Не время для магии

Назад в будущее

Архенар горел и плавится от жары.

Эрик сидел на каменном заборе и качал ногой, камень под ним порядочно нагрелся. Море слепило синевой. Там цвели паруса, а над водой скользили парапланы, а совсем высоко - плыл в небе яркий воздушный шар. Вот бы туда! Домой идти не хотелось, но...

- Э-э-эрик! Обед!

Мама выглядывала из окна кухни, которое как раз выходило на задний двор.

Эрик вздохнул, спрыгнул с забора и поплелся в дом.

В кухне было прохладно - она выходила на север. Мама стояла у плиты и пробовала суп.

- Руки, - строго напомнила мама. Эрик снова вздохнул и едва передвигая ноги, побрел в ванную. А когда пришел - за столом уже сидела Нэт, младшая. Нэт училась во втором классе, только не в той школе, где Эрик, а в другой, на улице Корабельщиков.

- Мам, мам, нам задали знаешь что? Знаешь?

- Нет, - улыбнулась мама. Она поставила тарелки с супом на стол.

- Дерево нарисовать!

- Пф, - прыснул со смеху Эрик. - Вот это задание - дерево! Сногсшибательное задание!

- И ничего не сногсши... сног... дурак! - Нэт надула пухлые губки. Челка у нее топорщилась во все стороны.

- Какое дерево? - наклонилась к ней мама. - Пальму? Или дуб?

- Ге-не-а-ло-ги-чес-ко-е! - по слогам выговорила Нэт с жутко гордым видом, что смогла произнести сразу такое сложное слово. И добавила: - Можно пальму.

- Лучше дуб, - посоветовала мама. - Он больше и красивее.

- Ты мне поможешь?

- Хорошо, милая.

- Это скучно, - Эрик вылавливал в супе мясные шарики и потихоньку скармливал их Барту, пока никто не видел. Барт сидел под столом, положив большую лохматую голову Эрику на колени.

- Вовсе нет, - возразила мама. - Генеалогия - это... как путешествие в прошлое на машине времени. Спорим, ты не знаешь, кем были наши предки?

- Какими-нибудь скучными крестьянами, - буркнул Эрик. - И все умирали от чумы.

На эти слова мама неожиданно рассмеялась.

- Ты что-нибудь слушал о Капитане Вороне? - лукаво спросила она. Эрик взглянул в ее лицо - ее темные глаза светились.

- Том, который зарыл на острове клад... и победил Армаду Нарра?

- Том самом. Он - наш предок, представляешь?

Эрик чуть со стула не свалился. Барт недоуменно завозился, не понимая, почему мясные шарики вдруг закончились.

- Капитан Ворон? Арон Элберт?! - Эрик аж подпрыгнул. - С ума сойти!!

- А кто построил этот дом - знаешь?

Эрик оглянулся. Он знал, конечно, что дом жутко старый, лет двести - не меньше. На доме даже табличка висит: "Памятник архитектуры. Охраняется государством". Но как-то ему было все равно на всякие памятники.

- Так случилось, что мать Капитана Ворона была архитектором. Она приехала в Архенар из другой страны... Сейчас это Объедененные Адрийские Штаты. Осталась здесь жить. Здание университета и Розовый дворец построила она После землетрясения в 634 году. И этот дом тоже она построила.

- Ух ты! - Нэт просто светилась от радости. - В школе все умрут!!

-Да, в нашем роду было много художников. И военных. И моряков, - улыбнулась мама.

- Как папа! - подскочила Нэт.

- Как папа. Наш род древний.

Эрик своим ушам не верил. Надо же - а он-то думал, что у них самая обыкновенная скучная семейка.

В тот вечер они сидели втроем в гостиной и разбирали старые альбомы с фотографиями, рассматривали картины. История семьи вставала перед ними - иногда жуткая, иногда удивительно увлекательная, непростая история непростых людей. Эрик смотрел на чужие лица, глядящие с фотографий, строгие и неулыбчивые - в прошлом веке и веселые - в нынешнем, смотрел на портреты дам в пышных платьях и красивых мужчин в военной форме и слушал мамины истории. Мама умела хорошо рассказывать. А потом она нарисовала для него портрет рыжеволосого парня, очень похожего на папу, в белой рубахе и расшитом камзоле, парень стоял за штурвалом быстрой каравеллы и смотрел в горизонт. И взгляд у него был такой, будто он знает и про Эрика, и про Нэт, и про маму с папой. Он смотрел из прошлого - в будущее. И улыбался.

О том, как полезно опаздывать

- Поезд номер сто восемнадцать Тормини-Даррея прибывает на шестой путь, левая сторона. Поезд номер сто восемнадцать...

Столица поражала воображение. Пока поезд медленно подъезжал в вокзалу, пока тянулись вдоль путей склады, эллинги, кирпичные стены фабрик, пока мелькали трубы и столбы линий электропередач, Саадар жадно рассматривал небоскребы вдали. Они уступами поднимались все выше и выше, наползали, наскакивали друг на друга. А с другой стороны высились купола и башни Старого города. Когда-то столицу именовали городом Тысячи башен, но сейчас осталось только одно название - Даррея.

Город тысячи возможностей.

Под стеклянными дебаркадером вокзала висел непрерывный гул: механические голоса, объявляющие отправление и прибытие, разговоры, крики зазывал, шум подходящих и отправляющихся поездов.

Надо было выбираться из плотной толпы пассажиров, которые стояли посреди перрона: кто ждал, кто разговаривал, кто просто тащился слишком уж медленно со всеми своими чемоданами и баулами. Надо найти телефонную будку и позвонить сестре. Предупредить, что он в городе, хотя ведь давал телеграмму, но какая на телеграф надежда? Могли и потерять.

Вокзал был огромным, и ни одного указателя, где можно найти телефон. Да и спросить не у кого - все же приезжие. Саадар огляделся в поисках информационного бюро, но случайно натолкнулся взглядом на схему железных дорог Республики, выложенную мозаикой на стене. Интересно, отмечен ли там его родной городок?.. Тот, что на границе диких бескрайних степей, за которыми - океан?..

Женщину, которая неслась ему навстречу, он заметил в последний момент и увернуться не успел.

Резкий удар был таким сильным и неожиданным, что Саадар не удержался на ногах, потерял равновесие - и упал прямо на вылетевшую из рук женщины огромную черную папку. Что-то хрустнуло внутри.

- Да твою ж мать! Какого ты тут встал?!

Женщина неловко сидела прямо на грязном каменном полу, ухватившись за сумочку и тубус. Большая спортивная сумка отлетела в сторону.

Саадар поднялся, собрал раскиданные вещи, но женщина осталась неподвижной, а вокруг уже собралась небольшая толпа зевак.

- Опоздала, - заключила женщина, посмотрев на огромные часы над табло отправления.

- Может быть, нет? - Саадар ловко подхватил довольно тяжелую спортивную сумку, поднял и отряхнул папку, пристроил поудобнее собственный потрепанный рюкзак. И протянул женщине широкую ладонь:

- Ну же! Какой путь?

- Восьмой, - обреченно ответила она. Но руку все же приняла, встала кое-как.

А над головами мягкий женский голос объявлял:

- Поезд Даррея-Саттои отходит с восьмого пути. Поезд Даррея-Саттои отходит с восьмого пути...

- Ну вот, - вздохнула женщина обреченно.

И хотя никакой вины Саадара в случившемся не было, он все равно почувствовал себя виноватым.

- Может, на такси догоните?

- А вы мне такси оплатите? - ответила резко. - Отдавайте, - требовательно протянула руку за сумкой и папкой. Но Саадар не спешил отдавать ей вещи.

- Хотите, кофе угощу? - выпалил вдруг и сам поразился собственной смелости.

- Хочу, - без глупого жеманства ответила его новая знакомая.

Саадар понадеялся, что она не выберет дорогое заведение - впрочем, вряд ли бы по его виду можно было сказать, что ему по карману хоть какое-то кафе.

Но кафе на площади перед вокзалом неожиданно оказалось местом тихим и спокойным, старомодным. Чуть расшатанные стулья, на которые страшно сесть - как бы ножки не подломились, пыльный полумрак, и посетителей немного.

- Смотрю, вы-то никуда не торопитесь, - сказала женщина, сев за столик.

- Меня никто не ждет, - улыбнулся Саадар.

- Ясно.

Она достала из сумки билет и расписание поездов и углубилась в чтение. Потом встала и направилась к будке с телефоном. Саадар заказал кофе, который оказался почти как в Рутене - там он привык к кофе на песке.

И исподтишка изучал свою неожиданную знакомую.

Она была одета в строгое темно-серое платье. Красивая, статная, ухоженная горожанка - приятно посмотреть на женщину, которая не морит себя голодом и не красится в блондинку ради того, чтобы походить на какую-нибудь кинозвезду. И все-таки в ней было что-то такое... закрытое наглухо, как двери давно необитаемого дома. Жесткое и суровое. И это никак не вязалось ни с черными глазами, ни с чувственными линиями лица и фигуры.

- Поеду на двухчасовом, - объявила она, вернувшись. - Придется пересаживаться в Катони.

Она разорвала ненужный уже билет на мелкие клочки и скормила пепельнице. Поднесла зажигалку, смотрела, как огонь охватывает бумагу, и бумага становится коричневой, превращается в черные хлопья.

Потом достала сигареты.

- Курите?

Саадар отрицательно покачал головой.

- А у меня работа нервная, - она закурила. И безо всякого перехода заметила, кивнув на спортивную сумку: - Если бы вы раздавили макет, я бы вас закопала.

Саадар снова улыбнулся:

- Вы предпочитаете, чтобы я раздавил вас?

- Да.

Он встретил жесткий и прямой взгляд женщины, в котором не было ни намека на улыбку.

- Значит, вы архитектор?

- Возможно.

- Инженер?

- Вероятно. Вы слишком любопытны для человека, из-за которого я опоздала на поезд.

Кофе они допивали в молчании. Саадар размышлял над странностями и совпадениями - ведь сейчас он должен был ехать на запад города, в район, где жила сестра. Кажется, место называлось Ратин. А вместо этого он пьет кофе с недружелюбно настроенной женщиной.

- Спасибо, - женщина допила, отставила чашку и поднялась со стула.

- Может, вы назовете свое имя? В благодарность за кофе, - попробовал пошутить Саадар.

- Так и вы мне своего не назвали.

- Саадар Мариди. Я из Домара...

- Прощайте, Саадар Мариди из Домара, - она подхватила папку и сумку и направилась к выходу. Саадар открыл перед ней дверь и некоторое время смотрел, как уверенно она идет в сторону вокзала.

А когда вернулся за столик, чтобы расплатиться и забрать свои вещи, увидел белеющий на темном дереве небольшой картонный прямоугольник. Перевернул - это оказалась визитная карточка. Прочтя написанное, Саадар только и мог, что присвистнуть от изумления.

"Тильда Элберт, авиаконструктор. Конструкторское бюро Элберт".

Сказ об Эрме-Вороне

Давно это было. Стоял в городе Оррими храм Маллара Многоликого, а при храме том жил татор – жрец. Читал он молитвы, приносил подношения Многоликому, в срок совершал положенные обряды. Звали жреца Эрме. Верил он неистово, страстно, и одарил Многоликий его голосом, способным вести за собой людей, и руками, что творили чудеса исцеления. И записал свои знания татор Эрме в книгу.

Пятьдесят третий год минул Эрме, когда пришло горе. Приползла с кораблей чужеземных страшная хворь, черная болезнь. Умирали молодые и старые, богатые и бедные, и никто не знал, как лечить ту болезнь. Даже Эрме ничего не мог сделать, и только молился день и ночь, чтобы отступила болезнь. Но не слышал Маллар Многоликий его молитв.

«Видно, недостаточно горячо молюсь я», - думал Эрме, а кто-то шептал ему в ночи: «Недостаточно горячо. Молись жарче». Был то голос Безликого, смутивший разум Эрме, посеявший уверенность ложную, что только великая жертва спасет город.

И позвал Эрме братьев своих – таких же жрецов, собрал он их и просил молить Многоликого Маллара, Прощающего и Разящего, о том, чтобы сжалился он. А сам запер тяжелые двери, закрыл засовы и поджег солому и масло. И вспыхнул храм.

Радовался Безликий бог, что смог души жрецов заполучить.

Увидел то пламя Маллар, погасил его, и вышли жрецы невредимыми из огня. Но как не искали Эрме, так и не нашли. И только на устоявшей колонне увидели люди огромного ворона с глазами цвета пламени.

То был татор Эрме.

«Душа твоя черна, как перья, как сажа, что осталась на стенах храма, - сказал Маллар Эрме. – Летать тебе вороном-горевестником, предупреждать людей о бедах. Смутил тебя Безликий бог, а ты поддался его наговорам».

С тех пор так и летает Эрме вороном, не находя себе ни дома, и успокоения. А в крике его страшном слышат люди слово «крах» и осеняют себя знаками, что отгоняют беду.

Женщина в синем

Зеркало отражает непривычный, чужой почти облик, и оттого всматриваться в него - словно в портрет незнакомки, что глядит из резной рамы в комнату из иного - более счастливого, несомненно, времени. У женщины в отражении то же смуглое лицо с тяжёлым подбородком, но - сложная причёска, убранная нитями речного жемчуга, и одета она не в суконную куртку с закатанными рукавами, а в переливчатый синий шелк такого ясного и глубокого оттенка, как море в летний день.

- Тебе нравится? - Тильда оборачивается к Саадару, и он подходит сзади и обнимает - очень осторожно, чтобы не смять пышные рукава, не зацепить тонкое кружево - пену у каймы лазурных волн.

- Очень, - в его взгляде лёгкая растерянность - он никогда не видел ее в таком наряде. Касается плеча. - Ты...

- Я не носила ничего подобного лет двадцать, - Тильда улыбается и ему, и отражению. - Совсем забыла, как это непросто!

Она расправляет складки на юбке, не веря, что это - не самое роскошное, без золотого и серебряного шитья, без самоцветов, очень строгого силуэта платье - на ней и ей принадлежит. Оно сшито по адрийской моде - с низким вырезом и пышной юбкой - его словно не портной шил, а зодчий. Сложность его кроя ничем не уступает сложности планировки здания, а внешняя простота - той самой гармоничной простоте, которой не нужны никакие украшения.

- Когда я тебя увидел, узнал, что ты ниарх, я думал - ты такие каждый день носишь, - Саадар восхищённо гладит нежную ткань.

- А потом разочаровался? - Тильда смеётся.

- Понял, что тебе они не нужны.

- Но в императорский дворец нельзя прийти в штанах! Увы, я невозможно банальна! И иногда ничего не могу с этим поделать.

- Ты - невозможно красива в этом платье, и с этим ничего не нужно делать! - горячо заверяет ее Саадар, у его смеющихся глаз собираются лукавые морщинки: - Но без него... - Он наклоняется, чтобы поцеловать, но тут же за приоткрытой дверью звучит сдавленный смешок - и кто-то быстро удирает прочь.

- Эвелин, - Саадар улыбается.

В дальней комнате обреченно подвывает кот.

- Пойду спасать Черного, чего доброго, Эви привяжет ему на шею ленточку и будет таскать по дому, - Тильда полузабытым движением подбирает пышные юбки - жаль, что она сможет танцевать: с годами колено болит все сильнее. - Я бы хотела, чтобы ты был там, - в дверях она останавливается, и женщина в зеркале напротив тоже замирает, полуобернувшись.

- Я знаю. Но ведь это не я построил купол Эльи Веспы!

Тильда чуть кивает и ему, и женщине в зеркале.

- И все-таки...

- Все-таки перестань уже беспокоиться за меня, - Саадар смеётся. - Если я случайно разобью там какую-нибудь фарфоровую плевательницу, то вовек потом не расплачусь! И знаешь что?

- Что же?

- Повеселись как следует! А потом мы выпьем вина, как тебе? Не у каждого солдата жену награждает сама императрица.

Она обнимает Саадара, целует нежно колкую щёку и сухие губы, но жалобный вопль кота прерывает поцелуи, и Тильда высвобождается со смехом.

Чёрный, конечно, спасён, Эвелин, несколько пострадавшая от когтей, обиженно сопит под столом, и всё идёт так обыкновенно!..

...Тильда снова улыбается зеркалу, надевая серьги - и оттуда, из мутной, подернутой патиной мглы, смотрит - всего лишь миг! - шестнадцатилетняя девушка, которая когда-то решила, что обязательно станет настоящим мастером.

Не время для магии

- Да. Верно. Господин Энно, я на конференции... Мне неудобно... Что? Висит на люстре? Воет?! Не хочет слезать? Хорошо. Да, да, буду.

Несколько секунд Тильда смотрела на погасший экран телефона, потом невнятно, под нос, выругалась. Как не вовремя! Впрочем, чего еще можно ожидать от Арона?.. Последний раз он с приятелем тайком вскрыл лаборантскую в кабинете химии, смешал все, до чего смог дотянуться - школу пришлось эвакуировать из-за отвратительного запаха. Хорошо, что обошлось без взрывов!

Тильда вздохнула. Придется ехать.

Полчаса ей потребовалось, чтобы перенести свое выступление в самый конец конференции, извиняясь перед господином Рау, который, конечно, понятливо кивнул, улыбнулся, бормоча что-то вроде "ах эти подростки", подхватить сумку с ноутбуком и почти бегом пересечь парковку, понимая, что выезд напрочь заблокирован каким-то дебилом, неудачно поставившим свой внедорожник.

Потом - спешно вызывать такси, которое ехало так медленно, а водитель был так разговорчив, что хотелось воткнуть ему в голову макетный нож.

- Пробки, госпожа, - сочувственно проговорил он, намертво встряв перед поворотом на проспект Республики. - Вон опять дорогу чинят... А вы на одну актрису похожи! Как ее? Эмилию Дарис! Точно! Одно лицо! Вы случайно не ее сестра?

Мысленно Тильда послала и этого парня, и Эмилию Дарис в Бездну. Туда же, по ее мнению, должен был отправиться и мэр города.

Она взглянула на часы - времени совсем нет!

- Там метро? - она кивнула в сторону перехода.

- Ага, "Проспект Республики".

Тильда сунула вперед купюру:

- Держите. И сдачи не надо.

Не дав опомниться таксисту, она уже выскочила из машины и понеслась в сторону станции.

У самого входа она пробилась через бестолковую, галдящую толпу туристов с яркими желтыми рюкзаками. Успела ухватить часть речи гида: "Здания на правой стороне улицы принадлежат к древнешаннийской эпохе"... Какая дневнешаннийская эпоха? Первые императоры, не раньше! Но останавливаться и объяснять времени не было.

Времени вообще не было ни на что.

Только в вагоне она смогла перевести дух - ответить на все письма и сообщения, убедиться, что вниманием аудитории пока владеет Мира Энейто, которая всегда нарушает регламент.

Ехать всего две станции, но поезд, кажется, назло тащился медленнее обычного - Тильда не удивилась, если бы он так и встал в тоннеле! Но тоннель закончился тусклым голубоватым светом "Морской", словно погруженной под воду, всегда сонной.

Через несколько минут Тильда уже была у школы - новой, стеклянной, сквозь стены-окна видны все три этажа с классами, коридорами, рекреациями. Занятия только что кончились, и школьники спешили поскорее сбежать на улицу.

- Вы понимаете, нам придется исключить вашего сына, в прошлый раз он едва не взорвал школу... - говорил господин Энно, провожая ее в актовый зал.

Тильда вздохнула. Растерянно взглянула на свое отражение в зеркале у актового зала - вид был довольно растрёпанный, и аккредитацию снять она забыла.

В зале ее ждали госпожа Арнейт - куратор Арона, школьный психолог и директор. Тильда пробралась между рядами сидений.

- Арон уже два часа там сидит, - жалобным голосом сказала госпожа Арнейт. - И слезать не хочет.

Тильда подняла голову. Под потолком, чуть раскачиваясь на огромной люстре-мо́биле, сидел Арон, без пиджака и ботинок.

- Мама! - помахал сверху, но как-то не особенно жизнерадостно.

- Как?!

Арон, конечно, выделывал всякое - стоило привыкнуть, но люстра? На такой высоте? Она же рухнет!

- Ну... Мы слушали одного старикаш... То есть, господина Онорта... Меня Людо спросил, смогу ли я влезть на люстру, а я представил... И так раз! А я на люстре сижу. Вот. Кажется, я маг!

Тильда только и смогла, что обречённо вздохнуть: теперь Арона точно исключат. Пятый раз за два года.

Она опустилась на одно из кресел. Может, и хорошо, что исключат: не сложилось у него с физико-математической школой.

- Что же вы его до сих не спустили? Ваша люстра упадет! Потом бы разбирались, - напустилась Тильда на педагогов.

Достаточно длинная стремянка нашлась не сразу, но в конце концов сына спустили, люстра осталась висеть как висела, а беседа с директором оказалась нудной и уже привычной: "Ваш сын - особенный мальчик, но увы, мы вынуждены исключить... возможно, в школе ордена Смирения ему будет лучше, его силы... найдут там достойное применение". В глазах педагога читалось знакомое сожаление и такое же знакомое молчаливое осуждение.

Тильда проглотила все эти взгляды и слова, поблагодарила директора, пообещала заехать и подписать все бумаги на следующий день, даже не споря об очередном испытательном сроке или не прося хотя бы отстранить Арона от занятий - и они вышли наконец из школы.

- Значит, дар Многоликого? Ни за что бы не подумала, - усмехнулась она.

- Вот, - невпопад ответил сын, шмыгнул носом. Потом поддел ногой какую-то бумажку, взглянул ей в лицо: - Отправишь в Смирение?..

Разумеется, это было первым ее желанием. Раз уж Арон не может прижиться ни в одной школе, учится кое-как и вечно устраивает какие-то безумные авантюры с приятелями - школы Смирения с их жёсткой, почти военной дисциплиной подошли бы лучше всего. Особенно сейчас, когда у него открылся дар.

- Подумаю над этим. Ох! - Тильда с ужасом вспомнила о времени. - Опаздываю!

Она пыталась одновременно вызвать такси и договориться о своем выступлении с господином Рау.

- Дома поговорим, - обернулась к сыну.

- Я ключи забыл, - буркнул Арон. - С тобой можно?.. - спросил вдруг.

Тильда вздохнула. День сегодня явно не задался.

- Хорошо! Поехали, - чёрно-белое такси наконец подъехало к остановке.

- А о чем ты там читать будешь? - Арон забирался на заднее сиденье, втянул за собой тяжёлый рюкзак с учебниками - край побитого жизнью "Адрийского языка. Продвинутого курса" выглядывал из полурасстегнутого кармана.

- О том, чем опасно падение с шестиметровой высоты, конечно же, и что некоторые мальчишки ведут себя совершенно отвратительно!

- Это будет очень скучный доклад! - ухмыльнулся Арон, копаясь в рюкзаке в поисках наушников.

- Некоторым полезно будет об этом напомнить, - Тильда улыбнулась, откинувшись на мягкую спинку и наконец выдохнув. - Но вообще-то мы будем говорить о заводе в Этви-Муне, и о том, как сделать из старого завода место, где люди смогут отдыхать - лужайки, кафе, зимний сад, магазинчики, выставки, детские площадки...

И пока они ехали, наушники Арон так и не достал.

Двери закрываются

И ботинки у него были грязные.

Тильда невольно скосила взгляд — и отвернулась, облокотившись на тубус. Старый вагон трясло, мигала в конце неисправная лампочка.

«Двери закрываются. Следующая станция...»

Страшно хотелось спать. Хорошо, что без пересадок, можно поспать полчаса…

Но беспокойство въедалось в тряский сон, и сквозь сон она подумала, что этот человек, конечно же, коммунист. Только коммунисты позволяют себе подобное небрежение к своей внешности.

Скрипело и грохотало, раскачивало на поворотах и стрелках, и вдруг гулкий, отраженный от стен тоннеля звук словно расширился в стороны. Миг - и поезд вырвался из тоннеля на мост.

Над мостом, над медленной рекой опрокинулся закат, и расплавленное солнце текло по крышам, по трассам, по реке, загоралось и гасло блестками в окнах офисов и многоэтажек. Рука дернулась к блокноту в сумке - но нет, тушью не изобразить цвет и свет, не поймать за хвост этот великолепный миг угасающего дня.

С оглушительным стуком поезд втянулся в тоннель.

- Я сам терпеть не могу грязную обувь, - голос принадлежал коммунисту в тяжелых армейских ботинках и поношенной кожаной куртке.

Тильда не хотела говорить; её день был заполнен разговорами и телефонными звонками, она хотела тишины. И кофе.

-...ская. Следующая станция...

- Мне нет до вашей обуви никакого дела.

Мужчина пожал плечами. Квадратное грубое лицо, волосы ёжиком - наверное, он неплохо бы смотрелся в патриотической рекламе, если бы не шрамы на пол-лица. И слишком грязные ботинки.

- Но вы на них смотрите, и вам неприятно.

Длинный перегон - четыре минуты - не оставил ей выбора; четыре минуты с этим типом!

- У вас такое лицо, что по нему все понятно, - продолжил мужчина.

- И какое же у меня лицо?

- Закрытое.

Тильда взглянул на него внимательнее - этот помятый тип не был похож ни на пьяного, ни на укуренного травкой. Это ни о чем не говорит, и напряжение стало почти осязаемым. Тильда проверила застежки сумки.

- Я рада, что вы не пытаетесь делать комплименты.

- Я знаю таких, как вы, - он усмехнулся, начал шарить по карманам, достал пачку дешёвых сигарет. - Курите?

- В поезде нельзя.

- И то верно, - согласился он, но пачку продолжал крутить в пальцах. - Но в кафе курить можно.

- Вы меня уже приглашаете на кофе?

- А чего тянуть?- он достал из пачки сигарету, сунул за ухо. - Кольцо вы не носите.

- Это еще ничего не значит. И вы совершенно не в моем вкусе.

- Справедливо. Имеете право на такое мнение.

Тильда машинально взглянула на часы - еще полминуты - и перехватила заинтересованный взгляд. Конечно, он подумает, что это подделка - но ужас запоздало облил затылок. Она подхватила тубус и сумку, встала.

- Вас встречают? - спросил вдруг он как специально.

- Разумеется.

- Тогда я буду за вас спокоен.

Мигнуло освещение, и замелькали модернистские светильники в форме факелов. Уже на станции, из-за стеклянных дверей, Тильда глянула в полупустой вагон: мужчина смотрел прямо на нее через мутноватое окно с надписью поперек.

«Осторожно, двери закрываются, — бодро возвестил механический голос. — Следующая станция…»

Любовь и математика

В мире есть тысячи вещей, что не поддаются точному математическому расчету. Популярность новой пьесы и изобретательная хитрость любовниц; мода на тот или иной оттенок и вражеская пуля в сердце; болезнь, смерть и любовь.

- ...угол наклона ребер, кажется, слишком маленький, сместим его вот так... Господин Шанно, вы заснули?

Лист под карандашом полнится линиями, которые переплетаются, врастают друг в друга и расходятся прочь. С полки, заставленной утопленными в спирте тварями, скалится детеныш аллигатора.

- Я устал сегодня до невозможности, - лжет он и отводит взгляд.

Сердце замирает - и начинает биться сильнее и чаще.

В сиреневых предгрозовых сумерках лицо госпожи Элберт не разглядеть, но свет свечей обливает ее руки мягким сиянием, словно на картине Диего - той, где женщина сидит с шитьем у открытого окна, и свет такой же - живой, теплый, а к окну склоняются темные мальвы. Ему нравится смотреть, как она работает - азартно пишет пришедшее в голову, хватается за линейки, покусывает кончик пера, вертит карандаш в пальцах. Она не знает - да и не поверит, что сейчас красивее, чем когда-либо. А он... Он крадет эти минуты любования, крадет у другого.

Часы на каминной полке отсчитывают удар за ударом. Семь... восемь. Короткая мелодия.

- Так поздно! - Тильда сажает на строчку еще несколько цифр и откладывает карандаш. Растирает лицо ладонью, жмурится. - Да у вас на коленях кот заснул!

Дерек гладит мягкокошачий клубок, и Пират, разбуженный, недовольно дергает ухом, приоткрывает желтоватый хитрый глаз. Дерек осторожно снимает кота с колен, встает, разминает затекшую спину. Пират, возмущенный предательством, дергает хвостом и делает независимый вид.

Раскатывается, набухает вдалеке гром, и пальмовые листья - резкие тени за стеклом - мечутся и гнутся под ветром. Воздух отчетливо пахнет нагретой землей и молниями.

- Полагаете, я успею дойти до дома? - Тильда с сомнением смотрит на толстобрюхие черные тучи, на потяжелевшее небо. Оборачивается к нему - и он видит суровую складку между бровями, пламя свечей в темных глазах и усталость.

Р-раз! - небо пополам перерезает огромная ветвистая молния, звякает чернильница - и пушистая тень проносится мимо. На землю разом обрушивается дождь.

- Старый храм Многоликого в Даррее сожгла молния, - говорит Тильда напряженно. - Шаровая. Прямо во время службы появилась, повисела над людьми, а потом прошла через крышу - все полыхнуло сразу же. Много тогда народу погибло. Там потом дома построили - и они сгорели.

- Вы же знаете - место было несчастливым.

- Да... Так говорили. Может быть, нам стоит...

- Промокнуть и простудиться? У вас одна идея безумнее другой, моя госпожа. Лучше откроем вино, подогреем со специями... Надеюсь, дома вас не хватятся.

Она кивает. Такая серьезная. А на подбородке - едва заметное пятнышко краски, и из-под платка выбилась прядь, и Дерек приказывает себе: не смотри, не думай, все кончилось еще в Даррее и надежды нет.

Грудь наливается острым и жгучим, и воздух заканчивается слишком стремительно, минуты превращаются в часы, и все замирает - до нового удара грома, до лиловой вспышки, до тихого вздоха Тильды и осторожных шагов Пита, принесшего поднос с чаем и печеньем. Дерек смотрит на ее руки - опять, опять, чтобы не видеть этих глаз и губ, и этой прядки волос, прилипшей ко лбу, этой шеи... Извиниться, сослаться на головную боль, запереться до утра - и глушить ром, пинать мебель и злиться на то, что... на что?.. на кого?..

- Вам плохо? - твердый и слегка шершавый ее голос не дарит ни уверенности, ни спокойствия. Сухая ладонь касается лба. - Простите, я подумала, у вас жар...

Она отступает на несколько шагов, но не возвращается ни к столу, ни к дивану - и он видит ее отражение в черном стекле. Рядом с собой. Каково это - целовать Тильду Элберт? Эти полные губы идеальной формы? Отдаваться поцелую, терять себя в нем, задерживать дыхание и бояться, что поцелуй закончится?

Дерек закрывает лицо ладонью и сглатывает холодный вязкий ком из невозможности даже прикоснуться к женщине, которую так желает.

Возможно, ему помогут холодные обливания, одиночество и работа. Возможно - не поможет ничего.

В ее взгляде - вопрос и удивление, она слегка хмурится, не понимая. Как хорошо - не понимать, не видеть, не чувствовать!

- Мне и правда дурно. Пожалуйста, распоряжайтесь здесь как вам будет угодно... Комната для гостей наверху. Я вынужден вас...

Он пятится к двери, запинаясь о глобус на подставке, кота, порог. И только за дверью может выдохнуть.

- ...покинуть.

Ты круглейший, полнейший осел, Дерек Грегори Шанно, - говорит он себе, поднимаясь со свечой по темной лестнице - и видя свое отражение в полированном камне. В мире есть тысячи вещей, которые не поддаются математическим расчетам, но ты, великий дурак, выбрал именно любовь.

Во время дождя

Конечно, нет ничего хуже, чем вымокнуть под дождем до самой нитки! Саадар торопился, но гроза ему чуть не на пятки наступала: ворчала, гремела глухо, как хозяйка - начищенной медью, плевалась в лицо дождем, кидалась пылью, мусором и сухими листьями. Небо тяжелело, наползали толстобрюхие черные тучи, и лоточники спешно убирали с прилавков товар, закрывали ставнями окна лавок, служанки снимали с веревок белье, нищие и бродяги уползали в укрытия понадежнее. Шторм надвигался с океана, и воздух пах пылью и молниями.

Едва Саадар под крышу войти успел - сверкнуло, рыкнуло глухо. А там и дождь припустил, да какой - настоящая стена!

Он постоял на пороге, глядя на эту стену, на то, как ровно, прямо падает вода, наполняет тазы и бочки, послушал, как стучит дождь о медь, дерево и черепицу. Вдохнул глубоко запах земли и мокрого камня, и пошел в дом.

На галерее чуть не запнулся о горшок с пальмой, который кто-то вынес из комнат, листья широко мазнули по лицу, и Саадар выругался вполголоса под нос. Он заглянул к девочкам - спали, обнявшись, так крепко, что и не слышали грома.

На ощупь добрался до спальни - сонное тепло и темнота обрушились, обволокли, заключили в объятия. Он снял тяжелые башмаки, плащ и шляпу, стараясь поменьше шуметь, но ремень нагрудника никак не поддавался, и Саадар раздраженно дергал его, стараясь разомкнуть пряжку.

Сбоку вспыхнула искра, и зажегся огонек, выхвативший стол.

- Ну-ка, дай посмотреть, - родной голос, любимый голос, тихие и твердые слова. Он не успел обернуться: его обняли сзади, и дыхание коснулось шеи, губы - щеки.

-Испачкаешься же!

Тильда только насмешливо хмыкнула.

-Не попал под дождь?

Саадар потряс головой.

Она ловко распутывала застёжку, и он поймал ее руку, поцеловал. Запах мыла, тёплой кожи, миндаля. Как же он скучал. Как хотел домой.

Тильда глубоко вздохнула. И - он не видел в темноте, но понял по тому, как чуть сбилось ее дыхание - улыбнулась.

Ее пальцы тронули заросший подбородок. Запутались в бороде, освободились.

- Мы тебе оставили ужин внизу.

Упрашивать долго не потребовалось - они спустились в тёмную кухню, зажгли лампу, и сидели так вдвоем за столом, как сидели часто за стаканом вина и разговорами. Тильда принесла книгу.

-Не надо, - он остановил ее. - Глаза испортишь.

Она рассказывала, как прошел день - обычный день, полный забот: Росс прокопал лаз из двора и притащил задушенную чайку, на рынке говорят, что в Республике опять война с Рутеном, не удается договориться с господином Йенна насчёт каменоломни, а Марле пора шить взрослое платье - такие расходы...

Он слушал ее голос, твердый и слегка шершавый, такой родной, и в душу входило спокойствие.

Она подперла подбородок рукой, с легкой полу-улыбкой водила пальцем по столу. Покрутила выбившуюся из косы прядь. Взяла в руки персик, оставленный на ужин, и темные глаза вдруг задорно блеснули в свете лампы.

- Давно спросить тебя хотела! В Даррее - ты тогда что во мне нашел?

Саадар опешил - никак не ждал он таких разговоров! Поворошил память - сейчас-то казалось, что живет с Тильдой так долго, что все, что было до того - поблекло и выцвело, пропало в каком-то мутном потоке одинаковых дней.

- Да уж не мед, - он тоже взял персик с блюда. - Ну, любовники обычно говорят своим кралям - ты у меня самая красивая. Врут, поди. А в тебя все мальчишки на стройке влюблены были! Только и лупили глаза. Улыбнёшься кому - как будто серебром одаришь.

Тильда рассмеялась и откусила персик.

- Вот, значит, как - господин альгвасил влюбился в роковую красотку?..

- Правду сказал. Но ты не думай, что дело в этом только! У нас в степи говорили так: горячая печень. Это как горячее сердце! Вот у тебя такая. Я когда увидел храм, подумал - его наверное совсем молодой мастер строит, старики такое не любят, они по правилам живут.

- Льстец, складно говоришь! - она легко рассмеялась, и тонкие веселые морщинки собирались у глаз. - У тебя дырка на рукаве, а ты тут болтаешь. Снимай сейчас же, зашью.

- Что, и рубашку тоже снимать?..

За окном рычал гром, и буря билась в ставни, так, что стекла слегка дрожали.

Их обнимали темнота и дымное тепло кухни. Мерцающий огонек отражался в глазах Тильды, а ее пальцы уже расплетали шнуровку на вороте рубашки.

-Разумеется, снимать.