспанные Дети Древа. Встревоженные, удивлённые, ничего не понимающие — так похожие на её братьев и сестёр и в то же время совсем другие.

Их нити ярко светились, связывая Детей с Древом.

Как же их много.

— Ванда!

Чужие братья и сёстры загомонили, зашевелились, собираясь в толпу. Неужели они обидели Ванду? Убили?

— Детка, я здесь.

Орхия проскользнула между двумя местными девушками. За ней, как привязанный, шёл рослый сын Древа с глупой улыбкой на лице.

— Ванда...

Алана бросилась к подруге, обняла её и только тут заметила густую сеть тонких нитей, идущих от Ванды к здоровяку с глупой улыбкой.

— Детка, всё хорошо. Я нашла себе нового друга.

Орхия вытянула руку, и её новый друг тут же шагнул ближе и встал так, чтобы женщина могла дотронуться до него. Она погладила крепкое плечо и улыбнулась.

— Видишь, какой он сильный! Повезло, здесь никто не знает про таких, как я.

Алана огляделась: все сыны Древа смотрели на Ванду с восхищением, некоторые дочери тоже.

— А как же я? — прошептала Алана.

— Я хотела набраться сил, чтобы поделиться с тобой, детка. Но немного... заигралась, — она подмигнула своему новому другу и провела кончиком языка по губам. — Теперь всё будет в порядке. Милый, принеси моей подруге поесть. И воды!

Чужие братья и сёстры постепенно потеряли интерес к Алане. Одни возвращались в хижины досыпать. Другие разбредались вокруг Древа, негромко переговариваясь. Трое или четверо чужих сестёр подошли спросить, не нужно ли чего Вандиной подруге.

Алане нужна была сила Древа. Друг Ванды напоил её и накормил, но Алана всё равно чувствовала пустоту внутри, головную боль и усталость. От еды стало немного легче, но странным образом из-за этого неприятные ощущения лишь усилились. Будто у Аланы появились силы на то, чтобы воспринимать боль и усталость в полной мере.

Орхия обняла девушку и сказала:

— Давай я попробую поделиться силами с тобой. Садись рядом.

Они опустились на траву. Ванда закрыла глаза и сжала плечи Аланы.

Но ничего не случилось.

— Не получается, детка. Прости. Я думала... надеялась, что смогу, но нет...

Ванда обессиленно уронила руки на колени. Она выглядела такой расстроенной, что Алана невольно её пожалела.

— Что ты делала, когда помогла мне, детка?

— Просто захотела помочь.

—Я хочу! Но орхии умеют только забирать... — Ванда вздохнула и покачала головой. — Никогда прежде об этом не жалела...

Чужие сёстры пошептались, и самая высокая из них сказала:

— Мы отведём тебя к древним, но не знаю, смогут ли они тебе помочь.

“Ты чужая!” — увидела Алана в глазах высокой девушки. Кивнула и побрела к чужим древним, не надеясь ни на что.

— Я подожду тебя здесь, — бросила в спину Ванда. — Пойдём пока в дом, милый.

Чужой древний был суше и темнее того, что изгнал Алану. Он казался старше и равнодушнее. Неохотно открыл глаза и оглядел чужачку тёмными жутковатыми глазами. Ни рук, ни головы — одни глаза в шершавом теле толстенной ветви. Действительно — древний.

— Не наша. Не сможешь.

И закрыл глаза.

Чужая сестра виновато развела руками.

Алане захотелось схватить её нить и прирастить к своей голове. Она шагнула к Древу и прижалась к стволу.

“Пожалуйста! Прими меня!”

И снова ничего не случилось.

Алане стояла и смотрела на свои потрескавшиеся руки, на грязные ногти, на пропылённые рукава, пока не замёрзла. Затем заставила себя отойти.

Ванда ждала её в десяти шагах от Древа. Без своего нового друга, но яркая паутинка, уходившая во тьму, никуда не делась.

— Ты замёрзла, детка! Я волновалась за тебя...

Ванда могла не спрашивать: у Аланы нити не появились.

Алана чувствовала себя старой. Как древние, но не частью Древа, а словно высохшая ветка, валяющаяся в траве. Сохлая. Неживая. Ненужная.

— Детка, посмотри на меня! — голос Ванды звучал напряжённо, но Алане было всё равно.

Сколько силы осталось в её измученном, изнурённом теле?

Сколько она ещё сможет оставаться живой?

— Пойдём со мной. Ты поживёшь в нашем домике до... до самого конца. Я буду заботиться о тебе.

Так странно: орхия хочет ей помочь. Алана с трудом разлепила ресницы и посмотрела на Ванду: тонкие брови нахмурены, губы решительно сжаты, а в красивых глазах печаль.

Будет ли она грустить по мне больше, чем по тому другу, который не дошёл сюда?

— Я не останусь, — Алана поднялась с травы. — Я пойду дальше.

— Куда, детка? Зачем? — орхия обняла её колени и умоляюще смотрела на девушку без Древа снизу вверх. — Ты погибнешь!

Орхия заплакала, и Алана была искренне благодарна ей за эти слёзы.

— Я должна идти. Не хочу... — Алана помедлила, подбирая слова. — Не хочу стать плохой. А если я останусь, то я стану завидовать тебе. Тому, что ты остаёшься, а я умираю. Лучше будет, если ты останешься, а я уйду. Хочу помнить тебя подругой. Как ты рассказывала о звёздах. Как ты учила меня делать разминку. Как ты плакала, когда я уходила.

Ванда опустила руки, и блестящие слезинки катились по её нежным щекам.

А Алана пошла прочь. Прочь от этого Древа, от чужаков, занятых своими делами. От орхии, которая будет жить.

Шаг за шагом позади оставалось прошлое. Привычная жизнь с её разговорами и заботами, радостями и печалями.

Ночной воздух холодил кожу, играл со свалявшимися в космы волосами, среди которых больше никогда не будут виться светящиеся нити.

Наверное, совсем скоро Алана упадёт, закроет глаза и не проснётся.

Надо любоваться тем, что вокруг, пока можно. Она огляделась: посеребрённые луной силуэты кустиков, белые венчики ночных цветов, лёгкие тени мотыльков. Запрокинула голову, а там таинственно мерцающие звёзды и блестящий полукруг луны, тонкие лёгкие облачка время от времени пересекают яркую гладь лунного диска. Воздух наполнен ароматами цветов и трав, шорохами травы и прохладой.

Вдыхать запахи ночи и не думать о том, что дышать — трудно. Наслаждаться сиянием звёзд и забыть о том, что каждый шаг отдаётся болью в усталых ногах. Чувствовать лёгкие колебания ветерка, а не сухость во рту.

Быть ветром и ночь, звёздами и травой, луной и воздухом.

Алана шла и шла, пока не набрела на ручей. Звон ручья мягко вплетался в негромкое дыхание ночи, и она поначалу не поняла, что это — просто переставляла ноги, прислушиваясь к странному мерному звуку и, кажется, тихонько напевала.

Лунные блики дробились в воде так красиво, что Алана опустилась на колени и долго-долго смотрела, как движутся струйки воды, выблёскивая серебром.

Потом она вдруг оказалась среди бескрайних песков — ни травы, ни кустов, ни деревьев. Алана поняла, что заснула. Вдали бегал бродяга, пытаясь поймать огромного жука, а где-то совсем далеко смеялась и пела Ванда, но слов было не разобрать.

Алану заносило песком, но ей не было страшно. Наоборот, оказаться в песке по самые глаза казалось правильным. Ведь там, в глубине, есть сила. Она пустит корни, длинные и тонкие. Корни будут расти и расти, пока не найдут источник. Тогда Алана напитается силой, забудет об усталости и станет мощной, огромной и непоколебимой. Как Древо. Раскинет в разные стороны ветви-руки, не две — десятки, сотни! И однажды она зацветёт. Её бутоны дадут жизнь сыновьям и дочкам.

Пора напитаться силой.

Остановиться.

Пора...

Она открыла глаза. Прямо перед глазами порхала ярко-жёлтая бабочка. Мир вокруг был залит солнцем и дышал теплом.

Алана попыталась встать, но не сумела подняться. Как странно! Внутри неё не осталось и тени усталости, всё тело от босых пяток до листочков в волосах было полно сил, но встать не получалось.

Алана попыталась понять, что ей мешает. Медленно-медленно подняла руку и с изумлением увидала десятки тонких, тоньше волосинки, ниточек, идущих от руки в землю.

Где-то под землёй спрятался источник силы, и она нашла его.

Её сон может стать явью. Она может остаться здесь и стать Древом. На это уйдут месяцы или даже годы, но она точно знала, что сможет стать новым Древом.

Сытая, довольная, сильная.

Она огляделась, насколько позволяли нити. Хочет ли ей день за днём, месяц за месяцем, год за годом смотреть на то, что её сейчас окружает?

Нет. Ничего ужасного вокруг не было, но и ничего прекрасного тоже.

Алана закрыла глаза и мысленно обратилась к источнику. Нити задрожали — и перед её внутренним взором открылась огромная сеть, что связывала все Древа в мире. Сеть сияла и подрагивала. Десятки, сотни, сотни сотен Древ и источников поменьше. Возле каждого ручья, каждой реки и озера под землёй есть сила. И если очень захотеть, можно найти её.

А если захотеть, то можно и оторваться от неё.

Алана резко села, обрывая нити.

Теперь ей хватит сил, чтобы идти дальше. Чтобы найти место, которое она назовёт своим домом. Чтобы увидеть весь мир.

Когда однажды она станет Древом, она расскажет своим детям тысячи историй об орхиях и бродягах, о дальних странах, полных песках, и чужих легендах. Как разные народы называют одинаковые звёзды. О том, чего она сама ещё не знает.

А чтобы отправиться в путь, нужно оторваться от корней.

Однажды рыцарь...

Однажды Рыцарь шёл по следу Зверя. Была зима, и отпечатки лап глубокими ямами виднелись на снегу. А ещё Зверь был ранен — и капли крови на белом Рыцарь видел ещё лучше.

Рыцарь знал, что скоро настигнет Зверя и сразится с ним. И обязательно победит, ведь зло не может остаться безнаказанным — так гласит кодекс Ордена Бродячих Защитников.

Когда люди лендлорда рассказали ему, что ужасный монстр повадился похищать юных красавиц — непременно златоволосых и чистых душой и телом, — Рыцарь сразу понял, что должен убить чудовище.

Стража лендлорда сумела заманить Зверя в ловушку, но коварная тварь вырвалась и убежала. Благо, по глубоким следам и алым каплям монстра не нашёл бы разве что слепец.

Лес становился всё гуще, но Зверю нигде не скрыться. Рыцарь прибавил шагу.

След вновь вильнул, прячась за густыми елями, и Рыцарь почувствовал: вот сейчас!

Осторожно, но не таясь — наверняка Зверь давно его услышал — он обогнул громадную ель и очутился на поляне. Посреди подтаявшего снега рухнувшим пугалом лежал, раскинув руки, человек в тёмном костюме.

Первым порывом Рыцаря было убрать меч в ножны и поспешить на помощь: видно, монстр напал на несчастного. Но сначала Рыцарь настороженно огляделся: вдруг где-то рядом затаился Зверь?

По словам стражников и напуганных горожан, тот походил на исчадие Ада, какими их изображают на фресках в старых соборах: острые рога, горящие пламенем глазищи, поросшее чёрным мехом огромное тело и здоровенные когти.

Ему показали истерзанный монстром труп стражника: отметины когтей на доспехе и теле несчастного впечатляли.

Но никаких исчадий на поляне не было. Следы и кровавые пятна прерывались у ног человека. Куда мог подеваться Зверь?

Рыцарь посмотрел вверх, но пасмурное небо не дало ответов. Он подошёл ближе к лежащему и внимательно рассмотрел странного незнакомца. Светловолосый, одетый не по сезону легко. Совсем юный, почти ребёнок.

Снег вокруг пропитался кровью. Мальчишка тяжело дышал. На негромкий оклик не ответил, даже глаз не открыл.

Может, Зверь провалился в Ад, из которого и пришёл в этот мир? Или вселился в этого несчастного, словно злой дух?

Рыцарь шагнул ещё ближе — и тут мальчишка распахнул глаза и закашлялся, сплёвывая на снег кровь.

Глянул дикими глазами по сторонам, заметил Рыцаря и прохрипел:

— Убивать пришёл? Ну! Давай!

Рыцарь ожидал львиного рёва или змеиного шипения — человеческая речь удивила его несказанно.

— Эй, тебя Зверь ранил? Куда он делся?

Парнишка попытался подняться и закашлялся снова Его тело дёрнулось, словно в агонии. Раз. Другой. Третий — и вот на снегу перед изумлённым Рыцарем вытянулся щенок.

Чёрный, с белыми отметинами над глазами. Здоровенный — с телёнка, не меньше. Но никаких рогов, да и такими когтями, как у него, не разворотишь доспех стражника.

Оборотень приподнялся на лапы, оскалился, но вместо рыка получился скулёж. Рыцарь смотрел в тёмные умные глаза — и видел не монстра, а щенка.

— Ты — Зверь? Ты похищаешь девушек?

Оборотень яростно замотал головой: движение вышло слишком сильным — он упал на бок и уже не сумел подняться.

Дёрнулся, снова становясь человеком.

— Нет... я за ним пришёл... моя сестра...

Новая судорога прошла по телу мальчишки — и снова щенок заскрёб лапами снег.

Что же делать? Не драться же с этим.. щенком? Он ранен и слаб. Он не похож на монстра. Куда ему девушек похищать? Такому мелкому — хоть он и здоровенный — за своим хвостом бы гоняться да играть.

Когда-то у Рыцаря был пёс, лохматый, дурашливый и отчаянно смелый. Рыцарю было восемь, когда пёс защитил его от бешеной росомахи. Дрался с ней, пока не прибежали псари и егеря и не добили злую зверюгу. Верный пёс, умирая, так же смотрел на Рыцаря. И так же стыла кровь на снегу.

Рыцарь убрал меч в ножны, достал из поясной сумки кусок вяленого мяса, осторожно опустился рядом с оборотнем и медленно протянул руку с угощением.

— Ешь.

Щенок настороженно следил за человеком. Схватил мясо и принялся жевать. Длинный хвост дёрнулся туда-сюда — спасибо!

— Ты тоже ищешь Зверя?

Оборотень перестал жевать. Уставился на Рыцаря, кивнул.

— Ты сказал “сестра” — она пропала?

Щенок снова кивнул.

— Она тоже оборотень?

Нет.

— Люди лендлорда сказали, что монстр ушёл в лес и показали твои следы.

Оборотень оскалился и слабо зарычал.

— Тихо, тихо, — Рыцарь примирительно поднял ладонь. — Я понял, что монстр не ты. Ты знаешь, кто похитил твою сестру?

Снова кивок.

— Хорошо. Можешь стать человеком?

Оборотень помотал ушастой головой, проглотил остатки мяса и аккуратно ткнулся носом в поясную сумку.

— Поесть нужно? У меня остался хлеб и немного сыра. Вот, держи.

Рыцарь задумчиво уставился на ели, окружающие поляну: кто же на самом деле похищает девушек?

Щенок вдруг вскочил — надо же, уже крепче стоит на лапах! — и зарычал, глядя туда, откуда недавно пришёл Рыцарь.

Вскоре и человек услышал хруст снега под ногами. Юный оборотень вздыбил шерсть на загривке, оскалился. Рыцарь на всякий случай вытащил меч.

Из-за мрачных елей вышли двое. Сам лендлорд в роскошном меховом плаще и здоровяк-слуга.

— Ещё не расправились с монстром, сэр Рыцарь? — у господина лендлорда низкий голос и тяжёлый взгляд. — Значит, мы верно рассудили, что вам понадобится помощь.

Он кивнул слуге, и тот вынул из-за пояса охотничий кинжал и топорик.

— Посторонитесь, сэр Рыцарь. Зверь должен умереть здесь и сейчас.

— Этот оборотень не виноват в пропажах девушек!

— Откуда вам знать? Оборотни коварны и жестоки. Отойдите, сэр Рыцарь! — голос лендлорда зазвенел сталью.

Парнишка обратился человеком и закричал:

— Это ты монстр! Ты пахнешь кровью и смертью! Где моя сестра?

Кинулся было к лендлорду, но Рыцарь ухватил его за плечо.

Мужчина в роскошном меховом плаще рассмеялся.

— Ох, давно так не веселился! Собачье отродье будет называть меня монстром! Велю ошкурить тебя и пустить на воротник.

Он посмотрел на Рыцаря:

— Последний раз говорю вам: отойдите. А не то — вот печаль! — благородный Рыцарь погибнет от когтей Зверя.

Лендлорд почти незаметно кивнул — и слуга кинулся на Рыцаря и мальчишку. Рыцарь ждал этого: отшвырнул парнишку себе за спину и принял кинжал нападавшего на лезвие меча. Уклонился от топорика, пнул слугу в живот.

Слева мохнатой молнией скользнул обратившийся мальчишка, прыгнул на лендлорда. Тот легко уклонился.

Дальше смотреть некогда. Назад и вправо. Вперёд. Взмах мечом. В сторону. Толчок. В сторону. Вперёд. Рывок. Лезвие рассекло куртку слуги, погрузилось в плоть и завязло в рёбрах. Дёрнуть на себя. Уклониться от кинжала. Оттолкнуть нападавшего. Освободить меч. Глянуть на мальчишку: живой. Принять кинувшегося слугу на лезвие. Увернуться от топора. Вот пропасть! Задел! Рука обагрилась кровью, но это потом. Добить врага.

— Вот так-так, сэр Рыцарь, — произнёс лендлорд, и насмешка в его голосе плохо прикрывала злобу. — Убиваете людей на пару с монстром? Нехорошо.

Рыцарь ответил бы, но короткая яростная схватка выжала немало сил. Дыхание сбилось. Немилосердно разболелась голова. Онемела раненая рука, тёплая от крови.

“Пресвятой защитник, заступник заступников, не оставь меня в час тьмы и скорби...”

— Что ж, видимо, ужасный Зверь сожрал не только бродягу Рыцаря, но и моего верного слугу! — лендлорд с фальшивой скорбью покачал головой. — Только вам не кажется, что тела убитых зверем должны выглядеть иначе, сэр Рыцарь?

Лендлорд выдернул из-под одежды длинный шнурок, на конце которого закачался светящийся багрово-красным амулет — перевёрнутый знак защиты. Амулет полетел на землю, и вокруг лендлорда закружился чёрный вихрь.

Лицо мужчины исказилось: вытянулся рот, обнажая острые зубы, засветились адским пламенем глаза. Заострились когти на ставших непомерно длинными руках. Пробились сквозь густые седые волосы чёрные рога.

“...дай мне сил одолеть зло во всяком виде, во всяком слове, в мыслях своих и чужих...”

Лендлорд заговорил — странно, но голос его совсем не изменился:

— Эй, мальчишка, иди сюда: я принесу твою глупую голову твоей сестрице и заставлю её целовать твои мёртвые глаза!

Щенок зарычал и бросился на монстра. Тот расхохотался и встретил оборотня ударом огромного кулака под дых. Рычание сменилось жалким вскриком. Щенок отлетел в сторону, ударился о дерево и без движения упал в сугроб, к корням.

“...не оставь, Пресвятой защитник, нуждающихся. Помоги!”

Меч Рыцаря засветился бледно-голубым.

Монстр заревел и бросился на Рыцаря. Чёрные потоки злой силы, вихрящиеся вокруг лендлорда, не давали Рыцарю добраться до чудовища. Светящийся меч вяз в чёрных сгустках, а когти монстра рвали и доспех, и плоть, стоило чуть зазеваться.

Сотни обликов у зла: демоны и духи, проклятые вещи и тёмные колдуны, и всё, что могут Бродячие Защитники — сражаться до последнего вздоха, защищая тех, кто сам себя защитить не может.

Бей, Рыцарь, бей! Пусть ради одной прорехи в сгустках тьмы приходится ударить десять раз. Пусть выдёргивать меч из текучих потоков всё труднее. Пусть кровь струится по обеим рукам, по лицу, застилая взор, пусть уже не получается уворачиваться, ведь на правую ногу не наступить как следует. Но не останавливайся! Бей!

Ведь меч пока светится. Ведь монстр, побеждённый здесь, больше никого не украдёт и не замучает. А щенок — он ещё дышит, ты ведь знаешь — найдёт свою сестру, и они убегут туда, где нет монстров.

Бей, чтобы щенки могли беззаботно ловить свои хвосты, не ожидая пинка. Бей, чтобы девушки гуляли, не опасаясь похитителей и насильников. Чтобы зла стала меньше.

Не сдавайся. Бей.

Монстр рычит. Монстр лижет когти, испачканные в твоей крови. Монстр жаждет твоей смерти.

Но ты не сдавайся. Бей.

И вихрящаяся тьма понемногу тает по ударами светящегося меча. Тонкие прорехи от каждого удара — не больше волоска. Но Рыцарь бьёт, не думая защищаться и унимать кровь, и трещинок всё больше.

Светящийся меч пронзил наконец тёмную защиту и рассёк тело монстра. Тот вытаращил алые глаза в немом изумлении и рухнул.

Рыцарь улыбнулся бледными губами, шагнул в сторону дерева, под которым зашевелился в сугробе щенок, и тоже упал.

Последнее, что он услышал:

— Не умирайте, пожалуйста! Я знаю, что делать. Вы только не умирайте!

...Когда Рыцарь открыл глаза, мир вокруг полнился новыми запахами и звуками. Рядом сидел встревоженный мальчишка. Рыцарь поймал его взгляд, усмехнулся и сказал:

— Идём за твоей сестрой.

Королевский подарок

Подарок сэру Алаверу совершенно не понравился. Но Его Величество выжидательно приподнял бровь — и рыцарю пришлось почтительно поклониться и пробормотать:

— Такая честь, такая честь... благодарю!..

Его Величество кивнул и продолжил:

— Так вот, это последняя разработка Министерства техномагии и лично почтенного сэра Гвиса!

Придворные восторженно заахали, а старик Гвис поправил очки и поглядел на Первого рыцаря с ехидной улыбочкой.

— Такая честь... — повторил рыцарь.

— Берите, сэр Алавер! — с позволения Его Величества в разговор вступил старый техномаг. — Когда вы его коснётесь, он активируется... включится, проще говоря. Этого чудесного попугайчика нужно посадить на плечо, дабы он мог коснуться вашей кожи и послушать биение вашего сердца. Он настроен на вас, сэр рыцарь!

Сэру Алаверу стало совсем тошно.

Попугайчик, собранный из тоненьких позолоченных проволочек и маленьких шестерёнок, был богато инкрустирован драгоценными камнями всех цветов. Внутри светилось жёлтым магическое ядро игрушки. Такая птичка больше подошла бы богатой даме, чем рыцарю. Позорище! Ещё и биение сердца будет слушать. Настроен он, видите ли! Тьфу!

Однако дольше медлить было нельзя — сэр Алавер протянул руку, взял птичку и посадил на плечо. От его прикосновения игрушка “ожила”: моргнула круглыми изумрудными глазами, встрепенулась, и, очутившись на плече, принялась почти невесомо, но неприятно топтаться.

— Посмотрите, как прекрасно! — самодовольно заявил Гвис. — Кинетическая модель — последняя разработка...

Придворные, не особо вникая в слова старого техномага, принялись восторгаться птичкой, а та прижалась к шее сэра Алавера и удивительно немелодичным голосом, похожим на голос своего создателя, произнесла:

— Биение сердца — сто два удара в минуту. Повышено. Дыхание — двадцать три раза в минуту. Ускорено. Рекомендация — успокоиться.

Рыцарь готов был сорвать мерзкое создание с плеча, бросить на пол и растоптать.

Неужели это всё потому, что он чуть не проиграл последний Летний турнир?! Но ведь не проиграл! Хоть вёрткий сэр Харрис и был на диво ловким, но сэр Алавер его одолел. Не так стремительно, как, наверное, того хотелось бы Его Величеству, но всё же сэр Алавер в шестой раз стал лучшим мечником Норфлейма, маленького королевства на северной окраине Империи.

После этого турнира рыцарь впервые задумался: не пора ли остепениться, жениться, там, или ещё что. Не вечно же на потеху почтенной публике прыгать с мечом. Не мальчик уже.

Собственно, об этом он и хотел поговорить сегодня с Его Величеством. А теперь ходить ему неведомо сколько с этим... попугаем!

— И это ещё не всё! — Его Величество повысил голос — придворные тут же замолчали. — Сэр Алавер, с радостью сообщаю вам, что вы поедете в столицу Империи — солнечную Катаранию!

По залу пронёсся шёпот: неужели?..

— Да-да, дамы и господа, — улыбнулся Его Величество, — Норфлейм примет участие в Больших Имперских Играх! Двадцать лет мы не участвовали в Играх — пора показать, чего мы стоим!

Его Величество поднялся с трона, воинственно потрясая кулаком. Придворные повскакивали со своих мест. Аплодировали, кричали, смеялись.

В поднявшемся шуме никто не услышал, как попугайчик на плече сэра Алавера сказал:

— Биение сердца — сто двадцать три удара в минуту. Повышено. Дыхание — двадцать девять раз в минуту. Ускорено. Рекомендация — немедленно успокоиться. Дыхательные упражнения. Вдох...

Сэр Алавер и сам не слушал, что бормочет птица.

Большие Имперские Игры в Катарании! Любой рыцарь Норфлейма мог только мечтать попасть туда.

Любой, но не сэр Алавер.

По дороге домой он глядел в окно самоходной кареты — дорогая игрушка последней модели — и предавался мрачным размышлениям. О себе, о рыцарях Катарании, о годах, которые уходят безвозвратно, о лишних двадцати фунтах, из-за которых он уже не так прыток, о мерзкой механической птице — словом, обо всём понемногу. Ах, если б можно было не ехать на эти Игры!

...Следующие три недели стали сущим адом. Проклятый попугай будил первого рыцаря Норфлейма с первыми лучами солнца, напевая скрипучим голосом что-то о радости утра и новых свершениях. Заткнуть гадкую птицу оказалось совершенно невозможно. Если только сломать, но ломать подарок Его Величества точно не стоило.

Едва сэр Алавер собирался порадовать себя прекрасным огромным куском изумительно прожаренной жирной свинины с грибным соусом и тушенным в сметане картофелем, мерзкая птица начинала вещать о превышении нормы жиров и ещё о чём, совсем не понятном: что-то о микролементах, сбалансированном питании, какой-то канцрагенной угрозе. Аппетит пропадал напрочь. Пить вино птица тоже мешала. Эль не одобрила. Пироги с потрохами, колбаски с салом и даже скромный омлет из восьми яиц — нет, нет и нет!

Сэр Алавер пробовал обмануть негодную птицу: велел кухарке готовить свинину, но называть её курицей и подавать как курицу, мелко порубив и смешав с тушёными овощами. Однако попугай оказался хитрее: первую порцию отверг, едва рыцарь начал обедать, а вторую разрешил, но только потому, что мясо в ней было сухим и совершенно невкусным.

Покусилась птица и на святое — дневной отдых сэра рыцаря. Ведь так приятно предаваться ничегонеделанию. Например, читать заботливо сложенные слугой на журнальном столике газеты. Политику сэр Алавер лениво пролистывал, светские хроники тоже, а вот новости спорта читал с интересом: гонки на самоходных повозках — потешная идея, скачки предлагают проводить на механических конях — что за ерунда! Только на скачках сейчас и можно увидеть живых коней! Или вот: сделать шахматы частью рыцарского турнира! Сэр Алавер так смеялся, что чуть не скатился с дивана. Нет, в шахматы он играть умел, но представить себе рыцаря, гордящегося званием не мечника, не наездника, а шахматиста, не мог, как ни старался.

Птица давала ему полчаса. А потом, скрипя и ворча, как её изобретатель, гнала рыцаря на тренировку. Рыцарь даже выругаться как следует не мог: кто знает, не следит ли за ним старый Гвис или даже сам Его Величество через этого попугая?

А ведь в глубине души Первому рыцарю Нормфлейма хотелось не готовиться к этим чёртовым Играм! Сам себе сэр Алавер объяснял своё нежелание просто: или он уже достаточно хорош, чтоб представлять Норфлейм хоть завтра, или пусть катятся к дьяволу!

Птица заставляла лучшего рыцаря королевства бегать по утрам, приседать, махать мечом как юнца, только мечтающего о рыцарстве, кувыркаться и отжиматься. Попугай не отставал, требуя бегать по часу на рассвете, тренироваться не менее трёх часов днём и с полчаса разминаться по вечерам.

А когда сэр Алавер проводил взглядом прелестную новенькую подавальщицу в любимой таверне, птица проскрипела в самое ухо:

— Дурную болезнь подхватишь!

Так что ко дню отъезда в Катаранию сэр Алавер сбросил семнадцать лишних фунтов, с лёгкостью взбегал на лестницу Тысячи праведников, приобрёл здоровый цвет лица и был совершенно не в духе.

В газетах, которые ему удавалось читать урывками, писали, что вся Империя готовится к нынешним Большим Играм. Не только Норфлейм, но и четыре соседних северных королевства возвращались к Играм после двадцатилетнего перерыва, и общественность предвкушала грандиозное шоу. Журналисты брали интервью у экспертов по рыцарскому спорту, предлагали делать ставки, публиковали ободряющие и ругательные письма публики, разогревая и без того заметный интерес.

Почему северные земли два десятка лет не допускались на Игры, сэр Алавер знал лучше многих. Северные рыцари тогда держались не лучшим образом, и Император обвинил их в том, что Кубок Доблести ушёл в соседнюю южную страну. Этих соседей Император год спустя захватил и Кубок вернул, но рыцарям Норфлейма, Нордалля и другим северянам на двадцать лет было запрещено появляться на Больших Играх.

Двадцать лет прошло, а он помнил тот день так, будто это было вчера. Его отца привезли с Игр в Катарании калекой. Ни лекари, ни техномаги не смогли помочь сэру Вистану — и он за какие-то два года постарел, обрюзг и тихо спился. В редкие минуты нетрезвой откровенности он доверительно шептал сыну:

— Колдуны они, эти южане... Никак честному рыцарю с южанами не справиться! Никак! Чтоб они провалились, и Катарания эта, и юга...

Так что ехать на Игры сэр Алавер совсем не хотел, ведь там придётся столкнуться с южанами. Он даже себе не признавался, что его пугала встреча с теми, кто сделал из его могучего отца жалкого хромого пьяницу.

Птица на плече то и дело советовала ему успокоиться, но сэр Алавер не слушал и даже позволил себе напиться по пути в Катаранию. Все три дня пути пил, невзирая на ворчание попугая. Четвёртый день проспал, пропустив торжественный въезд в столицу, и плохо помнил, как попал в гостиничный номер.

Утром сэр Алавер проснулся разбитым. Болела голова, ныл желудок, а из настенного зеркала на него уставился лохматый красноглазый упырь очень смутно похожий на Первого рыцаря Норфлейма.

Попугай тоже был вялым, словно и у него было похмелье. Не разбудил хозяина ни свет, ни заря, а в какой-то полудрёме дождался, пока рыцарь проснётся сам. Когда сэр Алавер взял его и уже привычно посадил на плечо, тот еле слышно пробормотал:

— Требуется подзарядка.

Вот так-так! И как его заряжать? Инструкций сэру Алаверу не давали. Раньше пичуга никакой подзарядки не просила.

А может, ну его? Можно ведь сейчас пойти опохмелиться: вроде как Катарания славится своими медовыми винами и фруктовыми настойками. Ну и пиво со всей Империи сюда везут. А попугай пусть тут полежит. Потом сэр Алавер повинится перед Его Величеством, что недосмотрел за ценной игрушкой, зато сейчас можно будет с наслаждением напиться, наесться жирного и жареного, позабавиться с какой-нибудь местной красоткой. Потом пусть Его Величество ругается, но ведь сэр Алавер и сам уже задумался о том, чтобы уйти на покой.

Взгляд сэра Алавера снова упал на зеркало. Нет, не нравится ему этот упырь. Ладно, сходить развеяться надо однозначно, а уж на улице видно будет, идти ли в пивную или в парк на пробежку.

Знойная Катарания ослепила рыцаря ярким солнцем. Он прищурился, чихнул, вдохнув непривычный аромат цитрусов, незнакомых пряностей и далёкого моря. Огляделся.

Ярдах в трёх от него стояли облачённые в шелка статные воины. На тяжёлых кожаных поясах висели ножны с настоящими, боевыми мечами — сэр Алавер не перепутал бы оружие с игрушками, которыми любят баловаться богатенькие юнцы.

Один из них, молодой и особенно роскошно одетый, презрительно сощурил тёмные глаза и что-то сказал спутникам. Они повернулись и уставились на встрёпанного помятого чужака.

Тот, что увидел сэра Алавера первым, холодно улыбнулся и процедил на общем наречии, негромко, но так, чтобы его точно услышал чужак:

— Что с них возьмёшь — северяне!

В последнем слове смешались высокомерие, снисходительность, брезгливость и ощущение собственного превосходства. Сэр Алавер застыл, вперив тяжёлый взор в наглеца. Затем выдавил из себя кривую усмешку: мол, северянин — это звучит гордо!

— На этих Играх нам беспокоиться не о чем, — снова неприятно улыбнулся молодой южанин.

Его спутники переглянулись и продолжили беседу.

Сэр Алавер почувствовал раздражение, хотя, признаться, он и правда выглядел сегодня не лучшим образом. Но вот так говорить о рыцаре? О профессиональном бойце, годы отдавшем на то, чтобы стать лучшим? О том, кто, как и ты, приехал защищать честь родного края в честном бою? Да эти южане просто болваны! Как там говорил отец: колдуны? Не колдуны, а болтуны! Мы ещё посмотрим, кто кого!

Сэр Алавер ощутил прилив сил и помчался на поиски парка или тренировочного поля. Попугай из последних сил цеплялся за плечо рыцаря, даже не пытаясь учить хозяина жизни.

Привычное к тренировкам тело вскоре изгнало головную боль и ломоту в костях. Сэр Алавер, почти случайно нашедший тренировочное поле, скакал, приседал, отрабатывал стойки, кувыркался и отжимался.

Удивительно, но сейчас он чувствовал себя лучше, чем перед Летним турниром в Норфлейме. Легче, подвижнее и даже моложе.

Неужели это всё благодаря попугаю? Как он, кстати? Сэр Алавер успел испугаться, что, забывшись, уронил и испортил птицу, но попугай взмахнул крылышками и заявил:

— Отличная работа! Вы вернулись к рекомендованному режиму тренировок!

Норфлейм техномагами гордится не зря. Куда там южному колдовству!

До Игр два дня. И когда они наступят, он, сэр Алавер, будет готов. Он не проиграет нахальным южанам.

Большие Игры — это не только рыцарские поединки. Тут сражаются наездники и бойцы, мечники и лучники, поэты и музыканты. Три арены отводятся под сражения: Длинное поле, где в первый день проводят скачки, а во второй — соревнование стрелков, Бранное поле для мечников и рукопашников и Малая сцена для тех, кто сражается словом и звуком.

Сэр Алавер — лучший меч Норфлейма — в первый день осматривался. Скачки и рукопашные бои перемежались экзотическими танцами, выступлениями заклинателей огня и укротительниц жутких заморских змей.

Сотни, нет, тысячи зрителей бродили между аренами, обсуждая бойцов и музыкантов, покупая орехи в меду и ломкий фруктовый лёд. От непривычного зноя и бесконечного гомона толпы у сэра Алавера разболелась голова, и попугай велел ему отыскать тенистое место, раздобыть чистой воды и заняться дыхательными упражнениями. Эти упражнения раздражали рыцаря невероятно, но, надо признать, здорово помогали успокоиться.

Знакомые северяне звали его к пузатым пивным бочонкам, возле которых столпилось изрядное количество народу, но сэр Алавер не пошёл.

Вот и второй день. День сражений мечников.

Доспехи сияли. Приятно оттягивал руку меч. Сэр Алавер готов.

Ветер трепал разномастные стяги над Бранным полем. Одиннадцать стягов северных, западных и восточных королевств и княжеств и пять столичных — по количеству рыцарей, которым предстоит сражаться сегодня и завтра. Сэр Алавер сразу выцепил взглядом родной тёмно-синий стяг с тремя белыми звёздами посредине — гордость, честь и отвага Норфлейма!

В украшенной цветами роскошной ложе за Играми наблюдает пожилой Император и его семейство. Рядом ложи глав королевств — сэр Алавер отсалютовал Его Величеству, получив в ответ благосклонную улыбку. Мы покажем, на что способен Север!

В первом бою воин Норфлейма сошёлся с западным рыцарем. Тот был неплох, но, право слово, неужто на западе забыли, как сражаться? Противник поддался на простейший обманный замах, подставился под удар — и, будь это настоящая битва, уже лежал бы, истекая кровью. А так сэр Алавер лишь обозначил удар в шею, и судьи, следящие за ходом боя, разом вскинули стяги Норфлейма. Победа!

Второй бой оказался сложнее. Теперь в битве сошлись победители первых раундов, и противником сэра Алавера жребий назначил знакомого нордалльского рыцаря. Дрался он хорошо — за родной север не было стыдно. Первому рыцарю Норфлейма нужно было лишь следить за дыханием и не думать о том, что перед ним свой, земляк.

Нордаллец был чуть легче и моложе лет на пять. Видимо, это и сыграло с ним злую шутку: решил, что сможет стремительной серией ударов одолеть тяжёлого взрослого противника. Не вышло. Сэр Алавер легко уклонился от “огненной мельницы”, позволив противнику тратить силы на пустое размахивание мечом. А потом неожиданно принял атаку на жёсткий блок, так, что от мечей искры полетели, сократил дистанцию и перешёл в наступление. Противник сбился с ритма и уже едва успевал блокировать удары. Сила на силу выигрывал опытный и тяжёлый рыцарь Норфлейма. Наконец сэр Алавер продавил защиту нордалльца трехочковым касанием в правое плечо и тут же закончил поединок косым восходящим ударом слева — “коса смерти”.

В реальном бою клинок вошёл бы под пластину доспеха, но на турнире лишь прочертил светящуюся алую полосу от бедра до шеи.

Трибуны взвыли. Нордалльские разочарованно, остальные — восторженно.

Сэр Алавер вернулся к своему месту, где сидел слуга с попугаем. Птица вывернулась из чужих рук и взлетела на плечо хозяина.

— Пульс — сто ударов в минуту. Дыхание — двадцать один раз. В боевых условиях показатели в норме. Ранений нет. Физическая форма соответствует стандартам возраста и пола на девяносто три процента.

Рыцарь довольно хмыкнул: всё ещё хорош! Не так и вреден оказался подарок Его Величества.

Впереди третий бой — и если сэр Алавер его выиграет, то он сразится за титул Лучшего Мечника Империи и Кубок Доблести. Об этом титуле мечтал отец до того, как стал калекой. Об этом титуле мечтал сам Алавер, когда был ещё совсем малышом. Потом тоже мечтал, но почти понарошку: ведь двадцать лет тогда казались бесконечностью.

— Рекомендованы дыхательные упражнения...

Да-да, не стоит отвлекаться перед боем. Вдох. Считаем до пяти. Выдох. Считаем до пяти. Вдох...

Потом были танцы очаровательных восточных красавиц и демонстрация достижений техномагов со всех концов Империи. Поговаривали, что здесь, в Катарании, всё больше зрителей собирают бои не живых рыцарей, а собранных техномагами человекоподобных машин. Сэр Алавер себе такого не представлял и представлять не собирался. Рыцарский спорт существовал веками — и должен существовать всегда! Меняются доспехи, правила, оружие, но рыцари остаются рыцарями.

Третья битва свела Первого рыцаря Норфлейма с тем молодым южанином, что презрительно усмехался, глядя на похмельного северянина возле гостинцы.

Сейчас южанин уже не выглядел бестолковым франтом, но усмехался всё так же неприятно. Первые поединки, похоже, дались южанину легко — ни следа усталости. Лёгкий, подвижный, гибкий, как змея, и такой же опасный.

Сэр Алавер ответил противнику спокойной полуулыбкой, хотя сердце забилось быстрее, чем следовало бы — это он почувствовал и без всякой птицы. Некстати вспомнился пьяный отец, бессильно грозящий кулаком полуденному солнцу: “Колдуны проклятые!” Алавер отогнал видение и постарался сосредоточиться. Вдох. Сосчитать до пяти. Выдох.

Противники двинулись по кругу, не спеша вступить в бой.

Южанин развлекался. Его шаги были похожи на танец. Вес доспеха он будто и не замечал вовсе. Он собирался не просто победить — победить играючи, легко и красиво.

Больше всего рыцарю сейчас хотелось броситься на врага. Вмазать вопреки всяким правилам, кастетным ударом латной перчатки в лицо, стереть эту мерзкую ухмылку! Но опыт пока ещё удерживал его от необдуманного броска. Броска, которого противник наверняка ждёт. “Выдох, вдох!” — голос отца в голове сменился голосом попугая, так похожим на голос старого техномага. Южанин продолжал кружить. Насмешливая ухмылка потихоньку сменялась злостью. Трибуны недовольно гудели.

Сэр Алавер чуть улыбнулся и сменил стойку. “Ждёшь моей атаки? Не дождёшься! Иди сюда сам!”

На “приоткрывшийся” левый бок южанин не купился. Атаковал стремительной серией справа, сверху, снизу, которую сэр Алавер без труда отбил, и тут же снова разорвал дистанцию, не дожидаясь контратаки. Ещё одна серия — и снова отход.

Рыцарь Норфлейма стоял как скала — и атаки южанина разбивались как брызги об его защиту. Но, постоянно защищаясь, никак не достать слишком быстрого противника. Поединок затягивался, трибуны недовольствовали.

На следующей сходке сэр Алавер неожиданно отступил, заставляя противника сделать несколько лишних шагов. Южанин сбился с ритма, но скорость атаки только выросла. Он разозлился и, поняв, что лёгкой победы не будет, пытался взять скоростью. Северный рыцарь с трудом успевал отбивать яростные удары. На контратаку попросту не было времени.

Нужно было что-то менять. Сэр Алавер принял решение. Отбил очередную атаку скользящим блоком, в надежде, что враг потеряет равновесие, и ушёл в сторону, переходя в контратаку — рискованную, на грани провала.

Трибуны взвыли. Клинок южанина врезался в локтевое сочленение доспеха, едва не заставив противника заорать. Левую руку будто на огненное копьё насадили, от пальцев и до самого плеча. Но и на доспехе южанина высветилась алая полоса от левого подреберья до ключицы. Десять очков против трёх. Победа Норфлейма.

Левая рука почти перестала ныть, и если ею не двигать, то всё хорошо. А вот если попробовать поднять руку, в локоть будто спицу втыкали. Но, помнится, пять лет назад ему куда сильнее досталось на Летнем турнире Норфлейма — и ничего, живой-здоровый.

Не успел сэр Алавер опуститься на стул, как глашатай торжественно объявил:

— Объявляется последний бой мечников Больших Игр! Первый претендент — любимец публики, сэр Карвин!

Зрители довольно завопили, приветствуя кумира. Аплодисменты сотрясли воздух. Сотни ног затопали, порождая дрожь земли.

— Его соперник — удивительный северянин, лучший мечник королевства Норфлейм, сэр Алавер!

Кто-то одобрительно закричал, но эти крики потонули в настороженной тишине: жители Катарании вовсе не желали победы чужаку с окраин Империи.

Попугай уселся на доспех и, едва дотронувшись до кожи хозяина, захлопал крыльями:

— Пульс — сто восемнадцать ударов. Повышен! Дыхание — двадцать пять. Ускорено! Повреждения значительны: ушиб, растяжение связки, возможно, трещина кости. Рекомендовано вызвать медика! Детали будут сообщены специалисту. Вызвать медика!

Ерунда! Ему бы отдохнуть. Глотнуть воды. Сесть и вытянуть ноги. Подышать так, как обычно советует попугай. А потом можно сражаться с кем угодно.

— Нам доложили, — после паузы произнёс глашатай, — что сэр Алавер ранен. Согласно регламенту, он может отказаться от этой битвы.

Подошедший Гвис нахмурился и велел послушать птицу:

— Вам всего один бой остался, сэр Алавер. Даже если вы не выйдете на арену и сопернику засчитают техническую победу, всё равно Норфлейм будет на втором месте! Это честь! Отец гордился бы вами!

Вокруг загомонили зеваки, слуги, чужие рыцари.

— Что решил северный гость? — разнёсся над ареной голос глашатая.

Сэр Алавер не желал отступать. Этот бой — дело чести. Он снял с плеча попугая и сунул Гвису.

Огляделся. Вот Император — зря он тогда изгнал северян с Игр: северяне идут до конца — и двадцать лет назад отец и его товарищи наверняка сделали всё, что в их силах. Вот Его Величество — смотрит на своего лучшего рыцаря испытующе. Вот знамя Норфлейма — гордость, честь и отвага! Сэр Алавер не отступит.

Внутренний голос коварно шептал: а что, если ты не просто проиграешь, а покалечишься? Как отец? И никогда больше не сможешь держать меч и сражаться? Сопьёшься, даже не оставив наследника? Не надо...

Сэр Алавер поднялся и вскинул меч правой рукой.

— Ого, да этот северянин железный, дамы и господа! Бой через десять минут!

Толпа завопила, заулюлюкала. Рыцарь Норфлейма не мог понять, радуются они или негодуют, но это и неважно. Он будет сражаться. И если судьбе будет угодно, чтобы этот бой стал для него последним, — так тому и быть. Он примет и такой исход. Сэр Алавер и тогда будет сражаться: с собой, с чужой жалостью, с сожалениями и отчаянием. И он знает, что сможет победить.

Столичный сэр Карвин, невысокий, но крепкий, выглядел неплохо. Уверенно держал меч. Внимательно следил за каждым движением противника. А то, что берёг правую ногу, так ведь и ему предыдущие три боя не просто так достались.

Сэр Алавер улыбнулся и атаковал. Противник увернулся, не желая принимать вражеский меч на свой. Скользнул вправо, попытался провести удар “петля мертвеца”, но не сумел: когда надо было дожать “петлю”, отступил — не решился перенести вес на правую ногу.

Взмах, поворот — северянин использовал классическую “лестницу”. Сэр Карвин ушёл в оборону. Осторожничает. Устал ведь не меньше. Или дело не в этом?

Гомон толпы вокруг стал отдаляться. Не потому, что люди перестали кричать и улюлюкать, а потому, что их крики перестали что-то значить. Есть только он и сэр Карвин. Два рыцаря. Два меча. Две воли.

Заставим-ка сэра Карвина покружиться. Сэр Алавер подался влево и начал обходить противника, заставляя нагружать правую ногу. Сэр Карвин остановился и попытался сократить дистанцию. Северянин отшагнул: рискнёшь опереться на правую ногу для длинного выпада? Не рискнул.

Сэр Алавер уставился в лицо противника сквозь решётку забрала. Столичный рыцарь недоволен. Он устал. Он не знает, чего ожидать от северянина, — ему страшно.

Что ж, стоит рискнуть. Сэр Алавер снова атаковал. Противник бережёт правую ногу, да и вообще старается защищать правую сторону. Значит, надо перебросить меч в левую руку. И плевать на растяжение. Один удар, на который сэр Алавер готов поставить всё. Стать победителем. Защитить честь Норфлейма.

...и, может быть, победа поможет сгладить горечь поражения отца?

Вдох. Сосчитать до пять. Выдох. Сосчитать до пяти. Вдох...

Теперь и победа не важна, и даже прошлое, бросающее на настоящее густую тень. Только два человека. Два меча. Две воли.

Сэр Алавер провёл замах правой. Сэр Карвин уклонился от рассекающего воздух меча, и рыцарь Норфлейма перебросил меч в левую руку. Короткий быстрый удар сверху вниз. Не самый стремительный и не самый мощный, но неожиданный. Сэр Карвин, видя ранение противника, полагал, что ушёл в безопасную зону. Он до последнего не верил, что северянин будет всерьёз сражаться раненой рукой, а когда понял, спасаться было поздно.

Сэр Алавер поднял правую руку с мечом над головой: левая висела мёртвым грузом.

— Норфлейм!

Гул трибун обрушился на сэра Алавера. А вместе с ним — невыносимо яркий солнечный свет, резкие запахи и головокружение. Надо вернуться за советом к попугаю. Рыцарь сделал два шага в сторону своего места и упал бы, не подхвати его подбежавшие слуги, медики и сэр Гвис впридачу.

Все шумели, кричали, гомонили. На плечо уселся попугай, и рыцарь едва сумел разобрать в этом гвалте:

— Скорректировать режим в рамках процесса реабилитации?

В другое ухо тем же голосом ворчал Гвис:

— На реабилитацию месяцы уйдут! Потом-то будешь снова публику тешить, но стоило ли вот так надрываться?

Стоило. Определённо, оно того стоило.

Испытание

Адаши крался по предрассветному лесу. Бесшумной тенью скользил между темных стволов. Нырял под раскидистые ветви, не тревожа тёмную, густую хвою. Вдыхал лесные запахи: вязкой смолой пахло от вековых деревьев, пряный аромат кружил над цветущими венчиками чабреницы, терпкой горечью тянул лист рановника.

Всего час остался, чтоб найти Оленя-с-белым-пятном. Адаши знал, что найдёт — не может не найти! Но всё равно сердце билось гулко, а в самой глубине груди, там, где спит вторая душа, прятался крошечный комок тревоги: а вдруг не найдётся Олень? Придётся Адаши ещё год провести в мальчишках!

Всего на один удар сердца отвлёкся Адаши, представляя, как будут потешаться старшие братья и сероглазая Айлика, — и вот стоит на поляне в трёх шагах от замершего парня Олень-с-белым-пятном. Свершилось!

Адаши не удержал счастливую улыбку: вышел из Невидимой чащи покровитель племен, счёл достойным. Теперь нужно только подойти к нему, не спугнув дивного зверя, и дотронуться до Белого-пятна. Тотчас проявятся на коже юноши причудливые узоры, увидев которые каждый поймёт: не мальчик перед ним — мужчина.

А и пятно-то посредине широкой груди могучего Оленя — хороший знак!

Олень повернул голову, норовя ухватить мягкими губами листок рановника, и Адаши с изумлением увидал пятно на лбу.

Пятна на Олене в ночь посвящения появляются не просто так, а со значением. Голова, где бодрствует первая душа: тут пятно сулит славу и большое дело в будущем. Грудь, где спит вторая душа: здесь пятно обещает посвященному успех в делах, счастье и удачу. А уж два пятна — это точно к великим свершениям!

Адаши мягко двинулся к Оленю. Не шёл — плыл над сонной травой и голубыми цветками чабреницы. Плавно огибал кусты рановника. Глаз не сводил с Оленя. Уже руки протянул — коснуться пятен, как вдруг дивный зверь-покровитель вскинул голову, прянул ушами, рванул в сторону и исчез.

— А-а-аха-а-а! — закричал кто-то в кустах на той стороне поляны.

Дерзкий, яростный крик, полный весёлого торжества, обозлил Адаши донельзя. Парень кинулся в кусты, а навстречу ему выломился чужак из рода Лисов в пёстрой кожаной жилетке, какие носили все парни в их краях, и кожаных штанах, почти таких же, как на самом Адаши. Лис был рыжим и довольным. Впрочем улыбка исчезла с его лица, едва он увидел Адаши в ритуальном уборе из лебединых перьев и вышитой по вороту рубахе.

— Ты что тут забыл, птенчик? — фыркнул Лис. — Ступай своей дорогой. Я тут делом занят.

И махнул рукой, как ребенку: иди, мол, поиграй.

Адаши не выдержал и кинулся на чужака с кулаками. От злости даже ругаться не смог, хотя племенной речью владел лучше всех в своем роду.

Лис изумлённо вытаращился на обезумевшего парня, но ударить себя не позволил. Перетёк в сторону, пропуская задиру мимо, ещё и стукнул по затылку. Небольно, но очень обидно.

Адаши рыкнул и резко присел, стремясь подсечь Лиса и опрокинуть. Тот легко перепрыгнул через выставленную ногу и проворчал:

— Цэ-та, вот говорили же: дикари тут!

Адаши, позабыв о всяком благоразумии, прыгнул с земли. “Руки-крылья”! Лис, не ожидавший такой быстроты от крепкого, тяжёлого на вид чужака, уклониться не успел. Адаши повалил его и радостно оскалился, намереваясь выбить дурь из непочтительного незнакомца. Глаза у Лиса почернели от злости. Но что он собирался сделать, так и осталось загадкой.

Лес вокруг потемнел. Земля под драчунами дрогнула. Раз. Другой. Третий. В воздухе остро запахло кровью, железом и грозой. А затем жуткий пронзительный крик заставил Адаши упасть и скорчиться на земле рядом с недавним противником. Тот тоже зажал уши руками и зажмурился.

Крик прекратился так же неожиданно, как начался. Воздух вокруг снова посветлел, наполнился рассветными красками и привычными лесными запахами. Но что-то было не так.

Адаши медленно поднялся, встряхнул головой. С длинных тёмных волос соскользнул помятый ритуальный убор из белых перьев. Адаши бездумно подхватил его, не давая упасть на землю.

Лис, покачивая головой, словно после знатного удара в челюсть, тоже поднимался.

— Чуешь? — спросил он, принюхиваясь.

Адаши глубоко втянул воздух носом. Смола, хвоя, цветы... и тонкий запах грозы, железа и крови. Почти неуловимый. Он бы и не различил его, если бы внимательно не принюхивался.

— Что это? — голос у Адаши оказался хриплым, и он прокашлялся.

Чужак покачал головой:

— Не знаю. Надо пойти посмотреть. Что-то случилось.

Адаши бережно свернул убор перьями вниз и спрятал в пустое сорочье гнездо. Чуткие уши уловили далекие голоса в лесу — нечего белыми перьями привлекать внимание.

Глянул на Лиса, прижал палец к губам: молчи, мол. Тот кивнул, тоже прислушиваясь.

Тихо-тихо крались по лесу парни: Адаши тенью перетекал от дерева к дереву, Лис сгустком тумана стелился понизу, меж кустов.

Вскоре громче зазвучала незнакомая речь. Трое мужчин переговаривались о чем-то. Один голос был властным и уверенным, а два других звучали почтительно.

Кто-то тронул Адаши за локоть — парень чуть заметно вздрогнул и обернулся. Лис. И как сумел подкрасться так близко?

Лис наклонился и на ухо выдохнул:

— Пойду гляну. Будь здесь.

Адаши хотел ухватить глупца, удержать, но тот глянул хитро и... исчез!

Вот, стало быть, каково одно из умений рода Лисов.

Над всеми духами самый старший — Великий Олень-с-белым-пятном. Он на всей земле племён за порядком следит. А у каждого рода свой дух-покровитель. И каждый дух даровал своим детям-людям волшебные умения.

У Лебедей вот “руки-крылья”, чтобы быть быстрее, “лебединая песня”, чтобы слышали все, — их Адаши уже освоил. А ещё “полет лебедя”, “крепкий клюв”, “озерный танец” — ими ещё предстоит овладеть.

Умения старались другим родам не показывать, но всякое бывало.

Лиса не было долго. Солнце успело подняться выше макушек самых больших деревьев и начать неспешное восхождение к зениту. Адаши слушал вполуха, как щебечут птицы, цокают белки, шуршат в траве мыши и юркие ящерицы, и всё думал: пора или нет идти за непутевым Лисом?

Издалека почти невесомо потянуло костром.

Наконец Адаши решил: когда тень от куста рановника станет длинее на ладонь, он пойдёт за Лисом. Но тень только-только начала расти, как прямо перед носом Адаши появился Лис.

Встряхнулся, скинул со стянутых в длинных хвост рыжих волос приставший листочек и заговорил шёпотом:

— Там чужаки поймали Великого Оленя. Тихо ты, тихо! — схватил рванувшегося Адаши за плечо и продолжил:

— Смерти ищешь? Там шаман могучий. Или думаешь, простые охотники сумели Великого Оленя схватить? — Лис насмешливо изогнул бровь, и Адаши устыдился своего порыва.

Тут и правда подумать надо.

— Сколько их там?

— Чужой шаман. Два его прислужника и семь... хммм... — Лис задумался, пожал плечами и договорил:

— Семь странных слуг.

— Странных? — удивился Адаши.

— Да они будто и не люди: не пахнут человеком, двигаются как неживые, да и вообще, — парень махнул рукой, словно не мог подобрать слов, чтобы описать увиденное.

Взмах кисти Лиса напомнил Адаши о том, что случилось при их первой встрече. Он нахмурился и мрачно спросил:

— А зачем ты, дубина, орал на Великого Оленя? Не вопил бы так, глядишь, он бы успел уйти в Невидимую чащу.

Лис пожал плечами:

— Тебе не понять. Так нужно было. Посвящение у меня. Эх, если бы не эти чужаки, возвращался бы уже домой!...

— Ты мне посвящение испортил! — стиснул кулаки Адаши.

Лис изумленно уставился на него, развел руками и с наигранным удивлением произнёс:

— А у вас посвящения бывают? Ну и ну. Я-то думал: вас священный лебедь в макушку клюнет — и всё, мужчина!

Адаши очень захотелось врезать по наглой, усыпанной веснушками морде, но он не стал. Вместо этого буркнул:

— Что с тебя возьмёшь? Известно же: у вас, у Лисов, язык мелет, что лисий хвост. Пыли много — толку мало.

Лис фыркнул, но не обиделся. А жаль: хотелось Адаши хоть словом уязвить рыжего наглеца.

— У нас считается, что нужно догнать Великого Оленя. Кто сумел догнать и по боку хлопнуть — а лучше до рога дотронуться — тот и получил посвящение.

Адаши только головой покачал: каких только странных обычаев у соседей ни бывает! Догнать да хлопнуть — никакого почтения к Оленю-с-белым-пятном!

— А что Олень? — вернулся он к разговору.

Лис вздохнул:

— Оленя заперли в большую клеть из железа. Он лежит в углу будто раненый.

Плохо дело, очень плохо!

— Клетка, — продолжал Лис, — на большой повозке. Видно, они хотят увезти Оленя. Но пока развели костёр. Человеческие слуги шаману еду готовят. А те, другие, бродят вокруг поляны и зачем-то рвут траву, кусты, цветы. Тащат все шаману: тот смотрит да всё в сторону швыряет. Что ищут — непонятно.

Лис замолчал, вынул из поясного кошеля кусочек вяленого мяса и сунул в рот. Пожевал с задумчивым видом и сказал:

— Ладно, пойду обратно. Я и вернулся только затем, чтоб тебя предупредить. Ступай к своим — расскажешь, что мы тут узнали.

— А ты?

— А я буду спасать Великого Оленя. Не дело его в клетке оставлять.

Адаши возмутился до глубины обеих душ: надо же, этот наглый Лис думает, что он, Адаши, способен бросить Оленя-с-белым-пятном в беде и поручить его спасение какому-то рыжему?!

— Сам иди к своим, — буркнул Адаши.

— Ну, две головы лучше. Хоть вторая и птичья! — Лис усмехнулся, но, кажется, был и правда доволен тем, что не придется идти туда одному.

Разных племен дети, а все потомки Великого Оленя-с-белым-пятном. Значит, хоть не родные, но братья.

— Чужой шаман тебя не почуял? — спросил Адаши на ходу.

— Нет. Занят он чем-то. Волшбу неведомую творит.

До костра чужаков дошли быстро и скрытно.

Чужой шаман, завернувшись в длинный плащ из неведомого полотна, сидел в двух шагах от костра и всё на клетку поглядывал. И волшбу творил: водил палочкой по какой-то штуковине, лежащей на коленях. На носу у шамана блестели диковинные прозрачные кругляши, скреплённые тонкими полосками металла. Кругляши зловеще поблескивали, когда чужой шаман поднимал голову.

Слуги хлопотали вокруг трёх котлов, ловко развешанных над огнём. От котлов пахло непривычно, дразняще.

Странных помощников не было видно, но из лесу с другой стороны от поляны доносился треск ломаемых веток, тяжелые шаги да недовольные крики потревоженных птиц.

Адаши нашёл взглядом клетку. Большая, черная, недобрая. В ней лежал, прикрыв глаза, Олень-с-белым-пятном. От клетки тянуло опасностью, хотелось отвести глаза и тихонько уползти обратно, в лес. Она тревожно мерцала, и наверняка это она пахла железом, кровью и грозой.

Парни устроились с подветренной стороны, чтобы их запахи и голоса не донеслись до чужаков.

— Надо спасать Великого Оленя, — шепнул Лис.

Адаши кивнул и задумался.

— Сначала нужно слуг в лесу найти, — решил он наконец. — Чтоб чужого шамана без помощников оставить. А там посмотрим, что дальше делать.

Адаши и Лис бесшумно утекли в лес и прокрались к шумевшим в кустах слугам. Те оборвали все травы вокруг стоянки, поломали ветки кустов и деревьев — словно стадо кабанов прошлось — и теперь отошли глубже в лес.

Вот они, трое из семи. Одетые в какое-то тряпье, выглядели они и вправду странно. Адаши пригляделся и обмер. У чужих слуг железные лица. Железные руки ломают ветки, железные ноги топчут траву.

Тут один из слуг резко выпрямился, словно натянутая тетива, уронил собранную зелёную охапку и упал наземь. Двое других продолжили рвать цветы и травы, не глядя на своего собрата.

От костра донесся недовольный голос. Властный и резкий — шаман. Собиратели развернулись на месте и побрели к хозяину, неуклюже переставляя ноги.

Адаши и Лис выздали немного и осторожно приблизились к неподвижному телу. Блестящий неживой слуга лежал, уставившись невидящими глазами в небо. Адаши тронул его: и правда железный!

Шаман на поляне выругался и принялся кричать на своих служителей. Те шумно двинулись в лес, но уже не сюда, а дальше, на закат.

Лис дернул Адаши за руку, но тот и сам услышал: кто-то идет. Парни метнулись в стороны и тенями скрылись за деревьями.

К железному слуге вышел один из помощников чужого шамана. Присел на корточки возле тела, что-то пробормотал под нос и вынул из сумы на поясе странный узкий нож. Принялся ковыряться в железном теле и вдруг открыл маленькую дверцу в неподвижной груди.

Парни изумлённо переглянулись.

Чужак сунул пальцы в открывшееся отверстие, и через три удара сердца железный слуга пошевелился. Человек захлопнул дверцу, буркнул что-то замершему железному и принялся запирать дверцу дивным узким ножом.

Наконец железный слуга поднялся. Чужак обошёл вокруг него, приказным тоном отдавая команды. Железный послушно приседал, поднимал то одну, то другую ногу, наклонялся и даже тяжело подпрыгивал. В конце концов, чужак удовлетворенно кивнул и ушёл обратно к костру. Железный остался собирать уцелевшие травинки.

Следя, как прыгает, задирает ноги и наклоняется неживой помощник чужаков, Адаши заметил, что его конечности оплетают длинные жилы. Не внутри тела идут, как у людей, а снаружи. Если живому жилы на ногах перебить, он двигаться не сможет, а этот так ли устроен? Эх, сюда бы нож метательный! Но, увы, на посвящение брать с собой оружие нельзя. Адаши скрипнул зубами и глянул на Лиса: а вдруг у них не так?

Тронул своему спутника за локоть, привлекая внимание. Показал пальцем на ногу, затем изобразил, будто кидает в сторону железного невидимый нож. Протянул руку к Лису и пошевелил пальцами: есть?

Лис кивнул, наклонился и вынул из притороченных к голени ножен, спрятанных под длинными кожаными штанами, нож. Вложил в ладонь Адаши.

Тот взвесил нож в руке, усмехнулся одобрительно и приготовился к броску. Метать ножи его и братьев учил отец, а ему равных в этом деле во всех племенах нету.

Нож серебряной рыбкой мелькнул в воздухе и врезался точно туда, куда метил Адаши, перерубив толстую жилу на левой ноге. Железный повалился набок.

Лис исчез, и пару вдохов спустся нож возле чужака поднялся в воздух и растаял будто и не было. А Лис вскоре объявился на прежнем месте.

К железному, ругаясь сквозь зубы, уже бежал чужак, который в прошлый раз его чинил. Склонился над пытающимся подняться телом, покачал головой, протянул руку — и железный замер. Увы, Адаши и Лис не увидели, что именно сделал чужак. Вроде только дотронулся до головы железного.

Чужак бегом помчался к своему шаману, что-то крича на ходу.

Адаши и Лис, не сговариваясь, понеслись к другим железным. Надо успеть повредить жилы хотя бы некоторым.

Чужой шаман и его человеческие слуги принялись что-то шумно обсуждать, а Адаши успел ещё дважды удачно метнуть нож Лиса. Ещё двое железных беспомощно забарахтались, не в силах подняться. Так им и надо! Нечего сажать в клетку Великого Оленя!

Но остальных железных чужаки призвали к себе. Двое остались стоять у костра, двое других приволокли на поляну обездвиженных собратьев.

Адаши только зубами скрипнул. Если бы тут были его братья да с ножами — в миг бы разделались с железяками! Можно братьев “лебединой песней” призвать, но ведь чужаки тоже услышат. Вдруг тогда уедут быстро? Или — страшно представить даже! — навредить Великому Оленю попытаются?!

Нет, придётся самим разбираться с чужаками.

Железные окружили поляну с чужаками: сторожат. Адаши и Лис ушли в лес, чтобы посовещаться.

Едва они остановились, рыжий сказал:

— Я “лисьим шагом” подкрадусь к ним и отвлеку. А ты выручай Великого Оленя. Надо эту клетку сломать!

Адаши пробовал спорить, но Лис настоял: мол, отвлечь чужаков он сумеет лучше Лебедя, так что нечего пререкаться.

— Предки нам помогут, — уверенно кивнул Лис.

С тяжёлым сердцем Адаши пошёл за ним следом. Неподалёку от поляны чужаков Лис обернулся и сверкнул зубами:

— Жаль, вас тут не стая — налетели бы, унесли клетку! Ладно, я пойду.

Лис исчез, и из ниоткуда вдруг донёсся его голос:

— Лоони. Так меня зовут. Не забудь.

У Адаши сердце защемило недобрым предчувствием, но он упрямо мотнул головой и тихо-тихо зашагал ближе к поляне.

Злой шаман снова принялся водить палочкой, и Адаши стало страшно: вдруг чужак умеет скрытое видеть? Но нет, тогда бы давно спохватился.

Слуги сидели у костра и пили из крошечных чашечек пахучий взвар из незнакомых трав. Железные стояли по четырем сторонам света.

Лис Лоони со своим заданием справился. Сначала полыхнул синим пламенем чужой костер: видно, бросил в него невидимка пригоршню сухой чабреницы. Чужаки повскакивали с мест, испуганно загомонили.

А потом рядом с костром появился Лис и закружился на месте. Раз! Вокруг него словно рыжее пламя взметнулось. Два! Лоони будто вырос, раздался в плечах и порос шерстью. Три! Оскалившийся огромный лис кинулся к ближайшему слуге.

Шаман шарахнулся в сторону, закричал что-то.

Адаши ринулся к клетке. Потянул прутья — куда там! Крепкие. Ещё и ударило невидимое по рукам — те онемели, как в ледяной воде.

Он глянул на поляну: чужаки и железные пытались поймать Лиса, а тот прыгал между ними огненной стрелой.

Адаши стиснул зубы и принялся искать слабое место, ощупывая углы и прутья. Должно же оно быть!

Чужая магия противилась. Злое железо неприятно холодило, и пальцы немели всё сильнее, двигались всё медленнее. Заныло в голове, в самой глубине, где бодрствует первая душа. А в груди, где спит вторая, поселилась неприятная тяжесть.

Руки и ноги резко ослабели. Адаши покачнулся, ухватился за клетку — отдёрнул руки: ледяным огнём от кончиков пальцев до локтей ударило. Больно!

В клетке поднял голову Великий Олень. Посмотрел печально. Почудилось Адаши в его взоре: “Уходи, спасайся, сын лебедя! Оставь меня, а не то сам пропадёшь!”

Адаши зарычал: не бывать этому! Не оставит он Великого Оленя!

“Руки-крылья”! Стукнул в отчаянии по пруту волшебным умением, быстро-быстро.

И что-то дрогнуло в черном железе, в глубине чужой ловушки. Отозвалось на магию.

Адаши бросил взгляд на Великого Оленя: выручу, не оставлю! Из поколения в поколение защищали духи-покровители своих детей, людей. Видно, время приходит людям защитить своих предков. Духи, они не затем, чтобы их в клетки сажать.

Покосился на поляну и еле сдержался, чтоб не закричать. Лоони без чувств лежал на земле, а чужаки сноровисто вязали его, сердито переговариваясь.

“Руки-крылья”!

Адаши со всей мочи принялся колотить облюбованный прут. Быстро-быстро, родовой магией: раз человеческих сил не хватило, может, умение выручит?

Ребра ладоней разбил в кровь. Замерзшие руки боль чувствовали много сильнее, но надо терпеть. Эх, не быстрота тут нужна — сила!

“Крепкий клюв”!

Он стиснул зубы и обоими душами призвал Лебедя. Подсоби, предок!

Адаши видел, как это умение использовали дед, отец и самый старший из братьев. Ладони вместе, пальцы клином, сжать крепко — и бей!

Говорят, иные так могучего бизона валили насмерть.

Адаши ударил — целый вдох ничего не происходило, а затем прут перед молодым лебедем и два — нет, четыре, шесть! — соседних пошли трещинами и осыпались черной пылью.

Пальцы отозвались лютой болью, словно он сломал их все разом. Но это неважно.

Зловещее мерцание клетки погасло, и Великий Олень поднялся на ноги. Словно чужая магия перестала сковывать его. Тряхнул ветвистыми рогами и одним прыжком выскочил на свободу. Едва его копыта коснулись земли, Великий Олень вырос вчетверо.

Чужаки загомонили, когда увидели, что их пленник вырвался и явно собирается отомстить. Чужой шаман вскинул руку, веля железным напасть на Великого Оленя, но тот поднялся на дыбы, а затем раскидал их, словно соломенных кукол.

Чужаки испуганно сгрудились, а Великий Олень, угрожающе нацелив на них мощные рога, медленно, шаг за шагом, теснил их прочь с поляны.

Ещё можно в пять шагов добежать до Великого Оленя, дотронуться до Белого-пятна на лбу и завершить сегодняшний ритуал.

Но в семи шагах в другую сторону лежит Лоони. И кто знает, что учинили с ним чужаки?

И что же, ещё год из-за глупого Лиса в мальчишках ходить?! Ох и будут насмешничать старшие братья! Ох и будет сметься Айлика!

Адаши сделал шаг к Оленю, потом топнул в сердцах и побежал к Лоони.

Связанный Лис молчал и не двигался. Адаши похолодел и принялся ощупывать рыжего. К счастью, Лоони был цел, только на затылке набухала здоровенная шишка да алели полосы на рассаженных веревкой запястьях. Ну да это ничего.

Адаши приподнял неподвижное тело, морщась от боли в поврежденных пальцах, и потащил в чащу. Забрался подальше, опустил Лиса на траву, а сам сполз по стволу, обессилев. Всё болит: голова, грудь, руки с окровавленными пальцами, даже ноги. Но отдыхать некогда. Вздохнул, прикрыл глаза — и поплыла над лесом “лебединая песня”, призывая братьев по роду на подмогу.

Едва Адаши замолчал, из-за дерева вышел Великий Олень. Подошёл совсем близко, дохнул в лицо лежащему Лоони, и тот зашевелился, открыл глаза и заулыбался, что-то шепча на родовом наречии.

Адаши протянул руку и коснулся Белого-пятна на груди. Вмиг зазмеились по рукам ритуальные узоры — прошёл посвящение, хоть и кончилась уже ритуальная ночь.

Боль ушла, а силы появились. Хорошо!

Лоони приподнялся и коснулся лбом пятна на лбу Великого Оленя.

— А те люди, ты их прогнал? И зачем они вообще приходили? — негромко спросил Адаши.

Олень поднял голову, посмотрел в глаза сыну лебедя — и перед глазами Адаши стремительно пронеслись видения.

Огромный поселок с гигантскими домами-муравейниками из камня, а посреди поселения совсем уж невозможный дом, в котором в большущих комнатах стоят невообразимые фигуры: змея-великан с головой петуха, прекрасная женщина сверху и чешуйчатая рыбина снизу, дивный конь с рогом во лбу...

Шаман и его слуги явились оттуда, чтобы изловить на землях Племён диковиных птиц и животных, отыскать редкие цветы и травы. Думал шаман большую награду у себя в поселке получить за хорошую добычу. Да ни с чем вернется.

Великий Олень кивнул, отступил на шаг — и исчез, скрывшись в Невидимой чаще.

Адаши покосился на ритуальные рисунки, проступившие на руках Лиса, и только тут сообразил, что нужно снять веревку, в кровь стянувшую запястья Лоони. Нож остался на поляне, так что пришлось разматывать тугие узлы испачканными пальцами. Расколотые ногти и разбитые подушечки пальцев заросли — спасибо Великому Оленю! — и только подсохшие кровавые пятна напоминали о том, что случилось совсем недавно.

Лоони молча смотрел, как Лебедь распутывает веревку, а когда тот закончил, усмехнулся и спросил:

— Тебе звать-то как, братец?

Адаши удивленно глянул на Лиса. Тот дернул за свисающий конец веревку, которую Адаши всё ещё держал в руках. И верно! Смешалась кровь, пролитая в общей битве, — пусть не в бою, но ведь смешалась! А значит, как предки заповедовали, быть им теперь побратимами.

— Адаши.

И протянул руку новому другу.