Не только о ведьмах
Юлия Гладкая. Новое платье Тетушки По
У тетушки По в шкафу висело три платья. Первое платье, черное с игривым бантиком на груди, она надевала по праздникам или на похороны. В прочем, по мнению тетушки, оба эти мероприятия ничем друг от друга не отличались – одинаково скучные. Хотя похороны иногда удавались на славу.
Второе платье, тоже черного цвета, тетушка По носила дома. Надевая его, она готовила тушеные бобы и целебные отвары, работала в саду, поливая грядки и истребляя вредителей, чаевничала в гордом одиночестве и даже спала после обеда. Очень удобное платье.
Третье платье, на выход, как вы возможно догадались, тоже было чёрным. Именно в нем тетушка отправлялась на базар прикупить овощей, гуляла по магазинам с распродажей садового инвентаря и, конечно, ходила в гости, если звали.
И вот непогожим днем, когда небо устало плакать, залив мостовые гигантскими лужами, Тетушка По решила выгулять зонт.
Открыв древний, скрипучий шкаф, она меланхолично отмахнулась от выпорхнувшего неказистого мотылька, и, вытащив прогулочное платье, охнула. На этом платье, с длинным рукавом и круглой горловиной, зияли огромные дыры.
- Сожрали! – огорчилась тетушка, и, состроив гримасу, обвела взглядом комнату, выискивая виновницу. Конечно моль не стала дожидаться, когда ее сглазят, и улетела прочь, оставив тетушку наедине с попорченным платьем.
- Беда, - веско заметила По, - но, видно, пора купить новое.
Приняв решение, она достала наряд для особых случаев. На него противная моль не покусилась, что радовало. Покрутившись перед зеркалом и поправив бантик, тетушка взяла зонт и отправилась в город.
Если вы живете на самой окраине, то, чтобы добраться до магазинов, вам придется пройти через весь город. Поэтому сначала тетушка прошла мимо мясного магазина и бакалейной лавки, после мимо полицейского участка. Недобро покосилась на колокольню церкви, торчащую среди тополей. Затем протопала через центральный сквер, гулко стуча башмаками в надежде распугать голубей. И, наконец, выбралась на улочку бутиков.
Модные магазинчики липли один к другому, точно перепуганные красавицы, которых бросили среди темного леса.
В огромных витринах замерли в нервных позах манекены, демонстрируя изысканные новинки.
То там, то сям можно было разглядеть покупательниц, которые, поверив рекламе, пытались понравиться себе в том, что так украшало пластиковых пугал.
Увы, одни дамы тонули в свитерах, другие застревали в брюках, и тетушка подумала: «Отчего это на бездушных куклах, вещи всегда сидят лучше, чем на живых людях?»
Пока она подглядывала сквозь окна за покупательницами, мимо нее пробежал маленький рыжий котенок. Следом за ним неслись две злые псины: мохнатая черная и ушастая пятнистая. Прячась от них, котенок юркнул в переулок.
Тетушка По любила кошек, у нее у самой их жило три. Черный кот, в жилах которого текла кровь аристократов. Белая кошка, урчащая точно трактор, и серый кот, гуляющий сам по себе.
Поэтому, заметив опасность грозящую котенку, тетушка замахала зонтом и затопала ногами, прикрикивая:
- Пошли прочь, противные, прочь вредные собаки! Разве можно нападать на маленьких?!
Псы резко остановились, и, смущенно потупившись, поспешили убраться. Тетушка По обладала авторитетом среди животных
Почувствовав себя героиней, тетушка пошла дальше вдоль магазинов, поглядывая, не попадётся ли ей на глаза подходящее платье. И о чудо, не успела она дойти до конца улицы, как увидела его. Черное, с широкими рукавами, круглым воротником и тремя пуговками. Платье неуклюже висело на манекене, как бы намекая, что тетушке оно пойдет намного больше.
- Красотища какая! – умилилась тетушка и поспешила зайти в бутик. Попросив у продавца платье, она направилась в примерочную и в дверях столкнулась с девушкой. Ах, что это была за девушка! Высокая и стройная, с огромными глазами цвета морской волны, и модной стрижкой. В своем белом брючном костюме она казалась богиней.
Смерив взглядом налетевшую на нее тетушку По, она недовольно скривила губы и воскликнула:
- Смотреть надо куда идете! Вы испачкали мой наряд!
- Я? - удивилась тетушка По.
- Вы, - кивнула девушка, - с вашей ужасной одежды так и сыпется кошачья шерсть, кто вообще пустил вас в магазин?
Тетушка так огорчилась, что не придумала ответ. Ведь на ней надето нарядное платье с бантиком, а шерсть, ну так кошки же, как с ними и без шерсти?
- Отойдите от меня, - потребовала девушка, - мне кажется, что я пропахла этим вашим кошачьим запахом! Весь день насмарку, и костюм испорчен.
- То ли еще будет, – загадочно пообещала ей тетушка.
- Сумасшедшая! – фыркнула девушка и, обойдя тетушку, направилась к выходу.
- Я это так не оставлю, - покачала головой тетушка По. Затем она что-то прошептала и, два раза топнув, пошла на кассу, - не буду мерить, - сообщила она продавцу, - если это мое платье, оно и так подойдет.
Подхватив покупку, тетушка покинула магазин и неспешно направилась домой. Дождь вновь начал накрапывать, и она, открыв зонт, шлепала по лужам и глядела по сторонам.
Резко взвизгнули тормоза, вскрикнула женщина, заплакал ребенок. Тут же впереди на перекрёстке начала образовываться толпа.
Любопытства ради тетушки прибавила шаг и тоже протиснулась среди зевак узнать, что случилось.
На дороге прямо в луже, стояла давешняя девушка в белом. Тут же замер автомобиль, видимо в последний миг, избежавший столкновения.
- Если бы не котенок, - рыдала девушка, - меня бы сбили, но он просто выкатился мне под ноги. Прямо на дорогу! Я испугалась и вот.
- Смотреть надо куда идешь! – ругался водитель, прикладывая руку к сердцу.
- Я отвлеклась, у меня дела, - всхлипывала девушка.
- А котенок, котенок-то где? – засуетились люди. Миг, и маленький рыжий комочек был найден и подхвачен на руки. Передавая его друг другу, горожане хвалили малыша. А девушка с глазами цвета морской волны, прижала к себе чумазого, хвостатого спасителя, и следы его грязных лапок отпечатались на белой ткани, впитываясь в самую душу. .
Тетушка По глядела на них хитро усмехаясь, ведь она всего лишь купила себе новое платье, и уж конечно была совершенно ни при чем.
Группа автора: https://vk.com/bardellstih
Алексей Буцайло. Замерзшее сердце
Из цикла "Мастер по нечисти"
С утра солнце светило так ярко, что даже мороз не чувствовался. Одинокий путник, рысящий на пегой степной кобылке, скинул капюшон дорожного плаща, снял подбитую мехом шапку и подставил лучам светила рыжие кудри и лицо, изуродованное слева большим ожогом. Черный ворон, сидевший на его плече, радовался теплу вместе с хозяином. Но к вечеру небо затянуло стальными тучами, повалил мелкий, но густой снег, который пронзительный ветер закручивал упругими ледяными кольцами.
— Давай, родная, шагай, а то оба тут закоченеем, — приговаривал мужчина хриплым голосом. Ему пришлось спешиться и тянуть лошадь за поводья, заставляя двигаться навстречу ударам ветра. Дорогу быстро заметало, и каждый шаг теперь давался с трудом.
Странник отлично знал, что поблизости нет обжитых мест, где можно было бы укрыться от такой лютой непогоды. Его единственной надеждой было добраться до какого-нибудь леска или хотя бы встретить несколько деревьев, чтобы спрятаться под ними и развести костер. Но, насколько хватало глаз, вокруг раскинулась голая степь. Поэтому увидев одинокую ель, странник направился к ней решительным шагом.
Укрытие было не особо уютным, но лучше, чем ничего. Привязав к разлапистой ветке поводья лошадки, он уже собрался было спрятаться внизу под хвоей. Но в последний момент почему-то решил оглянуться — и с удивлением обнаружил, что видит сквозь метель яркий огонек.
— Давай-ка, лошадушка, потерпим еще немного! — Мужчина похлопал кобылку по шее, отвязывая. — Даст бог, скоро отдохнем в тепле.
Несмотря на то что огонек, казалось, горел на расстоянии вытянутой руки, потребовалось не менее получаса, чтобы приблизиться к нему. И когда оставалось уже не более двадцати шагов, путник замер в изумлении. Он очень хорошо помнил, что в этих местах нет рек и мостов, да и жилья не встретить. Но глаза уверяли в обратном — он отлично видел неширокую реку, через которую был перекинут крепкий деревянный мост, а сразу за ним стоял большой дом, срубленный из толстых бревен, окруженный высоким забором. Более того, несмотря на обильный снегопад, на мосту не было льда или снега, как будто кто-то недавно тщательно все убрал. Зато над рекой висело густое облако пара.
Путник замер, не решаясь вступить на переправу. Первой мыслью было развернуться и уйти, но он слишком устал от борьбы с непогодой, а огонь в окнах дома так и манил. Окончательно сомнения развеял ворон, который выбрался из-под сумки, под которой до сих пор прятался от пурги, и, шумно взмахнув крыльями, полетел вперед. Глядя на него, мужчина, подумав несколько мгновений, опустился на колени, перекрестился и прошептал молитву Богородице. А потом встал и уверенно шагнул на мост.
Тут же он понял, почему мост чистый, да еще и в пару — он был горячим. Не настолько горячим, чтобы обжечься, а как будто бы нагрелся на летнем полуденном солнце, поэтому снег на нем сразу же таял. Более того, как сейчас осознал путник, река, которая неспешно текла внизу, именно что текла — несмотря на стоявшие в последние дни лютые морозы, вода в ней не замерзла.
— Что же за напасть такая? — еще раз перекрестился мужчина, все больше недоумевая.
На всякий случай мост он постарался перейти как можно быстрее. И уже вскоре громко и быстро барабанил в ворота. Они были хорошие, толстые, как и должно быть у одинокого строения — можно запереть накрепко, и лихой гость не сумеет ворваться во двор.
— Кто там? Кого еще принесло? — послышался женский голос со двора. Возраст его хозяйки определить было сложно.
— Люди добрые, пустите путника погреться! — громко произнес мужчина. — Совсем замерз!
— И как же ты здесь оказался, человече? — На левой створке ворот открылось небольшое смотровое окошко, через которое пробивался свет фонаря. Изнутри мужчину явно разглядывали, решая, пускать ли. Чтобы не вызывать лишних опасений, он не стал подходить ближе, а, наоборот, откинул капюшон и снял шапку, открывая лицо, из-за чего кожу сразу прихватило морозом.
— Я на Смоленск ехал, да вот по дороге в метель попал. Пустите переночевать, а?
Женщина не отвечала некоторое время. Странник ее понимал — не каждый решится пустить ночью в дом человека при оружии, еще и одетого в толстую стеганую куртку, подобные которой любили носить дружинники и разбойники. Да и ворон, вновь занявший излюбленное место на левом плече, вряд ли делал его хозяина похожим на обычного человека.
— Ты там один?
— Один, один! — поспешил он заверить женщину. — Я, лошадь и вот птица, больше никого. Хозяйка, открой, не дай сгинуть!
— Ладно, сейчас открою. — Окошко захлопнулось, с той стороны загрохотал засов, потом ворота со скрипом приоткрылись. — Лошадь в стойло отведи, сено там есть. А сам в дом проходи. Ворота за собой сам затворишь.
Путник без споров выполнил все указания женщины. Кобыла, правда, в стойло шла с неохотой, но он все-таки убедил ее не мерзнуть на дворе, а отдохнуть внутри стен. Потом прошел по следам, оставленным в снегу хозяйкой, к большому дому, в окнах которого горел свет. Чуть не доходя до порога ненадолго остановился, с любопытством посмотрел на большой череп — скорее всего, лосиный — укрепленный на коньке. Оглянулся и увидел, что еще несколько черепов разных животных прибиты к забору изнутри. А возле входа стояла железная ступа, похожая на те, в которых крестьяне толкут зерно в порошок, только в разы больше.
— В интересный дом меня занесло, — пробубнил он ворону и пошел дальше. На пороге уже не стал задерживаться, только отряхнул сапоги и шагнул внутрь, в тепло.
В сенях царил полумрак, сильно пахло травами и квашеной капустой. Мужчина быстро обмахнул веником, прислоненным к косяку, плащ от снега, чтобы не нести его внутрь. Открыл дверь большой комнаты, ярко освещенной множеством восковых свечей, замер на пороге, оглядываясь в поисках икон, чтобы перекреститься, как положено при входе в жилище. Не увидел, поэтому привычным движением проверил, на своем ли месте длинный меч в кожаных ножнах.
— Ты что там застыл, добрый молодец? — На него от печи с ироничной улыбкой смотрела женщина лет тридцати пяти на вид. Одета она была в холщовое платье ярко-зеленого цвета, фартук был расшит синими и голубыми цветами. Женщину, пожалуй, стоило назвать красивой — в завязанных узлом волосах совсем не было видно седины, темные глаза горели огнем, а годы совсем не испортили статную фигуру. — Сапоги скидывай, плащ на крючок, а сам к столу проходи.
— Спасибо, хозяйка, — буркнул путник. После небольшого раздумья он все-таки последовал ее указаниям.
— Зови меня Марфой. Меня так все зовут. — Она ловко вынула из печи ухватом большой горшок, понесла к столу. В углу клубочком свернулся большой черный кот, на чужака смотрел огромными зелеными глазами, и взгляд его был столь умным, что, казалось, он вот-вот заговорит. Что, впрочем, путника бы уже совсем не удивило.
— А меня зови братом Арсентием, — ответил мужчина, усаживаясь на лавку у стола. Меч по-прежнему он держал под рукой. — Что-то мне сдается, Марфа, что это не твое настоящее имя.
— Как про имя догадался?— хмыкнула женщина.
— А что тут догадываться? — пожал он плечами. — Марфа означает «госпожа» или «хозяйка». Очень тебе подходит. Да еще и черепа на доме, и ступа. И кот вот у тебя приметный. Так что не ошибусь, если скажу, что тебя все-таки другим именем называют.
— И каким же?
— Ты — Яга Виевна. Страж границы между Явью и Навью, миром живых и миром мертвых.
— Слишком простое толкование, но в целом верное, — ухмыльнулась она, ставя перед ним деревянную тарелку тушеного мяса с репой, положила рядом большой кусок пшеничного хлеба. — И ты меня лучше все-таки Марфой зови, так обоим проще будет.
От вкусного запаха у послушника даже слегка закружилась голова. В борьбе с пургой он совсем забыл про еду, и только сейчас понял, как сильно проголодался. Но браться за ложку пока не спешил.
— Ешь, ешь, не волнуйся, — засмеялась Марфа, увидев, что он не притрагивается к еде. — Нет тут никаких чар, самая обычная пища. Не люблю, знаешь ли, еду наколдованную, не та она на вкус. Тебе чего налить, кваса или медовухи?
— А ты что будешь? — Арсентий по-прежнему сомневался. Но ворон, спрыгнувший на стол, подковылял к тарелке, стукнул в нее клювом. И послушник решился, зачерпнул еду, пожевал и выразительно кивнул, показывая восхищение мастерством хозяйки.
— Нечасто у меня такие гости бывают, надо признать, — задумалась женщина. — Так что можно по кружечке медовухи. Тебе для согрева тоже не помешает.
Марфа вытерла руки о фартук, вышла в сени и вскоре вернулась с глиняным кувшином. Поставила на стол две большие кружки, наполнила почти до краев янтарной жидкостью, села за стол напротив.
— Ну, за встречу, брат Арсентий! — подняла она свою кружку.
— Твое здоровье, Марфа! — Они чокнулись, и Арсентий с удовольствием сделал большой глоток, причмокнул в конце. — Из липового меда варено?
— А то! — улыбнулась хозяйка. — У меня все самое лучшее.
Арсентий поспешил вернуться к еде и скоро уже вытирал тарелку кусочком хлеба. Сытый и довольный, он откинулся от стола и лукаво посмотрел на хозяйку, которая поглаживала пальцами кота, забравшегося ей на колени.
— Спасибо, хозяйка! Накормила, напоила… Что дальше? Баньку уже протопила или сейчас пойдешь топить?
— Ой, давай вот без этого? — захохотала она, показав ряд ровных зубов. — Ты еще спроси, не костяная ли у меня нога.
— А она костяная?
— Ага, и нос такой длины, что когда на печи лежу, в дверь упирается. — Марфа протянула руку, и ворон послушника подошел к ней, позволив погладить. — Давай уже закончим с этими придумками деревенских простаков? Про вас, мастеров по нечисти, тоже много всякого рассказывают.
— Кто рассказывает? — Арсентий вновь сделал глоток и вновь довольно покачал головой.
— Те, кого вы нечистью называете, знамо дело. Некоторые говорят, что вы звери лютые, и нет от вас спасения никому — ни русалке, ни водяному, ни кикиморе. Кого встретите, сразу на части рубите.
— Глупость какая! — обиженно произнес Арсентий. — Я уже давно в послушниках, по всей Руси-матушке с нечистью боролся, но ни одной русалки или кикиморы не обидел. Упырей и волколюдов бил, не буду отрицать, ведьмы и неупокоенные тоже были, пару раз навки попадались. Но русалок-то за что? Они плохого людям не делают.
— Я и говорю, нельзя верить всему, что болтают. Еще налить? — Она подняла кувшин, видя, что его кружка опустела.
— Можно. А ты будешь?
— А чего бы и не выпить под интересный разговор.
Пока хозяйка наполняла кружки, послушник смотрел на своего ворона, который, коротко взмахнув крыльями, взлетел вверх и сел на одну из полок, уставленную коробками, плетенными из бересты.
— А как ты поняла, что я мастер по нечисти?
— Тоже мне тайна. Ты, брат Арсентий, можно сказать, лицо известное. И что удивительно — одни твое имя произносят с ненавистью, а другие с уважением.
— Я просто свое дело честно делаю. Невиновных не трогаю, виноватых не отпускаю.
— Вот за это и выпьем. — Марфа отпила из кружки, а потом показала на распоротый рукав его стеганой куртки. — А это тебя кто?
— Волколюд. Злой был черт, пришлось повозиться.
— Ты черта-то в моем доме заканчивай поминать. Головой думай, сам понимаешь, где оказался, — покачала она головой. — Снимай, заштопаю.
Арсентий замешкался — чтобы снять куртку, надо было расстегнуть пояс, а на нем висел меч, за рукоять которого в этот момент он неосознанно взялся левой рукой. Хозяйка это заметила и вновь засмеялась.
— Ты всерьез думаешь, что задумай я плохое, меня бы остановила твоя железяка? — Она взмахнула ладошкой.
— Это не простой меч. Заговоренный. Любую нечисть рубит, проверено!
— Прекрасно! Если встречу нечисть, обязательно ее предупрежу, чтобы боялась тебя и твоего заговоренного меча.
— То есть ты не нечисть?
— Это смотря что ты под этим словом имеешь в виду. Конечно, ваши попы считают нас демонами, врагами людей. Но ты сам понимаешь, что это скорее от страха и непонимания, — грустно улыбнулась она. — Снимай куртку, говорю! Негоже ходить в рваном, примета плохая.
Не сразу, но Арсентий все-таки расстегнул пояс, поставил меч у стены — так, чтобы в случае чего можно было схватить одним движением. Распустил шнуровку на груди, стянул через голову стеганку и подал Марфе. Она скинула с колен кота (который при этом коротко, но очень красноречиво мявкнул), встала, сняла с полки деревянную корзину с нитками и иголками, принялась умело зашивать прореху на рукаве.
— Странно все это, надо признать, — произнесла она, не отрываясь от шитья.
— Что именно?
— То, что ты ко мне попал. Ко мне живые очень редко заходят, обычно только те, кто уже туда направляются. — Марфа головой показала куда-то за спину. — Я и про тебя подумала сперва, что ты уже отбегал свое. Но потом смотрю — нет, живой. Сердце бьется, воздухом дышишь, кровь по жилам бежит — я это хорошо чую. Еду вон ешь, медовуху пьешь… Я такого уже много-много лет не помню.
— Стало быть, я правильно понял, что река эта, через которую я перешел, та самая Смородинка? А мост Калиновым называется? — На колени Арсентия забрался хозяйкин кот, улегся и довольно заурчал.
— Надо же! И Баюн тебя принял, — удивилась Марфа. — Да, все ты правильно понял — и про мост, и про реку.
— А прошлый раз, когда такое было — это как произошло?
— Это старая история! — Она протянула послушнику зашитую куртку. — Было бы время, постирать бы не мешало. Ходишь почти как юродивый.
— Да мне особо незачем перед людьми красоваться, — пожал плечами Арсентий.
— А если вдруг девку красивую встретишь, а сам как оборвыш? Неприятность случится.
— Меня девки не интересуют.
— А что же так? Ты же вроде не монах, а послушник? Вам же можно? — Марфа посмотрела на мужчину с лукавой улыбкой.
— Тут в другом дело. И это только меня касается. — Арсентий вначале хотел натянуть стеганку обратно, но в доме было так тепло и уютно, что он отложил ее в сторону. — Так что же там было, когда к тебе в прошлый раз живой заходил?
— Это известная история, хотя и древняя. Завелись тут три твари могучие, повадились через мост шастать в ваш мир, беду творить. Даже я не могла никак им помешать, такие сильные были. Тогда приехал сюда богатырь один, у меня три дня жил, по ночам с тварями бился. Только он был не простой богатырь, и родился не от человека.
— Это ты про бой на Калиновом мосту и Ивана Быковича, что ли? — удивился Арсентий. — Я думал, что это сказка.
— Многое из того, что случилось раньше, сейчас сказками считают. Про нынешние времена когда-нибудь тоже потом всякой ерунды наплетут, а правду забудут. Думаешь, кто-то через пару столетий будет верить в то, что в реках плескались русалки, за печками жили домовые, а по дорогам ездили охотники на нечисть?
— Не знаю. Я так много не думаю. Я вообще стараюсь думать поменьше — мало у меня в последнее время веселых мыслей бывает. — Арсентий пожал плечами. — И все-таки, если ты не нечисть, то кто?
— Я — это я. По-другому объяснить не смогу.
— Но ты несешь людям смерть.
— Люди сами друг другу смерть несут, а порой — и себе. Я же только слежу за тем, чтобы умершие без препятствий оказались в Нави, в Яви не задерживались. А также чтобы мертвые не шастали в мир живых и наоборот. Так что мы с тобой, пожалуй что, и одним делом занимаемся.
— И все-таки, как же тогда я тут оказался?
— Хороший вопрос, на который у меня нет хорошего ответа.
Марфа встала, подошла к печи, подбросила в огонь пару дров. Берестяной дух в доме стал сильнее. Затворив печь обратно, повернулась и посмотрела на Арсентия, поглаживая подбородок.
— Я вот что думаю — спать пока рано ложиться. Опять же, интересно мне с тобой, — произнесла она задумчиво. — А что, если я тебе погадаю? Не забоишься?
— Чего мне бояться? — пожал плечами Арсентий. — Только что это даст?
— Кто знает? Во время гадания многое узнать можно из того, что обычно от глаз скрыто.
— Ну, что же, если это даст ответы — почему бы и нет.
— Хорошо. Только вот что, Арсентий, — дело это непростое, а порой и опасное. Поэтому сиди молча и не двигайся. Понятно?
— Да, — ответил послушник и постучал пальцем по кружке. — А медовухи еще нальешь? Больно хорошая она у тебя.
— Налью. И в дорогу с собой дам. — Марфа взмахнула рукой, и почти все свечи в доме разом погасли, только две на столе продолжили гореть. Кот в тот же момент соскочил с коленей Арсентия, быстро запрыгнул на печку, скрылся в темноте, и только по горящим глазам можно было понять, что он там.
Послушник молчал и смотрел на происходящее с интересом — такого он не видел никогда. Марфа сняла фартук, развязала и отбросила в сторону цветной пояс. Решительным движением распустила волосы, которые тугими волнами скатились на плечи. Сняла с полки большую берестяную коробку, открыла и долго копалась внутри, что-то выискивая. Вначале достала какой-то мешочек, судя по всему, наполненный шуршащими сухими травами. Подумала, посмотрела на Арсентия, прищурив левый глаз, мотанула головой и убрала мешочек обратно. Так же отринула еще несколько разных предметов.
— Нет, все не то, — задумчиво произнесла она, продолжая рыться в коробке. — Все это слишком слабое в твоем случае. А! Вот, пожалуй, подойдет!
Вынула серебряное блюдечко размером с две ладони, положила на стол, потом насыпала на него какой-то порошок, вспыхнувший на лету зеленым пламенем — оно на мгновение окрасило лицо хозяйки.
— Из-за леса, из-за гор, из-за моря-океана ехал всадник гордый да на вороном коне, — протяжно, почти певуче приговаривала Марфа, глядя на блюдце. — Ехал всадник на вороном коне, а за ним другой, на коне красном. А за всадником да на красном коне спешил всадник на коне белом. Ехали богатыри друг за другом, не один день, да и не два, и не год, да и не два, а целый век ехали, да вокруг смотрели глазом орлиным, сердцем соколиным.
Время от времени, пока женщина произносила свой заговор, блюдце расцвечивалось яркими огнями разных оттенков.
— Доехали богатыри да до озера Купава, а на озере на том, да на острове Буяне стоял камень золотой, камень огненный, бел-горючим Алатырем прозываемый. А на камне Алатыре, да на каждой стороне, словеса огнем горели, колдовские да волшебные, все про жизнь говорящие человека Яромиром прозываемого.
— А ты откуда это мое имя знаешь? — не удержался от вопроса Арсентий.
— Я тебе что сказала, обалдуй? — Марфа подняла глаза и посмотрела с укором. — Молчи сиди!
Видимо, больше ему не доверяя, она продолжила свой заговор шепотом, так, что он не мог разобрать ни слова. Долго читала, Арсентий даже успел заскучать. Лицо ее по-прежнему время от времени освещали разноцветные огоньки, в которые она внимательно всматривалась, порой прищуриваясь. Потом замолчала, решительным движением отодвинула от себя блюдце, уронила голову на грудь. Посидела так несколько мгновений, тяжело дыша, потом опять махнула рукой, зажигая свечи.
— Ну что, узнала что-то? — спросил Арсентий с легкой иронией.
— Что же ты такой болтливый, а? — Марфа взяла кувшин, покачала им, убеждаясь, что там еще что-то есть, разлила по кружкам остатки медовухи. — Да, непростая у тебя судьба. Немало пришлось пережить, но немало и еще предстоит выдержать.
— Ну, это я и сам знаю.
— Многое у тебя было — и место сытное при князе, и дом богатый, и семья любящая. И этим всем ты вызвал зависть у кого-то, настолько сильную, что пошел этот кто-то к ведьме. Она не сразу согласилась, но, видимо, было у этого человека что-то, чем он ее убедил. Не знаю точно, чем, не увидела.
— А имя этого человека ты увидела? — всерьез заинтересовался послушник.
— Нет, ни его имени не увидела, ни ведьмы той. Она сильная, не оставляет таких следов, чтобы кто-то посторонний прочесть смог, даже я. Но на тебя она очень лютый навет наложила. Потому ты и лишился всего, что было.
Марфа ненадолго замолчала. Потом встала, убрала в коробку блюдце, явно показывая таким образом, что закончила. Арсентий смотрел на нее с недоумением.
— И это все? Я-то наделся, ты мне скажешь, что делать, чего не делать. Не много ты увидела, надо сказать.
— Я достаточно там увидела, только тебе это знать ни к чему до поры до времени.
— Как все загадочно. — Арсентий сложил руки на столе и наклонился вперед. — Только вот главный ответ ты все равно не увидела.
— Какой ответ?
— А почему я тут сегодня оказался.
— Отчего же, и на этот вопрос ответ я увидела.
— И? Расскажешь?
Она некоторое время смотрела на послушника, не отводя взгляда.
— Ладно, расскажу, хоть и не хотела. Знаешь, почему многие считают, что у меня нога костяная, и один глаз не видит? Потому что я между двумя мирами стою. Вот и придумали, что у меня нога и глаз неживые — те, которые в мире мертвых остаются. Конечно, все намного сложнее, но для простоты понимания и такое объяснение подходит.
— Понятно. Но я тут при чем?
— Ты свою семью любил так сильно, что, когда потерял, твое сердце осталось живым только наполовину. А вторая половина замерзла полностью, не живая уже. Поэтому ты, как и я, можешь иногда из одного мира в другой переходить.
— Ого как! — Арсентий явно был озадачен. — И как этим умением пользоваться?
— Не считай это даром, послушник, это проклятье, — покачала Марфа головой. — Ты не в двух мирах сразу, ты ни в одном из них, на рубеже все время. И сейчас неизвестно еще, какой из миров тебя затянет.
— А что будет, если тот мир сильнее за меня примется? Может, я смогу свою семью видеть?
— Эх, Арсентий, Арсентий! Борешься с нечистью, считаешь, что знаешь, где добро, а где зло, но сам ничего не понимаешь в устройстве мира. Если Навь сильнее Яви окажется, то ты останешься в мире живых, но сам будешь мертвым. Вурдалаков встречать доводилось?
— Несколько раз.
— Так вот, стать вурдалаком — это для тебя самым лучшим исходом тогда станет.
— Хорошенькая история.
— И еще. Вот этот ожог, — Марфа указала на опаленную левую сторону лица Арсентия, — думаешь, он просто так появился?
— Он появился, когда я на пожаре упал мордой в огонь.
— Нет. То есть, да, конечно, он от огня. Но на самом деле тебя с той стороны пометили. Что ты теперь и там и тут одновременно. Ну и ворон твой, конечно…
— А с ним что? — Арсентий посмотрел на большую птицу, мирно дремавшую на полке.
— Он — вестник смерти. Неслучайно с воронами в прошлом чародеи водились. Они знания приносили с той стороны, но не с каждым дружить готовы. А с тобой, как видишь, очень даже ладит.
— Мне он от одного хорошего человека перешел.
— Да, я знаю. От старого волхва. И это тоже неслучайно.
Марфа помолчала, катая кружку между ладонями, потом продолжила.
— То, что ты встретил своих братьев по монастырю и стал мастером по нечисти — большая удача для тебя, это не позволило полностью во тьму уйти. Ты нашел себе дело, которое посчитал правильным. Так что есть надежда, что и сердце твое оттает. Если не сломаешься, не сдашься, то обязательно появится в твоей жизни то, ради чего захочется жить. Тогда и в мир живых вернешься полностью. А иначе…
Какое-то время в доме царила тишина, прерываемая только потрескиванием дров в печи.
— И еще одно. Ты, Арсентий, потому так ловок в борьбе с нечистью, что сам наполовину уже не отсюда. Ты ее сердцем чувствуешь — той, умершей половиной — можешь вперед угадать, как она себя поведет. Только вот в чем сложность — чем больше ты нечисти бьешь, пользуясь этим умением, тем больше сам ей становишься.
— Так ты мне что, перестать это делать советуешь?
— Я тебе, Арсентий, посоветую одно — не бояться спать возле березы, — чуть ухмыльнулась хозяйка.
— Это почему?
— Потому что не она станет причиной твоей смерти. — Марфа тряхнула головой, как будто бы отгоняя мысли. — Что-то мы с тобой совсем о грустном заговорили. Я тут подумала — надо бы тебя все-таки в баньку отправить, а то когда еще доведется попариться. До Смоленска путь не ближний. Пойдешь в баньку?
— Ну что же, можно бы и попариться. Только ее же еще топить надо.
— Ну, Арсентий, уже мог бы понять, что в моем доме все иначе, чем в обычных домах. — Женщина улыбнулась и в очередной раз махнула ладонью. — Все готово! Жар добрый, вода закипела, веники в рассоле отмачиваются, ледяной квас на полке в предбаннике, полотенца там же.
— Ловко, — усмехнулся послушник. — Тогда показывай, куда идти.
В бане действительно было очень и очень хорошо. В других обстоятельствах Арсентий ни на миг бы не засомневался, что топили ее по всем правилам, не один час. Только сейчас он понял, насколько замерз в дороге, и насколько ему не хватало тепла. Даже вымывшись хорошенько, он не спешил выходить, еще несколько раз поливал камни печи кипятком с еловым отваром, отчего в воздухе разливался густой хвойный аромат.
Разморенный, Арсений пытался вспомнить, что там народ рассказывал о таких вот ситуациях. Вроде как вначале положено накормить и напоить, потом в баньку сводить, потом герой должен рассказать о себе — это все они сделали. А вот что теперь? По одним сказкам хозяйка должна попытаться съесть гостя, но это казалось очень странным после их разговора. По другим — даст оружие, которое поможет победить в грядущей битве. Но послушник ни к какой серьезной битве сейчас вроде бы не готовился.
— Ты там живой, соколик? — раздался легкий стук в дверь. — Не смылся весь?
— Сейчас, уже выхожу, — ответил он с сожалением. С большим удовольствием бы еще понежился в тепле, но не хотелось заставлять хозяйку ждать. Поэтому Арсентий поднял деревянное ведро со студеной водой, вылил на голову, стряхнул ладонями с плеч капли, пригладил мокрые волосы и потянул на себя дверь.
Марфа ждала его в предбаннике с кожаным кубком, наполненным квасом. Увидев хозяйку, он поспешил отвернуться и схватить широкое полотенце, которым обмотал бедра. Она смотрела на Арсентия чуть склонив голову, с легкой улыбкой. Потом протянула ему кубок, а когда он начал пить, подняла руку и положила прохладную ладошку на его разогретую баней грудь.
— Ты чего это задумала, хозяйка? — закашлявшись от неожиданности, произнес послушник голосом, еще более хриплым, чем обычно.
— Заканчивай болтать! — Другой рукой она распустила завязки на груди, платье сползло с плеч и упало на пол. — Полностью твое сердце вновь растопить я, конечно, не смогу — не мне это суждено сделать, и не в моих силах. Но почему бы мне не начать? Тогда, может, и той, другой, потом немного легче будет?
Арсентий молча разглядывал ее грудь и бедра, сильные стройные ноги — кстати, вполне себе обычные, костяных действительно не было. Нет, конечно, она и в платье смотрелась статно и глазу приятно. Но сейчас он отчетливо видел, что тело ее, судя по формам и изгибам, по свежести кожи, не изменилось с тех пор, как женщине исполнилось восемнадцать лет, сколько бы веков назад это не произошло.
— Что же ты такой робкий? Как мальчишка неопытный, право слово! — Марфа подошла вплотную, прижалась к нему, положила голову на грудь. Он втянул носом запах ее волос, пахнувших крапивой, мятой и еще какими-то травами. Потом решительно обхватил ее руками пониже пояса.
— Значит, не будешь меня есть? — не удержался Арсентий от вопроса.
— Какой же ты все-таки обалдуй, — тихонько засмеялась она.
***
Арсентий проснулся оттого, что его кто-то сильно раз за разом толкал в плечо. Вставать и даже просто открывать глаза не хотелось совсем, за ночь с Марфой он сильно вымотался. Но, с другой стороны, тело было налито приятной истомой, которая случается у мужчины только после подобных забав. Потянулся, не открывая глаз и раскинув руки, а потом почувствовал сильный запах хвои и резко сел. Снег с еловых лап тут же обильно посыпался на него, в том числе за шиворот.
— Ах ты ж ядреная зараза! — тихонечко выругался послушник, вылезая из-под дерева. Вчерашняя пурга стихла, ветра не было совсем, снег перестал идти, а солнце ярко светило с неба. Кобылка — а это именно она, проголодавшись, будила его, тыкая мордой, — заметно радовалась теплу. Арсентий, крайне озадаченный, не дал ей долго стоять. Быстро покормил, запрыгнул в седло, прикинул, где примерно должен был находиться дом Марфы, и пустил лошадь рысью.
Разумеется, там не было ничего, кроме голой степи — ни реки, ни моста, ни дома. Их и не должно было быть тут, он хорошо знал окружные места — тут на много верст вокруг ни одного более-менее пригодного жилища. Никаких сомнений в том, что это был хотя и яркий и очень правдоподобный, но все-таки сон, Арсентий уже не испытывал.
— Да что же я за дурень! — хлопнул себя по лбу послушник, а потом начал считать, загибая пальцы один за другим. Точно, получалось, что сегодня именно тот день, в который христиане празднуют Рождество, а язычники Коляду. День, накануне которого деревенские обычно гадают на будущее. И пытаются защититься от нечистой силы, для которой именно в эту ночь открывается граница между тем миром и этим. Как же он в дороге забыл про это?
— Ну, с Рождеством, брат Арсентий! — Он вынул из седельной сумки баклажку с водой, вынул пробку. Посмотрел на ворона, который с гордым видом сидел на голове кобылы. — И тебя, братишка, с Рождеством!
Арсентий сделал большой глоток и чуть не закашлялся, потому что в рот хлынула огненная жидкость, сваренная из липового меда умелыми руками. Проглотив медовуху, он откинул слева плащ и задумчиво посмотрел на рукав. Прореха, оставленная на стеганке когтем волколюда, была аккуратно зашита маленькими стежками.
— Вот оно как, — по-доброму ухмыльнулся Арсентий. А потом пришпорил лошадку, которая потрусила, быстро перебирая копытами. Настроение его в этот миг полностью соответствовало окружающей природе — было таким же солнечным и теплым. И совсем не хотелось думать о грустном.
Послушник не мог видеть, как позади, в туманном мареве, ненадолго проявились очертания большого деревянного дома, окруженного высоким частоколом. И фигурка женщины в ярком зеленом платье, с темными волосами, стоящая перед воротами и смотревшая ему вслед с доброй улыбкой.
Страница автора: https://www.litres.ru/aleksey-bucaylo/
Александр Богданов. Существенное обстоятельство
Максим Червяков со всей дури ударил зомби справочником Розенталя и захлопнул входную дверь.
Дитмар Эльяшевич вряд ли обидится на такое использование своих трудов — когда в квартиру ломится полусгнивший мертвяк, не до тонкостей пунктуации и орфографии. Главное — ударить чем-нибудь увесистым, солидным. А значит, великий лингвист может быть уверен, что не зря написал эту книгу.
«Некрономикон», конечно, подошёл бы для обороны ещё лучше, но — что схватила рука, то схватила.
— А вы говорите «электронные книги»… Посмотрел бы я, как вы планшетом отбивались!
Максим сел на пол спиной к двери и нервно засмеялся. Зомби скреблась по ту сторону двери.
— Зин, ну прекрати! Ты и при жизни была не сахар, так даже могила тебя не исправила!
Хотя Максим, конечно, надеялся, что исправит.
***
Шесть лет минуло с тех пор, как автомобильная авария унесла жизнь супруги. Постепенно Максим забыл все ссоры, дрязги, склоки. Остались только светлые воспоминания о прогулках и совместных чаепитиях — только радость и смех.
Он очень тосковал по Зине, бессонница мучила его чуть не каждую ночь. Чуть не начал рассказы писать с горя, сублимируя свои переживания. Но вовремя собрал волю в кулак и пошёл в церковь исповедаться. Ну не к психологу же идти? Максим же не псих. Нет, только старая добрая исповедь в церкви.
И надо же такому случиться, что буквально у церковной ограды он увидел увесистую книгу, валявшуюся в дорожной пыли.
— Ну дела… Библию, что ли, кто-то уронил?
Однако это оказалась не Библия. Ну или Библия, но не совсем та, которую он ожидал.
— «Некрономикон. Книга мёртвых»…
Максим тогда лишь усмехнулся, поднял книгу и ради праздного интереса открыл её посередине. Очнулся он у себя дома глубоко за полночь, штудирующим обряды и заклятия по воскрешению мёртвых.
Он не верил в эти байки. Он знал, что это невозможно. Он был честным православным христианином, в конце концов! И знал, что мёртвые восстанут строго в определённый час.
Но желание вернуть жену было сильнее. И он решил: отчего бы не попробовать? Ну всё равно же ничего не выйдет, кому от этого хуже станет?
И он попробовал…
Два месяца доставал нужные ингредиенты. Камни и кости животных найти было несложно. Даже кровь девственницы проблем не вызвала — в ближайшем донорском центре работала одноклассница, и за небольшое вознаграждение подобрала нужную пробирку.
Куда сложнее было вычислить положение планет на небе. Максим никогда не увлекался астрономией, а тут вот в срочном порядке пришлось восполнять знания. Купил телескоп, подписался на сайт НАСА — в общем, подготовился.
Наконец всё было готово. С невероятной дотошностью он начертил девятилучевую звезду — по числу планет Солнечной системы. Расставил свечи, косточки, самоцветы.
— Так… Рубин — на луч Марса, это понятно, красненький… На луч Юпитера — клюв воробья… И как им только в голову пришло такое сочетание? Так… Луч Плутона, самый длинный — сюда синюю свечу.
Максим слушал краем уха, что Плутон собираются лишить статуса планеты. Ну так и какое ему до этого дело? Это же игра, всё понарошку. Для личного успокоения. Всё равно ничего не получится, зато гештальт будет закрыт — сделал всё, что мог.
Окна занавешены, свет выключен, свечи зажжены. Самое время прочитать заклятие на латыни. Ну, с этим-то проблем точно не возникнет — хоть раз в жизни пригодится филологическое образование!
Когда Максим капнул кровью девственницы в пиалу посередине звезды, воздух задрожал, и филологу показалось, что меж лучей стали мелькать тёмные, едва заметные призраки. Он зажмурился, борясь с желанием перекреститься. Ну уж нет, идти — так до конца! Пусть это всё и неправда, но он не запорет обряд из-за своих страхов.
Открыв глаза, он остолбенел. Над пиалой с кровью возвышалась полупрозрачная человеческая фигура с яркими огнями на месте глаз. Повеяло могильным холодом.
— Ты, червь! — прошипела фигура. — Как смел позвать меня?
Максим сглотнул.
— Вы мне тут не обзывайтесь! Не червь, а Червяков! И это… Я сделал всё по инструкции, так что не надо тут. Желание у меня есть! Хочу, чтобы жена моя, Зинаида, восстала из мёртвых.
Фигура взвыла.
— Опять одно и то же! Сами не знают, что загадывают! Ладно, червь, будет тебе жена. Но ты ещё пожалеешь об этом…
— Давайте я сам буду решать, о чём жалеть, а о чём — нет!
Призрак расхохотался, стремительно юркнул ко Максиму и хлопнул перед его глазами в нематериальные ладоши. Тот крикнул и упал без чувств.
Очнувшись, Максим с трудом встал. Голова гудела, словно он всю ночь соревновался в литрболе и явно лидировал. Кряхтя, он умылся, убрал следы вчерашней литургии и пошёл на кладбище проведать жену.
***
Положив свежий букетик на надгробный холмик, Максим присел на лавочку.
— Вот так вот, Зина. Нет, ну а что такого? Попытка не пытка! А вдруг получилось бы?
Он осмотрел могилку — чистенькую, ухоженную, опрятную. На полноценный надгробный камень денег не хватило, поэтому в изголовье стоял деревянный крест с фотографией.
Вдруг филолог почувствовал странную тряску. Трава на холмике над гробом зашевелилась, вниз стали осыпаться мелкие камни. Максим привстал, не в силах оторвать взгляд.
— Зи-зина, что происходит?
Холмик прорвало изнутри, и оттуда показалась кисть. Изъеденная червями, практически полностью сгнившая, с торчащими желтоватыми костями фаланг. Потом — ещё одна. Обитатель могилы стал выкапываться.
Пара минут — и в отверстие высунулся голый череп с ошмётками истлевшей кожи, уставившись на Максима пустыми глазницами. На шее его висел широкий крестик, который филолог подарил жене на деревянную свадьбу.
— Зина, солнышко, это ты?
Зомби издала звук, напоминающий торжественный вопль вантуза, который справился с засором в раковине, и продолжила выбираться. Поняв, что происходит, Максим попятился.
— Зиночка, может, не надо? Там же хорошо, спокойно. Забирайся обратно!
Но Зина уже вылезла из могилы и раздвинула руки с явным намерением обнять мужа. Она сделала шаг вперёд, и Максим чуть не лишился чувств от трупного амбре.
— Я передумал! Зина, я передумал! — заорал он и помчался домой.
В этот ранний час кладбище пустовало, Максим не встретил никого до самых ворот, где скучал сторож.
— Иваныч! Иваныч, спасай! Там жена моя из мёртвых восстала!
Иваныч сплюнул под ноги — и не такое он тут слышал.
— Я не пьян! Серьёзно тебе говорю!
Сторож криво усмехнулся, и улыбка застыла на его лице. Он медленно перекрестился, втянулся по струнке, развернулся и бросился наутёк прочь от кладбища.
Максим даже не стал оборачиваться — понятно, кого испугался бесстрашный ветеран Афгана Савелий Иванович.
— Зина, и что дальше? До дома со мной пойдёшь? Но я не знаю, чем питаются зомби! Отстань лучше! Отпускаю тебя! Найди себе другого зомби...
Но Зина не отстала от мужа на всём пути до дома, и на пустынных утренних улочках никто не пришёл на помощь Максиму. Входная дверь в подъезд не стала для зомби препятствием. Филолог запоздало вспомнил, как подписывался против установки домофонов.
По лестницам она тоже взбиралась вполне себе резво, и чуть не настигла Максима, пока он возился с ключами. И только томик Розенталя смог остановить эту женщину — пусть мёртвую, но всё-таки русскую.
***
Максим дрожащими руками листал «Некрономикон». Где же, где? Неужели нет возможности отменить обряд?
— Эврика! — закричал он, найдя нужные строки.
Оказывается, для отмены заклятия требовалось не так уж и много — начертить звезду зеркально, расставить ингредиенты в обратном порядке, да прочитать заклятие задом наперёд. Самое главное — не ошибиться ни на йоту, иначе заклятие только усилится. Как оно может усилиться, Максим представлял плохо: ну разве что будет две или три Зины.
С лёгкостью справившись с поставленной задачей, он прислушался. Скрежет зининых когтей по двери стих. Через полчаса Максим осторожно выглянул наружу — никого. Он спустился вниз — нет Зины.
— Ну вот и славно, вот и чудненько! Пока, Зиночка! Удобной могилки тебе!
Прибежав домой, он протанцевал на кухню, поставил кипятиться чайник и включил телевизор.
— Вчера, 24 августа 2006 года, Международный Астрономический Союз поставил точку в этих спорах. Отныне Плутон больше не считается планетой…
— Ох уж эти астрономы! Делать им больше нечего.
Он переключил на сериал, выпил чаю с малиновым вареньем, вышел на балкон и потянулся, наслаждаясь жизнью.
Но что-то было не так. Максим вернулся в зал, сел в кресло и задумался. Что же гложило его душу? Сериал? Да нет, он всегда был идиотским. Чай? Вкусный, как обычно, духовитый. Варенье не забродило и не засахарилось, а ведь такое у Максима частенько случалось.
— Ну что ж такое? Почему мне неспокойно?
Взгляд его упал на раскрытый «Некрономикон». Максим на цыпочках подошёл к книге и заглянул. Была открыта как раз страница с заклятием воскрешения из мёртвых. Его лоб покрылся испариной.
— Так, стоп истерика. Этому есть логическое объяснение — я же дважды открывал книгу тут, да ещё и пресс-папье подпирал! Вот и зафиксировалось. Ничего особенного.
Глаза зацепились за схему звезды. Девять лучей, девять планет. Что там говорили сегодня? Что Плутон со вчерашнего вечера — не планета?
— Да нет, нет, не может быть. Ну какое значение имеет решение человеческой бюрократии? Это же несущественное обстоятельство!
Вернувшись на кухню, Максим Червяков выпил снова.
Но не чая, а водки.
***
На следующий день Зина так и не появилась. Окончательно успокоившись, Максим вышел на прогулку. Его внимание привлекла стайка старушек, столпившаяся возле детской площадки. Он подошёл к ним и деликатно растолкал.
В центре стоял кудрявый мальчишка лет шести, кажется, Витя из соседнего подъезда. В руках он держал дохлого кота. Облезлая шерсть, голова в запекшейся крови — травмы были несовместимы с жизнью. Тем не менее, Витя гладил кота, а тот вилял хвостом.
— Ты зачем откопал Мурзика, изверг?
— Ничего я не откапывал! Он сам пришёл.
— Да как он сам мог прийти-то? Отец твой неделю назад его закопал!
Душа Максима упала в пятки, и он побежал домой.
Телевизор, который он забыл выключить, вещал:
— …участились случаи. Могилы были разрыты как минимум в семидесяти городах и посёлках Российской Федерации. Очевидцы утверждают, что видели, как из могил вылезают бывшие трупы. К нам попали уникальные кадры…
Максим выключил телевизор дрожащей рукой.
Это что же получается, он не отменил призыв Зины из мёртвых, а, напротив, усилил его? Но как это возможно?
Только одно существо могло дать ему ответы.
***
Занавешенные окна, девятилучевая звезда, клюв воробья, кровь девственницы… Максим выполнил ритуал практически по памяти, машинально. Он даже не удивился, когда в центре возник знакомый призрак.
— Чего тебе надо, червь? Зачем в третий раз вызвал меня?
— Ты в моей власти! Отвечай только правду! Почему по всей стране стали вставать зомби? Это из-за того, что я вызвал Зину?
— Нет.
Максим помолчал, нервно сжимая кулаки. Призрак парил над пиалой с кровью, ухмыляясь.
— Что нет? Я хочу подробностей! Отвечай, нежить поганая!
— Подробностей он хочет… Изволь. Когда ты вызвал Зину, пришла только она. У нас нет полномочий произвольных мертвяков отправлять обратно в мир живых. Только по желанию клиентов, так сказать. Ты пожелал Зину — ты получил Зину. Других мы не поднимали.
— Тогда почему они начали подниматься?
— А ты не понимаешь? Потому что ты ошибся в заклятии, которое отменяет вызов Зины! Планет восемь, а ты начертил девять лучей! Написано же в книге, что от ошибки заклятие только усилится. Неграмотный, что ли?
Филолог осел по стенке.
— То есть это я сам их всех вызвал? По всей России…
— Обижаешь! По всему миру! Скоро все без исключения умершие поднимутся. Ну, кроме тех, кто совсем прахом стал.
— И мамонты? — зачем-то спросил Максим.
— И мамонты! И неандертальцы! И даже тираннозавры! Вот веселуха начнётся!
— И как теперь отменить эту отмену? Чтобы всё вернулось обратно?
Призрак захохотал.
— А никак. Даже если Плутон снова сделают планетой, ты уже провёл неправильное заклятие. Какие оно там силы повернуло, можно только гадать.
— Но как же так… Я не знал… Это вообще случайно совпало, что Плутон лишили статуса между вызовом Зины и отменой…
Призрак наклонился к филологу и подмигнул огневеющим глазом.
— Случайность, говоришь? Ты серьёзно? Ну, ты нас недооцениваешь. Ладно, покедова. Увидимся на Судном Дне, червь. Уже совсем скоро!
Максим Червяков закричал и закрыл руками глаза. Когда он выплакался, призрака и след простыл.
***
Филолог бежал, не разбирая дороги.
Зине он раздробил череп подарочным пресс-папье, покойному другу отца — Василию Витальевичу — подрезал ноги лопатой, и тот теперь пытался ползти, отталкиваясь руками. Но этого было мало. Зомби были повсюду, на каждой улице, в каждом городе, в каждой стране. Тысячи кладбищ вскрыли чрева, выпустив миллионы мертвяков. В Якутии изо льдов вырвались стада замороженных мамонтов. Скелеты неандертальцев устроили бойню с мигрантами под Берлином. Что там с динозаврами, Максим не успел узнать, да и так ли это было важно сейчас?
Завернув за угол, он не успел затормозить и врезался в толпу зомби.
«Вот тебе и несущественное обстоятельство» — успел подумать Максим Червяков.
Страницы автора: https://litmarket.ru/aleksandr-bogdanov-1-p1210 и https://author.today/u/quentin
Ирина Погонина. Трудное детство
Для проекта 144 в Заповеднике сказок.
Валя и Митя, сидя на диване, негромко болтали. Перед зеркалом в прихожей мама быстрыми взмахами тренированной руки накладывала макияж, легкий, почти незаметный. Закончив, она заглянула к ребятам:
- Я пошла, вернусь около часа. Не шалите.
- Мам, а на завтрак что?
- Ой, да, чуть не забыла! – мама щелкнула пальцами, подхватила послушно взлетевшую сумку и вышла, как обычно, не затрудняясь открыть дверь.
Валюшка строго сказала:
- Дмитрий, пошли кушать!
Тот знал, что спорить бесполезно и с обреченным видом потащился на кухню. Их мама, колдунья восьмого разряда, была привержена здоровому образу жизни. И на столе стояла овсяная каша, творог, хлеб с отрубями и чай на тибетских травах. Митька скривился, но сестренка хитро улыбнулась и щелкнула пальцами. Как мама, только левой рукой.
На столе возник пакет с чипсами, несколько йогуртов и бутылка пепси. А овсяная каша превратилась в небольшой тортик. Именно к нему с верхней полки спланировал Тотошка. Валя строго шикнула и отправила его на пол, оделив куском лакомства. Этого малыша они тайком принесли из волшебного леса, и тщательно прятали от мамы, которая была категорически против любых домашних питомцев.
Задумчиво глядя на дракончика, жадно поедающего торт, девочка тихонько сказала:
- Я вчера была у Светы. Знаешь, ей подарили щенка. Настоящего, лохматого, толстого такого. Мы с ним долго играли, а потом он описался. Так Светка сама принесла тряпку и все убрала, представляешь? Она теперь с ним каждое утро гуляет на площадке… - в ее голосе звучала тоскливая зависть.
Позавтракав, дети снова уселись на диван. Тотошка, длинным узким языком слизывая с усов остатки крема, забрался к девочке на колени. Она погладила его и тихонько вздохнула, представив, как выводит дракончика на прогулку…
Митька глянул на часы: до маминого возвращения еще два с половиной часа:
- А если подкрутить стрелки, может мама вернется раньше?
Из часов высунулась жаба (она была у них вместо кукушки) и строго погрозила тонким пальчиком. Мальчик вздохнул и отвернулся.
- А у тебя уроки на завтра все сделаны?
- Ой, - Митя подскочил, - совсем забыл. Мне по окружающему миру… - он притащил портфель, прямо на полу разложил альбом, какие-то вырезки и пузырек клея. Сестра с подозрением спросила:
- Ты что, забыл клеящее заклинание?
- Нет, просто хочу, чтоб по-настоящему! – высунув от усердия язык, он выдавливал клей на альбомный лист: – Знаешь, когда что-то делаешь сам, получается совсем по-другому! Вот, позавчера дядя Витя брал меня на рыбалку, помнишь? Я там, как настоящий рыбак, ловил удочкой, без всякого волшебства. И поймал во-о-от такого окуня! Ну, вот такого… - под насмешливым взглядом сестры мальчик свел ладони, – А еще там была крапива. Жгучая…
- Ты что, обжегся?
- Да, - с гордостью произнес Митька, задирая штанину. На ноге красовалась россыпь небольших прыщиков: – Чешется, страсть!
- Надо применить заклинание… - засуетилась Валя.
- Не надо, - оборвал ее Дима. Сказал, как отрезал, и поскорее опустил штанину: – Само пройдет!
Сестренка покачала головой, но промолчала. Мальчишка… Потом спросила:
- Может, посмотрим мультики?
- Ага, я уже все сделал!
Портфель вприпрыжку отправился на место, а дети уселись рядышком. Валя раскрыла над ними огромный черный зонт, на внутренней стороне которого появились Маша и медведь.
Димка грустно сказал:
- Давай, все же, попытаемся уговорить маму купить телевизор…
Страница автора: https://vk.com/ipogonina59
Жанна Бочманова. Домком
Ветхий домишко с покосившейся трубой печально хлопал на ветру одинокой ставней. Рассохшееся крыльцо недовольно хмурилось прогнутыми ступенями. В самом доме, заросшем по углам паутиной, одиноко скучала русская печь с частично выпавшими из кладки кирпичами. Рядом валялась тряпка, да стоял прислонённый к стене ободранный веник. Со стола посреди комнаты небольшим торнадо взлетела пыль. Раздался громкий чих, и надтреснутый голос с командными нотками произнёс:
– Заседание домкома прошу считать открытым. Председательствую – я, секретарём назначаю…
– А чего это опять ты председательствуешь? – возразил кто-то шамкающим голоском, так что получалось «чефо» и «офять» При этом тряпка на полу сбилась в ком, выкрутилась жгутом, выжав на пол хилую лужицу. – Тебя кто уполномочил? Уполномочил кто, я спрашиваю?
– Цыц! – Щербатая кружка на полке у стены подпрыгнула и с тихим бздынь! свалилась на пол.
– Ой, – заверещала невидимая женщина, – Что это деется-то, что деется? А убирать кому? Опять мне?
– Ну и уберёшь, не развалишься.
– Ах, так? Сами тогда пишите свои протоколы дурацкие!
– Что, бунт?! Ну-ка проявись, раз такие умные!
Тряпка на полу выкрутилась в другую сторону, развернулась и повисла в воздухе, медленно являя миру тёмное хмурое сморщенное личико со злобным прищуром из-под войлочного колпака. Кружка подпрыгнула и громко водрузилась на стол, где на самом краю, прямо из полумрака, возник неопределённых лет человечек в засаленном пиджаке и калошах на босу ногу. Всклокоченные волосы венчиком окружали плешь на его несуразно большой голове. Веник возле печки крутанулся вокруг своей оси и превратился в худую сутулую тётку в платке, повязанном на цыганский манер, и в лохматой цыганской юбчонке. Все повернулись к печи и уставились на крупное полено с двумя сучками по бокам, выглядывающее из-под лавки.
– Ладно, Фомич, не шали. Вылазь давай, – пробурчал коротышка в войлочном колпаке завёрнутый, словно в тогу, в серую тряпку, некогда бывшую простыней.
– Ой, – нервно хихикнула «цыганка», – они теперича до морковкиных заговен дуться будут.
– Фомич! – прикрикнул большеголовый и спрыгнул со стола.
– Медаль моя где? – раздался скрипучий голос из полена.
– Не брал я твою медаль! – в сердцах хлопнул себя рукой по коленке большеголовый. – И Акулька не брала. И вон Шайкин тоже не брал! Или брал? А, Шайкин?
– Глазырь, ты чего мелешь? – вскинулся одетый в простыню, нервно сдирая с шишковатого красного носа прилипший дубовый лист. – Мне-то зачем?
– А может, славе моей позавидовал? – Полено встало на попа, из него медленно проявился коренастый, широкий в плечах старичок в лапоточках и онучах, с заправленными в них серо-зелёными штанами с лампасами и чистенькой холщевой рубашке, перетянутой армейским ремнём с бляхой. – Я вот тебе очную ставку устрою!
– С кем, Фомич? С тараканами? Или мышь на допрос приведёшь? Утомил ты уже всех своими следственными экспериментами.
– Цыц! – раздался грозный окрик Глазыря. – Я вас не за этим собрал. А для того чтобы сообщить наиважнейшее событие. А вы тут устроили – следствие ведут знатоки!
– Да излагай уже, – Акулька взмахнула подолом юбки и попыталась изящно сесть на табурет, но не рассчитала и промахнулась.
Шайкин язвительно захихикал, Фомич крякнул, глядя, как тощие Акулькины ножки взметнулись вверх.
– Ах, вы ж, аспиды! – накинулась на них Акулька, вскарабкавшись всё ж на табурет. – Вот ни пирожка с мухами, ни компота из белены не получите.
– Цыц! – взревел Глазырь, но безуспешно. Ссора нарастала всё сильнее. – Деревню нашу сносят, – негромко сказал он и уселся в углу на лавку.
– Что? Что? Что? – по очереди вскинулись спорщики.
– Ты что мелешь, Глазырюшка? – обеспокоилась Акулька. – Мухоморов переел? Как это сносят? Куда сносят?
– Провокация! – рубанул воздух Фомич. – Происки врагов!
– Может, из шайки его окатить? – Шайкин задумчиво посмотрел на Глазыря, словно прикидывая, с какого бока того окатывать.
Глазырь молчал. Троица потихоньку остыла и тоже расселась по лавкам.
– Утихомирились? Ну, тогда слушайте. Дорогу здесь будут строить. Фе… как её, тьфу!
– Федеральную? – подсказал Фомич.
– Во-во. Её самую. Аккурат через нашу деревню. Всё равно в ней никто не живёт. Три дома, два огорода.
– Как это не живёт? А мы?
– А кому это интересно? Завтра технику пригонят и адьё! Сровняют наши печки-лавочки да баньки…
– Да мы им! Да я! – загорячился Шайкин. – Ты ж помнишь, как я давеча нахала этого уконтрапупил? А чо он в баню с цепкой припёрся? Мне-то по фиг, хоть крест, хоть полумесяц, хоть этот как его, всё забываю…но порядок должон быть – пришёл в баню – цепку сымай.
– А не тронул бы его, вот, может, и не снесли бы нас? – вскинулась Акулина. – Это ж надо – впервые за столько лет живые люди приехали, родные места навестить, а тут их и кипятком, и веником по голому-то. Вот и сбёгли, а то ж может, и прижились бы. Это ж Витенька был, внучок хозяюшки моей. Даром что десять лет носу не казал, но ведь приехал могилку навестить, а ты его выыыыгнал!
– Ага! Значит, я виноватый? А кто у жёнки евонной кольцо с камушком стырил? Ась? Камень-то цены немалой. Слышал я, как молодуха убивалась. А тебе и горя нет.
– Так, может, ты и медаль мою стырила? – Фомич подорвался с лавки. – Ну-ка, показывай, шо там у тебя под юбками?
Акулька от перспективы задрать прилюдно юбки оторопела и кинулась под защиту Глазыря.
– Ты мне тут полицейский произвол не устраивай. Я, как старший по званию…
– Не бывать, чтоб ты старше меня по званию был! Мой хозяин в полковниках ходил. И медаль у него за взятие Кёнигсберга. А ты кто такой?
– Ой, да что там твой полковник! Мой тридцать лет колхозом руководил! Тридцать! Это тебе не хухры-мухры, а колхоз-передовик! А твоя медаль где? Нету? Ну и помалкивай.
– Так вот, значит, в чём дело. Вот кто мою медаль попёр! Ну, Глазырь, от тебя не ожидал. Завидуешь, что мой-то у людей всю жизнь в почёте и уважении, а твоего как на пенсию спровадили, так и дорогу забыли?
– Ах ты, держиморда! Знаю я, за что те медали давали. Небось, в штабах пузо отращивал, пока простые люди в окопах ютились? И кем он там у тебя всю жизнь отработал? Читывали про ментов-оборотней, знаем-знаем.
– Ну, всё! Сейчас я тебе устрою! – Фомич сжал кулаки и, набычась, пошёл в атаку.
Но Глазырь опередил противника и прицельно треснул кружкой по голове. Тот упал на пятую точку, по дороге зацепив Шайкина. На полу под ними мигом образовалась небольшая лужица, запахло прелым веником. Шайкин топнул пятками, и вода тонкой струёй метнулась Глазырю в нос. Акулька взвизгнула, попав под ворох брызг, и дёрнула Шайкина за простыню. Раздался треск и Шайкин оторопело уставился на дыру, сквозь, которую торчал голый розовый пупок.
– Ты что надела, скаженная? – потрясенно прошептал он и громко хлюпнул красным носом. – Ты знаешь, сколько лет этой простыне? Ты знаешь, чья это вещь? Да, ты! Да, вы! Всё! Уйду я от вас! Вот прямо щас уйду!
– Да и вали себе на здоровье! – Акулька выпятила тощую грудь. – Тоже мне расхныкался! Тряпку ему, вишь, порвали… да ей полы впору мыть.
– На себя посмотри!
И тут входная дверь негромко скрипнула ржавыми петлями. Четвёрка спорщиков замерла и мигом рассеялась по углам.
В дверном проёме показалась размытая в сумерках фигура. Прогнулись щербатые половицы под чьим-то лёгким шагом.
– Апчхи! – звонко чихнул незваный гость и протопал на кухню – тесный закуток за печкой, отгороженный остатками ситцевой занавески. Раздалось шорканье, потом чирканье и вот из закутка выплыл яркий огонёк, осветивший тёмную избу и молодое женское лицо. – Ой, ну и пылища тут, – женщина капнула воском на стол и прикрепила свечу. Огляделась вокруг. Поправила волосы и нервно хихикнула: – Надеюсь, Витюша не увидит, а то решит, что я ку-ку.
Она подошла к печке, провела рукой по треснувшей старой побелке, постояла в молчании, потом поставила рядом с железной дверцей небольшую плетёную корзину и сама присела рядом на пятки.
– Домовой-домовой, пойдём с нами в новый дом, будешь там хозяйничать, за порядком глядеть, молочко пить, сладости есть, с нами шутить, с нами жить-поживать, добро всяческое наживать, – нараспев проговорила она. Помолчала, почесала нос. – Не знаю, есть ты, нет ли. Бабушка говорила, что есть. А бабушка у меня мудрая была. Травы знала и заговоры всякие. Я вот, дура глупая, не училась у неё. Теперь жалею. Дом мы с Витей в хорошем месте купили. Да только всё порядка нет. То крыша потечёт, то трещина пойдёт по стене. Вот я и подумала, может, это оттого, что хозяина в доме нет, домового? Если ты есть, пойдем со мной, батюшка-домовой. Тебе у нас хорошо будет. У нас и банька есть. И банника можешь взять или ещё кого. В нашей деревне домов-то много, есть где поселиться. Вот я тебе тут гостинцев принесла, мне бабушка-то говорила, что домовые любят штучки разные блестящие да тряпочки. Ну, уж не обессудь, если не угодила… Тьфу, что я несу, что несу, – женщина громко рассмеялась и потрясла головой.
На дворе раздался рык мотора.
– Танюха! Тань! Ты где там застряла? Подай ключ разводной. Он в багажнике где-то…
Женщина вскочила и выбежала за дверь.
– Чё это? – раздался громкий шёпот. – Эт чё?
Корзинка накренилась, раздалось шебуршение.
– Ой, ленточка! – воскликнула Акулька. – Пуговичка! Бууууусики! Оу!
– Цыц! – Глазырь встал рядом с корзинкой. – Положь на место! Продолжаем заседание домкома. На повестку ставлю голосование – кто за переезд?
– Глазыречек, да кто ж против-то будет? Дураков нема. Да ведь, Шаечкин?
– Ну, так-то оно, конечно, – Шайкин тоже проявился и заглянул в корзину. – И банька, говорит, есть. Так оно, может, и ничего? А, Фомич? Ты как, Фомич?
– Ну, вас звали, вы и езжайте. А мы уж, как-нибудь сами перебьёмся, – буркнуло полено.
– Куда это мы без тебя поедем? Столько веков, почитай вместе, а тут одного тебя бросим? Ты это – кончай дурить.
– Не поеду. Вас звали, вы и езжайте!
– Она ж сказала, всех заберёт, сколько есть. Выберешь себе дом по нраву. Будем, как и раньше в гости захаживать.
– Пирожки с мухами тебе печь буду, Фомич, – голос Акульки задрожал. – Как же я без тебя? Как же ты один тут? Я тогда тоже не поеду. Будем вместе век коротать. В лес уйдём. Лешего попрошу, кум он мне, выделит какой-никакой пенёк. Устроимся как-нибудь.
– Ты это, чего, серьёзно? – полено подпрыгнуло. Фомич проявился и уставился на Акульку выпуклыми глазками.
– Ну так-то, да, – зарделась Акулька и смущённо шаркнула ножкой. – Я тебя давно привечаю. Лет так двести уже. А то не заметил, что первые пирожки с пылу-жару тебе достаются?
– Так это, – Фомич одёрнул рубаху, поправил ремень, – я ж тоже это, как бы давно на тебя заглядываюсь. Только вот случая всё не было сказать.
– Ну, совет, да любовь, – хихикнул Шайкин. – По такому случаю подарок вам от меня. Держи вот, Фомич, дари своей раскрасавице. – И он протянул ладонь, на которой тускло отсвечивал золотом перстенёк с синим камешком.
– Ах, ты ж, шишок банный! – всплеснула Акулька ручонками. – А валил-то на меня. Я, мол, колечко прибрала.
– Ну, я это… в компенсацию, – пробормотал Шайкин. – А чего он с цепкой в баню? Положено сымать, значит, того… сымай! Правило – оно правило. Не нами дадено, не нам отменять.
– Фомушка, поедем в новый дом, а? – Акулька взяла суженого под руку и преданно заглянула в глаза.
– Не могу, – повесил голову Фомич. – Пока медаль свою не найду. Память это. Мы ж с моим полковником огонь, воду и медные трубы. А я не сберёг. От воров уберёг, от хапуг-наследничков уберёг, да что тут говорить, – махнул он рукой. – Пойду, братушки, долю свою сиротскую мыкать. А ты, Акулинушка, езжай в новый дом, негоже тебе, красавице, век свой девичий с таким неудачником коротать.
– Я за тобой Фомич, хоть в лес, хоть по дрова, хоть в геенну огненную, пусть и нет её, а всё равно пойду! – Акулина напялила перстень и сжала кулачок, чтоб украшение не свалилось с тонких кривых пальцев.
– Фомич, – тихо позвал Глазырь, – а это, часом, не она?
– Где? – Фомич уставился в корзину и с тихим воплем выудил из неё латунный кругляш, подвешенный к обтянутой черно-зелёной муаровой лентой колодке. – Ах, ты ж моё сокровище! Моя прелесть! Да как же ты здесь оказалась? Да откуда?
Акулька прижала кулачки к груди и сморгнула слезу. Потом внимательно посмотрела на входную дверь, за которой слышалось тарахтенье мотора и Витюшины незлобные ругательства на дорожные колдобины, убившие ему всю подвеску, разжала ладошку, с сожалением посмотрела на перстенёк и со вздохом опустила в корзину.
– Витюш, я сейчас. Вещи заберу, – раздался звонкий голос.
Дверь распахнулась, следом ворвался шалый ветерок, взметнув угольную пыль у печи и попутно задув почти догоревшую свечу. Раздался скрипучий звук, слишком похожий на чей-то чих. Женщина ухватила корзинку за ручку, потрясла ей слегка в воздухе, улыбнулась.
– Ну, поехали, что ли. Лишь бы Вите не проболтаться, а то стыда не оберёшься, – пробормотала она.
В прошлый раз муж в бане угорел, она возьми да скажи, мол, банника не почтил, вот и результат. Выслушала потом целую лекцию о мракобесии. А медаль? Залезла тогда на чердак, посмотреть, может, что интересное найдётся, и нашла. Вот откуда на чердаке медаль? Это ж память чья-то. А бабушка-то говорила, что любят домовята ценные вещи прятать. Но если к ним с добром, то и они сторицей отплатят – и дом в порядке будет, и живность, и хозяева в добром здравии, да в достатке.
Солнце уронило золотой лучик на крыльцо, блеснуло синим в корзине. Татьяна удивлённо пошарила в ней рукой и радостно засмеялась, вытащив из россыпи бусинок и стеклянных пуговиц, перстень с синим топазом – подарок мужа на годовщину свадьбы.
– Ах вы ж мои хорошие, – шепнула она и поспешила к машине, где в нетерпении постукивал ладонью по баранке румяный парень в тёмной футболке без рукавов. На его плече синела татуировка с самолётом, парашютом и надписью «ВДВ».
***
– Вторую часть заседания домкома, объявляю открытой. – Лоскутки и бусинки в корзине, трясущейся в багажнике, пришли в движение. – На повестку дня ставится вопрос о переселении в новый дом. Кто за?
– Я, – хором произнесли три голоса.
– Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно. Заседание домового комитета объявляю закрытым.
– Ох, Глазырь, когда ж ты уймёшься, наконец, – прошипел Шайкин. – Ну, какой из нас домовой комитет? Курам на смех.
– Ничего, вот погодите, приедем, я быстро местных ребят в наш домком подтяну. Нам нужна свежая струя, свежий взгляд, так сказать. Я такой комитет организую! Такой домком, с большой буквы домком. Всем домкомам домком…
– Ох, ты ж, ё-моё, – раздался дружный стон.
– А ты заметил, Фомушка, что хозяюшка наша младенчика носит? Сама, небось, ещё и не знает, – шепнула Акулька Фомичу.
– Ну, это ты у нас по женской части специалист. А ты заметила, что хозяин-то, служивый? Такому и медаль доверить не страшно.
– Ты, Фомушка, такой умный у меня, просто жуть жуткая! С тобой хоть на край света, хоть за край, хоть в домком. Да и, вообще, пора сместить ретроградное руководство. Сейчас иные времена – любая домовиха способна управлять домовым комитетом. Даёшь перевыборы!
Автомобиль нёсся по ухабистой дороге, попыхивая клубами серого дыма. Татьяна любовалась на синий камешек на пальце правой руки, а левой поглаживала бедро мужа, думая, сказать ему о своих подозрениях или погодить пока не сделает тест. «Если будет девочка, назову Акулиной», – пришла в голову внезапная мысль. Она улыбнулась и крепко прижалась к плечу Витюши. Тот скосил глаза и, поддал газу, торопясь скорее добраться домой.
Страница автора: https://www.litres.ru/zhanna-bochmanova
Ольга Денисова. Пес, кот и нечистая сила
Старый пес лежал на полу беседки и дремал. Когда-то он был лют, он рычал, раскрывая пасть, как тигр. Он был оружием, которое всегда держали в ножнах, а ему так хотелось доказать, что он — страшное оружие.
Теперь у пса сдали ноги, он почти оглох, да и видел плохо. Теперь ему нравились покой и сытость. Иногда он поднимался еле-еле и с ленцой лаял на соседей. А чаще лаял не вставая. Его поили молоком вместе с котами! Его дразнили вороны, и он не всегда замечал, как они клюют кашу из его миски.
Но его любили — и он был счастлив. Соседи знали пса под грозным именем Данкай, но дома его звали Тяпочкой.
Ночь начиналась холодная и темная. Пес не боялся ни холода, ни темноты, но именно этой ночью ему почему-то было не по себе. Что-то покалывало внутри, похожее на электрический ток: он, бесстрашный, чувствовал безотчетный страх. Нет, он не унизился до того, чтобы попроситься в дом — а его бы впустили. Но по телу бежала дрожь — как от электрического тока, — и пес поскуливал. Может, оттого, что хозяин уехал и еще не вернулся?
Пес не слышал, как хозяйка вышла во двор, иначе бы залаял, чтобы все знали: она под охраной. Только страх становился все ближе и страшней. И скулить уже не хотелось, хотелось затаиться, спрятаться, не дышать. Нечто витало совсем рядом, холодное и лютое. Более лютое, чем сам пес когда-то. Если бы он знал, что такое смерть, то решил бы, что это смерть.
Вслед за хозяйкой из дому вышел кот, и, думая подразнить пса, уселся было перед беседкой, отвернулся: мол, не вижу я здесь собак в упор. Но встрепенулся вдруг, распушился и хищно уставился в темноту. Махнул хвостом и взвыл утробно, как воют коты в их котовых игрищах. Он, шельма, был все-таки свой, пес считал его хозяйским имуществом. То лютое, шедшее из темноты, угрожало и коту…
Пес зарычал глухо и свирепо, приоткрыв пасть, и стал подниматься, неловко и с трудом. Пошатываясь, сделал несколько нетвердых шагов. Он ничего не видел в темноте, лишь ощущал шедшую оттуда угрозу и дыбил шерсть на загривке. А кот видел — ворчал, взвывал, выгибал спину, но наступать остерегался. Что с него взять? Кот — зверь небольшой, силен против мыши или крота. Пес вышел вперед него, рыча все громче и мрачней. И сам поверил в свой грозный рык, покатил в темноту волну звериной злобы, сквозь рычанье втянул воздух, захлебнувшись яростью. Может, ноги держали его плохо, но зубы оставались острыми, а челюсти сильными. Кот завыл смелее: кто на нас с Тяпочкой?
Волна злобы натолкнулось на нечто в темноте, и то, лютое, от чего хотелось спрятаться, дрогнуло, замерло нерешительно — и попятилось. Пес сделал шаг, снова вдохнул сквозь клокочущую в горле злобу и обнажил тяжелые свои клыки. Оно — лютое — отступало все быстрей, а потом понеслось прочь на невидимых черных крыльях. И пес загрохотал ему вслед убедительным басом.
— Тяпочка! — Пес не слышал приближения хозяйки, а тут она положила руку на его вздыбленную холку. — Ты чего? Никого нет. Пойдем молоко пить.
А хитрый кот потерся о хозяйские ноги и потрусил к дому, подняв хвост трубой.
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Юлия Гладкая. Отпуск для ведьмы
В доме-на-перекрестке всегда полным-полно дел. То ласточки-у-гнезда поссорятся и просят рассудить их по совести. То флюгер-на-чердаке устанет и заскрипит так, что мыши в подполе ругаются и падают в обморок. А мыши в обмороке — это зрелище не для слабонервных. Значит, надо флюгер смазать, а мышам дать понюхать сыра. Сыр их лучше всего в чувство приводит, лучше нюхательной соли. Мыши же не дамочки.
А бывает двойняшки повздорят. А уж если двойняшки ругаются – жди беды. Тогда Ветер станет северным, огонь – холодным, а молоко скиснет, даже если оно еще внутри коровы.
В этот день все началось именно так.
- Мууу! – запричитала корова, стучась в дверь дома копытом, - Хозяйка, беда – молоко скисло! – корова жалобно поглядела на ведьму перекрестка своими грустными карими глазами, - Как быть?
- Давать простоквашу, - вздохнула ведьма, понимая, что кофе со сливками сегодня ей не видать.
Но не успела она подоить корову, как злой северный ветер рассердил флюгер, и, конечно же, тот обиженно скрипнул, да так сильно, что мышам поплохело.
- Вот те раз, - растерялась ведьма, - а сыра-то дома нет, и не предвидится. Из простокваши, какой сыр? Никакой конечно!
Калитка громко хлопнула, и один из птенцов ласточек, пискнув, выпал из гнезда. Родители тут же засуетились, запричитали, кружа над малышом.
- Это ты виноват, не досмотрел! – чирикала мама-ласточка
- А ты не поймала, – отвечал папа-ласточка, подергивая хвостиком.
- А ты!
- А ты!
И словно эхо, из дома им вторили сердитые голоса двойняшек, они спорили, какого цвета корова, и пролили на рисунок воду.
- Это ты!
- Это ты!
- Хватит! - строго сказала хозяйка дома-на-перекрестке и топнула ногой в деревянном башмаке, - Я устала и ухожу в отпуск.
Над перекрестком повисла звенящая тишина. Даже дом удивленно хлопал ставнями, точно пытаясь понять, что такое отпуск, и как в него уходят.
Двойняшки осторожно высунули перемазанные краской носы из дома и взглянули на маму.
- Ты, правда, уйдешь? – спросила та, у которой нос был в красной краске.
- А на долго? – уточнила другая, с синими брызгами на мордашке.
- Уйду. И не вернусь, пока солнце не сядет, – решила ведьма, - а вы тут за главных!
Она молча подала ведро простокваши дочерям, развязала передник и, бросив его на перила крыльца, ушла за ворота. Прямо в отпуск.
Она шла и даже не оборачивалась, потому что стоит обернуться, и тут же станет жаль двойняшек, и ласточек, и корову и мышей, все еще лежащих в обмороке.
Ведьма сжала руки в кулаки, - ну уж нет, в отпуск - так в отпуск, пусть и до захода солнца.
Дорога, по которой она пошла, вилась пёстрой лентой. По обеим сторонам на зеленом ковре топорщились разноцветные головки: маргаритки и ромашки, мышиный горошек и одуванчики.
Ведьма сначала шла хмурясь, потом улыбнулась уголком рта, а потом расплылась в улыбке во весь рот.
Отпуск - это так хорошо! – подумала она, - И чего я раньше в него не ходила?
Мурлыкая веселую мелодию, ведьма собирала цветы и плела венок. Красные, желтые, синие цветы складывались в затейливый узор и радовали глаз. Когда венок был готов, ведьма сняла остроконечную шляпу и надела его на голову. А шляпу несла в руке, почему бы и нет?
Через некоторое время она дошла до реки. Высокие деревья склонили свои ветви к самой воде, и казалось, что они ласкают зеркальную гладь своими мягкими лапами.
- Красиво, - улыбнулась ведьма и шлепнулась на песочек. Затем скинула деревянные башмаки с ног, стянула полосатые чулки, хитро прищурилась и, вскочив, с визгом побежала к реке.
Пятки обжигал прожаренный на солнце песок, ветер развевал кудри, а вода встретила брызгами и прохладой.
- Юху! – кричала ведьма, отплясывая на мелководье рил и распугивая рыбешек и головастиков, - тра-ля-ля, тра-та-та, ах какая красота!
Она пела и плясала, и брызги летели во все стороны, переливаясь точно миллионы драгоценных камней.
Когда она немного притомилась, то решила вернуться на берег, но вдруг заметила, что с той стороны реки на нее смотрит сатир. Да-да, самый настоящий – с козлиными ногами и рожками. На нем была надета жилетка в красный горошек, а в руках он сжимал барабан.
- Вы прекрасны! – крикнул сатир ведьме, и та зарделась, точно маков цвет.
- Спасибо! – откликнулась она и, почти не раздумывая, отправилась не на свой берег, а на берег сатира.
Обладатель жилетки в горошек, галантно подал руку, помогая выйти даме на берег. Восхищенно посмотрев на гостью, сатир спросил:
- Вы – нимфа?
Ведьма на секунду задумалась:
- Ну, можно и так сказать, - протянула она.
- Это прекрасно, -обрадовался Сатир, - я восхищаюсь нимфами! Они так легки и прекрасны, никогда не сердятся и всегда веселы! – и сатир гулко стукнул в барабан.
- Да, - усмехнулась ведьма,- мы, нимфы, такие.
- Именно! Не то, что ведьмы, - продолжал сатир, постукивая по барабану.
Ведьма удивленно приподняла бровь:
- А что не так с ведьмами? – осторожно спросила она.
- Все не так, - признался сатир, - они мрачные и недовольные, то у них дети чумазые, то мыши в обморок падают. А они только суетятся, ругаются и топают своими деревянными башмаками по половицам. Никакой от них радости, только мешок раздражения.
- А вот и неправда! - возмущенно воскликнула ведьма и осеклась, вспомнив свой дом, где сегодня все шло вверх дном, впрочем, так же, как вчера, и позавчера, и в другие дни. – Неправда, - тихо повторила она и с тоской взглянула на тот берег, где валялись осиротевшие шляпа и башмаки.
- Да что вам до них? - удивился сатир, - Давайте плясать, давайте петь, ведь вы - нимфа! А у нимф все хорошо, потому что нет дома и забот.
- Нет, – сухо сказала ведьма, - я не бездомная нимфа, я ведьма, просто сегодня я в отпуске. Но теперь я возвращаюсь домой.
- Зачем? - удивился Сатир.
- Потому что детей надо умыть, а мышей привести в чувство. Есть, знаете ли, еще занятия кроме песен и плясок.
Она отдала венок удивленному собеседнику и, высоко вскинув голову, вернулась на свой берег.
А через некоторое время дошла до дома.
Но вот чудо. Дом-на-перекрестке не развалился без нее, а калитка не упала. Флюгер плавно крутился на ветру, а ласточки укачивали птенцов. Комолая корова задумчиво жевала траву на заднем дворе, а двойняшки играли с мышами в цирк.
И не надо было сердиться, топать ботинками по полу, умывать ребятню дождевой водой и искать сыр. Все уладилось само-собой. А двойняшек, когда они в краске, даже проще отличить.
Увидев ведьму, дети пискнули и кинулись к маме.
- Мыши любят бананы даже больше чем сыр! – выкрикнула та, у которой нос был в красной краске.
- Простокваша превратилась в творог, и мы ее съели! – сообщила другая, с синими брызгами на лице.
И вместе они спросили:
- Ну как там, в отпуске?
- Неплохо, - призналась ведьма, - но дома значительно лучше. Хотя, знаете, пожалуй, пару раз в месяц я буду уходить в отпуск. Есть в этом что-то волшебное, чуть-чуть побыть не собой.
Группа автора: https://vk.com/bardellstih
Ирина Погонина. Сила привычки
Баба Яга в раздумье сидела в своей избушке. На столе перед ней лежали два молодильных яблока –наутро, после сытного ужина, они обнаружились в котомке проезжего Ивана–царевича. Нужно было решить нелегкую задачу – предложить их по сходной цене местной царевне (нового-то жениха ей долго дожидаться теперь), или, все же, употребить самой? С одной стороны – неплохо скинуть пару сотен лет, с другой - привыкла уж и еду ловить на два последних зуба, и костяная нога давно, как родная…
Покачав яблочко на ладони, подошла к зеркалу. Мутное стекло отразило что-то косматое и складчато-неопрятное. Старуха провела скрюченными пальцами по волосам и попыталась вспомнить, когда в последний раз причесывалась. Мысли забирались вглубь времен, но ответа не было. Зато почему-то вспомнилось, как она перед другим зеркалом вопрошала: «Свет мой, зеркальце…» Видения давних времен закружили голову.
В задумчивости, она поднесла яблоко к губам … и опомнилась, глядя на два крохотных огрызка.
Ради такого дела протерев зеркало, увидела там румяную и пригожую девицу. Волосы, густые и черные, были все так же растрепаны, ветхая безрукавка и засаленная рубаха туго натянулись под напором крепкого молодого тела, опасно потрескивая в особо стратегических местах. Привычно покряхтывая и потирая поясницу, дева Яга поднялась и прошла в угол, где стоял огромный сундук. Сюда она тоже давненько не заглядывала.
Вчерашняя банька еще хранила тепло и в котле плескалась теплая вода. Чисто вымытая и приодетая в новую одежу (в сундуке нашелся и сарафан, и рубаха, расшитая красной ниткой), девица убралась в доме, напекла пирогов и, следуя предчувствию, затопила баньку. Отдыхая, присела к окну.
Вечернее солнце золотило листья березок, и тропинка обещала появление дорогого и желанного гостя. И так славно мечталось… Она, будто въявь, видела статного пригожего молодца, который принимает из ее рук ковш со студеной водой, а после целует в сахарные уста… За богато накрытым столом он поднимает чару за их счастливую жизнь, а она краснеет и стыдливо опускает глаза. А вот уже и ребятишки делают первые неловкие шаги по светлым половицам их просторного дома…
***
В это время через глухую лесную чащу пробирался Василий – царевич, младший брат Ивана. От верных людей спослышал он, что в тех лесах, куда отправился старшой, проживает страшная баба Яга. И ни один молодец не уходит живым из ее избушки. Прознав, какая страшная опасность грозит брату, тотчас оседлал верного Серка и бросился на помощь. Три дня и три ночи мчался он по следам Ивана-царевича, и достиг, наконец, заповедного леса и мрачная чаща обступила всадника со всех сторон.
Полный дурных предчувствий, Василий погонял усталого коня. Только бы успеть. А если случилось страшное – несдобровать злобной старухе. Не зря дедов меч привычно холодил левую ногу, а верный лук, притороченный к седлу, был готов отправить во врага меткую стрелу!
Мрачные косматые ели расступились и царевич выехал на поляну. Вот и избушка на курьих ногах, окруженная частоколом. Лошадиные черепа скалятся на высоких кольях, а возле колодца лежит знакомое седло. Спешившись, Василий выхватил оружие и бросился вперед: «А ну, выходи, нечисть поганая! Мой меч – твоя голова с плеч!»
Дверь избушки распахнулась, и царевич замер, от неожиданности раскрыв рот. На пороге появилась девица-краса. Статная, румяная. Белая вышитая рубаха, приоткрытая на высокой груди, сарафан, перехваченный на тонкой талии красной опояской, черная трубчатая коса струится ниже…Ох, аж голова кругом пошла!..
С поклоном протягивает дева резной ковш:
- Испей, добрый молодец, водицы студеной, да гостем будь в моей избушке, чай притомился в дороге. Я и баньку истопила, и пирогов напекла.
Меч выпал из молодецкой руки. Василий-царевич, не слыша жалобного ржания верного Серка, прошел вослед за девицей Ягой в жарко натопленную баньку. Славно пропарившись и обрядившись в чистую рубаху, распахнул двери в избу. А там уж и стол накрыт, да из-за печи выглядывает краешек перины, взбитой до пухового блаженства…
Безотрывно глядя на красну девицу, не замечал добрый молодец ни рубахи братовой, брошенной под ноги у порога, не узнал и утиральника, расшитого материнскими руками. А Яга потчевала богатыря разносолами объеденными, подливала в чарку мед пенный да зелено вино. И от взглядов жарких молодецких, опускала глаза долу, заливаясь румянцем…
…Ранним утром дева Яга распахнула окошко и присела, облокотившись о подоконник. Сыто вздохнула и стала прикидывать, кому предложить два меча, двух коней да разную другую справу богатырскую. Не продешевить бы. Вчерашних мыслей не осталось и следа. Привычка брала свое…
Страница автора: https://vk.com/ipogonina59
Юлия Гладкая. Бабкины сказки
Старуха умирала мучительно долго. Колдовская сила, исправно помогавшая ей всю жизнь, теперь мешала отойти в мир предков. Эх, если бы рядом был кто из родных, кому она могла бы передать способности! Или односельчане приподняли бы крышу, освободив путь мятежной душе. Но нет. Все соседи кому она помогала, попрятались, как крысы в норах.
За окном гудела злая, жалящая метель. Вороватый ветер стучал в окна и выл в трубах. Половицы скрипели, словно по ним скакала в дикой пляске бесы.
Старуха с трудом поднялась с постели. Села на краю койки и, цепляясь крючковатыми пальцами в хромированную перилку, попыталась встать.
В груди захлюпало, заскрипело. Перед глазами повис багряный туман. Но бабка не сдавалась. Как была босой, в одной заношенной нижней рубахе, шаркая по засаленному полу, она двинулась к дверям, еще пару шагов – и сенцы, а там и до улицы рукой подать. И свобода.
Алый лепесток свечи, освещавшей комнату, вдруг потух, слизанный языком тьмы.
Что-то загромыхало в сенях, дверь со скрипом отворилась, и на фоне звездного неба возник черный силуэт.
- АААААА! – вопила Леся, отползая к стене.
- ИИИИ! – вторила ей рассказчица Поля.
Щелкнул выключатель, комнату залил теплый электрический свет.
Дед Мирон хмуро взирал на внучку и ее подружку:
- Чего разорались, окаянные? – сердито спросил он. - На кой свет потушили, мне что, на ощупь в дом пробираться?!
- Деда, это ты? – Поля бросилась обнимать старика. – Дед, прости, я тут Леську пугала.
- Леську пугала, - передразнил Мирон, - а что тогда сама визжала?
- За компанию, - Поля потупила взор.
- Ага, как же! - возмутилась Леська. - Тоже перепугалась, ну скажи, испугалась, да?
- Прям, - Поля убрала за ухо каштановую прядку. - Я эту историю тысячу раз слышала.
- Опять про мать мою на ночь глядя вспомнила? – дед нахмурился. – Сколько тебе говорить, неча мертвых беспокоить.
– Что ты у меня такой суеверный? - возмутилась Поля.
Дед коротко глянул на внучку и, молча подойдя к столу, налил себе в глиняную кружку со щербинкой ароматного травяного чаю.
- Поль, а чем все закончилось-то? – прошептала Леся, зябко поведя плечами.
- Пропала прабабушка, - так же шепотом ответила подруга, и Леська, ойкнув, прикрыла рот ладошкой.
- Так, хватит! - дед со стуком поставил кружку на стол, вытер усы и со вздохом сказал: – Не дури, Поля, мать моя не пропала. Точнее, пропала, конечно, по осени, да только по весне все ж отыскалась. Ушла из дому, зачем – не спрашивайте, не знаю, видно, в забытье была. А в тот год зима ранняя наступила. Так она до кромки леса добралась в одном исподнем-то, а там села на пень и замерзла. – Мирон провел ладонью по лицу, словно отгоняя былое.
- Это вы ее нашли? – робко спросила Леся.
- Не я – соседи. Я в городе жил тогда. - Дед махнул рукой. - Схоронили чин по чину, на местном кладбище. Вот и весь сказ.
- Дед, а про то, что она ведьмой была, - тоже бабкина сказка?
- Не ведьмой, а повитухой, - огрызнулся дед. - Роды принимала, в травах знала. Умела кой-чего, значит. А ведьмой злые языки прозвали. Все, а теперь шасть в койку, и чтоб до утра шепотков не слышал!
Кровать скрипела, стоило лишь повернуться на другой бок. Леся старалась не вертеться, но мысли, заползшие в голову после рассказа, мешали спать.
- Что ты крутишься? – сонно проворчала Поля, толкая подругу острым локтем.
- В туалет хочу, - ляпнула Леся.
- Ну так иди, он слева от дома, синенький такой, – девушка сладко зевнула. - Только куртку накинь, холодно.
Леся осторожно встала с кровати и, стараясь не шуметь, вышла из комнаты. Подсвечивая мобильным, она сунула ноги в Полькины резиновые сапоги, белые в красный горох, накинула куртку и выскользнула из дома.
Луна в небе прилипла, точно начищенный пятак. Круглая, блестящая, окруженная радужными кольцами.
- К дождю или к морозу? – постаралась вспомнить Леся, но не смогла, вместо этого вспомнились оборотни да прочая нечисть, вылезающая в полнолуние.
Запахнув куртку, она поспешила добраться до будки, уважительно нареченной туалетом. Зашла в темную клетушку, прикрыла дверь. Устроила на полочке мобильный вверх фонарем. Вроде спокойнее стало.
Присев на холодный пластиковый круг, Леся поежилась. Вот уж деревенская романтика.
По дорожке к туалету послышались шаги. Кто-то шаркал за дверью, приближаясь.
Леся замерла: неужели Полинке приспичило или деду?
Между тем невидимка остановился у самой двери в ожидании.
- Сейчас выйду! - крикнула Леся, и тут дверь заходила ходуном. Тот, кто стоял снаружи, требовательно дергал за ручку.
- Выхожу! - снова крикнула Леся, но дверь продолжала трястись.
Поправив куртку и схватив телефон, Леся звякнула щеколдой.
За порогом никого не было. Только липкий туман клубился у самой земли, да круглощекая луна равнодушно взирала с небес.
- Это просто ветер, - прошептала Леся, освещая темноту фонариком, - налетел и тряс старую дверь. А я как маленькая испугалась. – Она нервно сглотнула и, ухватившись пальцами за шершавый косяк, шагнула вперед.
Ничего не случилось. Так же дышала холодом осенняя ночь, в воздухе витал аромат яблок, да тоскливо выл вдали пес.
Глубоко вдохнув, Леся опрометью бросилась к дому, и тут ее окликнули.
- Эй, девонька, а девонька, ты чья будешь? – голос дребезжал, как треснувший стакан в пригородном поезде
Леся медленно повернулась и встретилась взглядом со старухой.
Бабка в ночной рубахе сидела на скамье подле избы и, подслеповато щурясь, разглядывала девушку.
- Эт-то в-вы мне? – заикаясь переспросила Леся, не в силах повернуться к старухе спиной.
Бабка закивала. – Я в гости приехала, – ответила она, словно оправдываясь.
- К Мирону? – строго уточнила бабка. Налетевший ветерок растрепал ее седые космы, скрыв сморщенное, как печеное яблоко, лицо.
- К внучке его, – промямлила Леся, шаря за спиной по двери в поисках злополучной ручки.
- К внучке, - протянула бабка, словно провыла. - К внучке, - повторила она, Лесю зазнобило
- Каррр! – распорол ночную тишь птичий крик. Ручку наконец-то удалось нащупать, и Леся живо влетела в дом.
Сердце колотилось о ребра перепуганной птахой, зубы стучали и все никак не получалось вдохнуть полной грудью.
Наконец в ушах перестало бухать. Скинув куртку и сапоги, Леся поспешила нырнуть под бок к подруге и, прижавшись к ней, забылась тревожным сном.
***
- Что ты сегодня молчаливая? – дед Мирон, макая золотистый блинный бок в чашку с вареньем, поглядывал на внучкину подругу. – Спала плохо?
- Угу, - буркнула Леся, дуя на горячий чай.
- Ой, признайся просто, что я тебя страшилками запугала, - Поля улыбалась, словно отличилась на олимпиаде по доведению друзей до икоты.
- Дед Мирон, я… - Леся запнулась, боясь, что Поля поднимет ее на смех, но слова вертелись на языке, и она не сдержалась. – Я ночью старушку у вас во дворе видела. Лохматую такую. Босую, в одной рубахе.
Полинка вытаращила глаза, став похожей на жабу, и закашлялась, поперхнувшись чаем.
- Старушку, - медленно произнес Мирон, шевеля густыми бровями. - Это Глашка, соседка моя, – он махнул рукой на дом за забором. - Совсем бабка из ума выжила. Бродит ночами по улице, места себе не находит.
- Дед, а может, это призрак? – прохрипела Поля.
- Призраков не бывает, - Мирон строго глянул на внучку. - Давайте, солохи, доедайте и в сад. за урожаем.
Яблоки в саду росли сочные, крупные.
С хрустом откусив алый бок, Леся прикрыла от удовольствия глаза, наслаждаясь вкусом.
- Лесь, а бабка тебе что сказала? – шепот Полинки испортил момент.
Леся недовольно взглянула на подругу:
- Спросила к кому я приехала.
- А ты что? – не унималась та.
- А ничего! - рассердилась Леся. – Если так интересно - сама иди ночью по деревне эту Глашу искать. Найдешь – наговоритесь досыта!
- Ну и дура! - обиделась Поля.
- Отец завтра за вами спозаранку приедет, – за ужином предупредил Мирон. – Так что сейчас со стола приберем и спать, да в туалет загодя сходите, чтоб ночью не шуметь.
Лесю разбудил стук. Негромкий, но навязчивый, будто кто бросал в стекло камушки.
Встав с кровати она подкралась к окошку и выглянула в него.
Никого, только спящая деревня да ветки яблони, качающиеся от ветра. Тук да тук.
- Вот и разгадка, - усмехнулась Леся и уже хотела уйти, как заметила давешнюю старуху. Бабка стояла у калитки, все в той же белой сорочке, босая, лохматая и по-птичьи, не моргая, смотрит прямо на девушку. Луна освещала ее костлявую фигуру, словно прожектор, направленный на беглеца.
- Опять пришла, - нахмурилась Леся, - а родня потом искать будет, - она вздохнула и пошла в сени, решив проводить бабульку домой и победить страх.
Когда Леся вышла из дому, старуха уже сидела на скамье, точно как вчера.
- Бабуль, - голос внезапно осип, - бабуль, вас, наверное, дома ищут. Хотите, провожу?
- Я уже дома, - насупилась старушка.
- Вы перепутали, вам не сюда надо, - Леся протянула руку, - идемте?
Ей показалось, что у бабки по-кошачьи сверкнули глаза. С неожиданной силой старуха вцепилась в Лесину руку ледяными крючковатыми пальцами и прошамкала беззубым ртом:
– Идем!
***
Полину разбудил шум. Сонно моргая, она уставилась на Лесю, которая деловито шарила в подпечеке. Дедовы чугунки и старая сковородка лежали тут же, вынутые за ненадобностью.
- Лесь, ты че шумишь, деда разбудишь?! – возмутилась Поля.
Леся медленно, по-стариковски кряхтя, отползла от печи и, обернувшись, недобро глянула на подругу:
- Проснулась, значит? Ишь какая несговорчивая! А раз за деда переживаешь, так неча на меня таращиться, подь сюды, мне одной тут не сдюжить.
- С чем не сдюжить? – осторожно переспросила Поля, чувствуя, что шутка оборачивается ночным кошмаром.
- С половицей, - огрызнулась Леся.
- Так давай я деда разбужу, - осторожно предложила Полина, лихорадочно пытаясь понять, что произошло. Неужто Леська чокнулась от ужастика, или, может, это какой-то вид лунатизма?
- Мирона не тронь, пущай спит, это бабье дело! – потребовала Леся и поманила Полю к себе. Та осторожно опустилась на холодный пол и на четвереньках подползла к подруге.
От Леси пахло улицей, морозной свежестью, влажной землей и еще чем-то сладковатым, дурным.
-Ах ты ж окаянная! - проскрипела Леся незнакомым голосом. – Присохла, видать, а ночь-то не вечная! Полька, тащи инстру́мент какой, чтоб до́ску раскачать.
Полина кивнула, вскочила и метнулась в сенцы, на ощупь нашла там какую-то железяку и вернулась в комнату. Леся все так же остервенело скребла половицу:
- Принесла че?
Полина закусила губу:
- Принесла, - ответила она и с размаху опустила железку на голову подружке. Леся обмякла и распласталась ночной молью на темном полу.
- Вы что тут устроили? – голос деда, донесшийся с печи, прозвучал строго, как глас божий.
- Деда, с Леськой что-то не то, она сама не своя, как бабка говорит и пахнет, - Полина задохнулась от накатившего понимания, - плесенью, как твои яблоки, – шепотом закончила она.
Дед легко, по-молодецки соскочил с печи и молча выхватил из шкафа нож. Лунный блик скользнул по острому лезвию, и Полине стало дурно.
-Дед, ты чего, дед, не надо!
Но Мирон, не слушая внучку, прошел к двери и воткнул нож в сучок, чуть выше притолоки.
Затем полез доставать непочатый пакет соли и ловко насыпал её вокруг лежащей без сознания Леси, и теперь зажигал свечи, которые достал из недр необъятного шкафа.
- Дед, может, свет включишь и скорую вызовешь? – робко предложила Полина, но в этот момент подруга пошевелилась и медленно поднялась с пола.
- А ты, Полька, прохиндейка, - погрозила Леся пальцем подруге, - недооценила я тебя. Сразу видать, чья кровушка в жилах течет. Хоть изрядно разбавленная, а все же наша, ведьмовская.
Полина хлопала ресницами, чуть приоткрыв от удивления рот. А Леся не унималась:
- А ты, Мирошка, чего удумал? Родную мать гнать собрался? - Дед не ответил, он молча толок в ступке травы и не смотрел на Лесю. - Вырастила сыночку себе на радость, а его и рядом не было, когда черед умирать пришел, - заскулила та, давя на жалость, и это сработало.
- А нечего было с нечистым знаться! - рявкнул дед, поджигая сделанную смесь. По избе пополз горьковатый запах полыни. – Говорил тебе, покайся, а ты не унималась, вот и расхлебывай теперь сама ту кашу, что заварила!
Леся по-старушечьи усмехнулась:
- Ишь как заговорил-то! А сам чаво делаешь? Разве не колдунство творишь?
- Я тебя изгоняю, а не призываю кого ни попадя.
- Так и я призывала для защиты, или думаешь, папка твой войну прошел без единой царапины, потому как удачливый? Или думаешь, братка твой с ним на фронте встретился случайно? Или, может, не раскулачили нас за красивые глаза?
- А толку-то, - огрызнулся Мирон, - отца хворь унесла, Митрофана лиходеи по дороге с фронта зарезали, а все наше богатство - коровенка да машинка швейная, оттого и не тронул никто.
Полынный дым тем временем заполнил всю комнату. Огоньки свечей нервными светляками виднелись сквозь ароматную дымку. Леся занервничала.
- Выпусти меня, Мирошка! - потребовала она, ударяя кулачками по воздуху, как по крепкой стене. – Выпусти, и я уйду, больше не свидимся.
- Я с тобой попрощался, когда в могилу опустил, - вздохнул дед, - так что убирайся туда, где тебе место.
- Полиночка, – обратилась к замершей подруге Леся, - ты же видишь, у тебя дед спятил. Поля, убери соль и бежим отсюда, он всю избу спалит и нас вместе с ней. – Леська всхлипнула, - Полька ну давай же!
Полина качнулась было вперед, но строгий дедов взгляд ее остановил:
- Бабе не верь, а ведьме и подавно, – пробасил Мирон, - до петухов недалече, продержимся - сама уйдет.
- Уйду, да девчонку с собой заберу, – Леська шаловливо показала деду язык. - Ишь тело-то какое молодое, сочное! Глянь, какая ягодка, все парни моими будут!
- Деда, выпусти ее! – всхлипнула Поля. - Пусть только от Леси отстанет.
- Брешет она, нет у ней столько сил, чтоб невинную душу с собой прибрать.
- Вот горлопаны заорут, тогда и увидим, есть или нет, - довольная собой улыбнулась Леся.
Зазвучали слова молитвы, и Поля не сразу поняла, что это дед читает «Отче наш».
Леся, запертая соляным кругом, ощерилась, завертелась юлой в поисках выхода и внезапно взмыла к самому потолку.
Полина взвизгнула, видя, как подруга корчится, в метре от пола.
- Ей больно, деда, прекрати! – закричала она, но Мирон не слушал.
- Поля, помоги! – простонала Леся, в полумраке комнаты, наполненной дымом от свечей и сожженных трав, лицо Леси исказилось. По щекам потекли слезы, и Полина не выдержала. Она бросилась вперед, к подруге, сметая на ходу солевой круг.
- Нет! – зло и страшно заорал дед Мирон, и его крик слился с петушиным пеньем.
***
Лесю оставили спать, укрыв одеялом, а Поля с дедом, вытащив из-под половицы бабкин клад, вышли на задний двор.
- Как сама-то? – буркнул дед, косясь на внучку. Поля пожала плечами:
- Не знаю, не верится, что все это взаправду было. Ты уверен, что мы от яблочной гнили какое-нибудь отравление не заработали?
- Как же, жди, – проворчал дед.
- Так призраков не бывает, ты сам говорил, - усмехнулась Поля.
- Я говорил то, что должен был. – Мирон вздохнул и, разведя костер, кинул увесистый сверток, замотанный в мешковину, в алчущее пламя.
Миг – и вековая ткань исчезла под натиском огня, а среди пляшущих языков костра появилась книга. Темная, древняя, жуткая. Дед долго ворошил костер палкой, проверяя, чтоб не единой странички не осталось, и только когда пепел серым прахом разлетелся по ветру, Мирон побрел в дом.
***
- Я спала как убитая, ничего не помню! – болтала Леся, пока они ехали в город. – А тебе, Поль, что снилось?
- Мне-то? – Полинка сладко потянулась. - Разное снилось, а и чего ему не сниться, когда жизнь, почитай, заново начинается. Славно, когда кровушка по венкам бежит, а тело молодое да сочное.
- Что? – опешила Леська, с удивлением глядя на подругу.
- Да ничего, не помню я, - отмахнулась Поля и с улыбкой посмотрела вдаль.
Группа автора: https://vk.com/bardellstih
Дарья Демченкова. Как Василиса Дурак Бабу Ягу ограбить пыталась
- Избушка, Избушка, повернись…
Василиса Дурак, младшая дочь Ивана Дурака и Василисы Премудрой, хмуро смотрела на покосивший бревенчатый домик на мощных курьих лапах, наполовину утонувший в болоте.
Упитанные лягушки, монотонно распевающие серенады на мясистых кувшинках, умолкли на полукваке и, как по команде, повернулись к нарушительнице лесной идиллии. В округе повисла тревожная тишина.
- …ко мне передом, – подсказала стоявшая рядом Марфа Васильна, лучшая подруга Василисы.
- Да-а, - протянула Василёнка, с подозрением косясь на замерший в странной позе домик, окруженный заградительным отрядом из молчаливых квакушек, - Ко мне передом…
- …а к лесу задом! – Марфа поправила висевшую на плече котомку с торчащим из нее длинным свертком.
- Задом как-то не литературно, Марф, – Василиса легким движением ноги скинула в болото небольшой камушек. Квакушки дружно и немного озадачено проследили за его полетом.
- Всё ж по регламенту, - авторитетно заявила Марфа Васильна и открыла огромный талмуд, который все это время держала под мышкой. Название гласило: «Краткое руководство по использованию строения одноэтажного на встроенных курьих телескопических ногах-подпорках модели «Избушка на курьих ножках». Издание седьмое. Дополненное. Том третий», - Вот. Читай.
Домик, нарисованный на картинке инструкции по эксплуатации, сильно отличался от того, что самодовольно торчал из топи.
Вместо привычного деревянного засова даже отсюда видна была белая вываренная человеческая нога, запоры заменяли костлявые руки, а на месте огромного замка на двери висели челюсти с острыми зубами. Потрескавшиеся наличники единственного окна украшали вырезанные черепа, а в сам домик, казалось, совершенно не попадали солнечные лучи.
- Ла-адно, – протянула Василиса, пробежав по строчкам взглядом, - А к лесу задом!
Избушка вздрогнула, словно просыпаясь ото сна, поёрзала в зелёной жиже, с громким чавком вытащила одну лапу, затем присела на другой, завозилась и расстроенно плюхнулась обратно, взбудоражив болото.
Одна из лягушек - охранниц не выдержав, громко квакнула, то ли с испуга, то ли от неожиданности, заработав осуждающие взгляды более сдержанных соплеменниц.
- Застряла, – Василиса звонким шлепком убила нахального кровососа, в очередной раз покусившегося на ее кровушку.
- Что ж баба Яга ее в болоте то оставила? – Марфа Васильевна с досадой топнула ногой.
- Когда от Опергруппы с Кощеем улепётываешь, особо не выбираешь укромный уголок, где бы транспортное средство своё бросить, - Василёнка отмахнулась от привязчивого слепня, - Давай-ка, рассказывай, подруга, что мы тут делаем? Хватит таинственность нагнетать!
- Мы тут батюшке подарок добываем, - Марфа поежилась, словно от прохладного ветерка.
- А еще страшнее места не нашлось? – невольно вырвалось у Василисы.
В болоте что-то утробно булькнуло, и на поверхность всплыла отполированная ухмыляющаяся черепушка.
Марфа вздрогнула, но тут же собралась, надеясь, что ее слабость не заметили: - Достоверный источник рассказал, что он должен быть именно здесь.
- Он? – Василиса будто тисками тянула из подруги информацию.
- Ну, батюшкин подарок, - Марфа Васильна отвернулась, стараясь не смотреть Василисе в глаза.
- Марфа?
- Ну, ладно, - девушка вздохнула, задумчиво глядя на домик, - Хочу у бабы Яги меч-кладенец украсть. Как раз батюшкину коллекцию «Дивных диковинок со всего света» пополню этакой… диковинкой. Эй! Ты куда?! – спохватилась будущая преступница и бросилась вслед за подругой, широкими шагами топающей в сторону дороги, - Стой, Дурак!
- Это ты - Дурак! – Василиса резко обернулась, да, так, что преследовательница чуть не сшибла ее с ног, - Ты собралась своровать Меч Смерти из логова Бабы Яги?! У Крестной Матери Тридевятого?? Одной из самых опасных и авторитетных преступниц современности?? Яги «Живущей в Двух Мирах»? Ты с ума сошла??
- Ой, да, не нагнетай! Никто ничего не заметит, – Марфа Васильна заискивающе заглянула подруге в глаза, - Я уже и фальшивый меч у дяди Тараса заказала. От настоящего кладенца и не отличить! – она похлопала ладонью по своей сумке.
- Ты и кузнеца нашего во всё это втянула?! – Василиса схватилась за голову, - А если вдруг матушка узнает?! Ой-й!
- Да, что ж ты за трусиха такая! Где твой дух авантюризма?! – Марфа осеклась, осознав, что выбранная стратегия не работает, и резко ее сменила, - Но ты же ведь не бросишь меня в лесу тё-ёмном?!
- День на дворе, - Василиса закатила глаза, уже не в первый раз присутствуя на знаменитом Марфином спектакле.
- В мороз люты-ый…
- И лето…
- Одну-одинешенькууу…
- А вот и брошу, – не очень уверенно заявила Василёнка, и для пущего эффекта уперла руки в бока.
- А вот и не бросишь! – Марфа Васильна самодовольно хмыкнула.
- Ну, не брошу, - пыл девушки немного поутих, - Но в болото не полезу, - она грустно смотрела на успевшие промокнуть сапожки.
- Сейчас мы избушку эту оттуда выманим! – Марфа бросила котомку на землю, внутри что-то протестующе звякнуло, - Цип-цып-цы…, - девушка осеклась. На секунду ей показалось, что покосившийся домик посмотрел на них с явным презрением, - Ну, допустим… Как же нам ее оттуда вытащить?
- Нужна веревка или…
- … подъемный кран, - подсказал веселый мужской голос.
Девушки дружно вскрикнули и обернулись. Из чащи вышел высокий белобрысый парень в охотничьем костюме защитной раскраски и широкой панамке с москитной сеткой, откинутой на затылок.
- Меч-кладенец воровать пришли? – Алешка Средний сын явно подошел к делу с большим прагматизмом, чем девчата. Парень красовался в высоких резиновых сапогах, на плече висел моток толстой веревки, а из котомки торчала лебедка.
- А ты как тут оказался? – недовольно буркнула Марфа Васильна, буравя недобрым взглядом улыбчивого конкурента, - Место то тайное…
- Богатырем стать хочу! – Расправив плечи, Алешка гордо выпятил грудь и подмигнул Василисе, - Что б увидела ты, роднуля, как любимый твой чудище одним взмахом меча пополам разрубает. А так качественно сечь лишь меч-кладенец может, - он мечтательно вздохнул, - Вот, и сподобился я кражу тайную совершить, пока Баба Яга опасная в бегах находится. Авось и не подумает потом на меня.
- Мы сюда раньше пришли, дружочек! - Марфа Васильна вышла вперед, всем своим видом демонстрируя непоколебимую решимость, - Значит, первыми воровать и будем!
- Ну, воруйте, коли первые, - Алешка перекинул веревку на другое плечо, - А я тут пока обожду! Все равно ж мне вас потом из болота вытаскивать, когда оплошаете.
- А с чего это ты решил…, - начала закипать Марфа, но подруга тут же вмешалась, дернув ее за рукав.
- Пойдем, носик попудрим!
- Что?! – исподлобья глядя на Алешку, прорычала Марфа Васильна, - Какой еще носик, мать? Мы ж в лесу! - Василиса что-то коротко шепнула ей на ухо и девушка немедленно спохватилась: - Ах, да! Носик, да, очень важно. Мы сейчас, - и подруги отошли на пару шагов.
- Предлагаю объединиться ради общего дела, - Василиса коротко стрельнула глазками в беззаботно насвистывающего Алешку, - На время.
- А меч-кладенец как потом делить будем? – недовольно пробормотала Марфа.
- Да, ничего делить не надо будет, - успокоила ее подруга, - Разрубит он чудище, покрасуется и успокоится. И уже завтра про меч этот и не вспомнит. Новый богатырский подвиг придумает.
Марфа помолчала. Приняв решение, она неторопливо подошла к заскучавшему Алешке.
- Алексей, мне нужна твоя веревка, сапоги и лебедка…
- Марфа! – Василиса опять встряла между претендентами на меч-кладенец.
- Ну, что? - прошептала в ответ Марфа Васильна, - Пускай подстраховывает. Сами сдюжим.
- Не сдюжите,- заявил басовитый мужской голос откуда-то слева. Вся троица дружно обернулась. У болота присел на корточки крепкий, но низкорослый мужичок, - В избушку эту не так-то просто забраться. Дверью между миром Мертвых и Живых она является. И лишь баба Яга там может хозяйничать.
- А ты еще кто такой?! - В руках Алешки, как по волшебству, появился остро заточенный топорик.
- Тихо, тихо, добрый молодец, - гость поднялся на ноги и широко улыбнулся, - Соловей, я, местных разбойников главарь, но сейчас с миром пришел.
- Тоже меч-кладенец своровать задумал? – с подозрением поинтересовался Алешка, но топорик все же опустил.
- Была такая мысль, - Соловей-разбойник кивнул, - Пока Баба Яга в бегах. Авось, повезет, на меня и…
- …не подумает, - В один голос договорили мужчины.
- Здесь вообще-то очередь, - напомнила Марфа Васильевна.
- Очередь, так очередь! - Соловей тихо присвистнул и лягушек с болота, как ветром сдуло, - Скажи мне тогда, красавица, кто тут у вас меч-кладенец воровать последний?
- За мной будешь, - Алешка Средний сын воткнул топорик в землю и, усевшись на пенек, извлек из котомки краюху сыра, шмат сала, парочку перьев зеленого лука и, дразнящую копченым ароматом, подкову колбасы, - А пока, давай думу думать, как все с инженерной точки зрения лучше организовать.
- Дава-ай, - покорно согласился Соловей-разбойник и сел рядом, - А вы, девоньки, идите хвороста для костра соберите, чай будем заваривать и перекус устраивать, чтобы думалось усерднее.
- Ну, прекрасно, - фыркнула Марфа, отбирая у Алешки резиновые сапоги, - Думу они будут думать. Лодыри!
- Но перекусить не мешало бы, - Василиса прислушалась к урчащему желудку.
К тому часу, как сумерки на Тридевятое опустились, вокруг болота собралась, возможно, вся живущая в лесу сказочная братия. Тут и леший с водяным в гости пожаловали, а следом за ними - чудо-юдо и лихо одноглазое странную установку, на катапульту похожую к избушке толкают. Шум и гомон стоял на всю округу такой, что герои наши даже мыслей своих расслышать не могли.
Всем захотелось волшебный меч-кладенец у попавшей в опалу Бабы Яги под шумок стащить. Тянут они дружно избушку, как репку из детской сказки, да, вытащить не могут. Ругаться начали, обвинять друг друга в недостаточной вовлеченности в общее дело, даже чуть до драки не дошло.
Но вдруг ветер поднялся над болотом! Да такой сильный, что лешего с ног сбило, и тот кубарем в кусты укатился, словно Колобок, который, по не понятным причинам, мечом-кладенцом не заинтересовался.
Упала тень на болото огромная и крылатая, да такая страшная, что даже лунный свет исчез, погрузив все вокруг в темноту. Жители лесные сразу спорить перестали, задрали головы вверх, вдруг астероид какой прилетел, а они рассмотреть его не успеют.
Пронесся утробный рык по лесу, и увидели все заходящего на посадку Змея Горыныча трехглавого, одного из главных приспешников Бабы Яги.
Схватил Змей Горыныч избушку лапищами своими сильными за крышу, громко ухнул, спалив верхушки высоченных старых елей, крякнул от натуги и с громким чпоком вытащил домик из болота, словно пробку из бутылки, обдав всех собравшихся поживиться, вонючей болотной жижей.
- Ну, что, братцы, всё? – Алешка задумчиво смотрел вслед слегка перегруженному, но все же встающему на крыло Змею Горынычу, - Расходимся? Пока он не вернулся и по головам нас не пересчитал…
Страницы автора: https://vk.com/okfant и https://author.today/u/demdaria
Юлия Рыженкова. Профессиональный праздник
- Анныванна, вас не было три часа сорок две минуты, - пытаясь скрыть радость, сообщила мне заместительница Лариса, - я доложила руководству.
- Вот стерва, - вырвалось у меня.
Совсем не хотела произносить вслух, но сказала, надо же!
Крысоподобная помощница в ужасном фиолетовом костюме потеряла дар речи. Через пару секунд я увидела, как ее ноздри раздуваются, а затем едва заметное простому глазу движение на левом каблуке. Передо мной стояла ведьма. Все в таком же фиолетовом костюме, но теперь с желтыми змеиными глазами, растрепанными волосами и кривыми зубами.
- Что ты сказала, зараза?
Молнии так и сверкали над ней.
- Что слышала, - рявкнула я, крутясь на каблуке. Мои глаза сверкнули желтым, а над головой прогрохотал гром. Надо же, она тоже ведьма. Я-то наивно полагала, что в конторе одна такая.
Крыса-Лариса попыталась вцепиться мне в волосы. Как же! Ее отбросило на пару метров и шваркнуло об стену.
- Зеленая еще, чтоб со мной тягаться.
Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену, и вошел Питер Кун.
- What’s happened?
Но не успела я ответить, как директор крутанулся влево и предстал в образе черта с рогами, хвостом и выбивающейся из-под белой рубашки шерстью.
- Вы, обе, с ума сошли? – пискнул он.
- Она меня стервой обозвала!
- Она пыталась вцепиться мне в волосы!
- Что за шабаш вы тут устроили?
Дверь снова бухнула об стенку, и на пороге появился программист Саша. Из-за спины виднелись белые перья, над головой светилось что-то золотистое.
- Пшел вон! – крикнули мы хором.
Сашка смутился, буркнул «думалпомощьнужна» и скрылся за дверью.
Мы переглянулись и рассмеялись.
- Ладно, девочки, пошли чай с тортом пить. Сегодня все-таки наш профессиональный праздник: пятница, тринадцатое.
- Думала, ты только по-английски можешь, - хмыкнула я.
Нет, все-таки мой босс – душка. Да и заместительница ничего. Ей бы только зубы выправить и костюм поменять. Фиолетовый ей не идет.
Страница автора: https://litmarket.ru/ryzhenkova-yuliya-p3324
Светлана Тулина. Восхитительная штука метро!
Нет, что ни говори, восхитительная это штука — метро! Тёмные тоннели, уходящие в бесконечность, вертикальные лампы, отражающиеся в мраморном зеркале пола и плывущие назад — всё быстрее, быстрее, быстрее… дробное стаккато вагонных колёс, мелькающие во тьме огонёчки и даже листовка на стекле: «ушла из дома и не вернулась…»
Почему-то они листовки эти постоянно именно на мой вагон клеят. Будто чувствуют что. Хотя — что они могут чувствовать? Так, совпадение.
— Да… Да, я уже еду, да… да, в метро… ты сейчас пропадёшь…
Ну вот что за…
Только-только расслабился.
И ведь приятная с виду девочка, синий беретик, шарфик в тон пальтишке, голубенький такой, и вообще вся такая воздушная и трепетная… а туда же.
Ладно, наше дело маленькое.
Тянусь через развёрнутый мобильник. Не люблю я эти чёрные дырки, пальцы от них сводит, но приходится, заказчик всегда прав; пока он в вагоне и если вошёл именно через желанную дверь, его высказывания — закон. Или — её.
Удачно, что на другом конце связи квартира, хуже нет, когда приходится работать на публике. Вопли потом, слухи разные…
Какая-то женщина — мать? Тётка? Соседка? Просто знакомая? Не знаю и не хочу знать — как и то, чем именно она так насолила моей заказчице, такой приятной с виду девочке, что ту именно в мой вагон занесло и именно через нужную дверь. Случайные пассажиры у меня — редкость, и чёрных дырок они не заказывают. Так, по мелочи что-нибудь. И телефоны у них не звонят.
Накрываю тётку чёрной дырой и жду, пока окончательно схлопнется.
Удачно так получилось, аккуратненько. Я давно уже не промахиваюсь, но всё равно приятно. А по-первости, помнится, полруки клиенту как-то отрубил краем схлопывающейся сингулярности, кровищи было…
Девочка в синем беретике убирает телефон в сумочку. Но я уже продёрнулся обратно, хотя и не люблю по выключенным линиям, шершавые они, потом всё тело чешется.
— Что б тебя черти побрали, индюк усатый!..
Восхитительная штука метро — но без людей была бы куда приятнее.
Впрочем, черти — это не моя, как сейчас выражаться любят, пре-ро-гатива. Слово-то какое, и не выговоришь сразу-то… и смыслов набито — ну вот под завязку просто, и рогатый тут тебе, и та леди, что нагишом скакала.
Но, как бы там ни было, черти — забота не моя, у них своё начальство, вот пусть оно и реагирует. Поскольку заявка адресована достаточно определённо и недвусмысленно. Мне же можно пока и расслабиться, наслаждаясь перестукиванием колёс и восхищаясь человеческим гением. Нет, ну вот надо же такого-всякого понапридумывать?! Большинство наших метро опасается — шумно, людно, толпно, того и гляди в работу припрягут. Снаружи, говорят, потише…
Не знаю.
Я снаружи если и бываю, так только по работе когда пошлют, да и то частично, а раздваиваться и само по себе не слишком приятно. Да и работа… Грязь, кровь, крики. Не люблю. Всё время жду не дождусь, когда же заявку закроют и обратно отпустят. В метро тише и чище.
Я родился тут, по мне — так самое лучшее место. Ну и что, что толпа, где и прятаться-то, как не в ней, родимой? А ночью — так и вообще красотища… Тишина… пустота… одинокие уборщицы машинками гудят, обходчики по рельсам ключами бенькают, но это не в счёт, по сравнению с дневным-то лязгом и грохотом. Я бы вообще не совался наружу, если бы некоторым не приспичивало…
Во! Опять…
— Чтоб тебе твоя корова так же ногу отдавила! А ещё шляпу надел!..
Вот ведь… до вечера ещё далеко, а уже третью длительную заявку словил. Да ещё и с такой вот формулировочкой. Хорошо бы хотя бы этот, который, шляпу к груди прижимая, к выходу протискивается и уже затянут на моей рабочей схеме жёлтеньким узелочком, одиноким оказался. А то ведь придётся его законную раскармливать до указанных заказчицей габаритов и следить, чтобы таки наступила… это долго и муторно, особливо если женщина попадётся упёртая и несклонная к полноте, иногда несколько лет проваландаться можно. Я по юности как-то влип с подобной формулировкой заказа — пять лет закрыть не мог. Пришлось в итоге договариваться с лотереечником на сельскохозяйственной ярмарке и всучивать клиенту выигрышный билет, вот же мороки было… Но травму копытом призовая тёлка ему таки нанесла правильную, заявку закрыли, жёлтый узелок распутался потихоньку, хотя и не сразу. Да и не до конца — затяжка так и осталась, перед плохой погодой ноет теперь каждый раз.
Нет уж.
Лучше не затягивать.
А ведь у этого шляпоносца супружница тоже тоща, и никакой рядом упитанной соседки или начальницы, которую можно было бы, пусть и со скрипом, но втиснуть под оглашенное заказчицей понятие «твоя»… Нет, я теперь учёный, с женой связываться — себе дороже! Надо будет срочно свести клиента с какой-нибудь крупногабаритной мадам, пусть она заявку и закрывает. Вот прямо сегодня ночью и свести. Чтобы не было потом мучительно больно ещё пять лет, и далее каждый раз перед скверной погодой.
На долю секунды оказываюсь на плече у пробирающегося к эскалатору мужчины и нашёптываю ему приятную мыслишку заглянуть по дороге в стрипбар, что на углу… ну и что, что далеко и крюк делать придётся, зато там как раз новенькая появилась с арбузными грудями. Говорят, у шеста такое творит…
Подействовало.
Мужик по эскалатору вверх попёр, что твой броненосец, разве что пар из ушей только мне и виден. Попозже загляну к ним, прослежу, чтобы действительно наступила, нечего затягивать… Интересно, что он жене наврёт? Впрочем, люди — существа изобретательные, придумает что-нибудь…
— Але, Серёга? Ага, алё!
А вот мобильников могли бы и не изобретать… Одно зло от них, от мобильников-то. И как это я проворонил? Обычно-то я их у себя в вагоне глушу сразу и намертво — нечего тренькать тут всякой пакости. А сейчас вот отвлёкся…
— Я в метро, ага! Ага, сейчас оборвётся! Я тебе попозже, ага… обана, оборвалась…
Хихикаю тихонько, хотя мог бы и громко — он меня всё равно не услышит, пока я не захочу. Конечно, оборвалась! Желание заказчика — закон! С такой заявкой грех медлить, просто конфетка-мороженка, а не заявка. Все бы заказчики просили подобное, вот бы радости было, но как же, дождёшься от них! Иногда такого поназаказывают, что просто волосы дыбом.
Ну вот, к примеру…
«Ты всё время пропадаешь» — как это исполнить??!
Не «тебя не слышно», не «сейчас пропадёшь», не «здесь связь плохая» — это всё нетрудно, так, забавка детская! А вот именно что «ты всё время пропадаешь»…
Понимаете, да?
То есть не просто разовая заявка — а заявка на ВСЁ ВРЕМЯ…
Ночной кошмар любого вагонного.
А попробуй не исполни, если заказчик в твой вагон через правильную дверь вошёл?! Вот же тянет их, зараз, именно к этой, правильной, словно других и нету!
Нет уж, лучше глушить паскудные аппаратики в зародыше, чем хоть раз на такое нарваться. Вот и сейчас задавил парочку — пискнуть не успели. Пусть хозяева потом всё, что хотят, высказывают — уже на поверхности. А у меня — не надо.
Да, это неправильно.
Да, я ленивый.
И никогда мне не выбиться в кабинные или тем более в станционные. Да только я и не хочу. Мне куда приятнее посидеть в уголочке, послушать, как стучат колёса и шипят раскрываемые двери. Вот я лучше и посижу, порадуюсь возможности не бегать по вашим заявкам с высунутым до пупка языком. Даже если для этого и понадобится придавить десяток-другой расплодившихся по карманам и сумочкам пластиковых паразитов…
— Да чтоб тебя приподняло и пришлёпнуло!
Обожаю такие заявки! Это легко, это мы прямо сейчас…
Вагон резко повело на стыке, задняя часть пола взбрыкнула, заставив пассажиров слегка шатнуться. Клиенту «повезло» больше других — его ноги на секунду потеряли связь с полом, и как раз в этот момент вагон выровнялся, дёрнувшись ещё раз. Клиента чувствительно припечатало боком о двери, благо стоял он рядом и никого более исполнение заявки не зацепило. И толком даже не успевший завязаться узелочек на моей схеме более не существует, работа не только ювелирная, но и проведена оперативно, даже складочки не останется…
— Да чтоб тебя!
Пропускаю мимо ушей — заявка не оформлена.
Двух собравшихся было пиликнуть паразитов давлю намертво, ибо разозлили. Мне ещё со стриптиз-баром разбираться, потом подгонять домушников клиенту, которому пожилая заказчица с кошёлкой с утра пораньше пустоты нажелала, да ещё придумать что-нибудь с дном и покрышкой, от этой же заказчицы, но клиент другой… а они тут пиликать вознамерились.
Заказал бы кто чего хорошего этой самой бабке с кошёлкой — исполнил бы с удовольствием, ибо достала уже. Можно сказать, постоянная заказчица. Чуть ли не каждый день в вагон рвётся — и никогда порожняком не проедет, обязательно одним, а то и двумя-тремя заказами меня осчастливит. И нет бы простое что — обязательно с подвывертом. Вот и сейчас — мне надо найти дно с покрышкой, сделать так, чтобы они оказались жизненно необходимы студенту четвёртого курса юрфака, а потом ещё и умудриться как-то его этих самых вожделенных предметов лишить. Ибо желание заказчица высказала явственно и оформила правильно, не придерёшься…
— Алё, Серёга! Ага, опять я!..
Да что ж ты будешь делать! Неугомонный какой. На этот раз входящего звонка не было — он сам кнопочки жал, вот ведь паскуда… Ну пожелай же ты что-нибудь простенькое, я выполню, и убери эту пакость в карман с глаз долой…
— Я чё звоню-то… Ты пива взял? Ага! И я тоже! Не, я ещё в метро! Ты это, жди, короче, я сейчас пропаду…
Вот и славненько…
Улыбаясь, достаю из кармана вневременья чёрную дырку подходящего размера и делаю шаг вперёд…
Страницы автора: https://ficbook.net/authors/1983537 и https://author.today/u/fannni
Ольга Денисова. Пес-призрак
Работал я в девяностые между Московскими Воротами и Митрофаньевским шоссе, в пустой почти промзоне — мы там площадку арендовали. Бродячих собак вокруг полно, и не шавки, а брошенные псы-охранники, овчарки больше, человека не боятся. Сторожа в магазин с арматуринами потяжелей шли — бывало, что собаки бросались стаей и отбирали сумки со жратвой. И ходила у нас байка про пса-призрака, которому монтировкой хребет переломили, а добить то ли побоялись, то ли побрезговали — бросили подыхать на железнодорожных путях. И, мол, с тех пор люди на том месте гибнут одинаково: упал, о рельс башкой — а тут поезд. Понятно, никто не верил, так, по пьяни языком почесать. А на путях вдруг плакат повесили и ментов поставили, штрафовать за переход в неположенном месте. Но менты там редко появлялись, особенно зимой.
Так вот, иду как-то часов в восемь утра, темно еще. Только что из метро вроде, из толчеи, со света, от проспекта — а тут деревянный забор, тишина, железная дорога, виадук разбитый, метель метет. Как после апокалипсиса. Рельсы в снегу, скользко, смотрю, как бы не навернуться, и тут слышу — за спиной пес рычит. Противненько так, будто слюна в глотке клокочет. Оглядываюсь — нет никого. И спрятаться ему негде — там восемь путей, широко. Темно, но не так чтобы глаз коли. Я два месяца уже был на подшивке, для белки не сезон… И что-то жутенько мне стало спиной к нему идти, пошел задом, в рельс уперся. Опять рычит. Вот пса не видно, а рык слышно. И рычит, будто еще секунда — и бросится. Был бы настоящий пес — да хоть бы и кавказец — неизвестно, кому бы он хуже сделал. Я попробовал на рельс встать — скользит, шагнул через него не глядя, а там дыра между шпалами, оступился, завалился в снег, на спину. Хорошо не о рельсину затылком… Тут пес и кинулся. Я с собаками дело имел, знаю. Блоком шею прикрыл, а на руке у меня пакет висел, бутерброды, там, термос… Чувствую, пес рвет у меня пакет, треплет, и с такой злобой, будто нарушителя на границе поймал. Ну я и врезал ему слева, на звук. И что странно — рука провалилась в пустоту, а пес завизжал и вроде отскочил в сторону. Я поднялся на ноги быстренько, а он не визжит уже, а скулит в сторонке. Чего на меня нашло — не знаю. Достал бутерброды, положил на снег и направился своей дорогой. Не оглядывался, но слышал, как счавкал он мой обед. Рэкетир, ей богу, — не мытьем, так катаньем. Потом сзади поезд прошел, и больше пса слышно не было.
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Светлана Тулина. А зря русалку не спросили!
Петроглиф…
Слово-то какое!
Холодное, округлое, гладкое и тяжелое, словно бусина из полированного гранита. Покатала на языке — и ощутила вечную незыблемость каменной глыбы, неподвижную и неизменную, уходящую основанием далеко в глубину веков. Хорошее слово. Спокойное. И потому, когда оно впервые туманной змейкой прошелестело над Хайколя, мы ничуть не встревожились. Ну действительно — чего плохого можно ожидать от столь приятного слова, такого монументального, такого исконно-северного, такого базальто-гранитного? Что может быть надежнее и спокойнее каменных глыб?
Как же наивны мы были…
Тиха северная ночь середины августа, тиха и светла. Серебристые пряди тумана над темной озерной водой шевелятся, словно живые, сплетаются в косы и снова рассыпаются отдельными полупрозрачными нитями, свиваются в кудри водоворотов, путаются в прибрежной траве. Плеснет плавником сонная рыба — и снова тишина. Я медленно то ли плыву, то ли иду вдоль берега, по грудь в воде и тумане, раздвигаю коленями мохнатые лапы водорослей, крупными жадными глотками пью с озерной ладони предутреннюю свежесть. Хорошо у нас летом. А если бы не туристы — было бы и еще лучше.
Вернее даже не туристы, туристы еще полбеды: посидят себе у костерка, рыбку там половят, водочкой заполируют, поговорят об уважении — и баиньки. Ну, может песню-другую проорут предварительно, если водки мало оказалось. Не так уж и шумно и почти необременительно
Совсем иное дело — туристки.
Визги, вопли, хиханьки, хаханьки, танцы-обжиманцы, грохот динамиков, ах я хочу погулять, ах я хочу искупаться, ах мне холодно, ах мне душно, ах а достань мне тот цветной камушек со дна и вон ту корявую ветку с самой верхушки сосны, ах не смотри на меня я стесняюсь, ах почему ты на меня не смотришь — и все вот в таком роде до утра, а потом и до вечера, и снова до утра; и только одна затихнет и угомонится вроде, как другая вступает со своим соло, у них словно все партии расписаны и заранее поделены, чтобы мотать нам нервы безостановочно круглыми сутками! И главное — ведь не чарлидерши какие, не хулиганки малолетние, нет! Приличные солидные дамы с верхними образованиями, писательницы, тудыть их не растудыть, как любит выражаться Дед. Тихие вроде должны быть, задумчивые, кропать себе в блокнотики или лептопчики, никому проблем не создавая…
Ага.
Щаз!
— Ты чего натворил, старый?! Глаза твои бесстыжие!
Чего никогда не понимала моя сестра Вейя — так это того, что на Лесного Деда бесполезно орать. Впрочем, как и на Озерного.
— Тебя ведь просили как порядочного нелюдя! Там! Там, далеко, понимаешь?! Как можно дальше! А не здесь! Не здесь! А ты где свои коряги выставил?!
Хорошо хоть орет на повышенных тонах, людям неслышных, разве что летучих мышей распугает. Лесной Дед — не летучая мышь, его визгом не пронять. Да и какой он дед, так, название одно, типа должности, а на деле мужчина в самом соку. А что дуб дубом — так это местами очень даже и хорошо. Жаль только, что дубом он больше прикидывается. Вот как сейчас, к примеру — похохатывает, щурит хитрые глазки, строит невинность:
— А че я? Я ниче! Меня просили колесо дернуть — я и дернул! Как просили, даже с гаком! Все четыре, то ись. Просили, чтобы машинка не ехала? Ну дык и не едет жеж!
— Сюда чтобы не ехала!!! Сюда! А теперь она здесь застряла, на острове!
— Ну и че? Ну и застряла.
Они сидят на мостках, Лесной Дед не очень любит спускаться в воду, а мы нормально чувствуем себя и на берегу, хотя и предпочитаем не находиться на суше слишком долго. Вейя злится, поддает ногой набегающую волну. Я слышала, что где-то далеко на юге есть хвостатые сестры, но в наших краях такого непотребства не водится, что радует. С ногами как-то привычнее.
— Старый ты греховодник! Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься?! На горяченькое потянуло?
Вот же глупая: мало того что орет, так еще и правдой в глаза тычет, кому такое понравится? Ну тянет нас на живое и теплое. Всех тянет, чего уж тут. Хотя без некоторых живых вполне можно было бы и обойтись. Меня за эти два дня уже вконец достали голосистые купальщицы, но нельзя же вот так… Хорошо, что Лесной Дед у нас терпеливый, знай себе похохатывает, Озерный за подобное давно уже врезал бы волной так, что мало бы не показалось. А и правильно, нельзя так с мужчинами разговаривать. Тем более — с нашими.
— Ну не все же вас, холоднозадых мокрохвосток, щупать! Хоть руки погрею!
— Кобель ты похотливый! Как есть кобель!
— Да ладно тебе, — бурчит Лесной Дед примирительно. — Ну пусть поплавают! Что от вас, убудет, что ли? Ну поживут вместо трех дней недельку-другую, пока им новые колеса не привезут. Делов-то! Зато озеро прогреют. Они же каждый день купаются, и не по разу! И баньку, опять же.
Что-то мне этот разговор перестает нравиться — терпеть еще две недели этих визгливых оккупанток на моем острове? Ну уж дудки. Подплываю поближе, пока еще не продумав стратегию, но понимая уже, что сестра облажалась и мне придется опять как-то выправлять ситуацию.
На Деда у нас была последняя надежда. Озерный тут не помощник, он туристов любит. Любых. А писателей — особенно. Потому что они всегда приезжают с водкой, и первый стопарик всегда в озеро опрокидывают — с уважением. Да и потом очень часто роняют туда же недопитые бутылки, а он и рад. Лесной Дед не такой, он алкоголь не любит. И может, захочет ежели, свои грабли поперек единственной подъездной дороги так вытянуть, что ни один джип не протаранит. Во время войны, говорил, танки так стопорил, что там несчастная легковуха или даже автобус? Фигня. Я сама видала, как он снайперски стрелял корнями по колесам, прямо через грунт, на расстоянии более километра! Все четыре колеса — как твои яички, всмяточку то есть. Одна беда, что на острове уже, а не на грунтовке, как просили. Погни он им колеса там, где до трассы буквально рукой подать (какие-то семьдесят километров!), они, может, сюда бы и вообще не поехали. Хотя бы эта вот, последняя группа. И шума с визгами было бы в два раза меньше.
— Дед, ты молодчага! — Я подплываю совсем близко и ложусь на спину, выставив над водой полушария грудей с острыми маковками сосков. — Я видела, как ты снайперил. Класс! Одним корнем все четыре, круто, да…
Дед сопит настороженно, ожидая, что сейчас буду о чем-то просить. Но я не Вейя, я знаю, когда можно просить, а когда нельзя. Сейчас — нельзя. Поэтому просто улыбаюсь и закидываю руки за голову.
— Дык, для общего же дела радею, — говорит наконец Дед, так и не дождавшись просьб и зачарованно разглядывая мои сиськи. Падок он на них. Очень падок. Они у меня, конечно, холодные (холоднозадых мокрохвосток я ему еще припомню, но позже), но где горяченькие? Нету. А я — вот она, рядышком. То-то и оно-то, брат.
— Радеет он! — снова не выдерживает Вейя. — Ты вот лучше скажи, кто вчера того гривастенького с бутылкой за ногу корнем дернул и в озеро уронил? Не ты, что ли?! А бутылка между прочим непочатая!
— Ну дык! — Дед ржет уже в голос. — Удачно же уронил, скажешь нет? И Озерный мне сказал большое нечеловеческое спасибо.
Ну да, сказал. Пока еще говорить мог. Полная бутыль — это вам не стопарик за уважение. Хорошо, что я русалка тертая и еще вчера у оккупантов полторашку пива увела. Волной смыло. Ближе к обеду откупорю и в озеро вылью, как раз в тему будет.
— Дед, ну ты же сильный! Ты же все можешь! — меняет тактику Вейя, начиная канючить. — Ну поправь ты этим олухам колеса, пусть уматывают!
— Да ладно тебе, торопыга, пущай поживут! Это же все ерунда, покуролесят недельку, сами все починят и поедут себе.
Я почти перестаю вслушиваться — ясно же, что не уговорит Вейя Деда. Нету ему никакого резона напрягаться — лишь для того, чтобы лишить себя удовольствия. А значит — и мне тоже напрягаться нет никакого резона. Вейя молодая еще, не понимает: покой невозможно навязать снаружи, он идет изнутри. Как и счастье.
— Эх-ма! Итить твою! Хорошо-то как!!!
И плеск, и гогот, и вопли. Правда — без визга, ибо на этот раз не баба. И один. Переворачиваюсь на живот — так удобнее рассматривать новенького.
Хм.
А ниче так не баба. Очень ниче. Я бы даже сказала — огого как ниче! Легкие мощные — вон как проорался от избытка чувств. Руки хороши. И жопка аппетитная, и … хм, ну, в общем, да. Хорошо, что они тут с плавками не заморачиваются.
Встаю ногами на дно, провожая пловца (а хорошо гребет!) взглядом и прикидывая, где он вернется к берегу. Говорю задумчиво:
— Знаешь, Дед, а ты, пожалуй, прав. Торопиться негоже, пущай поживут. Это ты, пожалуй, правильно им колеса править не хочешь. Абсолютно правильно, пускай себе. Пойду я, пожалуй… познакомлюсь поближе.
Уже уходя, слышу, как разом поскучневший Дед напускается на Вейю:
— А ты куда лыжи навострила? Пошли! Будешь помогать мне колеса править. И чтоб к утру как новенькие! Чтобы ни один комар и носу!
Я то ли иду, то ли плыву вдоль берега, по грудь в воде и тумане. Улыбаюсь. Ничего, Вейя тоже когда-нибудь поймет, когда и что надо просить, а когда и что — брать самой. Раз Дед обещал — он не просто починит, а именно что сделает как новенькие, теперь у него есть стимул. Никто из пришлых даже и не заметит, что колеса были погнуты. А если и заметят — подумают, что показалось. Так что проблема визгливых туристок уже буквально завтра проблемой быть перестанет. И над озером снова воцарится покой и сонная тишина, нарушаемая разве что редким плеском не менее сонной и тихой рыбы.
А значит, если я хочу получить маленькую толику личного горячего удовольствия — мне следует поторопиться.
Страницы автора: https://ficbook.net/authors/1983537 и https://author.today/u/fannni
Злата Линник. Безголовая невеста
Из историй Озерковской ведьмы
Вот так! Выйдешь на, казалось бы, хорошо знакомую улицу и долго не можешь сообразить, куда тебя занесло. И когда только успели все это понастроить! Как правило, первые этажи круглых, многоступенчатых, даже витых домов заняты магазинчиками, салонами и еще непонятно чем.
К примеру, вывеска, название которого состоит из одной латинской «Л». И ведь оказаться может все что угодно – от солярия до мастерской по ремонту квадроциклов. Салон «Магия» оказался всего-навсего фитнес-клубом, совмещенным с салоном красоты. А я уже решила, что конкуренты объявились. Расколдовывай их потом из жаб обратно, а это такая морока…
Я уже думала, что запас удивительного на сегодня исчерпан. Но нет! Прямо передо мной на фоне темно-зеленой листвы в воздухе висело белое вечернее платье. Дневное привидение – это уже что-то новое, даже для Озерков.
Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это всего-навсего манекен, правда, сделанный с большим искусством. Худенькая девушка, осанка не как у фотомодели, даже ногти со свадебным маникюром совсем как настоящие. Необычной являлась одна-единственная деталь: у манекена не было головы.
Так вот в чем дело: свадебный салон таким образом завлекает посетителей. А вот и вывеска с «оригинальным» названием «Гименей». Креативно, ничего не скажешь… Хотя по большому счету, голова в такой день и правда не самая нужная вещь.
Не успела я даже подойти, как прямо ко мне, едва не сбив с ног, бросился мужчина в костюме-тройке и пляжных тапочках.
- Желаете что-нибудь посмотреть? Для себя или для дочки?
- Просто хочу сказать, что восхищена вашей рекламой. Безголовая невеста – оригинально и сразу привлекает внимание…
Неожиданно в ответ раздался горестный вой:
- Ай-яй-яй, пропал магазин… будет, как с «Торжеством»! Появилась – добра не жди!
На шум выбежала тетка в парчовом балахоне, вся увешанная золотыми украшениями. Узнав в чем дело, она всплеснула руками и принялась так же громко причитать. На мои недоуменные расспросы никто не реагировал.
Что же, навязывать помощь не в моих правилах. Тем более пора спешить домой. Через час у меня посетительница. Причем, по странному совпадению, директор дворца бракосочетания.
***
Представительная женщина в светлом английском костюме сначала с того, что опрокинула на себя чашку зеленого чая с лотосом, рассыпала по всему столу сахар и, пытаясь протереть очки, нечаянно сложила их как книжку.
- Это невозможно! – наконец заговорила она, вместо носового платка прижимая к лицу Черныша – самого молодого из моих котов. Тот не возражал и даже старательно мурлыкал.
- Если все так и будет продолжаться, нас просто-напросто закроют. Она всех буквально затерроризировала! Дворец бракосочетания не может нормально функционировать при таких условиях…
- Кто «она»? - На всякий случай спросила я. Хотя, честно говоря, спрашивать уже было излишним.
- Безголовая Невеста, неужели вы не слышали?! Это такой ужас, такой ужас….
Слезы хлынули как из ведра. Совершенно мокрый кот спрыгнул с колен посетительницы и, усевшись на подоконнике, принялся демонстративно приводить себя в порядок.
Нет, так дело не пойдет! Надо задействовать что-нибудь радикальное, прочищающее мозги… Ну вот, совсем другое дело. Правда, после такого мощного воздействия на некоторое время все становятся немного отмороженными, но в данном случае это даже лучше.
- Так в чем дело?
- Если бы я знала, что все так закончится, – продолжила женщина монотонным голосом. – Мать жениха предложила мне тысячу долларов только за то, чтобы дату свадьбы назначили месяцем позже, чем положено. В этом нет ничего незаконного, честное слово… Когда они уходили, охранник слышал, как эта женщина кому-то сказала:
- Нужно быть совсем без головы, чтобы с такими родителями и таким здоровьем надеяться войти в нашу семью.
Бракосочетание не состоялось. Девушка не дожила до него: вроде бы, что-то с сердцем. А через сорок дней после той даты, когда была назначена свадьба, всем и начал встречаться этот призрак – Безголовая Невеста. Откуда и как она появляется – непонятно; как правило, ее видят в коридоре, рядом с кабинетом, где подают заявления. Или возникает из ниоткуда прямо перед брачующимися. Ничего не говорит, не двигается, только присутствует, но и этого достаточно. Все после этого сразу передумывают жениться или обращаются в другие загсы! А неделю назад она появилась посреди церемонии. Между прочим, женихом был сын помощника депутата. Представляете, какой скандал! Информация даже просочилась в желтую прессу… Нас обязательно закроют, мы все останемся без работы!
- А вы не пытались действовать традиционными методами – поставить ей свечку, искренне попросить прощения?
- Разумеется, там всем коллективом, никакого результата. Я даже сама съездила к ней на кладбище: это в области, ужасная глушь. Поставила ей букет роз и попросила оставить нас в покое. На следующий день Безголовую Невесту видели у парадной лестницы, а мой букет – в урне у главного входа. А вчера она заявилась прямо ко мне в кабинет и оставалась до конца рабочего дня. Я даже предложила ей оформить брак задним числом в порядке исключения – никакой реакции, хотя, я вас уверяю, она прекрасно меня слышала. Если разобраться, я не так уж и виновата перед ней. С моей стороны это было всего-навсего…
- Убийство по неосторожности. Пособничество в убийстве – это сто процентов, – вырвалось у меня. Кажется, общение с дочкой районного начальника полиции не прошло даром.
***
Сперва дело представлялось мне проще некуда. Существует магический обряд, с помощью которого женят тех, кто, некоторым образом, уже умер.
Посещение кладбища в одной глухой деревушке на границе Ленинградской и Новгородской областей произвело на меня невеселое впечатление. То есть, кладбище – явление само по себе невеселое, но это…
Миссия оказалась совершенно невыполнимой. Никто здесь не годился в женихи девушке, которой так хотелось выбраться из всего этого. Умершие с перепоя, из-за несчастного случая - опять же в пьяном виде, драка со смертельным исходом… Уж лучше быть призраком, чем с кем-нибудь из этих!
Одна из местных жительниц, заметив меня на кладбище, поинтересовалась, что мне здесь нужно. Я представилась частным детективом, расследующим внезапную смерть
накануне свадьбы. И тут же будто из-под земли выросла целая толпа. Мне выдали подробную биографию потерпевшей с момента рождения, настойчиво посоветовали арестовать ее несостоявшуюся свекровь, а заодно и жениха, у которого не хватило характера настоять на своем. Родителей девушки, спившихся до свинского состояния, упоминали в самых непарламентских выражениях.
- Подождите, – едва удалось мне вставить слово. - Похороны с перевозкой – мероприятие недешевое, а у сильно пьющих людей деньги не водятся.
- Так это мамаша ейного женишка расстаралась! – ухмыльнулся какой-то мужик. – Уж так рада была от нее избавиться. Сама, вроде, в трауре, а, когда думает что никто не видит, улыбка во всю рожу. От людей не скроешься! – Для пущей наглядности он потряс в воздухе корявым прокуренным пальцем.
- А жених этот – ни рыба, ни мясо, посмотреть и то с души воротит, даром, что в институте учится! – Продавщица местного «минимаркета» от возмущения едва не выпрыгивала из почти белого халата. – Вот Петька, младшенький мой - тот мужик, он бы всегда заступился. Так ведь она на него и смотреть не хотела…
Местная ведунья, к которой я заглянула на предмет информации и профессионального общения, проворно носилась по дому с кисточкой и банкой белил.
- Чертиков перекрашиваю! – бросила она на бегу, не дожидаюсь вопроса. – А то зеленые как лягухи, пакость одна. Ты бы лучше помогла, что ли, чем без дела стоять.
Заглянув в ее реальность, я не могла не согласиться с мнением коллеги. Шустрые создания цвета неразбавленной зеленки портили и без того убогий интерьер. После получаса работы они засверкали всеми цветами радуги и заметно повеселели.
- Во, совсем другое дело! Может, чайку? Или покрепче чего, ради такого случая?
Бутыли самогона все как одна мгновенно спрятались, а на посудной полке неожиданно для хозяйки дома нашлись две чистых чашки и банка листового чая с юга Шри-Ланки. Кроме чая там присутствовали кое-какие травки, способствующие ясности рассудка.
- Вкусный-то какой! Точно, я же вишневого листа туда накидала… Знаю, зачем ты приехала. - Взгляд любезной хозяйки сделался острым как рентгеновский луч. - Только без толку все это, нет здесь мужиков приличных - ни живых, ни покойников. Ты вот что, доедь на автобусе до райцентра, потом до Ласточкина пару километров, а там любой тебе укажет.
- Что укажет?
- Так Алешкину усадьбу. Он ведь из-за девушки пропал…
Разноцветные чертики, сидящие по краям чайного блюдца, перестали болтать ногами и повернулись к нам, прислушиваясь.
- Ишь, уши навострили! Будто и в самом деле чего понимают… Так вот: был парень как парень – не пил, разве что рюмку в праздник. Книжки читал, в техникум поступать собирался. Да вот угораздило его втрескаться в Анжелку-вертихвостку. Она-то еще в пятнадцать лет в город сбежала, в журнале фотографировалась, для мужиков который. Прямо без стыда и не взглянешь. Приезжала как-то своих повидать, Алешка ей и сделал предложение по всей форме. А она его на смех подняла. Я, говорит, к хорошей жизни привыкла, а в твою халупу даже и на порог не войду.
Она-то уехала, а парень сам не свой стал. Неделю в лесу пропадал, а вернулся и домик, что от бабки с дедом остался, затеял перестраивать. А это даже не в Ласточкино. От соседней деревни после войны только два дома и осталось, в одном из них старики и жили. Только стройка-то у него вышла неправильная. Ни народу не видать, ни материалов, а растет и растет дом. Днем тишина, а ночью дело так и кипит. Мы каждое утро смотреть прибегали… Даже участковый интересовался, все облазил, никаких нарушений законности.
В общем, отгрохал Алешка трехэтажные хоромы, а тут начальство приехало, вроде как не положено здесь строиться или еще чего. Мы спрашивали, да от него и слова было не добиться. Смотрим на следующее утро – а дома-то и нет, только место пустое. Как был, целехонький, так на километр и переехал. Там уже другой район и начальство другое. Только не помогло это Алешке…
- Что на этот раз случилось?
- А то, что Анжелка за границу уехала, танцовщицей работать. Не к добру эта затея, чуяло мое сердце. Я ей так и сказала, а она мне в ответ: вы, баба Зина, совсем от современности отстали, а кто не рискует, тот не пьет шампанского. Ох, нахлебается она там… Алешка-то, как узнал, вовсе из дома выходить перестал. Там его и нашли. Нет, ничего с собой не сотворил, от тоски помер. Вот его бы с нашей Ирочкой поженить… Она хорошая девочка была, никому зла не желала, а что сейчас озорничает – так от обиды это.
…Стоило мне выйти из дома, как действие заклятия кончилось. С крыльца я спустилась, сопровождаемая пением любимой народом застольной.
***
Спокойно вернуться домой и не торопясь переварить впечатления мне не удалось. У ворот собралась целая делегация: уже знакомый хозяин салона свадебных платьев и сотрудники множества подобных учреждений.
Дворец бракосочетания, уже упомянутый салон «Гименей», магазин для новобрачных, кафе «Торжество»… Пожалуй, в любом детективе расследование бы начали с того, чтобы выяснить, имеются ли клиенты, воспользовавшиеся услугами всех этих заведений с момента незадолго до появления Безголовой Невесты и до сегодняшнего дня.
После получаса компьютерно-магическогих поисков у меня уже имелся список из нескольких имен. Осталось только посмотреть на этих людей, чтобы составить окончательное впечатление. Нет, хрустальный шар лучше оставить на потом, сначала видеозаписи, которые прислали по электронной почте.
Что ни говори, свадебный обряд – явление магическое, и при этом не так важно, кто его проводит – жрец, служитель церкви или дама с «вороньим гнездом» на голове…
В первой записи не было ничего из ряда вон выходящего, обычный студенческий брак. И парню и девушке не терпелось обрести статус взрослых женатых людей. Невеста усиленно транслировала в пространство: «теперь больше никто не посмеет называть меня «наша девочка» и «Машулечка цветочек», я взрослая женщина!» Родители новобрачных кисло улыбались друг другу и втихомолку мечтали, чтобы этот брак оказался как можно более недолговечным. Желательно, чтобы он распался до ближайшей сессии.
Дальше следовала пара за сорок, решившая, наконец, узаконить свои отношения, за ними двое, ожидающие скорого прибавления семейства, далее – новобрачные, пребывающие в убеждении, что хороший расчет может заменить чувства. Никакого криминала, никакого принуждения, эмоциональный фон в пределах допустимого…
А вот здесь уже кое-что любопытное! Молодой мужчина как с плаката «их разыскивает полиция», невеста лет на десять старше, красотой не блещет. Новоиспеченного мужа интересует только питерская прописка и квартира в центре, а женщину «добрые» родственники убедили, что это ее последний шанс устроить свою жизнь… Ну, ничего себе! Жених уже мечтает о свидании с любовницей и несчастном случае, который сделает его вдовцом и, соответственно, наследником. А вот и наш призрак! На видеозаписи это всего лишь размытое пятно, которое появилось у входа в зал, стоило сотруднице начать торжественную речь. Невеста в истерике, пытается убежать, жених хватает ее за руку, моментально принимая сходство с орком в боевой трансформации. Такого даже я бы перепугалась …
На следующей записи ситуация повторилась с точностью до наоборот. Джентльмен хорошо за пятьдесят и юная фотомодельная блондинка… Правда, здесь свадьба все же
состоялась; увидев Безголовую Невесту, жених тут же сделал соответствующие распоряжения по мобильнику и все отбыли в другой загс.
Значит, наш призрак появляется не просто так, и срывает не все мероприятия подряд… Где-то я даже готова с ней согласиться, но заказ есть заказ, да и самой девушке, думаю, хотелось бы обрести покой. К тому же, насколько я поняла, хозяин Алешкиной усадьбы, ради любимой сотворивший практически невозможное – достойная пара для нее.
***
Известие о необычной свадьбе было принято всеми на ура. Пострадавшие были рады откупиться от неприятностей, местная ведунья тетя Зина – тряхнуть стариной, а односельчане Ирины – напиться по самому что ни на есть законному поводу. Родители девушки так ничего и не поняли, как заведенные, перечисляя давно пропитые вещи, когда-то, составлявшие приданое дочери.
Дождавшись подходящих лунных суток, мы с самого утра начали готовиться к мероприятию. Свадебные наряды, которые положили к памятникам жениха и невесты, были далеко не дешевыми. Кольца на блюдечке заняли место посреди заброшенной церкви, которую наскоро привели в порядок. Если все пройдет как надо, в конце свадьбы они должны исчезнуть. На главной улице в лучших деревенских традициях накрыли столы, каждому покойнику на обоих кладбищах поставили по стакану «плодово-выгодной» наливки.
Примерно за час до полуночи мы с Зиной, которая уже находилась на кладбище поселка Ласточкино, обменявшись ментальными импульсами, одновременно начали заклинания. Правда, текст у нас немного различался, к тому же вместо ароматических палочек она пользовалась сушеными поганками, но суть от этого не меняется.
Свечи догорели почти до конца, все необходимые слова произнесены, букет бессмертников обратился в пыль… Но в окружающем мире так ничего и не изменилось. Непонятно… Лично я все сделала как следует, Зина целую неделю не притрагивалась к спиртному. Может, пыль с церковного двора оказалась не того качества или у нас с коллегой вибрации не совпали?
Не успела я это подумать, как на дороге из Ласточкино появился какой-то человек. Никого из посторонних здесь быть не должно; территорию обоих кладбищ, дорогу между поселками и заброшенную церковь мы оградили магической защитой.
Человек приближался, я уже могла разглядеть его обычным зрением, правда, усиленным заклинанием «кошкины глазки».
Мужчина лет двадцати пяти, достаточно симпатичный. Так сразу и не скажешь, что уже несколько лет, как неживой. Даже цветы по дороге успел собрать… Костюм, предоставленный салоном «Гименей» на нем откровенно болтается, но все равно жених выглядит достаточно представительно. Кстати, я между делом поинтересовалась судьбой отвергнувшей его девушки: незавидная, надо сказать, участь…
Мимо меня между памятниками проплыло что-то похожее на светлое облако, скользнуло на дорогу. Вот и невесту дождались. А с головой ей гораздо лучше! Светло-русые волосы почти до пояса, прямо Аленушка с картины Васнецова.
Молодые остановились друг напротив друга, Алексей протянул Ирине букет. Похоже, дело у них идет на лад! Но произошло неожиданное: немного постояв друг напротив друга, каждый отправился назад. Ирина медленно растаяла в воздухе, оставив у своего памятника букет цветов. Обручальные кольца так и остались лежать на месте.
- Но это же неправильно, так не должно быть…
- А вот бывает, редко только, – мысленно ответила мне коллега. – Лет пятьдесят назад Нюрка, которая утонула, за Леньку не пошла. Так же вот: поглядели друг на друга и разошлись. А мужик нюркин в город подался. Писал, там она ему уже не является.
Впрочем, для жителей обеих деревень ничего не изменилось. Они действовали по отработанной годами схеме – методично наливались спиртным и орали «горько». Где-то затеяли танцы, где-то уже вспыхнула драка, отец невесты громогласно выражал желание немедленно чокнуться с зятем.
***
- Что же теперь делать? – причитала директор дворца бракосочетания. – Если бы я знала, что все так повернется…
- Вам нужно еще раз совершить то же самое. Это как в математике: минус на минус даст плюс.
- Как?!! – собеседница едва не свалилась со стула. – Снова разрушить чью-то жизнь? Да я лучше…
- На этот раз спасти. Сегодня вам попадут заявление Алена Суходольская и Марат Юсуфов. Чувствами там даже и не пахнет, сами увидите. Речь идет о добровольной жертве, чтобы спасти папину фирму.
- Подобные вещи ничем хорошим не заканчиваются, – немного успокоившись, произнесла моя клиентка – вспомните хотя бы Антигону…
- Более того, жених - коммерческий директор в этой самой фирме. Он и подстроил бедственное положение, единственным выходом из которого является его брак с дочерью главного акционера. А за это время и папочка разберется, что к чему, да и соответствующие органы этим гражданином заинтересуются. Причин для такого хоть отбавляй. Этот по трупам пройдет, чтобы своего добиться.
- Но, если этот человек такой, как вы говорите, вряд ли его устроит ждать целый месяц….
- А это уж ваши проблемы! Пообещайте какие-нибудь невероятные вип-услуги, наговорите бочку арестантов, вы это умеете. Такие призраки, как наша Безголовая Невеста, со временем становятся лишь активнее. Если вы этого не сделаете, ваш дворец закроют, а она явится к вам домой и чего доброго, внушит вашей дочери отвращение к институту семьи и брака. Вам этого хочется?
***
Предложенная мной мера подействовала: Безголовая Невеста больше никого не беспокоила своим появлением. Коротенькая заметка в интернетовских новостях окончательно убедила меня, что все было сделано правильно. Грехов за молодым человеком оказалось гораздо больше, чем можно было предположить, и участь его жены оказалась бы трагической. Думаю, после этого, Ирина Востренькая сочла свою миссию выполненной…
Я уже начала забывать об этой истории, как вдруг, заглянув в полюбившийся магазинчик стильной одежды, увидела, что все манекены из витрины разом исчезли. Костюмы, платья и топики будто парили в воздухе, растянутые множеством тонких прозрачных нитей.
- Как это креативно, – сказала я хозяйке магазина, допивая чашечку крепчайшего «американо» с лимонным соком.
- Как говорят: не было счастья да несчастье помогло. Манекены, как вы помните, у нас были самые обыкновенные. Дизайнер посоветовала головы у них отвинтить, а самих покрасить черным металликом. Получилось и в самом деле удачно, покупателей сразу прибавилось. Но недели две назад пришла женщина с взрослым сыном: знаете, из тех, кого до старости держат в коротких штанишках… Хорошо, что в это время не оказалось других покупателей. Такой скандал!
- Хватит бродить вокруг да около, давайте-ка по сути! – мысленно поторопила ее я.
- Так вот, этот молодой человек при виде безголовых манекенов впал в истерику. Рухнул на колени, и ревет как избалованный младенец. Потом начал колотиться головой об пол и вопить: «Ирочка, прости меня, я больше не буду!» Мать попыталась его успокоить, а он на коленях ползет к ней и голосит: «Мама, одеть ей голову» и всякую такую чушь. Она ему по щекам надавала и злым таким шепотом: «Будь мужчиной, немедленно, кому говорю!» Разумеется, ему от такого стало только хуже… Пришлось вызывать скорую. Врач сказал, что бывают случаи внезапного умопомешательства. Насколько мне стало известно, у этого юноши погибла невеста, прямо перед свадьбой, тоже что-то, связанное с головой…
***
На следующий день я совершенно случайно оказалась на Фермском шоссе, возле некого учреждения, из тех, что по старинке именуются «желтый дом». Хотя, как сказал один умный человек, в каждой случайности…
Вероятно, только что закончилось время посещения больных. Из ворот выходили последние припозднившиеся посетители. Интеллигентная пожилая пара по шпионски озиралась, с ужасом представляя себе, что подумают знакомые, если случайно встретят их в этом ужасном месте. За ними, громко переговариваясь, вышло несколько молодых людей, старательно транслируя в пространство: «а нам все по барабану». Следом наружу просочилась невзрачная молодая женщина, которой для полноты картины не хватало разве что бейджика «профессиональная жертва». Последней, брезгливо поджимая губы, выплыла хорошо одетая дама. Бросив возмущенный взгляд на окна больницы, она поспешила к своей машине.
Как я уже говорила, любопытство является отличительной чертой любой уважающей себя ведьмы. Неожиданно для себя самой, дама вдруг ощутила сильнейшее желание немного посидеть в одном из летних кафе на берегу озера. После всего пережитого чашечка кофе с пирожным – как раз то, что надо. И почему бы не выговориться кому-нибудь, ведь это так успокаиваем нервную систему. Вон та женщина вполне подойдет. Она просто обязана узнать о ее несчастной судьбе!
- Я воспитывала его без отца, всем для него пожертвовала, – без всяких предисловий начала дама, плюхаясь за мой столик. – Георгий меня так разочаровал! Он не оправдал моих надежд. В него столько было вложено! В данном случае я говорю даже не о финансовой стороне – вложено столько моего времени, сил, души, наконец.
Я сочувственно кивнула, хотя, честно говоря, сочувствие к собеседнице таяло быстрее, чем сахар в моей чашке.
- А вместо этого, – продолжала моя собеседница, не замечая ничего вокруг. – Он увлекся этой провинциалкой, этой ничтожной лимитчицей, которая не смогла бы даже произвести на свет моих внуков! Георгий из-за нее совершенно потерял голову! А теперь, когда он свободен от дурацких обязательств, которые сам себе напридумывал, можно было бы построить его жизнь как надо. Знали бы вы, с каким трудом мне удалось вернуться к первоначальному плану.
- Первоначальному плану? – переспросила я. Между прочим, повторение слов собеседника является не только психологическим, но и магическим приемом. Главное, что действует всегда безотказно.
- Ну да, первоначальному плану! Он должен был жениться на девушке из прекрасной семьи: отец работает в городской администрации, у матери своя маленькая фирма. Думаете, мне было легко восстановить с ними прежние отношения после всех глупостей, которые натворил мой сынок? На этой неделе мы должны были идти туда в гости, на прием по случаю Сонечкиного восемнадцатилетия. А он?!! Вместо того чтобы
быть мне благодарным по гроб жизни, он позволяет себе раскисать. И вообще! Как он смеет жалеть себя после того, как я столько пережила по его вине?!
Дама повертела в руках чашечку кофе по-восточному и одним глотком опустошила ее. Поникшие, было, плечи распрямились, глаза заблестели боевым азартом.
- Ничего, пусть он только выйдет из больницы, я за него возьмусь! Не скрою, я была с ним в последнее время чересчур либеральной, но я умею исправлять свои ошибки.
В подкрепление своих слов она стукнула кулаком по столу, заставив подпрыгнуть чашку и вазочку с чахлыми ромашками.
- Теперь он у меня и шагу не сделает без разрешения. Будет отчитываться не только в каждом своем поступке и слове, но и за каждую мысль…
Я поняла, что Ирина Востренькая полностью отомщена и, притом, без какого-либо вмешательства со стороны. Такого ада на двоих не в силах сотворить даже самый злейший враг.
***
Некоторое время спустя я решила заглянуть в магазин «Садовая магия». Должны были привезти мой заказ – зеркальные шары, самый что ни на есть ведьминский аксессуар. Магазинчик-то неплохой, но вот название!
А вот и салон свадебных нарядов… Заметив у дверей магазина безголовый манекен в свадебном платье, я нисколько не удивилась. Не иначе, развлекается кто-то из моих юных учениц, а по совместительству приемных дочек.
- Надежда, немедленно прекращай эти глупые шутки! Кому-то из присутствующих нужно думать о поступлении в институт, а не о создании ячейки общества!
Эфир безмолвствовал. Безголовый манекен усердно прикидывался неодушевленным предметом.
- А кто же это тогда?.. Люсия, вот от тебя точно не ожидала.
Снова никакого отклика. В магическом эфире царила полнейшая тишина. Неужели приходящая ученица, дочка начальника полиции? Вроде, мы с ней такого не проходили.
- Лиза?
Нет, и не она тоже…
Тщательный осмотр подтвердил самую невероятную гипотезу: передо мной стоял обыкновенный манекен. Приглядевшись, я заметила красочный баннер: «Свадьба – еще не повод терять голову! Обращайтесь в «Гименей» и мы с радостью вам поможем».
…Как сказал один мой знакомый демон-искуситель: когда тебе кричат «изыди», это и в самом деле может означать, что ваше общество в данном случае кого-то не устраивает.
Страница автора: https://www.litres.ru/zlata-linnik/
Катюня Минаева. Превращение
- Золотая рыбка, сделай, чтоб я как Таня стала. – просит Лера.
Рыбка хвостиком махнула и уплыла, потому что она только одного деда с неводом слушалась и то на третий раз всегда по-своему поступала.
Пошла тогда Лера к бабе Яге. Взяла на всякий случай пирожков и горшочек масла. Села на трамвай, потом на метро до Дремучего леса и ещё двадцать минут пешком по Дремучему лесу мимо Страшной опушки к бабкиёжкиной избушке. А как к избушке пришла, попросила её к себе передом повернуться, а к лесу задом, ухватилась за порог, подтянулась пятнадцать раз, потому что с утра зарядку забыла сделать, а потом только в избу вошла:
- Баба Яга, сделай, чтоб я как Таня стала. А за это вот тебе пирожки и горшочек масла.
Баба Яга Леру превращать не стала, потому что у неё от Лериных пирожков с маслом, которые она уже три часа по всему городу возит и по Дремучему лесу таскает, холестерин повысился, давление упало и ревматизм обострился. Пришлось врача вызывать. Врач бабе Яге мухоморов выписал натощак, а Леру с глаз долой отправил, потому что Лере тоже захотелось мухоморов попробовать. Хоть она грибы терпеть не могла, и даже пиццу с грибами есть отказывалась. А мухоморы такие свеженькие, красненькие, да ещё и в белый горошек, их даже лоси едят, а людям почему-то не разрешают.
Идёт Лера дальше и попался ей на глаза салон красоты. У входа написано «добро пожаловать».
- Ну ладно, зайду, - подумала Лера, - что уж там. Мама, как в салон красоты сходит, так у неё прическа новая, все замечают, кроме папы. Папа только котлеты пожарские замечает или мясо по-французски.
- Пожалуйста проходите, - Лере говорят. – Что бы Вы хотели?
- Ну наконец-то, - подумала Лера и всё рассказала, что хочет она как Таня быть и даже фотку в телефоне показала. На всякий случай. Чтоб с другой Таней не перепутали. Со Звягинцевой из 6А. Звягинцева так-то симпатичная, только за ней Дудукин ухаживает, просто прохода не дает. Превращение в Звягинцеву пережить можно, а вот Дудукина никак нет.
Посмотрел мастер из салона красоты на Танину фотку в телефоне, долго так смотрел, а потом раз и превратил Леру в Таню. Всего-то за каких-то три часа работы.
Пришла Лера-Таня в школу. А там уже одна Таня есть. И стало в школе ни одной Леры, зато две Тани. Одна Таня на канат залезает, а другая – нет. Так только их и различали. При помощи каната. Если залезет – значит Таня -1, а если не залезет – значит Таня -2. Или наоборот.
Но скоро надоело Лере второй Таней быть: вдруг ещё родители не узнают, а на канат как не умела залезать, так и не научилась. Решила Лера-Таня обратно в салон красоты идти, чтобы вернули всё как было. А в салоне и говорят:
- Без проблем. Только фотку покажи до превращения.
А у Тани фотки то и нету своей. Танины есть. Звягинцевой есть. Даже Дудукин и тот на фото попал. А своей – нету.
- Что ж. Тогда можем в Белоснежку превратить, или в Золушку, или в Гермиону из Гарри Поттера. А в Леру не можем, потому что не знаем, как Лера выглядит.
Хорошо, в салон мама Лерина пришла, а у Лериной мамы Лериных фоток – весь телефон забит, а ещё жесткий диск в компьютере и полка с фотоальбомами. Превратилась Лера обратно в Леру, и больше не захотела на Таню похожей быть. Пришла в школу. А там Дудукин торт принес Звягинцевой на день рождения, свечки зажёг и говорит:
- Загадывай, Звягинцева, желание, задувай свечки, и всё исполнится.
Звягинцева подумала и говорит:
- Хочу как Лера быть, потому что у неё глаза голубые и косичка длиннее.
И стало в школе две Леры. Дудукин совсем растерялся, какая из двух Лер Лера, а какая Таня Звягинцева. Кого любить, а кого стороной обходить – не знает. Они обе на канат залезать не умеют.
Хорошо, пришла за Таней Звягинцевой мама в школу и Леру, то есть Таню, сразу узнала. Мама это вам не какой-нибудь Дудукин. Дома расколдовала и на фехтование записала, чтобы Таня поменьше про всякие там превращения думала, а лучше спортом занималась.
А Лера всё-таки научилась на канат залезать.
И даже школьный рекорд по скорости залезания побила.
Страница автора: https://www.instagram.com/knizhki.rebyatishki
Иван Абрамов. Волшебник
— А-а-а!
Детский крик, визг тормозов, гвалт всполошенных птиц, улетающих в небо.
Выйдя из-за угла я выдохнул с облегчением – я опасался худшего. Маленькая девочка лет десяти в ярко-желтом сарафанчике стояла на коленях в грязной луже и плакала, навзрыд, баюкая в ладошках какой-то маленький черный комочек. Автомобиль уже скрылся с места ДТП, даже не притормозив узнать, все ли в порядке.
— Коржик… — сквозь всхлипы разобрал я одно единственное слово.
— Что случилась? – я подошел к девочке, опустился на колени, не гнушаясь запачкать дорогие черные брюки, и посмотрел в ее мягкое заплаканное личико.
— К… Коржик… — она взглянула на меня своими невинными голубыми глазками, и я увидел искреннюю боль в ее сердце.
— Дай, я посмотрю, — я протянул руки к черному клубочку, который некогда был маленькой черной собачкой. Девочка одернула руки, прикрывая самое драгоценное и любимое, что было в ее маленькой, но такой грустной жизни, — Ничего, ничего. Я ветеринар.
Девочка продолжила плакать, слезы текли по лицу, но все же позволила прикоснуться к телу невинно убиенного Коржика. Его голова безжизненно свисала с ее маленьких ладоней, когда я ощупывал его щупленькое тельце. Да, как я и думал – множественные переломы ребер, пробит череп. Коржик не мучился.
Но мучилась девочка.
И что мне это стоит?
Девочка вздрогнула, когда я коснулся ее голого плеча, но тут же забыла про все свои страхи и переживания. Коричневая, пахнущая корицей и тмином Грусть девочки струится сквозь мою сущность, преобразовываясь во что-то новое, приятное, теплое. Коржик встрепенулся, легко вильнул хвостом. Грусть ушла, улетучилась. Не на всегда, нет, я знаю это как никто другой. Но на сегодня точно, а это уже хоть что-то, да значит.
— Дядя, вы волшебник, волшебник! Спасибо, спасибо! - закричала девочка, быстро обняв меня и чмокнув в давно небритую щеку, и убежала куда-то домой, в сопровождении весело тявкающего, живого Коржика.
Да, пусть все же думает, что я волшебник. Пусть порадуется.
Люди обычно не особо рады встречи с некромантом.
Вдохнув живительный запах свежей смерти, я продолжил свой нелегкий путь.
Страницы автора: https://author.today/u/svoloch121194 и https://vk.com/svolitra
Ольга Денисова. Тварь
В пятницу мы с папой ехали на дачу и странного дядьку заметили еще на выходе из подземного перехода — он тащил коляску с ребенком, потому что ее колеса не подходили для полозьев, проложенных по краю лестницы. Папа тогда сказал с усмешкой:
— А нечего нестандартные коляски покупать…
Но оказалось, что это не дядькина коляска, он поставил ее на асфальт и даже не посмотрел на молодую мамашу, всю в благодарности — наверное, не хотел попасть под начинавшийся ливень.
Папа, например, заранее раскрыл зонт, а странный дядька прикрыл голову своей сумкой и побежал к вокзалу мимо припаркованных машин. Но остановился вдруг, свернул к яркой спортивной иномарочке. Я думал, он в машинку сядет, но дядька задвинул открытый люк в ее крыше и побежал дальше.
— Парень просто идиот, — покачал головой папа. — А если б поцарапал? За всю жизнь не расплатишься.
Вообще-то дядька с виду был нормальный, простой, в джинсах и в футболке. Мы вместе за билетами в очереди стояли, а перед ним трое ребят считали мелочь, чтобы билет до ближайшей станции купить, возились долго, задерживали очередь. Он на часы посмотрел и спросил, недовольно так, злобно даже:
— Вам куда ехать?
И потом купил им билеты туда и обратно. А себе только в одну сторону билет взял, я запомнил и подумал тогда, что ему на себя денег не хватило.
— Придурок какой-то… — фыркнул папа.
Нет, правда, это случайно получилось, что мы с ним в одном вагоне ехали. Мы с папой на вокзале всегда садились, чтобы места у окошек занять, ехать-то далеко. А дядька этот через проход от нас сел, с краю. И когда на следующей станции народ повалил, я, например, не удивился, что он свое место тетке уступил. А она не старая была и даже без ребенка. Другой бы поулыбался, сказал «садитесь, пожалуйста», а этот просто встал с недовольным лицом и начал в тамбур протискиваться, будто ему выходить. Папа промолчал — к окну отвернулся.
А когда ехать оставалось недолго и народ рассосался, из соседнего вагона к нам в тамбур четверо гопников притащили какого-то хлипкого студента в очочках. Папа на шум оглянулся, смотрел через плечо, что будет. И странный дядька (он уже в вагоне сидел), конечно, полез разбираться.
— Каждой бочке затычка… — проворчал папа и добавил, отворачиваясь: — Дадут ему, наконец, по зубам, чтобы успокоился?
Может, странному дядьке и дали по зубам, мне плохо было видно, но на следующей остановке четверо гопников из электрички вышли, а он вернулся в вагон и втолкнул туда студента со словами:
— Гантели себе купи…
А потом все разъяснилось. Дядька этот один на маленьком полустанке сошел, где выход из последних двух вагонов, уже солнце садилось. Папа не видел, он сидел по ходу поезда, а я хорошо рассмотрел, как дядька с платформы спустился, оглянулся и вдруг кинулся на тропинку, будто нырнул, перекувырнулся через голову… И волком потрусил в сторону леса.
Нет, только подумайте, какие твари, оказывается, среди нас живут! И лицо у него с самого начала недоброе было, недовольное — хорошо, что не укусил никого…
Изнанка
Ну как вы мне надоели! Безалаберные, злые, равнодушные, трусливые… Ну что я, один, что ли, на весь этот город? Мамаша, вы какого черта такую коляску купили, что ее по лестницам на руках надо носить, а? Вот и будете тут до скончанья века стоять. Нет, ну ни одна сволочь не догадалась, что молодой матери надо помочь — не поднять ей эту коляску самой никак. Что, кроме меня опять некому? Я на электричку опаздываю…
На этой тачке только блондинка может ездить. Вот двери заперла, а люк не закрыла. Еще бы стекла опустила пониже… Ну дура — что с нее взять? Зальет ей щас весь салон и испортит дорогущие сиденья… И никто пальцем не шевельнет — и правильно ведь сделает. Потому что думать надо головой хотя бы иногда. О своей машине думать. Нет, мне не жалко, но я на электричку опаздываю.
Дети, я не верю, что мамы не дали вам денег на дорогу. И куда вы их дели, а? Аяяй, как нехорошо. Но на проход через турникет все же надо было оставить. Рука так и тянется врезать по затылку. И долго вы будете очередь задерживать? Даже не надейтесь — высадят вас контролеры из электрички, сто процентов. И правильно сделают. Ну? Долго вы мелочь собираетесь из карманов выгребать? На моей станции одна электричка из пяти останавливается…
Уфф… Сели-поехали. Щас народу набьется, как селедок в бочку. Что характерно, сидеть будут наглые, а стоять — воспитанные. И гордится будут все — кто-то умением жить, кто-то хорошими манерами. И презирать друг друга будут тоже. Одни сверху вниз, другие снизу вверх. И, конечно, правильно сразу уйти в тамбур, но тогда одним наглым на сидячем месте будет больше, а воспитанным тоже сесть хочется.
Ну я так и знал. Вот чтобы в пятницу вечером и без разборок? Ох, ну до чего же мразь трусливая, так и хочется походя пнуть… Ну ты же парень, а не барышня кисейная, ну что ты голову-то в плечи прячешь? Не стыдно? Нет, нисколько — он выше, он Рембранта читал. Можно подумать, утренняя зарядка мешает кому-то ходить в библиотеку, а накаченный пресс уменьшает количество мозгов. А вы, ребята, что? Вам вчетвером на одного тоже не стыдно, что ли? Да еще на такого… А я бы побрезговал. Щас череп ему ненароком проломите, у него мама будет плакать, а вы сядете, и надолго. И ведь никто, никто к вам не сунется, никто не объяснит, в чем вы неправы. Да не потому что вы такие страшные, а потому что всем плевать. Думаете, мне так хочется по морде? Нисколько не хочется. Но кто-то же должен вас научить, что слабых обижать нехорошо, — за это могут и вломить хорошенько. И на электричку я уже не тороплюсь.
Ну как? Понравилось? Не очень? Вот и славно. Ждите следующей электрички. А ты, сопля, чего лепечешь? На тебя смотреть противно.
Ох, люди, как же я от вас устал! Хоть волком вой…
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Юлия Рыженкова. Есть такая профессия…
Клок волос русалки, капля крови великана, перо феникса, лапа лягушки, шерсть ягненка, родившегося в полнолуние, золотая чаша, родниковая вода – Илья перебирал ингредиенты. Внезапно руки замерли над белоснежным столом. Еще раз пробежались по коробочкам и колбам.
- Нету! Так и знал, что чего-то не хватает! – вздохнул парень. – Без печени дракона ничего не получится.
Он полез на самый верх стеллажа, с трудом вытащил массивную плетеную корзину с нарисованным на крышке драконом. Внутри оказалось пусто. Раздумывал недолго. Заглянул в соседнюю комнату, где спала шестилетняя девочка. Тихонько поправил ей одеяло. То, что у малышки жар - видно невооруженным глазом: неестественно красные щеки, капельки пота, разметавшиеся по подушке русые волосы.
- Потерпи, Эльза. Я скоро.
Илья повернул колесико керосиновой лампы, и комната почти потонула в ночи. Лишь слабые огненные тени прятались по углам, показывая, что люди тут, бояться не надо.
Илья прикрыл за собой дверь и достал боевое облачение. Все самое лучшее, ведь в его профессии жизнь зависит от качества оружия и брони. А рисковать он не имеет права. Его смерть будет стоить многим и многим жизни. Прочные и мягкие брюки, рубаха, сверху кольчужный доспех, сапоги драконьей кожи (стоят целое состояние, но они того стоят!), пластинчатые перчатки, жаропрочный шлем (без него к дракону идти просто самоубийство). На пояс – ножны с мечом дамасской стали. Илья привычным жестом положил ладонь на эфес. Легонько потянул – меч покорно заскользил за рукой, обнажая лезвие. Скоро, очень скоро дамасску придется поработать.
Парень попрыгал. Может, глупая привычка, но дракон спит чутко даже перед рассветом, и ничто не должно выдать приближение охотника. Боевое облачение четко повторяло все изгибы тела. Даже металлические кольца кольчуги прилегали так, будто это вторая кожа. Сколько раз Илья пользовался всем этим – сам уже со счета сбился. Впрочем, сейчас он думал о другом. Нужно как можно скорее достать драконью печень – промедление будет стоить жизни.
Бесшумно выскользнул в темноту. До драконьего логова пять миль лесной дороги. Никаких лошадей! Коня дракон учует не полпути. Пеший марш-бросок послужит отличной разминкой перед боем.
Характерный запах жженых покрышек Илья учуял давно. Он заходил с подветренной стороны, крадучись, как на опасного зверя, кем, с сущности, дракон и являлся. Шаг – остановка – шаг – остановка. Вот уже охотник слышит тяжелое дыхание четырехтонной махины. Кажется, что тот спит беспробудным сном, но Илья прекрасно знает, как это впечатление обманчиво. Шаг – остановка – шаг – остановка. Дыхание дракона чуть изменилось, и охотник понял, что обнаружен.
Дракон напал молниеносно, практически с места обрушиваясь на человека. Тот акробатическим кульбитом отпрыгнул, и мощные лапы с когтями сотрясли землю. Сразу же струя жидкого огня вырвалась из пасти – атака была предсказуема.
Невыносимо запахло горящей резиной. Не давая зверю времени для новой атаки, Илья поднырнул под крыло и полоснул дамасском по сухожилию. Для жизни дракона рана не опасная, но боль причиняет страшную, особенно, если тот начинает дергать крылом.
Дракон взревел. Ослепленный яростью он набросился на обидчика, изрыгая пламя. Оставалось лишь выжить в течение минуты, пока не закончится огонь, а потом брать зверя. Тактика ведения боя с драконами отработана еще сотни лет назад, и Илья прекрасно ее применял. С его-то профессией.
***
Вытирая меч от густой липкой крови и заворачивая печень в листья лопухов, Илья прикидывал, сколько прошло времени. Не опоздал ли? Она должна продержаться, должна. Взмокший, уставший, с тяжелой ношей он мчался домой.
Край неба на востоке начал чуть заметно светлеть, и Илья еще прибавил ходу. Эльза была еще жива, однако, ее дыхание ему очень не понравилось. Точно так же дышал дракон, когда тому под пасть вонзился дамасск.
Не переодеваясь, в пятнах крови, лишь сполоснув руки, Илья смешал ингредиенты и поставил на огонь. Внимательно вслушался в гудение и потрескивание – нельзя доводить до кипения! Нужно снять на стадии «шума ветра в соснах». Он ловко подхватил миску и перелил готовую покрыться лопающимися пузыриками янтарную жидкость в золотой кубок. Золото – последний ингредиент.
Эльза уже мало чего соображала, и лекарство пришлось вливать насильно. Счастье, что она еще могла самостоятельно глотать!
Илья заставил выпить четко отмеченные граммы и только потом рухнул на стул. Он еще не мог позволить себе заснуть. Надо немного подождать. Впрочем, спать ему все равно не дали. Не громкий, но настойчивый стук в дверь не предвещал ничего хорошего.
Пошатываясь, Илья вышел в сени. В предрассветных сумерках стоял Гносс – деревенский старейшина. Лицо будто вырезано из камня, иссеченное скульптором-недотепой глубокими морщинами. В руках посох, но не от немощи, а от лихих людей.
- Пан лекарь, Марика совсем плоха.
- Что с ней?
- Жар, трясет ее, щеки в малиновых пятнах и, по-моему, начинает бредить, - перечислил старейшина.
Лекарь достал походную сумку и аккуратно уложил пузырьки со снадобьем. Заглянул еще раз к Эльзе – спит. Хрипов не слышно, краснота со щек постепенно сходит. Задул ненужную уже лампу.
Гносс переминался с ноги на ногу на пороге. При свечах лекарь увидел еще свежую кровь на посохе и молча пристегнул ножны к поясу.
- Сколько человек общались с Марикой в последние два дня?
- Я, Эльдар, дядька, дочь с ней сидит, Мыц, Абрамка.
«Снадобья может не хватить, - подумал Илья. – Впрочем, есть надежда, что не все заразились».
- Что с ней, пан лекарь? Ответьте.
- Осенняя лихорадка.
- Ответьте, ответьте, - продолжал спрашивать Гносс.
- Это…- начал Илья и открыл глаза.
***
В бункере надрывалась сирена.
- Дежурный взвод, ответьте, дежурный взвод, ответьте, - требовал коммутатор.
- Дежурный взвод, старший лейтенант Кашин слушает, - нажал Илья кнопку приема вызова.
- Срочный вызов. Село Савино. Заражено около сорока человек. Предположительно венецианская язва. Симптомы совпадают на восемьдесят процентов.
- Вас понял, - ответил Илья и глянул на часы. Три ночи. Интересно, почему проблемы возникают обычно перед рассветом? Однако, грех жаловаться. Он поспал целых четыре часа – невиданная роскошь.
- Взвоооод! Слушай мою команду. Цель – село Савино. Предположительно – венецианская язва. Повторяю, предположительно – венецианская язва, - Илья сделал ударение на слове предположительно.
- К стандартной вакцине добавить штамм 170, 212HF, диагноста и реанимацию.
Илья отдавал приказы по рации, а сам складывал рюкзак-аптечку: ампулы с непонятными для непосвященного наименованиями, пакеты с кровью, шприцы, мини-лабораторию. Закончив с ранцем, начал одеваться. Защитный бронекостюм, ботинки с высокой шнуровкой, белая повязка с красным крестом на руку, армейский шлем с забралом – монитором. Без него высовываться из бункера – самоубийство. Компьютер позволял видеть в инфракрасном свете, засекал мины-ловушки, был лазерным прицелом для АКМа и обладал еще множеством полезных функций, не раз спасавших старлея Кашина от смерти.
- Босс, световые гранаты брать? – спросил по рации Дима.
- Нет. Нам фейерверки ни к чему. Берем ультразвуковые. До Савино десяток километров. Пойдем как мышки. Если за пару часов не успеем – может начаться эпидемия.
Илья попрыгал. Может, и глупая привычка, но старлей не хотел, чтобы в самый неподходящий момент звякнули гранаты, выдавая его присутствие.
- Ребята, стараемся держаться вместе, - сказал он, оглядывая 2-ой медицинский взвод.
- Взвоооод! Тоооовьсь! АКМ на изготовку! Выходим из бункера по моей команде! Все готовы?
- Так точно, - раздалось тридцать голосов.
- Три, два, один, пошли! – гаркнул командир, открывая бронированную дверь.
«С богом», - подумал он, врываясь во тьму.
Страница автора: https://litmarket.ru/ryzhenkova-yuliya-p3324
Ирина Погонина. Бабушкины подарки
...Наша внезапная встреча подходила к концу. Причем, гораздо быстрее, чем мне бы хотелось! Конечно, неожиданной она была только для меня, а исход ее, если честно, был предрешен сразу. Ну, в самом деле, разве может человек справиться с дюжиной волков. Ну, ладно, ведьма! Только, вот, к сожалению, я колдую больше по части врачевания: травки там, заговоры, обереги. И боевых заклинаний знаю очень мало. А сил они вытягивают...
Тем более, меня поджидали даже не волки, волкодлаки. Которые сильнее, страшнее, крупнее. А, главное, разумнее.
Они расчетливо выждали, пока я истрачу весь небольшой запас боевой магии, вынуждая бить по ложным мишеням, а потом неожиданными короткими атаками вытянули всю оставшуюся силу. Тоже, не так уж и много, если говорить начистоту...
И теперь я представляла весьма жалкое зрелище. Прижавшись спиной к толстому стволу, затравлено смотрела на врагов, отчаянно сжимая последнее оружие. Охотничий нож с широким трехвершковым лезвием. Его костяная рукоять привычно легла в ладонь - старый друг был готов разделить со мной эту последнюю игру.
Оборотни выжидали. Никому не хотелось быть первым. А я прикидывала, успею ли выдернуть нож из первой жертвы, чтобы достать еще хотя бы одного? Получалось, что вряд ли.
Звери шагнули вперед. Как по команде, сжимая кольцо и сокращая расстояние для броска. Впереди крупная матерая самка, с рыжеватой шерстью и непонятным знаком, татуированным на внутренней части левого уха. Она смотрела на меня желтыми раскосыми глазами. Спокойно, без вражды и ненависти. Равнодушно и беспощадно. Все-таки, кажется, меня в самом деле заказали…
Чуть шевельнув пальцами, я поудобнее перехватила нож, пошире расставила ноги… Взгляд волчицы стал прицельным, она коротко встряхнулась и опустила голову к истоптанному снегу. Похоже, уже решила кому быть первым. Ну что ж, честный выбор. Вот, только, для меня это точно без вариантов…
Внезапно уши зверя дернулись. Не отрывая от меня пристального взгляда, она слегка повернула ушные раковины вправо, к чему-то прислушиваясь. Я невольно стрельнула туда взглядом и резко выпрямилась. Ладно еще, нож не выронила от удивления.
На поляну вышел жираф. Он совершенно дико смотрелся в этом заснеженном сибирском лесу. Огромный тяжелый зверь легко шагал по сугробам, совершенно не проваливаясь. Тонкий непрочный наст держал его, как хороший настил. Сделав несколько шагов, он остановился, внимательно глядя на нас.
От него шла ощутимая волна магической силы. Я впитывала ее, быстро восстанавливаясь и заряжая свои амулеты. Даже нож, всегда неохотно принимавший магию, едва заметно потяжелел и слегка нагрелся.
Стая, окружившая меня, сразу почуяла угрозу. Звери, прижав уши, неуверенно попятились, поджимая хвосты и поглядывая на главную. Та, смерила меня коротким и запоминающим взглядом и тут же резким прыжком вымахнула в сторону, моментально скрывшись за кустами. За ней быстро и охотно потянулись остальные. Через несколько секунд мы остались на поляне вдвоем.
Я подошла к жирафу. Снег, упавший ему на спину, таял, и короткая шерсть влажно блестела.
- Ты не простудишься? – вопрос прозвучал совершенно по-дурацки.
В ответ живая пирамида громко вздохнула и, сломавшись посередине, наклонилась и положила голову мне на плечо. Я чуть пошатнулась - тяжеловато. Осторожно потрогала коротенькие рожки, погладила бархатистые уши и смешную нижнюю губу, всю в колючих щетинках. Длинный черно-синий язык, как змея обвился вокруг моей руки. Похоже, это было дружеское рукопожатие.
Глаза, огромные и выпуклые, глубокие до головокружения. Их черно-фиолетовая загадочность глянула мне прямо в душу.
Не раздумывая, я стянула с шеи любимый шарф крупной вязки. Своими ручками я мужественно выплетала его полных три недели. И получился он теплым, пушистым, очень уютным. Привстав на цыпочки, я накрутила мой шарф на длинную шею. Хватило на четыре оборота.
Удивительный зверь выпрямился, задев ветку ближней сосны. Сухой снег посыпался мелкой пылью, искрясь в лучах заходящего солнца и облекая моего спасителя радужным ореолом. Он негромко фыркнул и произнес что-то вроде низкого короткого мычания. Затем, с невыразимой грацией поднимая складные ноги, слегка покачивая высоченной шеей, скрылся среди густых деревьев.
А на снегу не осталось следов. Кроме моих, конечно.
***
Небольшой бревенчатый домик, накрытый, словно белой шляпой, снежным сугробом, встретил теплом и уютом. Скинув заледеневшую меховую одежду, я в одних носках прошла в комнату. От горящего камина распространялось сухое тепло, едва заметно пахнущее смолистым дымом.
Кресло-качалка и мягкий плед приняли меня в свои объятья, а чашка горячего кофе успокоила нервы и вернула частичку спокойствия.
Ефим, мой домовой и управитель, терпеливо дождался момента, когда я согрелась, допила кофе и была готова к разговору. Но, похоже, мой рассказ его не очень удивил.
Щелкнув пальцами, он переместил стремянку поближе к нужной полке и, нарочито кряхтя, поднялся на самый верх. К заповедной полке, на которой лежали немногочисленные вещи моей бабки.
Вниз Ефим спустился с большой деревянной шкатулкой. В бытность бабули она была заговорена и, помню, ударила меня однажды несильным, но чувствительным разрядом.
Еще один щелчок, и темная вырезная крышка легко откинулась. Я подозревала, что и с полки вниз шкатулка могла бы спуститься самостоятельно, но Ефим любил подчеркивать свою незаменимость.
Внутри было полно каких-то пожелтевших бумаг. Я терпеливо ожидала, пока домовой вытащил, кажется с самого дна, небольшую тетрадь, одетую в потертую кожаную обложку.
Страница, заложенная необычным двуцветным шнурком, раскрылась сама собой. Ну, или от нового щелчка.
Весь разворот плотно заполняли жирафы. Большие и маленькие, одинокие и образующие небольшие группы. Они стояли, переплетаясь шеями, объедали листья с высоких раскидистых деревьев, пили из реки, смешно расставив длинные тонкие ноги…
На других страницах я увидела себя маленькую, наш дом, каких-то незнакомых людей. Некоторые из них, одетые в странные пестрые накидки, имели глянцево-коричневую кожу…
Собственно, это был, скорее, небольшой альбом, заполненный рисунками, примерно до половины. И на последнем листе, пустом, без рисунков, в нижнем левом углу коротким росчерком был нарисован странный маленький значок. Точно такой я уже видела сегодня. На ухе волчицы.
***
Я помнила, как умирала бабушка. Как она держала меня за руку, внимательно глядя тускнеющим, угасающим взглядом. Ее кожа, и так смуглая, в эти последние дни приобрела почти шоколадный оттенок. Строгое, застывшее лицо с черной волной пышных волос без единой седой нити, до сих пор снится мне, особенно глухими зимними ночами…
***
Неподвижно глядя в камин, я машинально поглаживала кожаную, мягкую на ощупь, обложку. Значит, бабушка оставила мне не только амулеты…
За окном послышались нежные звуки ледяного рожка. Там, на заснеженной поляне, на ровно лежащем белом покрывале, танцевали очаровательные вьюжинки. Веселые и, на первый взгляд, безобидные.
В самом деле, сегодня же праздник!
Страница автора: https://vk.com/ipogonina59
Ольга Денисова. За стеклом
— Один мальчик поспорил с друзьями, что пройдет ночью через кладбище…
К стеклу с наружной стороны прижалась бледная ладонь, ее осветила свечка на подоконнике. Ерунда, конечно, ладони всегда бледные, даже у негров… И все было бы ничего, если бы не второй этаж. Сережка не смог отвернуться.
— И вот спускается он по лестнице, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не выходи на улицу…
Остальные смотрели не на окно, а на Катьку с ее идиотской страшилкой, которая наверняка кончалась словами «отдай мое сердце». Она уверяла, что это «магическая» история и в конце все будут визжать от страха.
Бледные пальцы бесшумно поскребли стекло, будто просили впустить.
— Мальчик послушался и не пошел, вернулся и лег спать. И вот просыпается он ночью…
Легкая деревянная рама, летняя… Вторая ладонь легла на стекло уверенней, надавила посильней. И понятно было, что вот-вот между ладоней появится и лицо… Сережка не хотел этого видеть, но оцепенел и не мог даже сморгнуть. Пальцы за стеклом скрючились, как птичьи лапы, и снова распрямились.
— …и слышит, как кто-то стучит в окно. А жил он на пятом этаже.
Нет, не стук — скрип ногтем по стеклу. Желтоватые ногти, нездоровые, плотные и будто обкусанные, с черной каймой. А ладони маленькие, детские. Огонек свечи колыхнулся, затрепыхался — и по потолку пробежали тени.
— Хотел он открыть окно, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не открывай окно.
Шпингалеты. Окно закрывалось на два шпингалета, нижний был поднят, а верхний опущен. Ну да, Сережка спорил с ребятами с третьей дачи, что пойдет ночью на кладбище, и не пошел. И не потому, что испугался! Он просто проспал! Наверное, это их дурацкие шутки… Столь простое объяснение не успокаивало.
— Мальчик послушался и не стал открывать окно. И вот лежит он и видит…
Это не ребята с третьей дачи. Еще немного, и окно распахнется. Надо закрыть его на шпингалет. Встать и закрыть. Сережка не шевельнулся — он и дышать-то толком не мог. Лицо, которое он так боялся увидеть, проступало из темноты светлым пятном.
— …как тень появилась за занавеской. А по радио объявляют: мальчик-мальчик, отвернись к стене и накройся одеялом с головой.
Никто не смотрел на окно. Как глупый мальчик, который наверняка послушается радио и отвернется к стене. Никто не смотрел на окно, кроме Катьки. И в темноте чудилось, что она улыбается. Над ней и ее глупыми страшилками всегда смеялись, так почему же теперь никому не смешно? «Магическая» история?
Окно откроется, свечка упадет и погаснет. И никто не увидит, кто (или что!) войдет в спальню… И… может, так будет лучше. Не увидеть…
— Мальчик послушался и отвернулся.
Неловкие скрюченные пальцы все злее скребли стекло, и Сережке показалось, что он видит перекошенный рот на бледном пятне лица. Три шага. Встать, сделать три шага и опустить шпингалет.
Правильней пройти не три шага до окна, а два — до двери. Туда, где горит свет! И не дурацкая свечка, а нормальные электрические лампочки! И не шпингалет опустить, а подпереть дверь в спальню снаружи.
— И вот лежит он и слышит шорох за спиной — будто кто-то идет к его кровати.
А если он не успеет дойти, и окно распахнется ему навстречу? Впрочем, оно распахнется так или иначе. Как только Катька скажет последние слова этой «магической» истории.
— И по радио говорят…
Сережка бросился к окну и, прежде чем опустить шпингалет, увидел то, что так боялся увидеть — лицо за стеклом. Да, он закричал. И закрылся руками. И ревел так, что воспитатели среди ночи потащили его в медпункт.
Потом он это лицо забыл. Но помнил перекошенный злобой Катькин рот (именно злобой, а не обидой!) и ее страшный звериный вой: «Ты! Ты все испортил!»
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Sunny Drum. My love
«Да перестань! - рассмеялась красотка с каштановыми волосами, - Ты что снова приревновала?» - её белоснежная улыбка обезоруживала. Кира не могла не улыбнуться в ответ. Хотя, скорее всего, это была улыбка вежливости, нежели дружбы. В последнее время, как ей казалось, Ника перешла все границы. Она прекрасно знала Кирину привязанность к объекту ревности. Её вздыхания о нём во время полуночных посиделок на уютной кухне в шесть квадратных метров за бокалом их любимого мартини «Бьянко» отчетливо давали понять, что он ей не безразличен.
Денис всегда привлекал внимание противоположного пола. Его курчавые волосы, спадающие на лоб, ласковый взор завораживали с первого взгляда, а модный стиль и безукоризненные манеры не оставляли шанса даже тем, кто и не планировал влюбляться. Количество разбитых сердец в округе их маленького городка зашкаливало, однако, потенциальных «жертв» не убавлялось. Напротив, каждая хотела испытать счастье и верила, что именно она прервёт эту любовную вереницу. Кира не стала исключением и всё больше утопала в своих мечтах и воображении.
«Ой, да брось, не смеши меня, - всё ещё улыбаясь, повторила подруга, - я всего лишь смахнула упавшую ресницу с его лица. Ничего особенного». Она допила свой напиток и, ловко подцепив оранжевой шпажкой лежащую на дне пропитанную вермутом сочную оливку, отправила её в рот. Эмоции захлёстывали Киру, гнев, сомнения, боль — всё смешалось в пылающей груди и рвалось изнутри наружу. Страстное желание плюнуть в лицо этой ухмыляющейся сучке, чьи зелёные блудные глаза так и светились счастьем, не покидало её. «Никогда, слышишь? Никогда он не будет твоим!» - слова подкатили к пересохшему горлу. Она схватила свой бокал и вылила жидкость цвета светлой соломы на голову этой предательнице. Волнующий аромат пряностей заполнил маленькое пространство кухни. Кира даже ощутила сладкий привкус мести на губах.
«Аллё, - щелчок перед веснушчатым носом вывел из приятного ступора, - Кира, ты меня вообще слушаешь?» - девушка смотрела на неё огромными глазами, полными надежды, что хоть какую-то часть её монолога услышали. «Что?» - возвращаясь в реальность и мотая головой, дабы стряхнуть наваждение, рассеянно спросила мечтательница.
Я говорю: «Он мне не интересен, ты понимаешь?» - «Понимаю, - отрешенно повторила Кира, глядя сквозь пространство и время, - извини, уже поздно, я очень устала и хочу спать». Ника смекнула, что так и не достучалась до подруги. Ни объяснения, ни аргументы, ни доводы, никакие доказательства или уговоры не смогли убедить эту несчастную. Она помогла убрать с деревянного стола, оставшегося от старых хозяев, посуду и направилась в темный коридор. Дверь за спиной захлопнулась очень быстро, а через мгновение Ника услышала тихие всхлипывания с отголосками отчаяния.
Вернувшись домой за полночь, в совершенно разбитом состоянии, Ника, как всегда, повесила шубу на плечики, нежно погладила рыжего кота Тимьяна, мурчащего под ногами, и побрела в сторону чайника. Минуты лились плавно, стараясь не мешать расслабляющему чаепитию. Аромат мяты помогал успокоить скачущие мысли, иван-чай насыщал уставший организм витаминами, а эфирные масла таволги изгоняли остатки выпитого алкоголя.
Восстановив утраченные силы и осторожно поставив излюбленную, с небольшим сколом, глиняную кружку — память о бабушке, Ника опёрлась на стол и встала. Резная ножка видавшего виды круглого орехового стола скрипнула вместо «На здоровье», а довольный кот, выгнув спину и лениво потянувшись, спрыгнул с соседнего стула и последовал за хозяйкой. Открытая дверь платяного шкафа означало одно: Пора действовать!
Тимьян бесшумно ступал лапками «в белых носочках» по крутой мрачной винтовой лестнице, уже зная, что его ждёт, и, всё же, это зрелище всегда завораживало любопытное животное.
Мерцающее пламя освещало нос с широкими ноздрями и серебряным пирсингом владелицы подпола, что двигался в такт ускоряющегося дыхания. Широкие брови то вскидывались вверх, то стремительно летели вниз, то хмурились, то возвращались на место, в зависимости от произносимых слов. В развешанных зеркалах плясали зелёные огоньки отражающихся глаз, а густой пар пурпурного цвета источал терпкий опьяняющий запах. «Ну вот и всё, мой дорогой мальчик. Больше ни одна девичья слеза не упадёт по твоей вине», - произнесла Ника и в котёл отправился последний ингредиент отвара — чёрная, слегка помятая ресница.
Группа автора: https://vk.com/club173571933
Александр Богданов. Хоббит и Харя
— Ай-ай-ай! — седой Анлу покачал головой, осторожно расправляя листики, сморщенные, словно кожа на его ладонях. — Что же ты, зюсечка? Чего тебе не хватает? Света аль удобрений? Водицу речную процеживаю, как полагается. Что же ты хиреешь?
В хижину без стука ввалился сосед Анлу — богатырь, косая сажень в плечах, шею не угадать между плечами и головой.
— Здорово, Хоббит!
— Сколько раз говорил, не зови меня так! Я же не называю тебя… Харя!
Гость довольно похрюкал.
— А чё, норм погоняло. Харя... звучит! Короче, Хоббит, дело есть от Самого! — Харя воздел очи горе и многозначительно указал куда-то вниз, между босых ступней.
— Что на этот раз?
— Узнал он о твоём хобби и решил приспособить, значит, во славу нашей Родины!
Анлу поморщился.
— Но я давно отошёл от дел… Да и как ему мой огород может пригодиться?
— Короче, слух сюды. Цветочки твои теперь будут плоды приносить. Вот — эликсир, капнешь на ростки, и через седмицу из бутона вылупится…
— Дюймовочка?!
Харя снова зашёлся в хрюкающем смехе.
— Гы. Тоже мне, крот нашёлся! Ну да, что-то типа того. Удобрения свои выбрось, буду приносить идеологически верные. Вот, на, глянь!
Он потянул старику пакет. Тот с сомнением взял и прочитал маркировку:
— Пепел. Высший сорт. Отборные маньяки-убийцы! Сделано в жаровне номер семь.
— Не, ну это щас маньяки. Я всякое-разное буду приносить. И лжесвидетели будут, и прелюбодеи… Ты уж тут займись, как её, селекцией! Выведем лучшие сорта.
— Да что делать-то? Не понимаю.
— Вот ты тупой! Дюймовочки эти полетят туда, — он ткнул пальцем вверх. — И будут воздействовать на умы некрепкие. Склонять ко всякого рода грехам, ну ты в теме. Когда подберём наилучшее сочетание удобрений, поставим на широкое производство. И будет польза от твоего огорода! Усёк?
Выходя, Харон обернулся.
— И это, Хоббит… Воду из Стикса не фильтруй. Микро, как их, элементы оттуда для нашей цели весьма пользительны!
***
Анлу прошёл мимо длинных рядов саженцев и остановился возле малыша, разительно отличавшегося от соседей. Те — под сажень, а этот едва до колен доставал. Те с десятком бутонов каждый, он лишь с одним. Да и внутри полупрозрачных бутонов промышленных экземпляров зародыши были злобные, зубастые — Анлу всякого навидался тут, но старался лишний раз не смотреть на них. Зато Сам будет доволен…
Воровато оглянувшись, старик открыл коробку и достал спрятанный за тряпьём маленький пакетик. «Пепел. Низший сорт. Ложно осуждённые…» — было написано на нём от руки.
Потом Анлу сдвинул ковёр, открыл потайной люк в полу и достал оттуда флакон святой воды. Чего ему стоило достать всё это тут, лучше не вспоминать!
Удобрив и полив маленький цветок, он спрятал всё обратно. Цветок выпрямился и даже слегка подрос. Милое крошечное тельце внутри бутона улыбнулось во сне.
Старик вздохнул, вытирая пот со лба. Хорошая выйдет муза, добрая!
План Самого будет выполнен. А то, что одна муза вышла бракованной… Спишем на козни святых сил.
Должен же кто-то ответить за то, что в Аду производится что-то прекрасное?
Страницы автора: https://litmarket.ru/aleksandr-bogdanov-1-p1210 и https://author.today/u/quentin
Юлия Рыженкова. Крылья
Вы спрашиваете, откуда у меня эти шрамы на спине? Дело в том, что раньше там были крылья. Два белых крыла. Здорово, говорите? Ну… оно, конечно, красиво, но очень не удобно. Под одеждой им тесно – не шьют у нас одежду под крылья. Приходилось носить либо мешковатые свитеры, либо балахоны на три размера больше. Все думали, что у меня горб. Конечно, ни один молодой человек не подходил знакомиться… Рюкзак не наденешь, на спине не полежишь – больно. К тому же, белые перья часто пачкались, а вы пробовали когда-нибудь мыть крылья у себя за спиной? К тому же, перья периодически выпадают. Представьте, идете вы по улице, а из вас перья сыплются. Вообще, крылья приходилось прятать, иначе от меня совсем шарахались. Что? Летать? Ну да, можно было, конечно. Только я почти не летала. В детстве, конечно, очень любила, но потом стала замечать, как люди на это реагируют. Не очень приятно, когда в тебя тычут пальцем, а то и покрутят у виска.
Вот я и решилась на операцию. Было очень больно. Раны потом еще долго кровоточили, не заживали. Но через пару лет остались лишь вот эти белые рубцы. Иногда ноют к перемене погоды, но так ничего. Нормально. Привыкла.
Страница автора: https://litmarket.ru/ryzhenkova-yuliya-p3324
Светлана Тулина. Цепная любовь
Украсть удалось только любовь, да и то полудохлую, смотреть не на что. Малец не стал бы пачкаться, но Старик хватанул сгоряча что попало, а потом упёрся рогом. Он известный жмот, если к рукам прилипло — домкратом не отдерёшь. И ладно бы ходовое что, цель там или мечта, так нет же! Любовь вообще товар так себе, семь потов сойдёт, пока найдёшь покупателя. Да пойди ему ещё докажи, что краденая, а не самородка, те-то вообще пятачок за пучок.
— Дурак ты, — сказал Старик, когда Малец вслух сомнение выразил. — Это твои уродки ничего не стоят, на пожрать да поспать только и нацеленные. А эта — смотри какая ладненькая! Её отмыть да откормить — само то будет. Пёрышки глянь какие!
Старик растопырил грязными пальцами вялое крылышко. Любовь ощерила мелкие зубки и попыталась цапнуть стариковский палец, но тот отдёрнул, захихикал. Малец пожал плечами и смирился: не с пустыми же руками возвращаться, Ма засмеёт. Старику виднее: раз говорит, что из этого недоразумения можно сделать стоящий товар, значит, так оно и есть…
За ужином Малец убедился в правоте Старика. Отмытая в лохани любовь шустро стучала деревянной ложкой по дну тарелки, уминая вторую порцию каши со шкварками, подложенную «бедной задохличке» сердобольной Ма. Выглядела она, причёсанная, порозовевшая и одетая в детскую пижамку с разрезами на спине (для крыльев) очень даже продажной.
— Неа, — сказал Старик задумчиво. — Не будем мы её продавать. Аппетит хороший, мышцы в тонусе… Самим пригодится!
И послал Мальца в город за боксёрскими перчатками. Пенёк у амбара любви как раз по росту оказался, удары на нём отрабатывать. А нунчаки и кистень Малец ей сам смастерил. К тренировкам Старик его не подпустил, гонял самолично. А Малец проникался. Прав Старик. Ох, прав!
Цель — она ведь что? Плюнуть и растереть. Она ничего не оправдывает, даже потраченных на неё средств. Мечта тем более. Другое дело — любовь. Она оправдает всё. И в нападении незаменима — кто же из вежливых да благородных посмеет ответить на удар, нанесённый любовью? Да последний нищеброд предпочтёт откупиться, лишь бы не ославили потом и пальцем не тыкали! Главное — натаскать как следует, чтобы била наверняка, да нацелить правильно.
Любовь оказалась умненькой и выносливой, крепла стремительно, подлым приёмчикам училась влёт, не капризила. Но Старик её всё равно на цепи держал — так, на всякий. А вот крылья резать не стал.
Чай не варвары!
Страницы автора: https://ficbook.net/authors/1983537 и https://author.today/u/fannni
Юстина Южная. Откуда берутся баньши
Сроду набережная Лиффи, темная и спокойная по ночам, не слышала столь искреннего «Нет, ни за что, никогда!», исполняемого со всей страстью раскаявшегося грешника. «Все деньги спустил я на виски и эль…» — выводил громогласно, но несколько жалобно, мощный голос с крепким дублинским выговором.
Еще бы не жалобно! До хибары на противоположном конце города еще ползти и ползти, а Дугги О’Доэрти уже исчерпал все запасы бодрости, отпущенные ему на сегодня. Сохранять вертикальное положение с каждым шагом тоже становилось все труднее. «О, нет, никогда!» — прорыдал Дугги, вываливаясь с тротуара на мостовую и тут же шарахаясь от припозднившейся двуколки. Шлепнулся в лужу, с минуту отдыхал там и лишь затем погрозил вслед коляске внушительным пролетарским кулаком. На полноценное проклятье его не хватило. Каким-то чудом углядев и подобрав слетевшую кепку, он встал, опираясь на каменную тумбу, и — не иначе для того, чтобы настроить себя на новые тяготы пути — затянул печальное про сладкую Молли Мэлоун с ее ракушками, моллюсками и пагубной лихорадкой.
Песни, начинавшейся раз десять, раз пятнадцать прерывавшейся и раз двадцать оканчивавшейся на предпоследней строчке, хватило ровно на квартал. Дугги уже готовился проорать «…и мидии свежие, оу!», когда его (в двадцать первый раз) что-то отвлекло. «Что-то» было звуком, грустным, но настойчивым. Пройти мимо — невозможно. О’Доэрти затормозил носом в фонарный столб, развернулся; взгляд потек по узкой улочке, чуть было не утоп в очередной луже, но в конце концов остановился на непонятном силуэте у стены. Что еще за напасть?
У силуэта были плечи, и они вздрагивали; голова с копной рыжих волос покоилась на худеньких коленках, звук доносился откуда-то из-под копны. «Баба, — подумал Дугги. — Плачет». Он сделал пару нетвердых шагов по направлению к рыжеволосой. Та всхлипнула и подняла голову. Заплаканное личико, не очень юное, но определенно милое, распахнутые глазищи, искрящие зеленым, белые тонкие ручки. «Не баба… леди, — икнул О’Доэрти. — Гол… раздетая! В сентябре… на улице». И действительно, из одежды на леди имелась только коротенькая шелковая сорочка на узких бретельках, небольшой кулончик и мягкие сапожки под цвет глаз.
Щеки Дугги, и без того багровые от полночных возлияний в пабе, покраснели еще сильнее.
— Вы того… ч-чего здесь? — пробормотал он и, не дождавшись ответа, принялся великодушно стягивать с себя мятый пиджак: — Нате вон… прик-кройтесь, а то ж хло… халы… холодно!
Видать, незнакомка и впрямь попала в серьезную переделку, потому что она не вскочила и не бросилась бежать прочь от загулявшего пьянчуги, а протянула руку и робко приняла щедрый дар. Закутавшись, поднялась на ноги.
— Спасибо, добрый сэр, — прошелестел ее голосок.
— Ч-чего? — не расслышал Дугги.
— Спасибо, — повторила она уже громче. — Сэр, простите, если моя просьба покажется вам неуместной, но мне не к кому здесь обратиться…
— Ч-чего?
Рыжеволосая поняла, что говорить нужно короче и строго по существу.
— Вы не приютите меня у себя дома? Хотя бы на одну ночь?
О’Доэрти широко взмахнул рукой, едва не свалившись под газовый фонарь.
— К-нечно! — Он уставился на ничем не укрытые ножки зеленоглазой незнакомки, затем благородно отвернулся. — П-шли… те.
Дальнейший путь помнился нечетко. Вроде бы Дугги шел впереди рыжеволосой, показывая дорогу, пел ей новомодные куплеты, подхваченные в этом чертовом пабе, затем уже не шел, а будто бы летел… и незнакомка летела вместе с ним. У нее было очень костлявое плечо, и он долго выговаривал ей, что настоящая леди — а он их повидал… не, чесслово, видел! На ярмарке вот, например! — должна быть пышной и мягкой. Женщина вздыхала и продолжала тащить его на себе дальше… Хотя, какое тащить! Они летели, они порхали, как ночные мотыльки, качались в лодчонке на высоких волнах, во мгновение ока они добрались до комнатушки Дугги и там… Начали орать. Как орут чайки. Мерзко, надрывно. Просто невыносимо!
Проморгавшись, Дугги открыл глаза. Светило солнце. В оконные щели врывался прохладный ветер с побережья. Где-то рядом кричали чайки.
— Святой Патрик, — пробормотал О’Доэрти, сползая с узкой кровати. Он тут же пожалел, что вообще пошевелился. В голове стучали армейские барабаны, внутренний барометр показывал великую сушь. — Пить, — простонал он.
Неожиданно сбоку послышалось журчание воды. Дугги медленно повернулся. Тонкие женские ручки поставили кувшин на место и протянули мужчине кружку с какой-то жидкостью. Вздрогнув, он поднял взгляд выше. Незнакомая рыжеволосая леди в одном белье и изгвазданном пиджачке Дугги стояла возле кровати, посматривая на О’Доэрти с робостью и осторожным сочувствием.
Дугги моргнул еще раз. Видение не исчезло.
— Вы кто? — просипел он пересохшей глоткой.
Женщина беспомощно затопталась на месте.
— Меня зовут Кэрри, добрый сэр. Вчера вы любезно разрешили мне остаться у вас дома.
Барабаны застучали сильнее. Дугги сжал ладонями пульсирующие виски в попытке унять этот развеселый марш.
— Меня еще никто не называл сэром, — пробормотал он и потянулся за кружкой, вздохнул: — Вода? Эх, пива бы.
— Пива? — встрепенулась женщина. — Один момент.
Она буквально вырвала кружку из пальцев Дугги и отвернулась к стене. Тот хотел было возмутиться — что эта рыжеволосая себе позволяет! Что она там вообще делает? Сунула мизинец в воду? Но Кэрри уже обернулась снова, на этот раз подавая мужчине темный напиток с пенной шапкой наверху.
— Откуда…
Впрочем, О’Доэрти не договорил, вцепился в емкость обеими руками и в пару глотков выхлестал все до дна. Довольно крякнул, вытирая губы. И, пожалуй, только сейчас осознал происходящее.
— Так вы это, ночевали тут, что ль? — спросил он, косясь на экстравагантное одеяние зеленоглазой.
— Ну да. Понимаете, — личико женщины вновь опечалилось, — мой дом разрушен. Мне совершенно некуда идти. Возможно, с моей стороны будет навязчиво просить вас о еще большем одолжении, однако… не могли бы вы позволить мне пожить у вас какое-то время?
— Э! Леди, стойте-ка! — вскинул ладонь Дугги. — Какое пожить? Чего это вы удумали? Где у меня жить-то? Вы уж извините, но…
Глаза Кэрри мгновенно наполнились слезами величиной с фасолину.
— Пожалуйста! — воскликнула она и упала к его ногам, ломая руки. — Не прогоняйте меня! Я ничего не знаю про… про это место. Мне нужно хоть немножко времени. Прошу вас, добрый сэр.
Обалдевший от такого напора Дугги даже подался назад. Попытался отцепить рыжеволосую от своих коленок, но та держалась крепко.
— Ну ладно, ладно, — наконец выдавил он и махнул рукой. — Черт с вами, оставайтесь. Пока. Но уж не знаю, где вы собираетесь тут… э-э… спать. Кровать у меня одна.
— Ничего, — воспряла ночная знакомая. — Я рядом с дверью, на циновочке. Это не доставит мне больших неудобств. Сегодня не доставило.
— Так вы ж это… леди.
— Не совсем, — смутилась она. — Я не очень высокого рода. Вы вполне можете обходиться со мной по-простому. Кстати, могу я узнать имя доброго сэра?
— Дугги… Дуглас О’Доэрти, мэм.
Он вдруг заметил, что на нем не снятые с вечера штаны и рубашка — мятые, нечищеные и не очень хорошо пахнущие. Потер щетину на подбородке, машинально пригладил торчащие во все стороны волосы. Захотелось сплюнуть, но при рыжеволосой Дугги не решился.
— А вас? Как вы сказали, вас звать?
— Кэрри. Просто Кэрри, с вашего позволения.
— Ну, живите, в общем. Недолго только. И учтите, я нынче безработный. Проклятые англичане! Выгнали меня из доков. Как вас кормить, если мне самому жра… есть нечего. И одежду вам надо какую-то, а то ж совсем, прости Господи, срамота получается. Как вы на улице в таком виде появитесь?
— Одежду? — Женщина неожиданно смутилась. — Ах да, конечно, здесь так не ходят.
Она задумалась, потом расстегнула на шее цепочку с кулоном.
— Возьмите. Это настоящее золото. Наверное, должно хватить.
Получив маленькое сокровище, Дугги просиял. Кажись, дела идут на лад! Кредит у Магвайра был исчерпан ровно вчерашним вечером.
Выделив Кэрри крошечный закуток и занавесив его ветхим покрывалом, Дугги кое-как привел себя в порядок и отправился в ломбард. Отчаянно поторговавшись и выручив за кулон пристойную сумму, он немедленно ринулся по Графтон-стрит в поисках подходящего паба. На полпути остановился, плюнул в сердцах — совсем забыл! Наряд для Кэрри. Вот навязалась на его голову. И он уныло повлекся в магазин готового платья.
Притащенная им домой кошмарная мышастая блуза с бешеным количеством пуговиц и не менее выразительная синяя юбка вызвали, однако, у Кэрри неподдельный интерес. Спрятавшись за покрывалом, она облачилась в принесенный наряд, выпорхнула на середину комнаты и прокружилась, оценивая «летучесть» нижних юбок.
— Ну как? — с любопытством спросила она.
— Да сносно вроде, — развел руками Дугги, оглядывая получившийся бесформенный балахон. — Пояс какой-то придумать, и сойдет. Вы это, расскажите хоть, что у вас случилось? А то «дома нет», «ничего нет»…
Улыбка Кэрри потускнела.
— Дуглас, разрешите мне объяснить все позже, — она шмыгнула носом. — Сейчас мне будет трудно это сделать.
О’Доэрти ничего не понял, но пожал плечами. Ладно, если дамочка так расстроена, пусть не говорит пока.
***
Последующие дни Дугги провел в непривычном для себя режиме. Ложился рано, вставал утром. Бродил по окрестностям в поисках приработка. Поначалу взялся за дело резво, не без энтузиазма. На его попечении леди! Что же, он не сможет произвести впечатления?! Но с каждым днем возложенные на себя обязанности утомляли его все больше. Труд в таких количествах — что-то новенькое. Да, проклятые англичане действительно уволили его, не предоставив никакой иной работы в порту. Вот только было это шесть лет тому назад… С тех пор Дугги перебивался случайными заработками, и, надо сказать, его такое положение вполне устраивало. Много ли нужно честному пролетарию? Горбушка хлеба днем, кружка пива вечером. Ну, допустим, не одна кружка. И допустим, не только пива. Но все-таки. Захотелось, встал, пошел, заработал, отнес деньги Магвайру, тот отдал в распоряжение Дугги несколько бутылок своего фирменного пойла — чего еще надо!
А тут дамочка. Сидит дома, ждет его каждый вечер. И в паб не завернешь, вроде как совестно.
Отправить бы ее на работу. Но она ж леди, ни к чему толком не приучена. Хотя… надо бы у нее вызнать поточнее. Может, на что и сгодится. Да еще странная она. Вот очень странная. Городской жизни не знает, за порог выйти боится. Раз вернулся он чуть раньше, чем собирался, и с порога — картина: окно нараспашку, стоит рыжеволосая посреди комнатки, а вокруг нее воробьи хоровод водят. Ну как водят. Летают, конечно, но строго по кругу. И мелодию начирикивают, симпатичную такую. Уж в песенках Дугги разбирается неплохо. Едва Кэрри его заметила, тут же замахала на птиц руками. Кыш, мол, кыш. Затем повернулась виновато. «Извините, Дуглас, проветрить хотела, а они тут налетели. На хлебные крошки, наверное, польстились». Никаких крошек на столе не было и в помине, однако Дугги не стал расспрашивать. Только на всякий случай отыскал ножик и этой ночью спрятал его под матрасом. Что б, стало быть, под рукой, если что.
Приносила дамочка несколько раз пиво в кувшине откуда-то. Причем хорошее. Не разведенная конская моча, которую вечно норовил ему подсунуть Магвайр. Откуда взяла, ежели кроме воды у них ничего и не имелось? А герань! Лет десять стоял на подоконнике горшок с этой засохшей дрянью. Остался от давней зазнобы, все руки не доходили выкинуть. Рыжеволосая нашла, денек покопалась в слежавшейся сухой земле, а на следующий — в горшке оказался зеленый росток. Странная, одно слово.
Через пару недель случился «казус», как любил говаривать Магвайр, подцепив словечко от кого-то из заезжих, не побрезговавших его заведением, торговцев. Дугги возвращался домой ближе к полуночи, трезвый и оттого очень злой. Сегодняшний наниматель заплатил меньше, чем договаривались, и нужно было придумать, где наскрести еще, ибо срок оплаты за хибарку приближался неумолимо. Тем не менее все шло относительно благополучно, пока дорогу О’Доэрти не заступил дюжий молодчик в рыбацком свитере и надвинутой на глаза кепке. Дугги напрягся, сунул руки в карманы пиджака, попытался пройти мимо, но ему не дали.
— Эй, работяга, поделись-ка с другим работягой чем Бог послал.
Дугги начал свирепеть. Мало того, что не доплатили. Так еще и последнее отобрать хотят. Никаких дружков у молодчика не имелось, и О’Доэрти расхрабрился, поднимая голову и готовясь принять вызов.
В общем, дело закончилось суровой дракой, и домой Дугги притащился в весьма плачевном состоянии (деньги, впрочем, остались целы). Но разбитая, кровоточащая бровь, свернутый нос, вывихнутое плечо… Кряхтя и охая, Дугги вскарабкался на постель и дал волю стонам, проклятьям и жалобам на жизнь.
— Я помогу, — порхнула к нему Кэрри.
В ее ладонях, словно по волшебству, возник кубок с необычным питьем, пахло оно травами и чуть дурманило рассудок. Дугги было запротестовал, но Кэрри ласково взглянула своими зелеными глазами, не менее ласково схватила его за вихры, и когда рот у него открылся в беззвучном вопле, недрогнувшей рукой влила в глотку несколько капель подозрительного напитка.
— Это поможет, — шептала она, пока Дугги уплывал в приятное беспамятство.
К счастью или к сожалению, беспамятство оказалось не полным. Он будто со стороны наблюдал, как легким, неуловимым движением Кэрри вправляет ему плечо, как она гладит тонкими пальчиками его нос, и тот выравнивается под ее прикосновениями, как женщина прикасается губами к рассеченной брови, и рана затягивается, словно это прикосновение не обычной женщины, а… а…
Святой Патрик!
Едва Дугги очнулся, тут же вскочил на ноги и рванул прочь из дома. Но не тут-то было. Кэрри — молчаливо и грустно — встала возле двери, загораживая проход.
— Не надо, сэр Дуглас, — попросила она.
— Ты… ты…
— Ну да, — женщина опустила глаза.
— Фэйри, — выдохнул О’Доэрти, шлепаясь на пол.
— Ши, — подтвердила рыжеволосая.
Прошло, наверное, минут с десять, прежде чем Дуглас рискнул пошевелиться.
— А почему у тебя нет никакого… э-э… уродства? — спросил он осторожно. — Мне бабушка говорила, фэйри всегда можно вычислить по какому-нибудь недостатку.
— Думаю, по-вашему это — недостаток.
Кэрри повернулась спиной, откинула волосы, обнажая затылок. В затылке виднелась маленькая аккуратная дырочка.
— Так я разговариваю с деревьями, — сказала ши.
— Значит, ты… не злая фэйри? Помогла мне. И пиво вон носила.
— Раньше я охраняла рощу.
Кэрри вздохнула и опустилась на пол, рядом с Дугласом.
— Так это, расскажи, что ль. Как ты в городе-то оказалась?
Еще один вздох.
— Мою рощу уничтожили. Люди строили новый порт. Они вырубили все деревья, разрушили холм, в котором я жила. Я пыталась остановить их. Долгое время мне даже удавалось. Ну, знаешь, у нас есть свои секреты. Можем страху напустить на смертных, можем морок навести, можем попросить помочь баньши или лепреконов. Но баньши всегда себе на уме, помощь же лепреконов обходится очень дорого, да и не держат они слова, если другая сторона им больше золота предложит. Так у меня и получилось. Хозяева стройки сговорились с лепреконами, и те бросили меня, ушли в другое место. А одна я не справилась.
Кэрри помолчала.
— У вас, людей, тоже свое колдовство есть. Ваши строители им воспользовались — мой холм обложили кусками какой-то твердой пакости и… — она запнулась, очевидно, вспоминая слово, — взорвали. А я с местом обитания связана крепко, меня выбросило куда-то далеко-далеко, хоть я и не находилась в холме в этот момент. Пришла в себя уже на улице города. Мне было страшно… и мне очень был нужен дом. Пусть временный. Иначе я могла бы просто раствориться, исчезнуть.
— Вон оно чего, — присвистнул Дугги. — Проклятые англичане! Ну, тогда ясно. А сейчас?
— Сейчас я вновь набираюсь сил. Кроме того, изучаю ваши повадки и обязательно стану сильнее. Тогда никто не сможет больше прогнать меня из дома. — Фэйри гордо вскинула подбородок, но вдруг виновато моргнула. — Не бойся, тебе я зла не причиню, ты меня спас.
Дугги почесал макушку.
— И долго ты собираешься у меня… гостить?
— У тебя хорошо, спокойно. Можно я останусь пока?
О’Доэрти развел руками. Что, мол, с тобой делать, оставайся. И фэйри осталась.
***
Продержался Дугги еще три недели. Нет, Кэрри была мила и добродушна. При случае всячески к нему ластилась, и Дугги грешным делом решил даже, что рыжеволосая в него втюрилась. Но она его пугала. Он так и видел перед собой эту ее дырку в затылке. И ладно бы только пугала. С ней он по-прежнему был вынужден каждый день вскакивать ни свет ни заря и отправляться на заработки. А главное, никаких пабов! Пара кружек, сотворенных фэйри из воды, перед сном — не в счет. Да и безопасно ли глотать воду, до которой дотрагивалась ши? Бабушкины истории — захватывающие, но большей частью леденящие душу — раз за разом всплывали теперь в памяти Дугласа. В них тоже фэйри сначала заманивали путников сладкими речами, а затем вершили над ними свои обряды.
Кэрри, может, еще ничего бабенка, но возьмет заявится однажды в гости ее сестрица баньши — и пойдут у них Дуггины ребрышки под пивко.
«Нет, так дальше продолжаться не может!» — решил О’Доэрти и, вместо того, чтобы пойти на работу, отправился на прогулку по ближайшим рощам. Потом сходил еще разок. Вернувшись, много думал. И наконец завел разговор с Кэрри.
— Я нашел для тебя дом, — сообщил он.
— Правда? — обрадовалась рыжеволосая. И тут же насторожилась. — А где?
— Да недалеко тут. Ну, не очень близко, но рощица хорошая. Тебе подойдет.
— Это хорошо, только… мне же придется покинуть тебя.
— Ничего-ничего! — слегка испуганно воскликнул Дугги. — Ты сможешь приходить ко мне в гости. Иногда. Если захочешь.
— Да? — Кэрри снова оживилась. — Тогда чудесно. Покажи мне это место.
— Конечно. Хоть завтра.
Новый дом Кэрри понравился. Небольшой лесок с полянкой в центре, несколько красивых аккуратных холмов, никем до сего дня не занятых. Фэйри поблагодарила Дугласа и соблаговолила обосноваться здесь. На прощанье она свернула в трубочку желтый лист орешника, дунула, и на ее ладони образовался вытянутый музыкальный свисток с шестью дырочками. Кэрри протянула его Дугласу.
— Вот. Это если тебе понадобится позвать меня. Я прилечу немедленно, — краснея, произнесла она. — И запомни: не верь лепреконам, в каком бы обличье они ни приходили. Они всегда обманут.
Какие лепреконы? Зачем ему это? Дугги взял свисток, скороговоркой пробормотал «спасибо» и поспешил убраться из заповедного — теперь, с появлением там фэйри — леса. Свободен! Неужели он свободен?!
Этим же вечером Дугги напился так, как, наверное, еще никогда в жизни. Всё, больше никаких женщин! Нет, то есть женщины — это прекрасно, но простые и понятные. Свои, земные, а не… как некоторые.
Зима прошла тихо и спокойно. Дугги все так же перебивался случайной подработкой; едва не замерз в особо холодный январь — дров для домовой печки хватало лишь на поддержание температуры, пригодной для выживания, но не более. Тут он подумал, что лепреконы с их золотом были бы очень кстати.
Выручили его, однако, не лепреконы. Кэрри — опять не поймешь, к счастью ли, к горю — старалась навещать непутевого Дугги, и в очередной раз принесла ему угля для растопки. И где только раздобыла?
К весне дело пошло на лад. Снова на улицах Дублина было тепло, Магвайр опять открыл Дугги кредит, и О’Доэрти позабыл на время о рыжеволосой фэйри.
А та и впрямь отчего-то пропала. Не навещала своего спасителя месяц, другой, третий… «Наверное, освоилась, теперь я больше ей не нужен», — с облегчением решил Дуглас.
Узнал о ней он самым нетривиальным образом.
Однажды, возвращаясь из центра, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся. Померещилось, будто в проулке быстро скрылась темная фигура. Нахмурился, но больше ни в этот день, ни в последующие ничего не произошло. А спустя неделю возле его дома остановилась закрытая коляска. Трое серьезных мужчин в сером выскочили из нее, скрываясь за дверью. Спустя всего пару минут брыкающегося Дугги выволокли из комнаты и затолкали в коляску. Свистнул бич, лошади сорвались с места, унося О’Доэрти в грозную неизвестность.
Он уже приготовился к смерти, сотню раз мысленно воззвал к святому Патрику и к святому Петру заодно, но вместо застенков, казематов, сточных канав и темных пещер Дугги в конце концов оказался в просторной светлой комнате. Очень богатой комнате. С тяжелыми бархатными портьерами, мебелью красного дерева и хрустальными канделябрами.
Трое сопровождающих оставили его рядом с массивным столом, не предложив сесть, не сели и сами, лишь отошли к дверям. Дугги стоял, переминаясь с ноги на ногу, больше всего опасаясь задеть хрусталь или испачкать ботинками дорогой ковер, хотя… уже испачкал.
Дверь отворилась. Невысокий человек, полноватый, с сеточкой багровых прожилок на щеках и тяжелым взглядом, прошел в комнату и уселся за стол, напротив оробевшего Дугги. Одет человек был под стать комнате — богато.
— Так-так, — произнес он, осматривая О’Доэрти с ног до головы. — Значит, это тот самый? — обратился человек к серой троице. Говорил он с отчетливым английским прононсом.
— Да, сэр.
— Поразительно. Что ж, подойдите, — он махнул Дугги.
Тот сделал робкий шаг к столу.
— Да ближе, ближе, не мнитесь. — Дождавшись, когда подневольный визитер окажется совсем недалеко, человек продолжил: — Нам стало известно, мистер О’Доэрти, что одно время у вас проживала некая особа. Осенью, если не ошибаюсь.
Дугги недоуменно кивнул. «Богач», так Дуглас окрестил его про себя, улыбнулся.
— Особа, которая в некотором роде является не вполне человеческим существом, — понизив голос, сказал он. — И которая сейчас… обитает, назовем это так, в лесу к югу от города.
О’Доэрти кивнул снова, все больше впадая в ступор. Богач откинулся в кресле, побарабанил пальцами по губам, опять наклонился к столу, поманив Дугласа еще ближе.
— Я хочу сделать вам деловое предложение, мистер О’Доэрти.
— Откуда вы знаете мое имя? — только и смог выдавить тот.
Богач смерил его сочувственным взглядом.
— Посмотрите на меня, мистер О’Доэрти. Вам не кажется, что если я захочу что-то узнать, я это узнаю? Но не будем терять времени. Так вот, деловое предложение. Я выделю вам некоторую сумму… значительную сумму, если вы окажете мне одну маленькую услугу.
— К-какую? — пробормотал Дугги.
— Вам нужно будет попросить ту рыжеволосую особу, с которой вы так близко знакомы, провести с вами один вечер.
— Провести вечер? И… всё?
— Да, мистер О’Доэрти, всё.
— И за это вы дадите мне денег.
— Именно так.
Дугги нахмурился. Подвох. Как пить дать подвох! Но в чем?
— Она неплохая женщина, сэр. Хоть и ши. Не знаю, что вы задумали, но лучше вам объясниться, иначе ничего я делать не буду.
Дугги вперил взгляд в пол, храбрый и непокоренный. Богач понимающе хохотнул.
— Знаете, мистер О’Доэрти, давайте я сначала покажу вам, о какой сумме идет речь.
Он махнул рукой, и один из троицы, подойдя, выложил на стол внушительный… не кошель даже, а целую мошну. Завязки скользнули, открывая содержимое. Челюсть у Дугги медленно опустилась вниз. Соверены. Золотые соверены. Чтоб ему сквозь землю провалиться. Он сглотнул, пытаясь хоть как-то смочить разом пересохший рот.
— А… — протянул он.
— И все это за то, чтобы вы провели один вечерок в обществе вашей доброй знакомой.
— Сэр, — заставил себя произнести Дугги, — все-таки объясните. Зачем?
Богач вздохнул.
— Мистер О’Доэрти, вы наверняка слышали о новом поселке, который строится вблизи Дублина. Хороший поселок. Многие из состоятельных жителей города давно мечтают приобрести там маленькие уютные домики. Но их мечта может сбыться лишь при условии отсутствия в данной местности одного всем мешающего зеленого насаждения. Понимаете, на его месте планируются совсем иные сооружения, мистер О’Доэрти. И я, как тот, кто несет ответственность за строительство, разумеется, устранил бы это маленькое недоразумение, если бы не некая рыжеволосая особа, поселившаяся как раз на месте будущей… скажем, школы.
Теперь до Дугги начало доходить. Богач кивнул в ответ на его просветленный взор.
— Да. Ваша… то есть теперь уже наша, знакомая несколько мешает нам произвести плановую вырубку. Всего один вечер, мистер О’Доэрти. У меня достаточно людей, справятся они быстро.
Дугги молчал. Взгляд его метался от двери к матово поблескивающим соверенам. Богач начал нетерпеливо постукивать пальцами по столешнице.
— Ну же, мистер О’Доэрти.
— Да она ж тогда снова придет ко мне жить! — воскликнул Дугги. — Ну нет, спасибочки.
Богач снисходительно улыбнулся.
— Здесь столько денег, что вы сможете купить себе дом где угодно. Хотите — далеко отсюда. Хороший дом. Свой дом. Она не найдет вас. А уж за нее не переживайте. Ши она и есть ши. Переселится в соседний лесок, что ей.
Дугги опустил глаза.
Переселится. А и да, так-то какая разница одни деревья или другие. Никто же не пострадает. Он ей этих осин с сикоморами сколько угодно найдет, если надо…
— Ну, в конце концов, вы же не лепрекон, — произнес он непонятное.
***
Вечер обещал быть неплохим. Легкий июньский ветер задувал в открытое окошко, разлохмачивая волосы на голове О’Доэрти. Солнце уже клонилось к закату. Дугги вздохнул, в очередной раз посмотрел на свисток, лежащий на ладони, и поднес его к губам.
Кэрри появилась не сразу. Прошло, наверное, минут пятнадцать, прежде чем раздался тихий стук в дверь. Дуглас открыл.
— А-а, пришла, — промямлил он, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Ты же позвал меня! — воскликнула фэйри. — Ты меня еще ни разу не звал. У тебя что-то случилось?
Дугги неопределенно повел плечом.
— Только я не очень надолго, — сказала Кэрри. — Есть обстоятельства.
— Проклятые англичане…
— Что ты говоришь?
— Ничего. Это так, просто. Ну, в общем, увидеть тебя надо было. Вот.
Кепка в руках Дугги постепенно превращалась в мятую тряпку. Он еще несколько раз пытался придумать хоть какую-то тему для разговора и все время терпел поражение.
— Хочешь пива? — наконец пробубнил он.
— Пива? Дуглас, ты ведь зачем-то звал меня? Я тебя…
Кэрри внезапно прервалась. Замерла, будто прислушиваясь к чему-то на улице.
— Посиди со мной! — перепугавшись, заорал Дугги, хватая фэйри за руку и заставляя опуститься на стул. — Я это, знаешь, давно хотел тебя спросить…
Рыжеволосая уставилась на ладонь, которую сжимал Дугги, покраснела.
— Да, Дуглас?
— Хотел спросить… э-э… — он собрался с духом и неожиданно для самого себя выпалил: — А расскажи, откуда берутся баньши?
Дрогнув, ладонь Кэрри выскользнула из его кулака.
— Ну… баньши, они наши сестры, — немного растерянно проговорила женщина. — Только если мы живем в холмах, нередко общаемся друг с другом, то баньши — одиночки. Рождаются они по-разному, но в основном это получается, когда мы…
Кэрри опять умолкла на полуслове, вслушиваясь в происходящее где-то вдалеке, и вдруг подскочила с места.
— Лес, — прошептала она. — Мой лес! Дуглас, ты… — Ее глаза полыхнули зеленым пламенем. — Как ты мог?!
Она развернулась и кинулась прочь из дома.
Дугги шумно выдохнул, вытер пот, ручьями стекающий по лбу. Хвала святому Патрику, ушла. А теперь бежать, бежать, Дугги, уносить ноги! И, подхватив собранную заранее торбу, О’Доэрти тоже выскочил за дверь.
***
Новая жизнь Дугги нравилась. Хватило на все. И на домик, и на крохотный, но постоянный доход от банковского вложения. Тихо, мирно, замечательно. Работать, конечно, приходилось, но проявлять при этом энтузиазма не требовалось. Соседи вокруг приятные. Выйдешь, бывало, за порог — здороваются, а то и в гости на пудинг зовут. Вдовушка из дома напротив, опять-таки, весьма миловидна и нравом не строга.
Дугги сменил одежду, завел себе тросточку и новое кепи, по образцу английского. Мелькнула даже мысль украсить подоконник каким-нибудь фикусом, как у вдовушки. Но, почему-то вспомнив про зеленый росток герани, спустя десять лет пробившийся из ссохшейся земли, О’Доэрти от этой идеи отказался.
Про цветы, деревья и прочие растения он вообще старался не думать. И в очаровательную светлую рощицу, до которой миля спокойным шагом, гулять не ходил. Так, на всякий случай. Вряд ли, конечно, что-нибудь произойдет — место, где жила Кэрри, давно завалили кирпичом и досками; и если фэйри не нашла себе хотя бы временного дома… Тут Дуглас обычно смурнел лицом и топал в ближайшую лавку за добрым ирландским элем.
Но, в целом, жизнь была мирна и размеренна. Единственное, что его удручало — так это неожиданно проснувшаяся тоска по Дублину. По каменным улочкам, по разноцветным дверям и пабам, по Магвайру с его дрянным виски. И однажды Дугги не выдержал.
Добравшись до города, он с упоением провел там целый день. Шатаясь по знакомым местам и заведениям, встречаясь с их завсегдатаями. Последние радостно приветствовали «пропащего бродягу» и, расчувствовавшись, угощали его с королевской щедростью.
От Магвайра до гостиницы было всего ничего. Квартал, не больше. Как и год назад, набережная Лиффи имела счастье услышать громогласное «Нет, ни за что, никогда!», исполняемое, казалось, с удвоенной страстью.
Не прекращая воплей, Дугги ступил на мост. Шаг, другой… «Ходил я в пивную, там часто бывал…» Мелодия прервалась.
Силуэт на мосту. Силуэт с рыжими волосами и огромными зелеными глазами.
Дугги захлебнулся песней.
Рыжеволосая ухмыльнулась, из-под верхней губы показались остро отточенные клыки. Ногти на руках отчего-то стали в десять раз длиннее и тверже. Глазницы запали, и зелень в их глубине начала сменяться багровым блеском.
Дугги икнул.
— Кэрри? Не… не надо… я всё объясню, я…
— Я, помнится не договорила тогда, — раздался свистящий шепот, едва пробивающийся сквозь зубы. — «…когда мы лишаемся дома», Дугги.
Ведьма открыла рот, и — словно тысячи гадких, мерзких, отвратительных чаек заорали вдруг прямо в уши Дугласу О’Доэрти. Безумно. Жутко. Оглушающе. Он вскинул руки и бессильно уронил их, сползая по перилам моста.
Кэрри замолчала. Подошла к распростертому телу, ткнула носком сапожка, хмыкнула.
— А ты думал, откуда берутся баньши.
Страницы автора: https://litmarket.ru/yustina-yuzhnaya-p2004 и https://author.today/u/ladybell
Ольга Баумгертнер. Десять заклинаний
«Первое заклинание.
Волшебница смотрела на своего раба. Джин, красивый молодой парень атлетического телосложения с бронзовой от загара кожей – из одежды на нем только атласная красная ткань, охватывающая бедра, – скептически оглядывал свою госпожу.
– Ну какая из тебя волшебница? – говорил он. – Спина сутулая, нос картошкой, на голове черте-что, глаза... В глазах ни жизни, ни желания, ни… ничего одним словом. А одеваешься ты просто ужасно! Это розовое платье носить впору только трехлетним девочкам...
– Очень остроумно, – проворчала я в ответ. – А с чего я должна походить на других волшебниц? Я что – должна походить на какую-нибудь девицу с обложки Космополитена? Или того хуже – Плейбоя?»
– Это что, Юлия? – спросил я, оторвавшись от чтения рукописи, и воззрился на девушку.
– Это волшебная повесть.
– Я заметил... Особенно волшебен последний из упомянутых журналов... И вы хотите, чтобы я пристроил это в какое-нибудь издательство?
– Эд, ты даже не дочитал до конца! – в голосе Юлии послышалось едва сдерживаемое возмущение.
– Я и не должен читать до конца – мне хватило начала... И где обязательная аннотация? Никакой завязки, ни сюжета... А герои? Слишком уж они мне кого-то напоминают...
Юлия покраснела.
– Послушайте, – я старательно продолжал обращаться к ней на вы. – То, что произошло на том литературном вечере, считайте недоразумением. И если я вам болтал всякий вздор, то лишь потому, что перебрал с выпивкой. В общем, забудьте. Да, и если я вас не устраиваю, найдите себе другого литагента, а не мстите таким «оригинальным» способом.
– Но ты лучший! – горячо воскликнула девушка.
– Зато вот это, – я постучал карандашом по рукописи, – это не лучшее. И самое худшее из того, что ты приносила...
– Если ты дочитаешь до конца...
– Я не могу читать все, что мне приносят, до конца, – повторил я и указал на стеллаж, заваленный папками. – У меня уйма заказов, и все остальные авторы терпеливо дожидаются...
– Ну да как же... – буркнула Юлия. – Там в коридоре сидит та девица...
– Какая еще девица?
– Которой как раз бы работать в упомянутом журнале, а не книги писать... Ее уж ты постараешься пристроить в первую очередь...
– Совсем с ума сошла?! – я не сдержался.
– Она мне похвасталась.
– О боже! – я шумно вздохнул, призывая себя к терпению. – Я профессионал и никогда не буду браться за дерьмовый текст. Ну, а если я запудрил мозги этой дуре – пусть это остается на моей совести, ладно? Тебя это не касаться не должно.
Юлия вытаращила глаза.
– И больше ни слова обо мне, моей работе и моей личной жизни, иначе я разорву наш контракт в одностороннем порядке, – я сделал паузу, буравя ее взглядом. – Гм... Почему бы тебе не написать что-то вроде «Снов о вселенной»? Ты могла бы написать целый цикл рассказов о космических приключениях, а не ограничиться одним. Или даже повесть.
– Мне стала неинтересна эта тема.
– Зато тема о современной волшебнице, изводящейся от любви... О да, это так ново, так неизбито.
Юлия покраснела еще больше и, кажется, готова была провалиться под стол – по крайней мере, она стала съезжать с сиденья именно туда.
– Если бы дочитал до конца, то ты бы так не говорил, – едва слышно выдавила она, вцепившись в подлокотники и вновь глубоко усевшись в кресле.
С досады я принялся грызть карандаш, не зная уже, что делать с этой упертой.
– Пожалуйста, Эдвард, – произнесла она таким тоном, что я моментально капитулировал – мне показалось, что еще чуть-чуть и меня будет ждать море слез или еще хуже – женская истерика.
– Хорошо, но не обещаю, что это будет быстро...
Она вскочила обрадованная, словно не было нескольких минут унижений, перегнулась через стол, чмокнула меня в щеку и, уже распахнув дверь, прежде чем удалиться, громко произнесла:
– Я позвоню тебе вечером.
Вот чертовка!
Избавиться еще от одного недоразумения – полной противоположности Юлии – было еще проще. Что я ей обещал на том вечере я помнил еще более смутно, чем то, что говорил своей первой посетительнице. Но по ее сексапильности, было не трудно догадаться, что именно. Решив не тратить время, я холодно заявил, что не помню ее, и выставил за дверь. После сделал несколько звонков, назначив встречу в издательстве, и решил, что на сегодня с меня хватит. Я бросил в портфель несколько синопсисов своих постоянных авторов – от них я мог ожидать весьма качественной прозы. А вот на папку с рукописью Юлии я уставился в сомнении. Я уже хотел застегнуть портфель и оставить рукопись на столе, но вспомнил, что она собиралась мне позвонить... И когда я ей успел дать свой телефон? Со вздохом забросил папку к синопсисам, закрыл бюро и направился в небольшой уютный ресторанчик, где обычно ужинал.
Пока я ждал заказ, потягивая аперитив, я прочел синопсисы, которыми остался весьма доволен. Потом достал папку Юлии и раскрыл, очень надеясь, что не испорчу себе аппетит.
«Заклинание второе.
– Мне вот интересно, – говорил джин, – я бесплотен, но могу есть и пить...
И он залихватски опрокинул бокал своего любимого вина с ореховым вкусом…»
Я едва не подавился своим аперитивом. Я действительно пил херес.
– Черт знает что! – выругался я тихо, утерев губы салфеткой.
«Джин разломил бархатистый персик и задумчиво отправил половинку в рот.»
– Хотя бы меню не совпадает, – подумал я, глотнув вина. – Заедать амантильядо персиком, да уж лучше не придумаешь…
«– Ну, не знаю, – в тон джину ответила волшебница.
– Как это не знаешь, а кто меня в джина превратил? И вообще, зачем тебе джин, если ты сама можешь наколдовать себе все, что угодно?
– Ну, у каждой волшебницы должно быть какое-нибудь волшебное существо...
– По законам жанра, да? – продолжил глумиться джин. – Какая-то волшебная тавтология получается, не находишь?»
– Нет, это невозможно читать... – я захлопнул папку, и ничем не скрепленные листы рукописи едва не улетели от меня прочь. А хоть бы и улетели – мне как раз принесли ужин. И что она ко мне прицепилась? Это все Артур виноват – мой знакомый журналист, с которым мы давно не виделись. И надо же нам было встретиться на той проклятой литературной тусовке... Как любителю выпить, Артуру помимо крепкого спиртного также необходима была компания. Я уже не помнил, сколько стопок мы с ним тогда опрокинули за новых и гениальных авторов – потому что они и мой хлеб, и Артура – он занимался тем, что писал рецензии и обзоры для нескольких газет и журналов. Он, конечно, мог писать и отрицательные обзоры и рецензии, но, как признался, уже не мог больше засорять свой мозг этим словесным дерьмом. Хотя, он, кажется, выразился покрепче...
От литературы, когда в голове уже было что-то вроде состояния невесомости, мы перешли к обсуждению женского пола, которого, как мы заметили, к нашему удовольствию было не очень много среди литераторов – ни я, ни Артур терпеть не могли слезливые любовные романы. И тут Артур внезапно вспомнил, что ему еще надо успеть на какую-то встречу и улетучился – только я его и видел. А на мою голову рядом оказалась Юлия. Из всего, что я сказал ей, приличными оказались только слова похвалы за ее рассказ «Сны о вселенной», который я пристроил в журнале «Скайфикшн». Потом, помнится, я заметил, что платье, в которое она была одета, совсем не подходит к здешней атмосфере и попросту ужасно, и что лучше бы она заявилась сюда вовсе без платья... После этого меня понесло.
– Идиот, – обругал я себя, задумчиво поглощая какие-то экзотические морепродукты. – Теперь девчонка решила, что нравится тебе – и коту под хвост теперь все ее творческие возможности.
После ресторана я направился пешком домой, срезав путь через парк. Шуршали желтые листья на кленовой аллее, а я, любуясь многоцветьем осени, разукрасившей листву от бледной охры до спелого бордо, думал, чтобы такого соврать Юлии. А может мне и вовсе не отвечать на ее звонки? Уже поднимаясь на свой этаж, я решил, что только усложню дело, выдумывая отговорки. Лучше уже дочитать этот кошмар и сказать свое жесткое, однозначное, неизменное, непоколебимое – нет. Потом возьму что-нибудь из классики, чтобы «зачесть» этот «волшебный шедевр», чтобы и слова из него в памяти не осталось. Этот способ, мне, кстати, посоветовал Артур. Правда, на него он уже не действовал. Цепкая память ухватывала эти корявые фразы, эти нелепые обороты, банальные сюжеты и прочую чепуху, и все это проигрывалось в мозгу как дурацкая песенка, повторяющаяся на радио по несколько раз на день. Артур окрестил это явление нейропаразитизмом. Хотя, по-моему, это слово кто-то придумал еще до него.
Дома я бросил портфель на письменный стол и пошел варить себе кофе. После этого устроился с кружкой и рукописью на диване, чтобы с безысходностью продолжить чтение. Зажужжал, задергался оставленный на письменном столе мобильный. Я взял трубку.
– Эд, это я, – послышался голос Юлии.
– Я догадался.
– В самом деле? – мне кажется, она очень обрадовалась моим словам.
Я поморщился.
– Ты не могла бы перезвонить через часа два, а лучше три, – поинтересовался я. – Я только вернулся домой и только что взялся за твою рукопись.
– Ее там читать все-то полчаса, – удивилась Юлия.
– Я хотел бы сделать перерыв и поужинать, – соврал я. – Кроме того, мне надо просмотреть почту и сделать несколько важных звонков.
– Бедняжка, ты еще дома работаешь! – ужаснулась она.
Я беззвучно выругался.
– В общем, перезвони мне позже, – ледяным тоном ответил я и нажал отбой.
Какого черта я вообще это читаю? Нарушаю свои собственные принципы, что если первые три абзаца никуда не годятся, я просто ставлю на произведении крест. Жирный, незыблемый крест. И я обычно не ошибаюсь – эти «шедевры» больше нигде не всплывают. Особенно когда я скажу автору все, что об этом думаю. Я допил остывающий кофе, включил компьютер и сел проверять почту – два часа у меня есть. Да, я оттягивал время чтения рукописи и радовался этому как приговоренный к смерти, которому вдруг дали отсрочку.
Когда я закончил с делами, посмотрел на часы и понял, что, если я опять не хочу врать Юлии, мне придется прочитать рукопись. Взявшись за чтение, я добрался почти до конца, впрочем, пропуская некоторые абзацы, показавшиеся мне чудовищно неудобоваримыми.
«Заклинание девятое.
– Знаешь, как я превратила тебя в джина? – спросила девушка.
– Как же?
– Я нашла одну старую магическую книгу, и там было написано, что каждый, поверивший в магию, может использовать десять заклинаний, находящихся в этой книге.
– И что же, там было заклинание по превращению в джина?
– Да. Я использую десять заклинаний и больше не смогу творить волшебство. Но это сможет делать джин.
– Вот как? Решила использовать другого человека для своих... глупых целей?
– Можно подумать ты пытался когда-нибудь помочь людям.
– А разве нет?
– Ты получал за это деньги, а не делал бескорыстно.
– Ага, а питаться мне воздухом? Или тоже надеяться на какого-нибудь бескорыстного торговца или хозяина ресторана?»
Едва я дочитал до этого места, как вновь раздался звонок.
– Ну как? – спросила Юлия.
– Я на девятом заклинании, – ответил я. – Не пойму, к чему эти подзаголовки – ведь ни о каких заклинаниях в рассказе речь не идет?
– Это как раз раскрывается в самом конце.
– А ты мне сейчас не можешь объяснить?
– Тогда пропадет вся интрига, – загадочным тоном пояснила Юлия.
– А там есть интрига?
– Я тебе перезвоню еще через полчаса.
Я на миг застыл в удивлении, слушая в трубке гудки. Надо же, неужели Юлия почувствовала, что все бесполезно? Я сварил себе еще кофе и вернулся к оставшимся трем листам.
На миг я остановился и задумался. Да идея, пожалуй, была любопытна – превращение человека в джина ради того, чтобы творить добро, потому что у самой волшебницы кончились заклинания. Но воплощение этой идеи представлялось мне просто безобразным. Никакие литературные правила, ни каноны построения рассказа здесь не соблюдались, и все произведение представляло собой хаотичное нагромождение текста.
Нет, если бы сочинял я, то уж точно написал бы все по-другому. Я взял карандаш и вывел на полях пару предложений. Посмотрел и решил, что звучат они весьма недурно, написал еще несколько и удивился сам себе. Я же никогда ничего не придумывал – только читал чужие произведения, которые, впрочем, мог весьма неплохо отредактировать. Но чтобы переписывать по новой...
Мои мысли вновь вернулись к рукописи. Неплохо бы, пожалуй, добавить обстановки, а то у читателя складывается ощущение, будто герои переговариваются в пустой комнате, хотя и комната даже не упоминалась. Я представил, как могла выглядеть комната Юлии. Пришедшая на ум картина совершенно мне не понравилась. Надо бы что-нибудь поярче, поэкзотичнее. Раз уж в сюжете присутствует джин, почему бы не добавить восточный колорит?
Первым в моих мыслях соткался тонкой работы и изумительной красоты персидский ковер с флористическим узором, затем яркими пятнами на него упали обитые шелком и атласом подушки, окно украсила чудно выкованная решетка, а стены заняли росписи со сценами охоты иранских королей и сюжетами из сказок 1001 ночи. На низком, с деревянной резьбой столике появилось серебряное блюдо полное спелых и ароматных фруктов – пусть румяных персиков и кистей винограда, чья нежно-зеленая полупрозрачная плоть светилась от врывающихся через окно лучей жаркого восточного солнца. После на столике оказались, под стать блюду, серебряные кувшин и пара кубков с золотистым вином. Там же горела масляная лампа. Вроде как для джина, или просто для антуража. Юлию я решил поместить на красивое, обшитое бархатом кресло на низких ножках, ну а джина по-турецки сидящего на ковре перед ней…
И тут ноги мои вдруг подвернулись, я раскрыл глаза и заорал от ужаса.
Юлия сидела передо мной в том самом воображаемом кресле, а я соответственно перед ней. С трудом веря в открывшееся, я обозревал комнату. Во все то, что я описал, вклинивался мой письменный стол с компьютером, за спиной оказался диван, который я таким необычным способом покинул.
– Какого черта?! – возмутился я.
Юлия, по-прежнему одетая в то платье, в котором она являлась ко мне в бюро, светясь от счастья, захлопнула потрепанную старую книгу.
– Ты, наконец, прочел до конца!
– Нет, не дочитал, – оборвал я ее.
– Как не дочитал? – улыбка исчезла с ее лица.
– Я дошел до девятой главы, решил кое-что подправить, и случилось вот это. Может, объяснишь, что происходит?
– Если ты дошел до девятого заклинания, ты должен понимать, что происходит.
– Хочешь сказать, что тебе в руки действительно попала магическая книга, и ты воспользовалась заклинаниями из нее? Это невозможно!
– Ну да конечно, – проворчала Юлия. – Тогда представь, что я опоила тебя каким-нибудь зельем, и все это тебе мерещиться.
Я огляделся – нет, все вокруг выглядело слишком реалистично, и это не могло быть ни сном, ни галлюцинацией. Я сглотнул.
– Чего ты от меня хочешь?
– Что? – удивилась она. – А где же твой издевательский тон?
– Юлия, это все далеко не смешно. Я не собираюсь балагурить, как описанный тобой персонаж и развлекать тебя. Скажи, чего ты от меня хочешь, и немедленно верни все, как было.
Она нахмурилась.
– Только когда ты дочитаешь до конца.
– Ни за что. Я начинаю понимать, что все это связано каким-то образом с твоим текстом и обещаю, что больше не прочту ни слова из рукописи.
Юлия пождала губы и нахмурилась. Она смотрела на меня, а потом из ее глаз брызнули слезы.
– Ты неблагодарный осел! – всхлипывала она обиженно. – Ты даже не представляешь, что я для тебя сделала!
– И что же? – настороженно спросил я – острить мне действительно совершенно не хотелось.
– Мне попалась эта книга. И все – ВСЕ! – доступные мне заклинания я потратила на тебя! Я хотела, чтобы ты стал лучше, чтобы жизнь твоя обрела новый смысл.
– Господи, – простонал я. – Но меня устраивает, какой я, и мне нравиться моя жизнь – и я не чувствую себя ни никчемным, ни бесполезным.
– Со стороны виднее! Если ты помнишь, на том вечере ты сам учил меня, как надо жить.
– Я учил тебя жить?! – изумился я, определенно этого не помня.
– Да, разнес в пух и прах мой гардероб, мою внешность, мои привычки, что я занимаюсь не тем чем надо, и как мне надо общаться с людьми и... еще кучу пошлостей наговорил.
– О?! – только и сказал я.
– Вот я и решила, что ты сам не умеешь жить, и решила изменить...
– Превратить в джина – это изменить???
– Нет... – она достала из кармана платок, вытерла непрестанно льющиеся слезы, а потом стала отчаянно сморкаться.
Я терпеливо ожидал ответа.
– Я действительно нашла эту книгу. Там было сказано, что обладание книгой позволяет владелице использовать любые десять заклинаний из нее. Для того, чтобы они сработали, необходимо, чтобы тот, на кого они подействуют, прочел их. Они подействуют даже тогда, когда все слова заклятия будут разорваны. То есть – это скрытая магия. Вот я и «спрятала» все заклинания в свой рассказ. Читая главу за главой, ты тем самым их активизировал.
– Что за заклинания? – душа у меня просто ушла в пятки – вдруг представилось, что до конца жизни я теперь буду сидеть на этом ковре и слушать разглагольствования Юлии.
– Первое заклятие – видение человеческой сущности. Второе – невозможность больше лгать. Третье – видение прекрасного. Четвертое – пробуждает талант. Пятое, чтобы ты больше никогда не бывал пьян. Шестое, чтобы бросил курить. Седьмое, чтобы помогал близким. Восьмое, чтобы был добр и вежлив с людьми. Девятое – превращает тебя в джина.
– А десятое? – я в ужасе представлял, каким бы могло оказаться десятое заклинание, учитывая то, что Юлия решила избавить меня от всех моих «пороков». Слабость к женскому полу могла тоже оказаться в этом списке... И я почти угадал.
– Десятое, я хотела, чтобы ты влюбился в меня... – Юлия в который раз уже за день покраснела и опустила глаза.
Я молчал.
– Не находишь нелогичным, что я тебе нравился со всеми своими недостатками. Теперь, утратив их, я, возможно, окажусь совершенно другим человеком, который уже не будет тебе интересен.
– Это не так! – горячо воскликнула она. – Я бы полюбила тебя еще больше.
Мне стало совершенно неловко.
– Странная любовь, – произнес я негромко. – Превратить меня в джина, который по законам жанра должен исполнять любое твое пожелание... И не в силах делать что-то самому. Ты отняла у меня самое главное – мою свободу.
Юлия вновь принялась утирать слезы.
– Ты должна освободить меня, – произнес я.
– Нет, – она затрясла головой. – Это невозможно. Я использовала все десять заклинаний.
– Одно не активировано, значит, не использовано.
– Нет.
– Тогда ты ничуть не лучше меня, если выберешь между любовью раба и его свободой – первое.
Юлия после моих слов зарыдала. Я налил ей из кувшина вина и заставил выпить.
– Если я это сделаю, ты можешь все вернуть обратно, и все, что я сделала для тебя, окажется пустым... ненужным. А ты превратишь меня в глупую, молчаливую, склизкую рыбуууу…
Она зарыдала во весь голос.
– Не превращу, обещаю, – я отобрал у нее носовой платок и принялся вытирать со щек девушки слезы. – Я сделаю для тебя все, что пожелаешь, ты станешь известной писательницей, и поклонники завалят тебя письмами. Только освободи меня...
Она посмотрела на меня одновременно и в удивлении, и в отчаянии.
– Освободи меня, – прошептал, придвигаясь к ней. – Ну же, милая.
Я мягко провел пальцами по зардевшейся щеке девушки, оказавшись так близко, что ощущал ее взволнованное дыхание, и чувствуя себя настоящим демоном-искусителем. В главе, активирующей заклинание против моей лживости, я точно пропустил пару абзацев, и заклинание, похоже, не сработало. Юлия на миг застыла, загипнотизированная моим проникновенным взглядом.
– Хорошо, – наконец пролепетала она.
Потом вскочила, нашла на моем столе лист бумаги и ручку, раскрыла свою книгу и выписала на листок заклинание.
– Прочти, – она сунула мне под нос.
На листке оказалась полнейшая абракадабра. Я с недоверием глянул на Юлию.
– Я не обману – это действительно освободит тебя.
Я пробежал глазами строки, и мне словно отвесили приличный хук.
– Ничего себе освобождение, – произнес я, когда пришел в себя. На лбу у меня лежал платок, смоченный почему-то в вине, а губы Юлии касались моих – тоже по законам жанра. – Почему на мне до сих пор эта набедренная повязка?
– Потому что я освободила тебя только от служения себе, а все остальные заклятия действуют и ты до сих пор волшебное существо.
– Всю жизнь только об этом и мечтал...
– Думаю, тебе понравится, – заметила Юлия.
– Но одежду я все же сменю…
Я смотрел в глаза склонившейся надо мной девушки. Что-то поменялось, но что я не мог понять. Я изучал миловидное лицо Юлии. Нет, оно всегда было вполне милым, иначе, я даже в нетрезвом виде не смог бы отпускать в ее адрес пошлости. Я припомнил, как несколько часов назад любовался красками осени в парке, а ведь еще вчера даже не обратил на эту красоту внимания. Так же было и с Юлией. Я теперь видел ее насквозь. Юлия казалась мне теперь нежным, добрым и отзывчивым существом, не способным обидеть даже муху. Кроме того, я также видел, что она действительно любила меня и готова ради меня пойти на все. И этот внутренний ее образ теперь накладывался на образ внешний, заставляя мою внезапно пробудившуюся совесть внутренне рыдать от раскаяния под потоком обожания девушки ко мне. На какой-то миг мне просто захотелось исчезнуть отсюда, чтобы не испытывать больше этих мучительных переживаний.
– Ты помнишь, ты обещал не превращать меня в рыбу, – произнесла Юлия, с улыбкой вновь чмокнув меня в губы.
– Только в известную писательницу, – отозвался я, понимая, что погибну, если не спасусь одним единственным способом.
Я обнял ее за талию, привлек к себе и взялся за пуговки на ее кофточке.
Спустя несколько часов я зажег масляную лампу на письменном столе. За окном небо уже начало светлеть. Я взял чистые листы и принялся переписывать историю заново. Юлия спала, и на лице ее бродила легкая счастливая улыбка. Я, как ни удивительно, тоже был счастлив. Как странно, но без того нового, что подарили мне несколько ее заклятий, казалось, я уже не мог обходиться. Я видел истинную сущность человека, а не то ложное, что как маска надевалось на лицо, на образ жизни, на слова... И стал добр к тем, кто в этой доброте нуждался. Я видел красоту вещей и окружающего мира, и хрупкой души. Именно из-за этого я и полюбил Юлию, хотя этого бы не случилось, не верни она мне свободу…
***
– Отличная рецензия, Артур, – я дочитал статью, отложил журнал и улыбнулся своему товарищу.
– Спасибо, что подкинул мне эту книжку – дивная вещица, – Артур сделал знак бармену, и он вновь наполнил наши стопки. – Давно не смаковал так слова… Где ты нашел эту девицу?
– Пришла однажды ко мне в бюро. Кстати, неизвестно кто из нас кого нашел, – я показал ему тоненький ободок кольца на своей руке.
– Сукин сын! – изумленно воскликнул Артур. – Ты женился?! Мог бы и позвать своего старого приятеля!
Я рассмеялся.
– Мы не устраивали свадьбу, просто расписались.
– Что ж, тогда выпьем за вас, – Артур подмигнул мне. – Супруга-то не будет против?
– Нет, что ты – она у меня просто волшебница.
Страница автора: https://vk.com/baumgertner
Ирина Погонина. Ржавчина
Сергею не везло с самого утра. То, что он проспал (совсем немного, не фатально), можно было бы не принимать во внимание и быстро-быстро собраться, но кроссовки, промокшие вчера, почему-то не изволили высохнуть. Сунув в них электросушилку (нет бы с вечера!), он полетел на кухню. Здесь обнаружилось отсутствие кофе. Этот восхитительный горько-гадостный непременно-утренний наркотически-пробуждающий напиток был непременной (а порой единственной) частью его завтрака. И вот облом!
Осталась надежда на киоск возле метро. Там кофе так себе, но лучше, чем ничего… Кроссовки согрелись, но не более, а ждать было некогда.
Вылетая из подъезда и по неимоверной траектории заворачивая за угол, он зацепился рукавом за старую водосточную трубу. Сергей подозревал, что этот бесценный раритет хранился ДЭЗом, как дорогое наследство советского ЖЭКа. Рукав остался цел, но широкая полоса ржавчины украсила светлую ткань от локтя до плеча.
В вагоне метро от него шарахнулась какая-то дамочка в белом пальто, а пожилая тетка с большущим пакетом осуждающе покачала головой.
На работе, зафиксировав свое появление, Сергей попытался отчистить ржавчину в туалете. Но от воды пятно расплылось еще больше. Светочка, занимавшая стол напротив, жестко изрекла: «Только химчистка!»
Куртку было жалко, и обед пришлось потратить на ее спасение.
В химчистке с дурацким названием «Чистильон» молоденькая девочка осторожно потрогала пятно длинным расписным ногтем и настороженно спросила:
- Это кровь?
- «Чернила, - ответил он…» - невольно пробормотал Сергей.
- Чего? – удивленно переспросила та. О существовании песен Галича она, похоже, даже не подозревала.
- Ржавчина.
- Мария Семеновна, мы ржавчину берем? – крикнула приемщица куда-то в подсобку.
- Нет, щавелька закончилась, - донесся странный ответ.
Сергей снова выбрался под серое, совсем не весеннее небо, опасливо покосился на нависающие тучи, и решил все-таки потратить последние двадцать минут перерыва по назначению. Заскочив в попутное кафе, присел на свободное место напротив симпатичной девушки. И почему-то смутился, заметив ее внимательный взгляд на злополучное пятно.
Она, кажется, тоже смутилась и уткнулась в тарелку, слегка покраснев. Потом снова подняла глаза (карие, с густыми чуть подкрашенными ресницами), и спросила:
- Простите, это ржавчина? Я про пятно. На куртке.
- Да, - несколько удивленно ответил Сергей. И поспешно добавил: - Вот, ходил в химчистку, не берут.
- А Вы хотели убрать это пятно? – в голосе незнакомки прозвучал какай-то непонятный интерес.
…Конечно, они познакомились. Настя работала в химической лаборатории, и вопрос о ржавчине не был случайным. Она разработала новое средство для удаления пятен, в том числе и от ржавчины. «Понимаете, ржавчина имеет такой состав, что въедается в ткань. Ее обычно выводят щавелевой кислотой, но от нее остаются белесые пятна. А я…» - горячо начала рассказывать девушка и, смутившись, покраснела. А Сергей смотрел на нее пристально, забыв и про обед, и про то, что перерыв вот-вот закончится…
Настя пообещала отчистить куртку. Несколько раз настойчиво повторив, что для нее это дополнительная возможность испытать свой препарат. Встречу назначили завтра, в пятницу, после рабочего дня. И Сергею было совершенно безразлично, справится ли с ржавчиной Настино средство.
Весь оставшийся день он то и дело вспоминал новую знакомую. И тихо радовался, что испачкался так удачно.
А, возвращаясь домой, от полноты чувств хлопнул ладонью по той самой водосточной трубе. Да так, что сидящий на ней верхом маленький смуглый мальчишка подпрыгнул и чуть не свалился в лужу. Трепыхнулись небольшие крылышки, и задралась совершенно неподходящая для марта легкомысленная футболочка. Два пестрых перышка, кружась, опустились на мокрый асфальт.
Хорошо, что он был невидим…
Страница автора: https://vk.com/ipogonina59
Ольга Денисова. Smile.jpg
Nun liebe Kinder gebt fein acht…[1]
Ветер бил по крыше сторожки большой еловой веткой, стучался в стекло и выдувал остатки тепла сквозь бревенчатые стены. Дымов не хотел топить, да и поздно было, но по такой погоде к утру пол покрылся бы инеем.
Наконец-то кончились эти бесконечные новогодние праздники, наконец-то уехали хозяева дачи. И их скандальные непросыхающие друзья, и дети-разбойники с барскими замашками, и лысая собачка хозяйки Жульетта, которой холодно при двадцати пяти градусах тепла и жарко при двадцати семи — именно в этом промежутке Дымову предписывалось поддерживать температуру в доме. Кончились нескончаемые фейерверки, убрались со двора три машины, такие дорогие, что мимо них страшно проходить — вдруг заденешь и поцарапаешь… Дымов наконец-то выключил богатую иллюминацию, которая мигала ночи напролет и не давала уснуть. Наконец-то выпустил собак во двор не в четыре утра, а в девять вечера, — он привык вставать рано, ночная жизнь была ему непонятна и мучительна.
Впрочем, спать Дымов не собирался — до первого экзамена оставалось всего полторы недели, а он сделал не все контрольные и написал не все рефераты. Днем модем работал совсем хило, приходилось сидеть ночами.
Лес за забором хмуро шумел, вековые ели гнулись под напором ветра и широко размахивали ветвями. Собаки, заслышавшие хлопок двери, подбежали к Дымову, виляя обрубками хвостов и преданно заглядывая в глаза. Хозяин считал их агрессивными и неуправляемыми, но к Дымову они были неизменно благосклонны, словно чувствовали профессиональное родство. Он выдал обоим по куску ливерной колбасы, после чего они с особенным рвением бросились облаивать забор со стороны шумного леса.
Дымов любил собак. И к волкодавам успел привязаться — может, для кого-то они и были свирепыми и опасными, но с ним вели себя как обычные собаки. И поиграть любили, и попрошайничали, и радовались его выходу во двор.
Он набрал охапку дров и вернулся в сторожку, плотно захлопнув двери. И сразу же, стоило только переступить порог, ему почудилось, что в его отсутствие что-то изменилось. Он свалил дрова перед печкой и огляделся. Ничего здесь измениться не могло, даже смотреть не стоило. Он и не запирался никогда — мимо собак мышь не проскочит, да и смешно как-то охраннику запираться. Но ощущение не проходило, и Дымов, вешая ватник на гвоздь, почему-то оглянулся…
Это из-за ветра… И ветка по крыше стучит… И холодно еще, неуютно.
Дымов присел на низкий табурет перед печкой, собираясь выгребать золу. Вообще-то его считали человеком нечувствительным, бесстрастным, а в армии прозвали «горячим финским парнем», из-за его всегдашней невозмутимости и неторопливости, хотя родство с финнами Дымов имел весьма отдаленное, его предки были поморами. Он легко переносил одиночество и даже предпочитал его шуму и суете, обязательно сопровождавшим присутствие других людей. И, конечно, не боялся ночевать в сторожке один, и не думал бы об этом, если бы слишком часто не слышал вопроса, не страшно ли ему, когда все уезжают. Спрашивали обычно женщины. И сегодня спросили тоже — дети, двое сыновей хозяина и гостившая в доме девочка. Сперва они подглядывали, как Дымов чистит дорожки, и шептались, а потом старший, Кирилл, подошел и с очень хитрым видом спросил:
— Вадик, а ты совсем не боишься тут один ночевать?
— Совсем, — ответил Дымов не разгибаясь.
— Да нет, я не про бандитов. С ружьем чего бояться…
У Дымова не было лицензии частного охранника, но хозяин сделал ему охотничью лицензию и купил неплохой карабин. С тех пор мальчишек как магнитом тянуло в сторожку — посмотреть ружье. Дымова же раздражало вторжение на его территорию — единственное место, где он мог на время укрыться от суеты и назойливости гостей и хозяев. Впрочем, он никогда не забывал, что ни сторожка, ни ружье ему не принадлежат.
— Я про другое… — продолжил Кирилл, не дождавшись от Дымова ответа. — Я про призраков там… Про вампиров… Кого из ружья убить нельзя.
— Нет, вампиров я тоже не боюсь.
— Совсем? Нисколечко?
— Нисколечко.
— Слушай, — помолчав, сказал Кирилл, — а можно мы тогда у тебя в сторожке одну картинку повесим? Нам очень надо.
Дымов поморщился. Еще он любил чистоту, а дети шлепали по половикам в сапогах, даже не вытирали ноги у входа.
— Повесьте, раз надо.
Что-то про картинку он уже слышал в этот день, родители девочки ругались с хозяевами. Детей утром нашли спящими в одной кровати на троих и расценили это как проявление сексуальности, хотя все трое уверяли, что им просто было страшно из-за картинки. Дымов не прислушивался нарочно, но родители орали на весь дом, когда он возился с насосом. За хлопотным отъездом о картинке он успел забыть.
Пушистая зола с мягким стуком падала в жестяной поддон, взвиваясь облачками белой пыли. Дымов снова почувствовал навязчивое желание оглядеться — и тут понял, что? изменилось: не работало радио. Когда он выходил за дровами, приемник потихоньку что-то наигрывал. Он не стал подниматься: неторопливо нарвал бересты с полешек, уложил в топке дрова, подмел мусор и, только когда растопил печку, подошел к приемнику и пошевелил вилку в розетке. Музыка заиграла снова, но стоило отпустить руку, приемник замолчал. Ничего удивительного — вилка была ненадежная, разболтанная. Дымов слегка погнул ей рожки, и приемник стал работать лучше прежнего.
В печке загудел огонь, зашумела вода в чайнике, и непогода за окном перестала тревожить, даже наоборот, добавила вечеру уюта и покоя. Дымов поужинал вермишелью с сосисками и, чтобы не уснуть за ноутбуком, выпил чашку крепкого кофе.
Письменного стола в сторожке не предусматривалось, только небольшой кухонный, и Дымов, приученный не работать там же, где ест, просто пересел на другую его сторону, лицом к стене со старым потрескавшимся зеркалом.
Вот тогда он и увидел «картинку», которую дети повесили ему на стену. В зеркале. И даже усмехнулся про себя: smile dog, «смертельный файл» — знаменитая на весь Интернет улыбка хаски, он видел ее еще в армии и уже тогда посмеивался над теми, кто забивает себе голову подобной ерундой. Но детям простительно. Спастись от хаски можно, только распространяя ее портрет среди других людей, вот они и «распространили».
***
— По-моему, все это полная чушь. Я вообще не вижу смысла в этой проверке. — Человек в синем свитере ритмично постукивал карандашом по столу, рассматривая изображение с веб-камеры.
— Я так и сказал твоему начальству. Мне ответили: «Береженого бог бережет».
— Я думаю, два-три случая еще отследят, и если никаких эксцессов не будет, плюнут.
— А если будет? — настороженно спросил его собеседник.
— А если будет, то и проверять начнут по-другому, как следует. Хотя по мне, нечего там проверять… Знаю я все про эти смертельные файлы. Детский сад,
— ответил человек в синем свитере.
— Это из-за того японского мультика, который приступы эпилепсии вызывал. Тогда поначалу тоже никто не верил, что это по-настоящему опасно, смеялись только. Теперь на воду дуют.
Человек в свитере помолчал и продолжил:
— Хороший испытуемый попался… Уравновешенный, флегматичный и, похоже, без особенного воображения.
— Не обольщайся. Этот тип людей внушению как раз очень подвержен. В толпе цыганки выбирают именно таких.
— Не думаю, что этот Вадик хоть чем-то похож на рефлексирующего эмобоя. А то ударился бы в истерику, и доказывай потом, что это самовнушение.
***
Дымов добросовестно составил план реферата. Ночью, пока работает модем, надо набирать как можно больше материала, а вычитывать его можно и днем, когда не будет клонить в сон. Но Дымов так не мог, хотя и сам понимал, что слишком много времени тратит на ерунду — никто его реферат читать не станет. От шевелящихся по сайтам грудей, животов и задниц рябило в глазах, так же как от обширных бессмысленных текстов, и время от времени он поднимал взгляд на стену, видел в зеркале себя и довольную глупую морду хаски — ночного кошмара впечатлительных девушек.
— Что смотришь, уродище? — Дымов подмигнул порождению фотошопа. — Сожрать меня хочешь?
Вообще-то по сравнению с двумя волкодавами хаски не казалась опасным зверем, несмотря на преувеличенные зубы. Дымов живо представил себе не картинку, а настоящую собаку за спиной, — это показалось ему неприятным, захотелось оглянуться, но он удержался. Маленькие, неестественно высоко и близко посаженные глазки не мигая глядели из зеркала, и от этого навязчивого взгляда начала болеть голова. Впрочем, от ночных посиделок за монитором у Дымова всегда болела голова… И от кофе на ночь тоже.
Он зевнул и вернулся к реферату, заставляя себя думать о науке культурологии. Хаски продолжала смотреть из зеркала не мигая, наглая и уверенная в своей значительности. Подумалось, что она терпелива и спешить ей некуда.
Не меньше часа Дымов вчитывался в умные бессодержательные слова готовых рефератов, тщетно стараясь сосредоточиться и понять, что же этими словами сказано. Нарисованная собака мешала сосредоточиться. Он намеренно не поднимал глаз, но и боковым зрением ловил пронзительный плотоядный взгляд. И смотрела собака не только в лицо, но и в спину. Боль поднималась в голову от позвоночника, стучалась в затылок и давила на глаза изнутри.
И стоило только поймать хоть какую-то полезную мысль в грудах словесного мусора, хоть немного продвинуться в работе, как в голове тут же вспыхивало: хаски! Дымов морщился, кривил губы, тщетно пытаясь посмеяться над самим собой, и с трудом возвращался к делу.
От печки давно струилось спокойное и приветливое тепло, но он никак не мог согреться — то ли простыл днем на ветру, то ли в сторожке в самом деле было холодно. Настоящий жар печка отдает потом, когда закрыта труба…
Огонь уже не гудел, и пора было поворошить угли и прибавить два-три полешка, но стоило подумать об этом, как между висков что-то больно лопалось: хаски! Словно неподвижность была залогом безопасности, а стоило подняться…
Дымов фыркнул и поднялся, нарочно поглядев на картинку, — взгляд хаски окатил его холодом, неподвижная глумливая улыбка пообещала продолжение…
Просто ночь не его время. Ночью в голову всегда лезут глупости, и жизнь, такая простая днем, превращается в сплетение сна и реальности. И ветка стучит по крыше… Дымов достал из буфета две таблетки анальгина и запил их, зачерпнув воды ковшиком, — вода была ледяной, несмотря на то что принес он ведра еще утром. Хаски смотрела с улыбкой: ну-ну…
***
— Что скажешь, психолог? — спросил человек в синем свитере.
— Я не психолог, я психиатр, — сквозь зубы проворчал его товарищ — по-видимому, не в первый раз. — По-моему, эта картинка ему до лампочки.
— А зачем он пил таблетки?
— Он пил что-то очень дешевое, анальгин или аспирин. Может, голова у него болит — погляди, он же того и гляди уснет. Я вчера, то есть сегодня, в шесть утра спать ложился, а он в это время уже встал.
— Он с ней заговорил, ты заметил?
— Ну и что? Люди, которые много времени проводят в одиночестве, часто говорят сами с собой вслух.
***
Дымов открыл печную дверцу — в лицо хлынул восхитительный сухой жар, и не хотелось возвращаться к ноутбуку. Ярко-оранжевые угли горели ровным пламенем, на которое можно смотреть бесконечно долго, и завораживали не хуже назойливого взгляда с картинки. Анальгин еще не начал действовать, но от тепла и неподвижности головная боль притихла, потянуло в сон. Может, модем будет работать и днем? Выходные кончились, геймеры уехали в город…
Хаски! Мысль разогнала сонливость, обернуться захотелось мучительно, словно от этого зависела жизнь. Словно по линолеуму царапнули собачьи когти, а до броска на неприкрытую шею осталась секунда… Дымов встряхнулся и хотел подбросить в печку дров, но неожиданно подумал, что проклятая картинка не даст ему ни заняться делом, ни спокойно уснуть. Всему виной ночь… Днем Дымову ничего подобного в голову бы не пришло, а тут простое решение созрело само собой: гори она, эта хаски, синем пламенем.
Сиреневый огонек пробежался по углям, словно подтверждая правильность выбора. Дымов не видел картинки и не стал оглядываться, но волна осязаемой злобы покатилась на него с двух сторон: и со стены, где висела картинка, и из зеркала. И если раньше присутствие хаски только раздражало и мешало, то теперь стало по-настоящему жутко.
Это ночь… И ветка по крыше стучит… Дымов решил, что не боится собак, тем более нарисованных. И для того чтобы сорвать картинку со стены, не нужна даже твердая решимость — довольно преодолеть лень и нежелание уходить от теплой печки. Он поднялся, потянувшись — чтобы избавиться от ощущения полуяви-полусна, — шагнул к стене и легко поддел картинку пальцем. Так, чтобы он не приближался к зубам, иначе…
Нарисованные собаки не кусаются. Дымов усмехнулся, сдернул картинку со стены вместе со скотчем и вернулся к печке. И не о чем было думать, незачем рассуждать — это ночь, она искажает реальность, и бухающее в висках сердце не умеет говорить: «Не надо, не делай этого, будет только хуже». Дымов помедлил и сначала присел на табурет — словно эти секунды могли что-то изменить, — а уже потом небрежно кинул распечатку в огонь.
Хаски улыбалась. Из топки веяло холодком — расчетливая ярость всегда холодна. И ее улыбка не сулит ничего хорошего. Дымов ощутил, как кровь отливает от лица, как головная боль сменяется головокружением, немеют руки. Синий с зеленым огонек охватил плотную фотобумагу, изображение темнело, и хаски не исчезала, не сгорала, а пряталась в темноте.
Дымов поворошил угли, картинка рассыпалась в прах — и тогда вдруг стало жарко, так жарко, что на лбу выступил пот.
***
— Если бы эта картинка была хоть сколько-нибудь опасна, он бы ее так просто не сжег, — поморщился тот, кто назвал себя психиатром.
Человек в свитере растянул губы в улыбке:
— А ты допускаешь, что картинка может быть опасной?
— Мозг человека не так хорошо изучен, как хотелось бы. Но в рамках современных научных знаний — нет, не допускаю.
— А здорово было бы через такие картинки воздействовать на людей. Это же какие деньги можно сорвать, на рекламе, например. — Вряд ли человек в синем свитере говорил серьезно, но его товарищ все равно презрительно скривил лицо.
Оба помолчали, и человек в свитере снова заговорил первым:
— Объективности ради замечу, что картинка его раздражала.
— Эта мерзость и меня раздражает. К тому же парень — чистоплюй. Из тех, знаешь, кого возмущают расстегнутые пуговицы и неровно растущие кусты. Ты видел, он подметал щепочки перед печкой? Он и сейчас подметет, и оставшиеся дровишки приберет.
— К чему это ты?
Психиатр пожал плечами:
— Картинка висела криво, скотч на стенке — это неэстетично. Он мог сжечь ее из-за этого — как мусор.
Человек в свитере усмехнулся и подмигнул собеседнику:
— Посмотрим дальше, может, у него сейчас припадок начнется. Пил же он таблетки…
***
Дымов сложил оставшиеся поленья за скромный кирпичный щит и подмел мусор. Жарко — это от анальгина. От чая с малиной тоже бросает в пот…
Реферат по культурологии не начал двигаться быстрей, несмотря на то, что головная боль почти отпустила. Ветер не стихал, за окном в свете уличного фонаря раскачивались тяжелые еловые лапы-метелки, и Дымову померещилось, что у ворот кто-то есть. Он был бы рад задернуть занавески, чтобы движение за окном не отвлекало его от дела, но занавесок в сторожке не предполагалось.
Даже если кто-то двигался по улице вдоль забора, волкодавы заходились лаем, а проникнувшего ненароком во двор, без сомнений, порвали бы на клочки. Летом Дымов не столько охранял хозяйское добро, сколько следил, чтобы во двор по глупости не залезли мальчишки, — страшно подумать, чем могла бы для них обернуться эта невинная шалость. Он не сомневался, что чужое присутствие ему лишь примерещилось.
Но не лай — заунывный вой раздался ему в ответ… Он был еле слышен сквозь двойной стеклопакет и бревенчатые стены, но от этого показался еще более странным и жутким. Дымов жил в сторожке второй год и ни разу не слышал, чтобы волкодавы выли. Может быть, и на них действовала погода? Впрочем, это была не первая ветреная ночь за две последние зимы…
Собачий вой вызывает у людей если не страх, то тревогу. Волкодавы не станут выть просто так, они сыты, привычны к морозу и не сильно скучают по своему хозяину в его отсутствие. Дымов решил, что платят ему деньги именно за это, — стоит проверить, все ли в порядке во дворе. Может, в доме начинается пожар и собаки чувствуют опасность… Он сунул ноги в галоши, накинул ватник и толкнул дверь на улицу, стараясь захлопнуть ее за собой побыстрей, чтобы не уходило тепло.
Колючий морозный ветер охладил лоб, жалобный вой волкодавов взял за душу холодной зимней тоской… Дымов огляделся — обе собаки сидели возле калитки в вольер, под тусклой лампочкой. Две морды тянулись вверх, две глотки с надрывом выталкивали в небо душераздирающие звуки, судорожно вздрагивали собачьи тела, шевелилась вздыбленная шерсть на загривках…
Дымов свистнул, и собаки, сперва не заметившие его появления, вскочили на ноги, но не отошли от вольера, а повизгивая повернулись к калитке — просили впустить. Вообще-то в вольер их надо было отправлять если не силой, то хитростью, собакам не нравилось сидеть взаперти.
— Чего такое? — спросил Дымов, не очень надеясь на ответ.
Они заскулили щенками, нетерпеливо переминаясь на передних лапах, но Дымов и не собирался открывать им калитку. Может, в самом деле пожар? Или утечка газа?
Он вернулся в сторожку за ключами, а когда снова вышел во двор, волкодавы уже поджидали его у двери. Однажды хозяин сказал, что по мордам этих собак невозможно понять их настроения, Дымов тогда не стал спорить, но никак не мог с этим согласиться — сам он всегда видел, о чем они думают и чего хотят. И теперь не возникало сомнений: они беспокоились, если не сказать боялись. Здоровенные и свирепые звери тоже чувствуют страх. И когда волкодавы не пошли за ним к большому дому, Дымов еще сильней уверился в том, что там не все в порядке.
Расчищенные утром дорожки замело, в галоши набился снег. Подвесной фонарь над крыльцом раскачивался от ветра, все вокруг шевелилось, шаталось и колыхалось — и мерещилось, что рядом кто-то есть: таится в движущихся тенях, прячется за шумом леса.
Электричество в большом доме выключили еще днем, но довольно было заглянуть туда и принюхаться — не пахнет ли газом или горелой проводкой. Дымов, повозившись с ключами, раскрыл дверь и постучал ногами по коврику при входе, стряхивая снег. Ему сразу почудилось, что в доме кто-то есть, но виной тому был движущийся свет, падавший из окон и открытой двери. Дымов пожалел, что зашел через гостиную: стоило обогнуть дом и включить рубильник на щите у черного хода. Впрочем, волкодавы вряд ли испугались бы воров. Но кто же знает, может, уже изобрели какой-нибудь специальный спрей, отпугивающий собак…
Лязгнула дверь, смолк шум ветра, только тени с улицы скользили по паркету. А в глубине дома отчетливо скрипнула половица. Только тут Дымов подумал, что напрасно не взял с собой ружье — слишком понадеялся на волкодавов. Фонарик не взял тоже, но он никогда его не брал — не любил.
В доме не пахло ни газом, ни дымом, слегка тянуло тухлым, словно где-то за шкафом умер хомячок. Формально проверку следовало считать законченной, спрей для собак — это полная ерунда. Дом был заперт, собаки бегали по участку, никто не мог проникнуть сюда незаметно. И Дымов уже повернулся к двери, когда за спиной по паркету что-то клацнуло. И звук этот трудно было с чем-то перепутать: так цокают по полу собачьи когти.
Хаски…
Мысль обдала холодом с головы до пят, даже колени дрогнули. Дымов медленно оглянулся, уверенный, что в темноте увидит гадкую улыбку нарисованной собаки. И в ту минуту предположение не показалось ему ни смешным, ни абсурдным.
Нет, никакой собаки он не увидел, тем более нарисованной. Но услышал удалявшиеся собачьи шаги, так хорошо различимые в тишине.
***
— Что ему ночью на улице делать? — спросил человек в синем свитере.
— Мало ли. Он все-таки сторож. Может, услышал что-нибудь. А может, ему положено время от времени обходить двор.
— Зачем он тогда возвращался?
— Что-то забыл, наверное, — пожал плечами психиатр.
— А может, ему что-то за окном привиделось? Ты не допускаешь такого? Он в окно смотрел.
— Ему положено смотреть в окно. Не вижу в этом ничего странного. И я не заметил никакой тревоги или страха. Может, он вышел по нужде.
— Его слишком долго нет.
— Не слишком.
***
Дымов собирался выбросить из головы кошмар, достойный пионерского лагеря, и вернуться в сторожку. Он уже протянул руку к двери, но тут в глубине дома раздался тихий стон со всхлипом, а потом детский голос:
— Вадик?.. Вадик, это ты?
— Кирилл? — переспросил Дымов. Мальчишку волкодавы ни за что не тронули бы, на охрану детей собак натаскивали специально приглашенные инструктора. Но как он тут оказался? И откуда у него ключи? Впрочем, ключи Кирилл мог стащить у отца.
Ответа не последовало, и Дымов пересек гостиную, направляясь к кухне, откуда, скорей всего, и слышался голос.
— Кирилл! — позвал он на всякий случай.
Но вместо ответа услышал отвратительное чавканье, которое тоже было ни с чем не перепутать: с таким звуком собаки едят мясо, Дымов слышал это ежедневно.
— Кирилл? — чуть громче окликнул он мальчишку, но ответа не получил.
Гостиная худо-бедно освещалась и уличным фонарем, и лампой над крыльцом, впереди же маячила лишь полная темнота. Дом строили в новомодной манере, на первом этаже не было дверей, только арки, и Дымов помедлил, прежде чем повернуть в кухню — надеялся, что глаза привыкнут к темноте.
Сначала тьма показалась ему непроглядной, лишь посреди кухни, на полу, угадывалось какое-то движение. Чавканье смолкло вдруг, и вверх, словно умоляя о помощи, взметнулась детская ладонь, светлая и от того видимая в темноте. А потом хаски подняла голову: сверкнули маленькие глазки, сквозь мрак проступил белый рисунок на ее морде — совсем как на картинке. Она поглядела на Дымова и улыбнулась. Победно.
Дымов не подумал, как нелепо происходящее, как похоже на кошмарный сон. На его глазах собака загрызла ребенка, а он не успел ничего сделать, даже не попытался его спасти. Медлил и чего-то ждал. Может быть, еще не поздно? Но, ударив хаски кулаком в нос, он предполагал, что рука провалится в темноту. Или наделся на это. Потому что лучше бы происходящему быть сном или видением…
Рука в темноту не провалилась. Костяшки пальцев врезались во что-то холодное и влажное, скользнули по зубам, обдирая кожу, — странно-податливое, расслабленное тело собаки беззвучно отлетело к мойке и шмякнулось на пол. Будто это была мертвая собака. И снова пахнуло дохлым хомячком.
Дымов присел на одно колено и пошарил рукой по полу — там было пусто. Но тут же из угла раздался голос Кирилла:
— Вадик, ты прости. Мне хаска так велела. Я не мог ее не послушать.
Бледное неподвижное лицо выступило из темноты.
— Она… ничего тебе не сделала? — спросил Дымов, отступая в сторону не столько от собаки, сколько от мальчика.
***
В кармане психиатра заиграл телефон, он снял трубку, долго кивал, повторяя: «Понятно», а потом сказал:
— Дай им по полтаблетки родедорма и оставь в комнате ночник. Можешь посидеть с ними, пока они не заснут… Ничего страшного нет, уверяю.
Он выслушал ответ и сказал раздраженно:
— Ну и убери свою Жульетту, раз дети ее боятся.
Он отсоединился и ответил на вопросительный взгляд человека в синем свитере:
— Дети не могут уснуть, мать беспокоится. Кирилл собирался поехать на дачу, но его вовремя отправили обратно в постель.
Человек в свитере взглянул на собеседника неуверенно, если не сказать — удивленно.
— При том, что я не верю в смертельные файлы, мне кажется, это как-то… рискованно… После того, что произошло с братьями Радченко… Есть же не только внушение, но и самовнушение, а ты предлагаешь лишь оставить им ночник… Может, матери от них лучше не уходить?
— Братья Радченко — редчайший случай в моей практике, если не сказать — единственный. И произошедшее с ними вовсе не говорит, что с братьями Витковскими произойдет то же самое. К тому же я наблюдал за ними всю прошлую ночь — ничего экстраординарного. И… — психиатр улыбнулся, — Они же выполнили условие — распространили, так сказать, картинку…
— Ты это серьезно? Про условие?
— Что значит «серьезно»? Выполненное условие должно успокоить их, а не меня. — Он зевнул. — Интернет-легенда гласит, что хаски из окна выбросил ее хозяин. При падении ее морда разбилась об асфальт и приобрела эту чудовищную улыбку. Теперь хаски мстит людям за свою смерть. Это полароидное фото найдено в квартире хозяина после его смерти. Кто его сделал — неизвестно.
— Таких историй о бедных несправедливо убитых призраках я слышал сотни, от «Черного кота» до «Звонка». — проворчал человек в синем свитере. — Да, еще «Медведь — липовая нога». Жаль, фотографий не осталось.
***
— Она перегрызла мне горло, — спокойно ответил Кирилл. — И тебе тоже перегрызет.
Дымов не успел задуматься над его ответом — возле мойки зашевелилась собака. Наверное, надо было бежать с этого места. Хотя бы в гостиную, где хоть немного света. Но, оглянувшись, Дымов увидел в проходе бледное лицо мальчика.
— Верней, не совсем она, — продолжил тот, делая шаг навстречу Дымову. — Хаска может вселяться в кого угодно. Мне, например, перегрыз горло мой младший брат. Ночью, когда все спали.
— Сережка? — задохнулся Дымов.
— Почему Сережка? Моего брата зовут Андрей. Это за то, что мы никому не послали smile dog.
Это не Кирилл. Соображал Дымов плохо, видел в темноте еще хуже. Мальчик только напоминал Кирилла, но не более.
Хаски села возле мойки и широко улыбнулась. На секунду Дымов почувствовал себя загнанным в угол, одиноким и беспомощным, безоружным. Мальчик сделал два шага назад и сел на пол, на его лицо упал тусклый свет, и Дымов увидел еще одну улыбку хаски — на его шее.
Нельзя поворачиваться к собаке спиной, тем более нельзя от нее убегать. Пусть это ненастоящая, несуществующая, нарисованная, выдуманная собака — нельзя подставлять ей шею. И лучше бы у выхода в гостиную сидела она, потому что ударить ощерившуюся собаку можно, а ребенка… Нет, Дымов не мог ударить ребенка, не мог даже оттолкнуть.
— А тебя загрызут волкодавы. За то, что ты сжег картинку, — сказал мальчик. — Хаска им велит, и они тебя загрызут.
Хаски кивнула с улыбкой.
Дымов не любил, когда его пугают. Это вызывало в нем раздражение, а не страх. Он пожал плечами, пробормотал «посмотрим» и шагнул к выходу из кухни. Мальчик не шевельнулся, лишь приподнял подбородок, отчего улыбка на его шее стала еще шире. Но хаски движение Дымова не понравилось — он услышал угрожающий рык и резко оглянулся.
Эта нарисованная тварь не давала ему покоя в самый долгожданный из вечеров! Она еще в сторожке надоела ему так, что он сжег ее изображение!
— Ты еще и рычать на меня будешь? — спросил Дымов, глядя в маленькие дурные глазки.
Пожалуй, он не мог точно сказать, на что злиться сильней: на нарисованную собаку или на свой собственный страх перед ней. Он натянул рукава ватника на пальцы и двинулся на хаски. Настоящая, живая собака отступила бы, испугалась, хаски же только подалась вперед. И улыбка ее перестала быть улыбкой, превратившись в жуткий оскал. Не злостью — холодной яростью дохнуло на Дымова, волнами покатилась спокойная уверенность зверя в своей непобедимости. Но и Дымову было не занимать спокойствия и уверенности.
Он ударил сверху вниз в тот миг, когда хаски прыгнула вверх, целясь зубами в горло. Собака мешком свалилась к его ногам… Дымов не ожидал столь легкой победы, но решил ее закрепить, ухватив хаски за загривок, — под рукой разъехалась покрытая шерстью плоть, это была не собака, а гнилой вонючий труп собаки…
— Думаешь, испугаюсь и отпущу? — процедил Дымов сквозь зубы. — Не дождешься…
От входа вдруг раздался шум ветра, потянуло холодом — будто открылась дверь. Дымов глянул в сторону гостиной — мальчика не было в проеме, зато по паркету осторожно клацнули собачьи когти. Волкодавы…
Они шли через гостиную медленно и неуверенно, не привыкли к такой бесцеремонности — разгуливать по хозяйским апартаментам. Но Дымов словно видел их опущенные к полу головы, взгляды исподлобья — они не просто приближались, они подкрадывались к добыче. И добычей их был он, Дымов.
Расползающаяся плоть выскользнула из захвата, тело собаки шлепнулось под ноги, и Дымов отступил на два шага, задохнувшись запахом тухлятины.
— Это я открыл им дверь, — сказал мальчик, снова появляясь в проеме. — Мне так велела хаска.
— А своей головы у тебя нет? Ты только и можешь, что слушаться хаски? — проворчал Дымов, не думая о том, с кем (или с чем) разговаривает.
— Однажды я ее уже не послушался…
***
Человек в свитере снова взглянул на экран веб-камеры, на котором застыла неподвижная картинка пустой сторожки.
— Послушай, я хотел спросить. А ты правда осматривал младшего Радченко?
— Правда,
— ответил психиатр. — Меня сразу вызвали — я же штатный эксперт.
— И что? Он в самом деле сумасшедший?
Психиатр презрительно поморщился:
— Понятие «сумасшедший» слишком расплывчато, мне чаще задают вопрос о вменяемости. Но в данном случае я могу сказать совершенно точно: мальчик не просто невменяем, он психически болен. Давно и глубоко.
— Я правильно понял, что smile.jpg тут ни при чем?
— Не совсем. Понимаешь, такие вещи не вызывают болезнь, а лишь провоцируют ее проявление. Любой стресс может стать провокацией. Однако это не повод запретить интернет-страшилки. Мы в пионерских лагерях тоже рассказывали друг другу страшные истории. Андрей Радченко — исключение, а не правило.
— Он действительно зубами перегрыз горло родному брату? — Человек в свитере с сомнением посмотрел на собеседника.
— Действительно.
— Но это же физически невозможно…
— Три дня побудь в психушке санитаром — и поймешь, что возможно и не такое.
***
Если бы не появившийся не вовремя мальчишка, Дымов успел бы прикрикнуть на волкодавов, пока они не совсем освоились в хозяйском доме.
— Хаш! — гаркнул он кобелю. — А ну-ка вон отсюда!
И без того неуверенные шаги замерли, но лишь на несколько секунд. Дымов знал три команды, которые собаки понимали лучше остальных: «так», «куда» и еще одну, нецензурную. Он испробовал все три, но собаки не остановились.
А хаски уже сидела возле мойки и улыбалась.
— Они все равно тебя загрызут. У них с хаской собачье братство, — сказал мальчик. — Люди убивают собак, а собаки в ответ убивают людей.
В проеме появился темный силуэт волкодава — тот низко пригибал голову и дыбил загривок.
— Хаш! Иди на место, — велел ему Дымов и шагнул вперед. Ни одного шага теперь нельзя было сделать назад, волкодав расценит это как отступление.
Кобель ощерился, в темноте блеснули его белоснежные зубы — еще одна улыбка хаски. Хола остановилась позади него и тоже показала клыки. Хаски смотрела на Дымова в полном удовлетворении.
— Хашка, ты что? Хочешь, чтобы я тебя убил? — спросил Дымов скорей с горечью, чем с угрозой.
Собаки не понимают горечи. Они признают только силу. И волкодав весом в три четверти центнера — не легкая лайка, к тому же мертвая. К тому же нарисованная…
На стене кухни висели сковородки, но все как одна легкие, тефлоновые. Дымов любил старые добрые чугунные, и такая сейчас очень пригодилась бы. Он пошарил рукой по разделочному столу, но ничего тяжелого, конечно, не нащупал. Только подставку для ножей. Ножи у хозяев были отменные, из какой-то очень прочной стали, и Дымов взял в руку самый большой. Не хотелось защищаться ножом, лучше бы нашлось какое-нибудь другое, несмертельное оружие…
— Хаш, иди на место, — повторил он и сделал еще один шаг вперед.
Кобель зарычал — такой его рык Дымов про себя называл «тигриным»: Хаш приоткрывал пасть, как лев или тигр. И рычал не только на выдохе, но и на вдохе.
— Хашка, дурак… Я же тебя зарежу…
Рык стал еще громче, но волкодав немного подался назад. Для броска? Или от испуга? Дымов перехватил нож крепче и удобней, поставил ноги шире — Хаш запросто собьет с ног, если кинется. И галоши — не лучшая обувь для такого случая.
Дымов забыл о хаски, слишком велика была разница между нею и волкодавами. Он не ждал броска сбоку и не успел отдернуть руку, когда на кулаке, сжимавшем нож, сомкнулись неправдоподобно тяжелые челюсти — будто захлопнулся медвежий капкан с мощной пружиной. Хрустнули кости, нож со звоном прокатился по полу, а челюсти не разжимались. Хаш метнулся вперед черной тенью, закрывшей едва брезжащий из гостиной свет.
***
— По-моему, его нет слишком долго. — Человек в синем свитере привстал и прошелся перед столом. — Может, он там на суку? повесился?
— Всего десять минут, — пожал плечами психиатр, глянув на часы.
— Да? Мне показалось — гораздо больше.
— Ну двенадцать.
— А во дворе камер нет?
— Есть. И в доме есть, только там электричество выключено. И к нам сигнал все равно не поступит, запись можно посмотреть только оффлайн.
***
У волкодавов нет хватки, они рвут свою жертву короткими укусами, и зубы их пострашней, чем у бойцовых пород. Собачье братство? Союз собак против людей? А еще у волкодавов вес… Они ломают волков, как медведи, наваливаясь сверху. Говорят, силуэт волка запечатлен в генетической памяти волкодава; даже тот из них, кто никогда в жизни не видел волка, узнает его в один миг.
Бросок Хаша был точным и смертоносным. Клык вспорол глотку хаски, лапы толкнули вперед безвольное мертвое тело и пригвоздили к полу, переламывая ему позвоночник. И если бы это была не мертвая хаски, живой бы она не осталась.
Если бы это была не мертвая хаски, ее голова не оторвалась бы от тела с такой легкостью… Дымов с секунду смотрел на голову собаки, сжимавшую его руку мертвой — по-настоящему мертвой! — хваткой. В распахнутые глазки, полные холодной ярости. Он почти не ощущал боли — она существовала будто бы отдельно от него, как и страх. Умом понимал, что должно быть больно и страшно, но не чувствовал ни того, ни другого.
А хаски продолжала улыбаться, рука Дымова сделала собачью улыбку только шире.
— Я начинаю думать, что твой хозяин был прав, когда выбрасывал тебя в окно… — усмехнулся Дымов и изо всей силы шарахнул рукой по разделочному столу. Пожалуй, это в самом деле было больно, соскользнувшие с ладони зубы пропороли глубокие борозды — голова прокатилась по мраморной столешнице и с тяжелым стуком упала на пол, в темноту.
В проеме, что вел в гостиную, стояла Хола, обнажившая клыки, и нацелены они были на мертвого мальчика, не давая тому шевельнуться. В тишине что-то часто капало на пол, и Дымов не сразу понял, что это кровь с его руки. Он обмотал ее кухонным полотенцем, которое сдернул с крючка по дороге в гостиную, — ему хотелось побыстрее сделать то, что следовало сделать с самого начала: пройти к черному ходу и дернуть рубильник.
Он думал, что свет избавляет от кошмаров, делает невидимое видимым… Он ошибся. Потому что когда он вернулся к кухне, Хола так и стояла оскалившись, пристально глядя в пустое пространство перед собой. Довольный Хаш сидел посреди кухни и… улыбался. Только ничего странного или страшного в его улыбке не было — нормальная собачья улыбка.
Дымов посмотрел туда, куда уставилась Хола, и сказал:
— Может быть, собаки любят нас сильней, чем родные братья…
Он подошел к волкодаву и присел перед ним на одно колено.
— Спасибо, Хашка… — голос дрогнул почему-то, и Дымов поспешил обнять пса за шею. — Прости, что я плохо о тебе думал. Убить тебя хотел…
Хаш ответил ему горячим и шумным дыханием в ухо, с длинного языка за шиворот упала капля слюны. Но волкодав вдруг спрятал язык и приподнял верхнюю губу, повернув морду туда, куда в темноте упала голова мертвой хаски. И тогда Дымов понял, что? было не так в ее улыбке: собаки улыбаются с высунутым языком.
А еще говорят, что силуэт лайки очень похож на волчий силуэт…
***
Рваная рана на руке не исчезла от того, что зажегся свет. Дымов облил ее зеленкой и перевязал — в кухне была хорошая аптечка. И дал себе слово, что в восемь утра пойдет в поликлинику, сделает прививки. Но какие прививки нужны в случае укуса мертвой собаки, он не мог даже предположить и решил сказать врачу, будто собака перед этим грызла падаль.
Кровь, накапавшая на пол, не пропала тоже — пришлось протереть пол. Дымов не стал выключать рубильник, просто погасил свет, выходя из большого дома. Волкодавы шли рядом с ним, Хаш время от времени оглядывался и огрызался, а Хола крутила головой по сторонам, словно высматривала опасность.
И, конечно, Дымов вынес им пачку сосисок, спрятанную в морозилке. И, конечно, они слопали сосиски с радостью и аппетитом. Но ни Дымов, ни собаки не думали, будто это плата за верность и преодоление страха.
Дымов сел за ноутбук с единственной целью: нужно было сообщить кому-то об опасности, исходящей от smile dog. Модем шустрил, форумы, где обсуждали улыбку хаски, нашлись без труда. Дымов полистал их немного и понял: его сообщение здесь ничего не изменит. Десятки косноязычных подростков рассказывали о выдуманных встречах с хаски, и каждый старался превзойти товарищей, накручивая на свои выдумки несуществующие подробности. Рассказ Дымова смотрелся бы здесь бледно и никого бы не напугал.
Он собирался позвонить хозяевам, предупредить, чтобы не оставляли детей одних. Но представил, как объяснит свое предупреждение, и догадался, что его немедленно уволят. Потому что сумасшедшие охранники не нужны никому.
Рука с каждой минутой болела все сильней, мешала думать, и он выпил еще две таблетки анальгина. Очень хотелось лечь в постель — просто отдохнуть и согреться. И Дымов отложил все предупреждения до утра, когда прояснится в голове, когда о произошедшем можно будет подумать трезво. Когда ветка перестанет стучать по крыше.
Ему снилось, как в темной кухне большого дома обезглавленное собачье тело поднимается на ноги и вслепую, пошатываясь и натыкаясь на углы, идет искать свою голову.
***
— Ты не видел, что у него с правой рукой? Мне не показалось, что на ней бинт? — спросил человек в синем свитере, глядя на веб-камеру.
— Я не заметил. Но можно в записи как следует посмотреть.
— По-моему, он ложится спать. Ну точно. Согласись, если бы эта картинка в самом деле что-нибудь внушала, он бы так спокойно за ноутом не сидел и так просто спать не завалился.
— Я тоже так считаю, — согласился психиатр.
— А может, он пошел и кого-то загрыз. Как младший Радченко, — посмеялся человек в свитере.
— Не думаю. Это вполне уравновешенный человек. Скорей всего, психически здоровый. Завтра по сводке проверим, если ты сомневаешься, — психиатр улыбнулся. — Опять же, можно посмотреть записи с камер в доме и во дворе.
— Можно и посмотреть, — зевая, ответил человек в свитере. — Я тоже пойду подремлю часок. Буди меня, если что.
Прежде чем выйти из кабинета, он успел зевнуть еще раза два. Дверь за ним захлопнулась, и психиатр потянулся к мобильному телефону.
На его звонок долго не отвечали, но в конце концов кто-то снял трубку.
— Кирилл? — переспросил психиатр тихо. — Мне нужны ключи от вашей дачи, я подъеду. Прямо сейчас. Надо стереть записи с камер внутри дома, пока их никто не просмотрел. Так велела хаски.
Хаски улыбнулась и удовлетворенно кивнула из темного угла кабинета.
[1] Первая строка песни «Mein Herz brennt» группы «Раммштайн». С этих слов в ГДР начиналась детская передача «Das Sandmaennchen», аналогичная передаче «Спокойной ночи, малыши».
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Ирина Погонина. Яблочная история
Вечер, по-городскому шумный и привычно пахнущий бензиновой гарью, опускался на улицы. Легкие сумерки лежали пока в закоулках домов и под кустами жестко обстриженных парковых насаждений. Полновластно вечер царил только в подвалах многоэтажек, впрочем, оттуда он не уходил даже днем.
Юлька, серая подвальная крыса, чуя приближение ночи, осторожно высунула морду из приоткрытой двери и быстренько шмыгнула в темный угол. Она прижалась к влажной кирпичной стене и замерла, совершенно слившись с серым асфальтом. Выждав момент, когда рядом никого не было, крыса коротким броском достигла сквера и затаилась под кустом.
Маленький скверик в центре двора состоял из скудной детской площадки и нескольких скамеек, окруженных зеленой изгородью. Стриженные кусты перемежались деревьями неизвестных пород и вазонами с разноцветной петуньей.
Давным-давно Юлька была ручной домашней любимицей и привычно сворачивалась клубочком в теплых уютных ладонях хозяина. А, когда он внезапно и непонятно исчез, молодая крыса оказалась в подвале. Возможно, именно тесное знакомство с людьми помогло ей выжить в жестких и совершенно незнакомых условиях. Она быстро забыла прошлое. Все, кроме имени.
И еще, у нее осталась странная для крысы любовь к яблокам. Да, когда-то это лакомство подавалось ей ровными дольками, в специальной мисочке. А теперь она выискивала в помойке обрезки и подбирала брошенные огрызки. А недавно она неожиданно почуяла любимый запах из скверика. Юлька обнаружила, что там растет молодая яблонька. И на ней, в глубине листвы, зреет яблочко. Оно висело невысоко, но крыса не могла удержаться на тонких веточках. Поэтому, каждый вечер она приходила к дереву, в надежде найти упавшее лакомство.
Внезапно крыса замерла, практически распластавшись по земле. Рядом с ней остановились люди. Девушка быстро наклонилась, подняв упавший цветок, затем негромко сказала:
- Все, не провожай меня дальше.
- Хорошо, - спокойно и равнодушно произнес мужчина. – Ния, я забыл у тебя флешку, осталась в ноуте. Если будет возможность, передай через Витьку. На ней кое-что нужное.
- Хорошо, это срочно? А то, я собиралась…
- Нет, может обождать. Только постарайся до конца месяца. Ого, смотри-ка, – над ними зашелестели ветки, - яблоко. Не думал, что в городском дворе растут яблони.
Он протянул широкую крепкую ладонь, на которой, чуть покачиваясь, действительно лежало яблоко. Девушка, помедлив, нерешительно коснулась желто-зеленого бока, согретого в мужской руке. И, вдруг, вспомнила их первую встречу. Они познакомились на даче у друзей. Приехавших ребят попросили собрать яблоки – их много нападало в старом заросшем саду. Огромная двухведерная корзинка быстро наполнялась сочными краснобокими плодами. Те прятались в пожелтевшей траве, между редкими жгучими стеблями крапивы.
Ния забралась в самые заросли, к забору, а он, как привязанный, шел следом. И в какой-то момент их руки сомкнулись на одном и том же яблоке. Она смутилась, отдернула руку и вскрикнула, обрезавшись о траву. Потом он тащил в дом эту корзину, натужно краснея лицом и упрямо твердя, что совсем не тяжело. А она весь вечер не снимала с пальца его платок, хотя крохотная царапина быстро перестала кровить и совсем не болела.
Запах яблока напомнил мужчине утренний чай, который ему заваривала Ния. Она не признавала кофе, но очень любила фруктовые чаи. Утром приносила яблочный (с прозрачно-тонкими ломтиками, плавающими в золотисто-красном напитке). И каждый раз торжественно объявляла, что именно такой чай бодрит и делает утро добрым. Совершенно непоследовательно и не по-мужски сентиментально, он почему-то вспомнил, как однажды, в такое утро, с тихой радостью смотрел на нее и представлял, какие у них будут дети…
Но теперь они расстаются. Это решение пришло внезапно, после дурацкой ссоры. Он накричал, хлопнул дверью. А она всерьез обиделась, надолго замолчала. И в какой-то момент стало невозможно вернуться. Сегодня поставлена последняя точка…
Пришедшая следом мысль о том, что у нее, возможно, будут дети от другого, показалась чудовищной и нелепой. Его Ния и… другой! От накатившей злости он сжал руку, вместе с яблоком прихватив тонкие девичьи пальцы.
…И даже крыса чутким звериным ухом не слышала, как совсем рядом, в темном углу за дорожкой, переступили старомодные кожаные туфельки на низком каблуке. В самом деле, даже внимательный взгляд не смог бы разглядеть в неверных сумерках женский силуэт. Вот, разве что, изгиб рукояти зонтика, который использовался, как трость, да острый укол луча, отразившегося в круглых очках? Да нет, это всего лишь игра теней и блеск бутылочного осколка…
А ведь именно она вырастила это яблоко на тощей дворовой яблоньке и заставила привядший цветок выпасть из женской руки точно в нужном месте. Хватит ли этого? Она стояла, сжимая побелевшими пальцами изогнутую ручку зонтика, и просто ждала…
По ее недосмотру, много лет назад женщина, гордая и безрассудная, разошлась со своим счастьем. Наделав глупостей и страдая всю оставшуюся жизнь. Ее хранительница на короткое мгновенье выпустила из рук ниточку судьбы, и… повернуть обратно было уже нельзя. Но сегодня она не допустит той же участи для ее внучки.
…Ния тихо вскрикнула, ей стало больно:
- Извини, я… нечаянно. – Он разжал хватку, но не спешил отпускать знакомую руку. А потом наклонился и быстро поцеловал именно тот палец, что был поцарапан в день их знакомства. И она, не говоря ни слова, шагнула к своему подъезду, все так же держа яблоко вместе с его рукой.
Разочарованным взглядом Юлька проводила уходящих людей. Она поняла только одно, главное для нее, - яблока ей теперь не видать! Пора возвращаться в подвал, и она осматривалась, оценивая обстановку, выбирая удобный момент.
Женщина с зонтиком рассмеялась, облегченно и почти беззвучно, и сделала странный жест правой рукой: раскрыла ладонь и будто скатила с нее что-то незримое.
Крыса вначале отпрянула, сжавшись в комок, но, принюхавшись, вонзила острые зубы в яблоко, явившееся из воздуха, и шмыгнула с добычей в подвал.
Страница автора: https://vk.com/ipogonina59
Алексей Келин. Твари Яви, твари Нави
- Тварь… уйди! – еле слышно прохрипел старый князь. Его скрюченные пальцы бессильно скребли по жесткому вышитому покрывалу. В душной, натопленной комнате стоял тяжелый запах лекарских отваров, безумия и близкой смерти.
- Прости, батюшка, - сквозь слезы прошептала Мирушка и рванулась вон из горницы – к свежему, холодному воздуху, под проливной серый дождь, не смолкающий уже которую седмицу… Куда угодно, лишь бы подальше от давно сошедшего с ума отца! Не видя ничего вокруг, у двери она с размаху уткнулась в грудь только что вошедшего старшего брата.
Твердислав равнодушно придержал сестру за плечи, приподнял, как пушинку, и переставил в сторону, не сказав ни слова. Склонился над умирающим…
Старик еще что-то невнятно прохрипел, и горнице стало непривычно тихо. Пальцы иссохшей руки замерли.
- Князь Ратибор умер, - глухо прозвучал голос Твердислава. - Пусть будет легким его путь из Яви в Навь.
В углу, около печи, жалобно заскулил домовой.
Плохо разбирая дорогу из-за заливающих глаза слез, Мирушка выбежала из терема во двор, под нескончаемый ливень. Княжна запрокинула лицо к тяжелым тучам, придавившим Гнездовск мутным одеялом.
Пока она ухаживала за почти не приходящим в сознание отцом, была надежда – очнется, простит… надеяться больше не на что. Не придет в себя князь. К маме ушел, в Навь.
Княгиня умерла, рожая ее, но в том не было вины младенца! Ошибался отец!
Была вина – равнодушно молчали тучи. Дождь смешивался со слезами княжны, которую отец никогда не звал ласково – Мирушкой.
Говорили, пятнадцать зим назад он убивался по умершей жене, на дочку даже не глянул. Бросил – «Даримирой звать будут», и только. Нарек против обычая, не по бабке своей, имя дал чужое, колкое – «Дар Мира». Потому ли, что выжила она чудом? Или, что гораздо вернее, потому что не нужен был князю этот дар?
Перед ним дочь была виновата во всем. В светлой, пшеничного цвета косе – как у матери. В том, что почти не пригибается в невысоких дверях – как она. Даже серые глаза, чуть вздернутый нос – и это ставилось Даримире в вину.
«Ты убила ее и забрала ее красоту!» - год назад, в припадке безумного бешенства, кричал князь. Ему не дали задушить дочь, оттащили… Но Мирушка была уверена, что сегодня, будь у отца хоть капля сил, он снова попытался бы.
Повезло, что брат Твердислав давно и крепко взял власть в Гнездовском княжестве, отстранив безумного отца. Иначе не жить бы княжне.
А так - росла, как былинка в поле. Ни отцу, пока тот в своем уме был, ни брату до Мирушки дела не было. Племяниц маленьких, дочек Твердислава, мамки-няньки с рождения опекают, шага ступить не дают без пригляда. А Даримира вроде и своя, а вроде…
Сколько себя помнила, Мирушка хотела отцовскую любовь заслужить.
Рукодельничала – как все, только старательнее. Как подросла, стала лекарскому делу учиться – при дружине лекарь всегда нужен. Отец слушать не захотел, а брат только плечами пожал – дело доброе, давай. И отвернулся.
Как князь-отец заболел всерьез, Мирушка одна от него не отходила, все слова лекаря в точности исполняла. Думала – выходит батюшку, поймет он, что зря на дочку сердился…
Мирушка судорожно всхлипнула. Слезы жгли глаза, было трудно дышать. Княжне казалось, что одежда и волосы, да что там - она вся, до последней косточки, пропахла тяжелым духом горницы умирающего. Запахом вины и ненависти.
Она пошла прочь от терема, привычно огибая громадные лужи на раскисших улицах.
Встречные с сочувствием кланялись княжне, она кланялась в ответ, но не заговаривала – боялась, голос сорвется рыданиями. Новости быстро разносятся, и в Гнездовске уже знали о смерти старого князя.
Седой воевода, спешивший в терем, остановил ее. Княжна почитала его как деда, боярин всегда жалел сироту – не смогла пройти мимо.
- Постой, Мирушка, - пробасил он, - вижу, больно тебе, плачешь, хоть и скрываешься… ты приходи к нам, говорить будем. Но главное я тебе сейчас скажу, пока дух князя совсем в Нави не ушел. Ты прости его, умом он повредился. Мирушка, ты девка добрая, людям помогаешь, за это тебя в Гнездовске любят… Помоги и батюшке своему. Не проклинай его, не таи зла, а то трудно ему будет там, - боярин по-дедовски погладил княжну по голове. - Да и тебе здесь нелегко, - закончил он совсем тихо, со вздохом.
Мирушка кивнула. Слезы снова обжигали глаза. Кое-как выговорила: «Спасибо, боярин, приду потом…», поклонилась доброму деду и пошла дальше. Разговаривать было слишком больно. Лучше уйти подальше от стен детинца, за посад, пока слезы не кончатся.
Дома Гнездовска, казалось, съежились под промозглыми дождями. С соломенных крыш непрерывно капала вода, а у нерадивых хозяев сквозь худые связки соломы протекала в горницы.
Собаки попрятались от непогоды по будкам и не облаивали прохожих из-за заборов, только иногда грустно поскуливали. На непривычно притихшем торгу мало кто останавливался обменяться новостями. Люди старались подольше оставаться дома и пожарче натопить печь.
Дым из труб, будто примятый потоками дождя, стелился по городу – как будто мутно-серые тучи спустились к скользким бревнам намокших срубов.
Все в Гнездовске говорили об одном - если дождь не кончится, быть большому недороду. Не вызреют пшеница и рожь, а коли вызреет хоть что-то – так сгниет, мокрое, в амбарах. Как зиму переживем? И переживем ли? В прошлом году засуха была, кое-как протянули на старых запасах, но сейчас-то что делать?
Спрашивали у всех богов, но боги молчали. Приносили жертвы, плясками звали солнышко… Тщетно. Серый дождь все лил и лил.
За воротами грязь под ногами княжны сменилась мокрой травой. Подол летника цеплялся за кусты подлеска, стряхивая водопады капель. Мертвая, склизкая от дождя ветка упавшей сосны зацепила плащ. Под бесконечной моросью, сменявшейся монотонным серым дождем, не показывались ни птицы, ни звери. Вокруг Мирушки были только темные деревья, примятая каплями трава и скользкий мох.
Здесь, в лесу, вдали от деревянных мостовых и дымных печных труб, Мирушке всегда становилось чуть-чуть легче. Как будто дышалось свободнее. Лес был добрым, не то, что княжий терем, где она никому не была нужна – горожане и то больше любили княжну, чем родные. Но среди деревьев, на лесной траве Мирушка была совсем как дома.
Дома, которым княжий терем так и не стал…
Княжна шла к обрыву над полями. Говорили, что в незапамятные времена Перун ударил в холм огненным мечом, обрубив половину, и вместо пологой горки получился каменистый срез на семь саженей, за который цеплялись корнями несколько маленьких сосенок.
Внизу зеленел нескошенный луг. Нельзя косить под дождем, мокрая трава в стогу взопреет, сгниет.
На безлесной вершине дул холодный, промозглый ветер. Встав на самом краю обрыва, Мирушка распахнула плащ – сдуть кошмарный запах! Раскинула руки, чтобы ветру было проще подхватить затхлый дух…
Скользкая трава вывернулась из-под сапожек княжны. Она взмахнула руками, попыталась ухватиться за ветки – куда там! Мирушка рухнула вниз, вместе с комьями мокрой глины и небольшими камешками. Ломая ногти, она хваталась за камни обрыва, но соскальзывала, а мелкое каменное крошево летело за ней. На пару мгновений княжна зацепилась за маленькую сосенку…
- Спасибо! Держись, деревце, помоги мне!
Княжна услышала тихий треск. Корни спасительной сосенки стали чуть длиннее, медленно, неотвратимо показываясь из земли склона.
- Держись! Не надо!
Тщетно. Княжна скребла носками сапожек по обрыву, но только выбивала из него новые комки глины. Деревце трещало, не выдерживая, а больше схватиться было не за что. Княжна отчаянно вцепилась в пучок травы… И с криком упала вниз.
Земля под обрывом мягко приняла Мирушку в свои объятия. Как пуховая перина, как теплые руки… Княжна лежала на спине, с закрытыми глазами, и думала, что умирать совсем не страшно и не больно. Вдруг, встретившись в Нави, отец все-таки простит?
- Вот дурища! – услышала она надо собой скрипучий голос. – Вот дурища из дурищ! Ты чего, летать вздумала, что ли?
Мирушка открыла глаза. На крупном валуне, в паре шагов от нее, сидел лохматый полевик.
Княжна дернулась и попыталась отползти.
Полевиками – духами, рожденными в мире Нави и прежними хозяевами этой земли, в Гнездовске пугали детей: «Вот украдет тебя – и сожрет! А чтоб семья не искала, свое дитя в колыбель подкинет! И в лесу старших держись, а то утащит и съест! Хуже волка! Они от крови человеческой силу набирают!»
Люди полевиков почти истребили, но, случалось, пропадали запоздавшие грибники, или не возвращались гнездовцы с дальних покосов. Волки ли задрали? Полевики ли кровь выпустили на своем тайном капище?
Приподнявшись на локтях, княжна почувствовала, как страшно болят пальцы с переломанными ногтями и жжет ссадина на бедре. Увидела, что от падения подол рубахи стыдно задрался, тут же проворно вскочила, оправила летник, охнула от боли в ступне…
- Я что, жива? – вполголоса спросила она, выпрямляясь.
- Жива-жива, - хохотнул полевик, - чего тебе сделается, коли на землю упала? Вот на чистых камнях нам с тобой не поздоровилось бы, а тут порядок. Земля, она нас, полевиков, любит, не то, что этих, из домов с печками!
Полевик зло сплюнул.
- Это ты меня спас? – спросила Мирушка.
- Делать мне нечего, дурных девок спасать. – Полевик провел широкой ладонью по своей шевелюре, собрал волосы в пучок и выкрутил, выжимая мутную воду, - при такой поганой погоде чем меньше ртов, тем лучше… Э, девка, да от тебя дымом пахнет! К людям, что ли, ходила? Ну-ка, дай-ка я на тебя посмотрю…
Полевик сполз с камня и пошел к ней, подслеповато щуря глаза. Мирушка отшатнулась и опрометью кинулась бежать. Вслед ей несся мелкий, скрипучий смех полевика.
***
На следующий день Гнездовск провожал старого князя.
Едкий дым от погребального костра был везде. Стелился по земле, разметался ветром по буевищу, запутался в лапах елок и мутной серостью равнял землю с тучами. Влажные поленья горели с трудом, нехотя, огонь долго не хотел подступать к погребальной ладье.
Мирушка стояла рядом с братом, они оба были окутаны серыми клубами. У обоих слезились глаза – и никто не смог бы сказать, что это – плач по отцу или просто дым.
В гуле огня и треске искр она, как наяву, последний раз услышала голос отца: «Тварь…»
Княжна под корзном сцепила пальцы в знаке от нечистой силы. Грустно усмехнулась…
Недавно брат сказал, что после тризны ждет гостей из Полтеска. Сговорятся, а там и сватов зашлют.
Мирушка посмотрела туда, где стояли княжьи гридни, но не нашла того, кого искала. Дым причудливо завивался в дождливой мороси, мешал Явь с Навью… Она не смогла никого разглядеть.
«Пусть, - кивнула Мирушка сама себе, - зачем я ему – такая? А в Полтеске, говорят, солнечно…»
Погребальный костер запалили рано, чтоб к закату догорел. Но дождь ненадолго притих, огонь неожиданно густо загудел, и вскоре на месте ладьи остались только дымящие угли. Когда прах собрали в горшок – домовину, князь Твердислав первым кинул несколько комьев земли будущего отцовского кургана. За ним – Мирушка, бояре и весь Гнездовск, от мала до велика. И все – с надеждой, что мертвый старый князь заберет немилость богов, и после тризны покажется солнышко.
Но, дав мертвому уйти в огне, дождь зарядил с новой силой.
- Добро тебе, княже, - поклонился Твердиславу подошедший перед тризной высокий седой волхв, - прости, но дело срочное. Ответили нам боги, как можем кару дождливую с княжества снять. Прямо у костра отца твоего ответили. Батюшка твой, уходя, помог.
- Говори, - кивнул ему новый князь.
Мирушка, держа в руках кувшин хмельного меда, замерла за плечом брата.
- Мокошь это плачет, уняться не может. Жертва ей нужна, да не простая, как бык да колосья, быков тех у нее много. Тварь ей надо. Особенную. Что в одном мире рождена, в другом живет. Вот если кровью твари этой корни дуба на капище напоить, перестанет богиня плакать.
«Утку, ей что ли? Рождается на земле, живет на воде. Тоже мне, загадка. Вот только мало будет крови одной утки, дуб большой», - подумала про себя Мирушка, но сказать не посмела. И правильно. Брат – недаром княжит! – умнее оказался.
- Что за тварь? – спросил Твердислав. – Где ее добыть можно?
- Того, князь, прости, не ведаю. Знаю только, что тварь эта два мира связывает – Явь и Навь. Тварь двух миров. Потому и смог батюшка твой подсказать, что сам между Явью и Навью был.
Волхв принял поданную Мирушкой хмельную чашу, выпил до дна, поклонился князю и ушел.
Княжна снова замерла за плечом брата, ни жива, ни мертва. Слова умершего, переданные волхвом, пробирали до костей сильнее любой холодной мороси.
Князь встал. Все замолчали, ждали, что скажет.
- Дружина моя! – разнесся голос Твердислава, - слыхали, что волхв сказал? Нужна богине тварь Яви и Нави, тогда рыдать перестанет и солнышко покажет. Добудьте мне такую тварь! А кто достанет – тот пусть награду по душе выберет, ни в чем ему отказа не будет.
Дружина ответила согласным ревом.
Мирушка, по обычаю, подносила мед брату да боярам на погребальном пиру. Кувшин пустел быстро, и ей часто приходилось отходить к бочке – наполнять. Присела на лавку, минутку передохнуть. Тут-то и подошла к ней Богодея.
Ее чтили наравне с волхвами, но больше, чем чтили – боялись. Волхвы светлым богам служат, а Богодея – богине-матери, что и рождает все на земле, и принимает в свои объятия, когда время придет.
Богодею не часто видали в городе. Жила она на отшибе, в маленькой избушке. К ней ходили – гадать, или за снадобьем… или еще с каким секретом. Когда баба не могла разродиться – звали Богодею, курить травы и просить у богини помощи.
- Здравствуй, княжна Даримира, - поклонилась, статная старуха.
- Здравствуй, ведунья, - поклонилась в ответ княжна. Налила Богодее меда, предложила сесть рядом на лавку.
- Ты взрослая уже, сватов скоро примешь, - ласково начала гостья, - так что поймешь меня правильно. Волхв знает, что говорит – но, пока дружина ту тварь искать будет, все сроки пройдут, и все равно голодать Гнездовску.
- У князя сильная дружина, - нерешительно пролепетала Мирушка. Чего скрывать, боялась она Богодею крепко. Та с Богиней говорит...
- Мужики одни в дружине у князя, - ответила ведунья, - сильные, да, но Богине сейчас не мужская сила нужна, а жертва. Умилостивить бы ее, время для поисков твари выгадать… А это только ты можешь. Много лет ни одна девка княжеского рода пояс в честь богини не развязывала.
Мирушка покраснела, кажется, до корней волос.
Богодея по-доброму усмехнулась.
- Знаю, для мужа берегла – но своей жертвой ты всех спасти можешь. Через день, ближе к полночи, как взойдет за тучами полная луна, приду за тобой. К дубу пойдем.
Мирушка смогла только кивнуть. Горло перехватило что-то жуткое, поднимавшееся из глубины души. Княжну колотило – от страха ли, от промозглого серого дождя, от ожидания, от безысходности?
От разочарования, что великая, как ей казалось, ведунья, может вот так врать в глаза?
Даримира была готова на жертву ради княжества. Она – княжна, князьями народ перед богами стоит. Ради народа можно и пояс развязать, и под жертвенный нож встать… Своей волей.
Но не обманом.
Не Богодее за решать судьбу княжны.
***
С утра Мирушка пыталась вязать. Прясть израненными о камни склона пальцами было очень больно. Но петли путались, убегали, выходили неровными. Позорище.
Её тянуло на капище. К тому самому дубу. Хотелось увидеть, где все закончится. Может быть, понять что-нибудь?
Княжна бросила клубок, накинула плащ и вышла под проливной дождь. Поскользнулась на раскисшей земле, еле удержалась на ногах, схватившись мгновенно отдавшимися болью пальцами за плетень, на котором в солнечные дни (где же они?) сушились горшки и постиранные рубахи. Сейчас склизкие от влаги прутья были пусты.
Проходя мимо дружинного дома на княжьем подворье, княжна зашагала чуть медленнее. Даже остановилась почистить сапожки от налипшей грязи – но того, кого она искала глазами, не высмотрела. Зайти внутрь Мирушка не решилась и пошла дальше, к разбухшей от ливней реке, мимо пристани, где скучали лодьи с убранными от дождя парусами, к капищу за излучиной.
Священный дуб много веков стоял здесь. Лес почти подобрался к нему, но на пару саженей вокруг, под тяжелой кроной, росла только трава. Несколько громадных елей вокруг поляны спорили древностью с дубом, но приношения всегда несли ему, на низкий, плоский камень-алтарь, испокон века лежащий у самого ствола.
Она присела на поваленную березу и замерла. Ливень снова усилился, в шорохе капель, казалось, можно услышать что-то важное…
- Мирушка, ты зачем тут мокнешь? Сначала по двору бродишь неприкаянно, теперь сюда забралась…
Она не заметила, как подошел Горазд. Немудрено – княжьи дружинники умели ходить бесшумно, если надо. А уж Горазд, большой мастак в лесных делах, и подавно.
- Я как тебя у дружинного дома увидел, сразу понял – меня высматриваешь. Вот и пошел за тобой. Что случилось, Мирушка?
Княжна с Гораздом вместе выросли. Он рано остался сиротой, рос при дружине, на княжьем дворе. Им было по пять зим, когда княжна с Горькой первый раз взялись за руки и убежали к колодцу, ловить лягушек. Теперь Горазд стал справным парнем, скоро, может, и в гридни князь посвятит…
В последние годы Мирушке строго пеняли: негоже, мол, княжне водиться с простым дружинником. Что говорили Горазду, и говорили ли вообще - он не рассказывал. Но встречи стали все реже и реже, даже таиться приходилось.
Его она искала глазами у погребального костра. Кто бы спросил княжну – зачем? Не ответила бы.
Горазд бережно взял ее руки в свои – от его ладоней стало тепло, будто сидишь не на бревне в лесу, а дома, у печки, пьешь горячий сбитень…
Не будет больше дома.
Княжна вздрогнула и отвернулась. Горазд сел рядом, обнял ее, укрыл своим плащом и погладил по мокрым волосам. Даримира уткнулась лицом ему в плечо.
- Промокла совсем, - сказал Горазд, - пойдем.
Придерживая за плечи, он подвел княжну к вековой ели, опустившей лапы до самой травы. Густые иголки не пускали дождь к земле, хранили сухой, ароматный ковер из хвои. Будто крошечный домик, закрытый от всего мира.
Горазд снял с княжны промокший до нитки плащ, накинул свой, кожаный и теплый, и снова крепко ее обнял.
- Ты чего, Мирушка? Князь в Нави теперь, проводили, как должно, все хорошо.
Княжна, всхлипнув, собралась соврать, что скучает по отцу, но вместо этого, неожиданно для себя самой, подняла голову и посмотрела Горазду в глаза.
- Не отец он мне. Я подменыш полевой, - голос чудом не сорвался, и княжна договорила. - Тварь из двух миров, из Яви и Нави. Родилась там, живу здесь… Слыхал ведь, какую жертву богине надо?
Княжна почувствовала, как затвердели руки Горазда, до того ласково ее обнимавшие. И тут же снова стали мягкими и нежными.
- Ты с чего взяла? – он осторожно убрал с ее лица мокрую прядь волос.
- Знаю, - всхлипнула княжна, - я с Перунова обрыва упала, пара царапин осталась. Помнишь, как там дед Жилко переломался?
- Повезло тебе, бывает, – пожал плечами Горазд, - это там ты так пальцы изувечила?
- Там. Не перебивай, пожалуйста! Потом меня полевик за свою принял. А вчера Богодея подошла – звала обряд проводить! Мол, обряд темный, ночной, женский, и мне его рядить надо, раз я из княжьего рода одна взрослая девка и есть… И брату велела ни слова не говорить! Он князь, мужчина, все дело испортить может!
- И что? – уже намного серьезнее спросил он.
- Гораздушка, не строй из себя дурака! Сам же все понимаешь! – княжна говорила тихо, быстро и отчаянно. - Какой обряд на урожай может девка провести, хоть какого она будет рода? Тут баба мужатая нужна, да чтоб с детьми… Я могу разве что девичество свое на алтаре отдать, затем меня Богодея и звала, да и то весной это надо делать!
Горазд непределенно хмыкнул.
- Не нужно оно никому, девичество мое! – княжна махнула рукой, - Кровь моя нужна! Корни дуба поить, потому что тварь двух миров – это я и есть! Богодея, видно, меня пугать не хочет, чтоб не сбежала. Вот и мелет чушь всякую.
- Ты уверена?
- Еще как уверена. И самое главное, - помедлив, тихонько добавила Мирушка, - отец меня всю жизнь тварью и выродком звал. Теперь понятно, почему. Мы думали, он разум потерял от горя, когда княгиня его умерла – а там горя намного больше было… Знал он! Знал, что я подменыш, а не родная дочка! Имя мне дал – не родовое, чужое, потому что чужая я ему! Видно, как в сказках, взяли с него страшную клятву, что не выдаст, кто я – а ненавидеть подкидыша ему никто не мог запретить!
Горазд передернул плечами. Пошевелился, устраиваясь поудобнее, оперся спиной на еловый ствол. У Мирушки слегка кружилась голова – трудно в таком признаваться, пусть и самому близкому другу. Брату говорить точно нельзя. Да и какой он брат? Он той княжне брат, которая…
Мирушке даже думать о ней не хотелось, как о «настоящей». Княжна – она, Мирушка, другой нет! И если за это придется жизнь отдать – что ж, так тому и быть. Настоящая княжна, если может народ спасти, пусть и ценой жертвы великой – спасает. Княжеская судьба. Пусть без почета, пусть только жертва – но княжеская.
Мирушка вдохнула полной грудью густой еловый запах, в голове чуть прояснилось.
- Как все сложно-то! – хмыкнул Горазд, - полевики, подменыши, обряды… - Он осторожно взял княжну за ладонь и провел пальцем по еле заметному в полумраке маленькому шраму. – Помнишь?
- Еще бы, - усмехнулась она, - мы в боярский сад за яблоками лазали, я споткнулась, упала на руку… Как мы удирали! Но сейчас-то какая разница?
- У меня на ноге тоже маленький след есть. От занозы, которую ты вытаскивала.
- Это не заноза была, - прошептала княжна, - это было бревно.
Она прекрасно помнила жуткую длинную щепку, на которую Горька наступил. И как он шипел от боли, но не вскрикнул. Как она жевала лечебную траву, перебинтовывала втихомолку, чтобы никто не узнал, что отрок Горазд охромел, а то могли не взять в поход…
- Ты зачем в воспоминания ударился?
- Ну и кто тут дурочку из себя строит? – грустно улыбнулся Горазд. – Мне все равно, кто ты – княжна, подменыш, дух лесной, кикимора болотная… Не дам я тебя в жертву. Сейчас я тебя тут оставлю, ненадолго. Смотри, не выбирайся – промокнешь. Сам в город вернусь, коня возьму, и уедем отсюда. Пойдешь за меня, Мирушка?
- Ты на подменыше жениться хочешь? Я ж не человек!
- Скоморох сказывал, что и на незнакомых лягушках женятся, - усмехнулся Горазд, - а тебя я давно знаю.
Мирушка охнула, покраснела и снова спрятала лицо у него на груди. Еще чуть-чуть, еще капельку, продлить недолгое счастье, в котором есть дорога в неведомые земли, есть близкий и родной Горазд, есть жизнь… Еще чуть-чуть…
- А Гнездовску под дождем тонуть, а потом зимой от голода умирать? – чуть слышно сказала она. - Моя кровь богиню порадует, она плакать перестанет, дожди эти жуткие кончатся…
Горазд чуть вздрогнул, но рук не разомкнул.
- Что, лучше в жертву, чем за меня пойти?
- Тебе зачем жена на полтора дня? – грустно прошептала княжна. – Мне завтра, ближе к полуночи, к полной луне, сюда прийти нужно. Я больше всего на свете с тобой сбежать хочу, но нельзя так! Я должна!
- Не женское это дело, собой жертвовать! Это воины должны умирать, не девки!
- А что, баба, когда в родах умирает, как мама моя… - княжна осеклась, - как княгиня? Она собой не жертвует? У всех своя война, у всех – ради жизни, и у всех – насмерть… Я княжна. Я не могу сбежать, когда городу нужна.
Он чуть-чуть отстранился, нежно взял ее за подбородок и заставил посмотреть в глаза.
- На полтора дня, не на полтора… На всю жизнь. Отвечай, Даримира Ратиборовна, пойдешь за меня?
Даримира зажмурилась, как перед прыжком в омут, чуть помедлила и кивнула:
- Пойду.
- Ух ты, какой! – услышали они звонкий женский голос.
- Не ори, не дома, - ответил ей кто-то скрипучий. – И дома лучше б не орала.
Горазд беззвучно хмыкнул, удивленно приподняв брови, приложил палец к губам княжны – молчи! и бесшумно выскользнул из-под елки, посмотреть на незваных гостей. Тяжелые ветки не шелохнулись.
Мирушка, стараясь не шуметь, хотела углядеть хоть что-нибудь сквозь еловые лапы. Чуть сдвинула ветку, получился крошечный просвет.
Под дубом, там, куда сквозь густую крону не долетал дождь, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку, стояла девка. В широком плаще, мужской расшитой рубахе, портках и высоких сапогах. На поясе висел тяжелый нож. Девка была очень знакомая, и одновременно – пугающе чужая.
- Отойди! – велел девке скрипучий голос. К дубу подошел полевик – старый, седой, с длинной окладистой бородой и в громадной соломенной шляпе, по которой стекал дождь. Не тот, с которым княжна давеча повстречалась – от этого так и несло силой. Вождь. Царь.
Девка, фыркнув, сделала пару шагов.
Мирушка зажала рот руками, чтобы не ахнуть в голос. Это же… она сама! Она не умеет так презрительно-надменно кривиться, и коса у девки заплетена иначе. Но все остальное – не отличить!
Вот ты какая…
- Смотри сюда, - проскрипел полевик, дернув девку за рукав - видишь камешек под дубом? Это алтарь тутошний. Вот на него-то мы жертву и поставим. Связывать не будем, незачем, Богодея ее опоит, чтоб не дергалась.
- У меня никакая тварь не сбежит, - хмыкнула девка, красиво взявшись за рукоять ножа.
Полевик вздохнул.
- Ты встанешь вот сюда, - он положил что-то на землю, - запомнила? Ну-ка, давай.
Девка нехотя переступила сапожками.
- Дядька, ну что я, жертв не приносила? – протянула она, - справлюсь как-нибудь!
- Ты людей в нашем капище резала! А тут – человеческое! И не перечь мне. Богам все равно, кто жертву принесет, но не все равно – как. Вот здесь будет чаша для крови. А теперь покажи, как будешь горло перехватывать.
Мирушка с трудом сдерживала крик. Этот нелюдь, эта тварь во всех подробностях объясняла девке-княжне, с которой их когда-то поменяли колыбелями, как убивать. Как резать, как потом обходить дуб, напаивая его корни собранной в чашу кровью…
Мирушка знала, что ее ждет смерть. И думала, что готова к ней. Но смотреть, как эту смерть спокойно и деловито по мгновениям раскладывают, было кошмаром наяву.
- Я вот тут стоять буду, слева, от мира Нави. От Яви будет Богодея, ей вот здесь быть надлежит – полевик еще что-то положил на землю, отмечая место. Ты – между, от обоих.
Девка прилежно училась, не забывая фыркать и напоминать, что легко справится.
Дождь, слезы обиженной богини, все лил и лил…
После того, как они ушли, Мирушка долго не могла пошевелиться. Вернувшийся Горазд даже слегка потряс ее за плечи.
- Ну что, невеста, - весело спросил он, - не передумала?
От тепла его рук Мирушка чуть ожила. Обернулась к Горазду и вместо ответа поцеловала.
***
В ночь обряда за тучами не было видно полной луны, но Богодея точно знала – она там. Смотрит на мир, ждет, когда кровь выродка успокоит богиню и даст серебристому лунному свету окутать поля и леса.
Старуха пришла к Мирушке незадолго до полуночи. Просто сказала – «пойдем».
Княжна молча кивнула. О чем тут говорить?
Они шли по темной, склизкой мороси, меж двумя мирами, из Яви в Навь, или просто в никуда, по чавкающей грязи, в темноте угадывая дорогу…
- Выпей, - уже на опушке леса, за посадом, велела Богодея и протянула княжне флягу. Напиток пах травами.
«Опоят, чтоб не дергалась» - как наяву, вспомнился Мирушке скрипучий голос полевика. Она незаметно вылила на землю дурманящий отвар.
Два дня назад княжна послушалась бы беспрекословно. Но теперь, понимая, что она для Богодеи – просто тварь, вроде овцы, которую важно не спугнуть раньше времени…
Нет уж. Умирать – так зная, за что и ради кого.
Старуха не сомневалась в своей власти. Богодея не заметила, что княжна нарушила ее приказ.
Мирушка шагала за ней. В темноте, в шорохе капель дождя, мир был крошечным – только шаги и тени. Где-то вдалеке, почти нереальные, виднелись черные верхушки деревьев на фоне тяжелых облаков. Лес вокруг был смутными силуэтами и колючими ветками, возникавшими на дороге из черной пустоты.
У дуба горели два факела, воткнутые в землю. Горели плохо, трудно, огонь съеживался под моросью. Полевик и девка уже ждали. Девка поодаль, полевик – на том месте, которое вчера отметил.
- Вставай сюда. – Богодея указала княжне на алтарь у ствола дуба. Мирушка шагнула на него, слегка задев подолом долбленую чашу с темным от въевшейся крови дном. Прислонилась спиной к дубовой коре…
Богодея отошла, встала, куда заповедано.
Полевик кивнул девке, и та шагнула вперед, держа в руке маслянисто сверкнувший в свете факелов нож.
«И все? – княжне хотелось закричать, - вот так, просто, буднично, никаких речей и молитв богам? Никаких дудок и ритмичного стука бубнов? Хоть бы слово сказали! Я для вас как корова жертвенная? Как коза?»
Это было обиднее всего. Им плевать на ее жертву, на ее готовность, им вообще все равно, что она живая, она человек!
«Опоили, чтоб тварь не дергалась».
Девка подходила все ближе. В мерцающем свете факелов она казалась невыносимо прекрасной – Мирушке такой не быть никогда. Девка довольно улыбалась. Сейчас она принесет жертву, выполнит работу, богиня обрадуются!
Мирушка медленно подняла голову ей навстречу.
Девка чуть споткнулась. Узнала? Ей тоже не сказали, кого придется убивать?
Но девка красиво тряхнула косой и продолжила идти вперед.
Богам нужна кровь – значит, будет кровь.
В момент, когда новенькие сапожки девки ступили туда, где лежал отмечавший ее место камешек, из густой дубовой кроны бесшумно упали три сети. На нее, на полевика и на Богодею.
Мирушка спрыгнула с камня и со всей силы дернула веревку, как сегодня днем учил Горазд – потуже спеленать девку.
- Стража! – громко завопил полевик. Мирушка бросила на него короткий взгляд – но тут же продолжила вязать пленницу. Горазд давеча раз десять повторил – «что бы ни было, первым делом спутай девку, остальные не твоя забота».
Падая, девка выронила нож – княжна ногой откинула его подальше, чтоб та не дотянулась. Мирушка быстро обшарила ее, но другого оружия не нашла.
Выпрямившись, княжна увидела связанную сетью Богодею. Горазд вытирал нож о густую бороду мертвого полевика.
- Коряво я на него сеть закрепил, - спокойно (слишком спокойно! ему тоже страшно!) пояснил Горазд, - чуть не выпутался, шустрик. Ничего, дохлым он нам тоже сойдет. Мир Нави – мир мертвых, так ведь?
- Охрана! – звонко, красиво закричала связанная девка.
Мирушка подхватила отброшенный нож.
- Какая охрана? – хмыкнул Горазд, - ты про двух лохматых, которые за перелеском лягушек считали? – и, на всякий случай, аккуратно стукнул девку по затылку. Та обмякла.
- Вас боги покарают! – мрачно и страшно возвестила Богодея.
- Ага, - кивнул Горазд, - что-то, пока я полдня по дубу лазал, на вас сети ладил, богам поровну было. Даже ворон никакой на меня не нагадил.
- Без крови твари двух миров дожди не кончатся! Вы народ свой погубите! Ты, - Богодея впилась жутким, бешеным взглядом в Мирушку, - должна была ради них умереть! То старый князь, умирая, завещал! Клятву свою о подмене, темную, страшную, искупить хотел. Ты б хоть батюшку почтила!
Княжна чуть покачнулась от злости во взгляде старой ведуньи, но устояла на ногах. Ее трясло.
- Батюшку? – зло воскликнула Мирушка, - это какого ж батюшку? Того, что меня придушить хотел? Того, кто сейчас в жертву отдает? Кого мне чтить, ведунья?
- Народ свой почти, - уже мягче, попросила Богодея, - им ведь не выжить под дождями. Ты кровь отдашь – они останутся.
- За народ жизнь отдать – ума много не надо, - медленно проговорила Мирушка, - я лучше поживу ради него. А кровь тут не только моя подойдет.
И – откуда силы взялись! – рывком подняла с мокрой травы своего двойника. Горазд перехватил девку и поставил на камень-алтарь на колени, лицом к дубу. Ее руки были плотно примотаны к бокам сеткой, Горазд придерживал, чтоб не упала.
- Волхв что брату сказал? Нужна кровь твари, что в одном миру рождена, а в другом живет? – Мирушка медленно, но точно выполняла все движения, которые вчера подсмотрела. Связанная девка пришла в себя, дергалась, что-то жалобно бормотала – про то, что так нельзя, что княжеская кровь священна, что у них ничего не получится, просила пожалеть...
Мирушка, не слушая, запрокинула ей голову и перехватила горло жертвенным ножом. Сбивчивая речь стала жутким бульканьем, в дуб ударила струя крови.
Руки у Мирушки больше не тряслись. Она нагнула вперед обмякшее тело и держала, завороженно глядя, как в чашу льется густое, темное…
Все чувства были на пределе – она слышала стук сердец Горазда и Богодеи, плеск реки на перекатах за перелеском, уханье филина в чаще. Видела, как дрожат от поднимающегося ветра мокрые листья дуба.
Ветер крепчал. Факела качнулись, один упал и с шипением погас в примятой траве.
Княжна, всей грудью вдыхая тяжелый запах, собирала кровь в жертвенную чашу. Наполнив ее до краев, пошла вокруг дуба, поливая корни.
Ветер стал еще сильнее. Загудел в кронах, сорвал с листьев водопады капель. Неподалеку с треском упала высохшая сосна.
Когда княжна вернулась на прежнее место рядом с алтарем, поляну перед дубом заливал серебряный свет полной луны.
Горазд шумно выдохнул.
Богодея ошарашенно молчала.
Мирушка аккуратно, с легким стуком поставила пустую чашу на алтарь, рядом со своим мертвым двойником.
- Ну что, бабка, чуешь, что молчать тебе об увиденном до смерти? – Горазд встряхнул Богодею. -Все равно ж никто не поверит. Вот княжна, обряд совершила, дождя больше нет… Даже не пробуй воду мутить, ясно?
Старуха кивнула.
Второй факел последний раз полыхнул и погас. На поляне остался только лунный свет.
- Еще ты князю скажешь, - почти ласково продолжила Мирушка, - что Горазд тварь отловил, все нужное сделал, и боги благословили. Пусть награду просит. Твердислав меня задумал в Полтеск замуж отдать, а мне этого совсем не хочется…
- Вижу, что благословили вас, - с трудом проговорила Богодея, - а то б не вышло ничего. Твоей крови богиня хотела! Твоей!
- Кабы не получилось с ней – была б моя, - просто ответила Мирушка.
Горазд кивнул, передернувшись от ужаса клятвы, что вчера потребовала невеста. Он до первой звезды в разрывах облаков молился всем богам, чтоб не пришлось ее исполнять.
- Теперь расскажи, Богодея, почему нас с девкой этой поменяли? – спросила Мирушка. – Ты все знаешь, ты у мамы повитухой была.
- Все, да не все, - мрачно ответила старуха. - Знаю, что договор был у князя с царем полевым – вон он лежит, царь… - она кивнула на мертвого полевика. – Брат твой Твердислав в лесу заблудился, к царю попал, вот и обменял его князь то, чего дома не знает. И поклялся вечно о том молчать. Княгиня тогда непраздна ходила, так и получился подменыш в княжьем тереме.
- Кому подменыш, - веско прервал ее Горазд, - а кому княжна. Настоящая.
Подошел к своей нареченной, тенью стоявшей в темноте под дубом, поцеловал…
- У тебя губы соленые, Мирушка, - удивился он.
Княжна молча улыбнулась и вытерла рот. На ее ладони осталась черная густая полоса, маслянисто блеснувшая в лунном свете.
Страница автора: https://author.today/u/orcmaster
Светлана Тулина. Демонтаж, или Краткий диалог случайного прохожего с Нововоронежской Аленкой
— Ну Аленка, и че?
— Э-э-э… Да ниче.
— Не похожа на шоколадку, что ли?
— Э-э-э… не очень.
— А че так? Цвет, что ли, не тот?
— Да цвет тот… только…
— Ты еще принюхайся тут!
— Да я вообще мимо шел!
— Вот и иди!
— Вот и иду!
— Ну и че не пошел-то?
— А ты че стоишь-то?
— Да так… козла своего жду.
— К-какого к-к-козла?
— Своего, говорю же. Эх, не надо было нам из той лужи пить!
Страницы автора: https://ficbook.net/authors/1983537 и https://author.today/u/fannni
Ольга Денисова. Проверка на вшивость
Реально было.
Еду по Мурманке. Ночь-полно́чь. Долго еду, чертики перед глазами, больше сотни разгоняться страшновато. Обгоняет меня лендкрузер тюнингованный, уходит за поворот. Через минуту спуск, дорога на десять кэмэ вперед видна, лендкрузер летит — габаритами светит. Тут вижу — он по тормозам вдарил. А в свете фар вроде как человек, не посреди дороги, к обочине поближе, но все равно… Смотрю, дверца распахнулась, выкатился водила на дорогу, руками машет — ну, я представляю примерно, что он при этом орал… Потом запрыгнул в тачку и за положенные пять секунд до сотни разогнался.
Подъезжаю к тому месту — дедок отчаянно так руками машет, но на дорогу уже не выходит, наученный. Остановился я, опустил стекло. Дед к окошку:
— Подвези, миленький! Христом-богом…
А изо рта у него тухлятиной воняет. Ладно, может, желудок больной — дед-то старый. Открыл дверь — жалко мне, что ли?
— Мне, — говорит, — не по пути, мне вон по той дорожке надо, кило́метра два всего…
И не сел, пока я не согласился, по-честному.
Но запах! Мама дорогая! То ли бомж немытый, то ли болеет чем. Два километра за две минуты проехали, дед остановится попросил у поворота на проселок. Притормозил я и тут гляжу — указатель со стрелкой: «Городское кладбище, 0.1». Ну меня так к сидухе и придавило: жесть…
А дедуля дверь открыл:
— Вот спасибо, вот удружил, дай-бог-те-здоровья. Не успел бы я до петухов, ни за что бы не успел! Ты вперед езжай, там дорожка на шоссе опять выходит.
Вылез из машины и бодрячком таким по проселку зашагал. Поглядел я вокруг — и точно, небо светлеет. Петухов не слыхать, но ясно, что близко рассвет. Поехал. По спине мурашки, в салоне вонища. От, думаю, ни одно доброе дело не остается безнаказанным!
Подъезжаю к шоссе — а там штук восемь машин столпилось, налево не выехать. И суета, суета вокруг! Остановился, тоже вышел посмотреть — мать честна́я! Фура на боку посреди дороги лежит, прямо перед поворотом. И три тачки вдребезги, лендкрузер мой знакомый в том числе. Я сперва и не понял, как это их всех вместе угораздило, а потом дошло: из-за поворота вылетаешь, а затормозить не успеть… И я бы так же влетел, зуб даю. Если бы не дедуля.
Рядом со мной мужик какой-то встал, пот со лба вытирает, чертыхается себе под нос. Зыркнул на меня и бормочет:
— Не, ну надо… Не, ну ты прикинь… Если бы я этого деда не повез… Черт знает, конечно…
Страницы автора: https://vk.com/old_land_gru и https://author.today/u/old_land
Алексей Буцайло. Обеты мастера
Из цикла "Мастер по нечисти"
Странник на пегой лошади выехал на холм и замер в недоумении, разглядывая деревню внизу. Она была мертва. Ни души во дворах, никаких звуков, из печных труб не поднимаются дымки. Крепкие дома стоят в окружении цветущих садов, пшеничные и льняные поля уходят вдаль, насколько видит глаз - и никого. Что же за напасть заставила жителей сорваться с земли в разгар урожайного лета? Особенно здесь, вдали от диких земель и княжеских разборок?
После короткого раздумья путник тронул поводья и направил коня вниз. Проехал через всю деревню, внимательно осматриваясь вокруг. Остановился возле крайнего дома - показалось, что за затянутым бычьим пузырем окном мелькнула тень.
- Есть кто живой? - голос странника звучал низко и хрипло, словно точилом водили по лезвию меча. Сперва ответа не последовало, но затем дверь тихонько скрипнула, и из дома выглянул крепкий старик с коротким копьем в руках.
- Отец, я плохого не сделаю! - мужчина ловко спрыгнул с коня, оправил серую рясу из грубой ткани, в которую был одет, показал пустые ладони. Старик смотрел на приезжего, задумчиво склонив голову к правому плечу и прищурив левый глаз. Несмотря на возраст, копье в его руках не дрожало.
- Где же тебя, мил человек, как отметило? - дед показал на левую сторону лица гостя, от корней огненно-рыжих волос и до бороды покрытую зарубцевавшимися ожогами.
- А это, отец, не твое дело. - Ответил гость ледяным тоном.
- Ну, как скажешь. А в наших краях ты что забыл?
- Друга ищу. Такой же как и я, послушник. Родионом зовут. Не встречал?
Дед ответил не сразу - видимо, принимал какое-то решение. Приезжий тоже молчал, сверля старика глазами цвета стали. Тишину нарушал только скрип сойки на коньке соседнего дома.
- Заходи, поговорим, - старик опустил копье, повернулся и скрылся в полумраке. Приезжий, склонив голову, шагнул за ним в низкий дверной проем. Хозяин жестом указал на лавку возле стены, а сам покопался среди горшков у остывшей печи, молча протянул краюху черствого хлеба. Гость так же без слов принялся жевать, запил затхлой водой и иронично посмотрел на хозяина.
- Ну, что, отец, проверил меня?
- Не серчай, соколик, смурные времена нынче. Никогда не знаешь, кто приехал - человек или с той стороны кто-то. Тем более лицо у тебя такое, скажем честно, не совсем людское. Но ты хлеб ешь, воду пьешь, стал быть, не тварь бесовская.
- Вот и славно, - кивнул послушник. - Меня брат Арсентий зовут.
- Ну, а меня здесь Сивохом звали. Ну, пока было, кому звать.
- Так куда все подевались-то?
- Беда к нам пришла, парень. Зверь в лесу завелся, - старик сокрушенно покачал головой. - Страшный, злой. Я про такого и не слышал раньше. На поля набегать начал - мужиков на месте рвет, а девок в лес утаскивает. Друг твой мимо проезжал, сказал, что он мастер по нечисти, и со зверьем таким биться обучен. Правду сказал?
- Правду. Он среди нас лучший по таким делам.
- Ага. Ну, вот, собрался он, значит, и на зверя пошел, да только не вернулся. Вот тогда деревенские порешали, да и снялись до соседней деревни. Только, думаю я, зря это.
- Это почему же зря?
- А зверь их и там достанет. Если волк человечину попробовал, зайчатину есть уже не станет.
- Ладно, старче, посмотрим на твоего зверя! - Арсентий решительно поднялся на ноги.
***
К походу в лес брат Арсентий готовился всерьез. Стянул рясу, аккуратно сложил и убрал в седельную сумку. Вместо нее надел застиранную льняную рубаху, поверх - стеганку из темной ткани. Из отдельного мешка вынул кольчугу, внимательно ощупал кольца, проверяя каждое - не исхудилось ли. Столь же тщательно проверил топор на длинной рукояти - достаточно ли острый, крепко ли обух держит топорище. На предплечье левой руки привязал кинжал в кожаных ножнах. Перебросил через плечо сумку с какими-то склянками. Дед Сивох смотрел на эти действия с одобрением.
- Думается мне, не так давно ты в послушниках ходишь. Повадки дружинного за версту видны. И гривну воинскую носишь, хотя вашим это вроде как не положено, - он указал на серебряный витой обруч на шее Арсентия, знак отличия дружинников. Из всех атрибутов прошлой жизни это было единственное, с чем послушник так и не расстался, уйдя в монастырь.
- Недавно, - согласился Арсентий. А потом указал на копье, прислоненное к стене около правой руки старика. - Думается мне, и ты не всю жизнь в деревне прожил.
- Глазастый! - кивнул Сивох. - Двадцать лет в Володимирской дружине. А ты из чьих?
- У Рязанского князя хоругвь носил.
- Ого! А чего ушел?
Арсентий в ответ пожал плечами, стянул с ног сапоги и принялся перематывать портянки.
- Ну, как скажешь. - понял намек старик. - А не страшно к зверю в лапы лезть-то? Тоже ведь зазря сгинешь.
- Обет мы, отец, такой давали - со злом бороться везде, где встретим. Да и друга найти надо, - Послушник достал из сумки меч в потертых ножнах, подумал и убрал обратно. - Рогатины у тебя, случаем, не найдется?
- Как же не найдется? Пока силы были, я и на мишку, и на кабана ходил. А на охоте без рогатины никак.
***
Лес, под сень которого вступил послушник, оказался крепким сосняком. Высокие стволы тянулись к небу, разлапистые ветви переплетались над головой, а ноги тонули в упругом мхе. Арсентию это не понравилось - слишком быстро мох обратно расправляется после шага, не хранит следы. Как тут искать кого-то?
Прежде, чем углубиться в чащобу, Арсений прислонил рогатину к стволу дерева и опустился на колени. Достал из-за шиворота серебряный крестик на кожаном ремешке, поднес к губам и зашептал с закрытыми глазами "Богородица дева, благодатная Мария, не оставь...". Закончив молитву, поднялся на ноги и аккуратно, стараясь не издавать лишних звуков, направился вглубь леса.
Вскоре воздух потяжелел, запахи смолы и хвои стали сильнее и ярче. Небо затянуло тучами и закапал мелкий дождь. Такой в деревнях называют "сеногноем" - землю промочить не может, зато проникает в каждую щель, наполняет противной сыростью.
Первые следы он увидел ближе к вечеру - кора на одной из сосен была содрана огромными когтями. Арсентий внимательно осмотрел царапины, прикинул, какого роста мог быть тот, кто их оставил - получалось, что выше него как минимум на голову. И очень сильный, судя по тому, на какую глубину была продрана кора.
Еще через час он нашел тело. Вроде бы обычное тело, убит не больше месяца назад, и сделал это человек, а не чудовище. Но, судя по ранам, неизвестного несколько раз со всей мочи ударили топором или мечом, хотя для человека смертелен был бы и один такой удар.
- Что же тут происходит-то? - задумчиво пробормотал послушник, присев около трупа. Но тот, разумеется, не ответил.
К сумеркам Арсентий вышел к небольшому озеру, дальше бродить по ночному лесу было бы слишком опрометчиво. Поэтому он забрался на толстую сосну с подмытыми корнями, склонившуюся почти параллельно поверхности воды, устроился среди ветвей в обнимку с рогатиной. Спать, конечно, не стал, чутко вслушивался в шуршание дождя.
Зверь появился вскоре после полуночи. От деревьев бесшумно отделилось черное пятно, стало быстро и уверенно двигаться в сторону сосны, на которой скрывался послушник - то ли тварь шла на запах, то ли видела в темноте намного лучше человека. Арсентий вскочил на ноги, радуясь, что не остался на берегу - здесь оборону держать легче. Если бы еще не темнота...
Послушник быстро залез в сумку, покопался там, вытащил глиняную бутыль, зубами выхватил пробку. Сломал ближайшую толстую ветвь, облил темной густой жидкостью, достал кремень с кресалом. Зверь, судя по скрежету когтей о кору, уже карабкался по стволу. Искра, еще искра. Ну же!
Изготовленная в далеком Царьграде смесь, называемая греческим огнем, ярко вспыхнула. Арсентий вскинул факел и на секунду остолбенел - настолько мерзким оказался зверь. Сложением похож на медведя, но полностью лишен шерсти. Покатые плечи венчала огромная голова, похожая на жабью, пасть ощетинилась частоколом острых зубов. Длинные руки заканчивались черными когтями, длинные ноги покрыты буграми мышц. Но самыми жуткими были глаза - злые, налитые кровью. Еще одним неприятным открытием оказалось то, что чудовище совершенно не боялось огня.
Арсентий откинул факел в сторону - тот упал на ветви, и огонь принялся быстро разбегаться по хвое. Послушник двумя руками перехватил рогатину, прицелился и с коротким выдохом ударил. Почти попал, но в последний момент зверь лапой отбил острие в сторону. Арсентий отскочил на шаг назад, ударил еще раз - и снова мимо. Понимая, что дальше отступать некуда, послушник подобрался для решающего броска. Чуть присел, резко толкнулся обеими ногами и прыгнул, одновременно выбрасывая вперед обе руки с копьем. Есть! Железо пробило грудь зверя пониже правого плеча. Но, как тут же выяснилось, радоваться было рано.
Когда рогатина ранит дикое животное, оно звереет от боли, старается дотянуться до охотника, и еще глубже насаживается на острие, теряет кровь и силы. Но эта тварь напирать не стала, а, наоборот, подалась назад. От неожиданности Арсентий потерял равновесие. Чудище схватило рогатину за древко, вырвало из рук, и отбросило далеко в темноту. Раскрыло жуткую пасть, и заорало прямо в лицо послушнику.
Арсентия замутило от жуткого запаха. Быстрым движением он вытащил из-за пояса топор, хотел было замахнуться, но зверь опять опередил. Огромная лапа вмазала в живот с такой силой, что даже кольчуга не смогла полностью погасить удар. Дыхание на миг остановилось, и послушник согнулся пополам. Тварь схватила его за ногу и легко, как пустой мешок, дернула вверх.
"Ну, вот и все", - мелькнула в голове предательская мысль, когда топор выскользнул из руки и улетел вниз. Но от привычки сдаваться его отучили еще в младшей дружине. Почти не понимая, что делает, Арсентий выхватил кинжал, закрепленный на предплечье. Напряг все мышцы, изогнулся и принялся махать оружием во все стороны в надежде попасть во врага. Какой-то из ударов достиг цели - чудовище опять заревело и отбросило его. Послушник больно ударился спиной о ствол дерева и скатился в воду, ушел вниз с громким всплеском.
К счастью, озеро оказалось не очень глубоким. Нащупав дно, Арсентий встал на ноги и посмотрел вверх - тварь была отлично видна в свете пламени, которое охватило уже всю крону сосны. Стараясь не шуметь, отгреб к корням дерева и замер среди них.
Зверь зажимал резаную рану на левой лапе, еще один глубокий порез кровоточил на животе. Удар рогатины сильно повредил мышцы правого плеча. Но это отнюдь не означало победы - тварь все еще слишком опасна, чтобы бросаться на нее с одним кинжалом. У него вон каждый коготь как кинжал.
Вскоре Арсентий перестал ощущать замерзшие ноги. Но огонь и смолистый дым докучали зверю, и тот с недовольным рыком развернулся и побежал к лесу. Послушник, не торопясь, внимательно оглядываясь, пополз на берег, лег на траву без сил.
Больше всего сейчас хотелось вернуться в деревню. Но тварь надо убить, пока она ранена и хоть немного, но ослабла. Поэтому, как только начало светать, Арсентий взял себя в руки и снова отправился на охоту. Перед этим несколько раз нырнул в озеро в поисках потерянного оружия. Увы, рогатина пропала совсем, зато повезло с топором, нашелся на дне неподалеку.
***
Теперь выслеживать зверя стало легче - темная кровь кое-где виднелась на листве. А еще, наконец, небо перестало плакать, тучи раздвинулись, солнечные лучи упали на землю и заиграли на каплях, оставшихся после дождя.
Арсентий двигался медленно и осторожно, поэтому к большой поляне, посреди которой стоял деревянный дом, вышел ближе к полудню. Укрылся в тени деревьев, внимательно рассмотрел строение. С виду - обычный деревенский пятистенок, сложенный из толстых бревен, с крышей из древесного теса. Никаких посадок во дворе, возле одной из стен сложена поленница дров. Площадка перед домом обильно посыпана песком, чтобы земля не расквашивалась от дождя. Недалеко от двери - большая клетка, в которой кто-то сидит. Но точно не ночная тварь, ее как раз не видно.
Бесшумно, аккуратно выбирая место, куда поставить ногу, послушник медленно крался к дому. Никакого движения вокруг он не замечал, мерзкий смрад чудовища тоже не ощущался - пахло лесными растениями да какими-то травами. И полная, густая тишина. В дом заглядывать пока не стал, сейчас важнее понять, кто или что находится в клетке, и можно ли его оставлять за спиной.
А в клетке сидела девушка лет семнадцати, одетая в лохмотья и с ног до головы перемазанная грязью - Арсентий сразу вспомнил слова деда о том, что зверь девок в лес утаскивает. Послушник приблизился и тихонько постучал костяшками пальцев по деревянной перекладине. Девушка вскинула голову, посмотрела на него сперва со страхом, но потом в ее глазах мелькнула надежда. Арсентий приложил к губам палец, пленница понимающе кивнула.
- Зверь где? - прошептал мужчина, присев рядом.
- В лес ушел. Злой очень.
- Знамо, что злой. Я тебя сейчас выпущу, но ты в лес не беги одна. За домом лестница на крышу. Наверх забирайся, и сиди тихонечко. Поняла?
Пленница кивнула. Послушник открыл задвижку дверцы и знаком показал, что она может выходить. Но стоило девушке сделать пару шагов, как ноги ее подкосились от страха.
Зверь с рычанием мчался со стороны леса на четырех лапах - если он и ослабел, то двигался по-прежнему быстро. Арсентий встретил его на песчаной площадке в центре поляны - выставил вперед топор, изготовился к бою. Когда твари до него оставалось не больше трех шагов, послушник отпрыгнул вправо и вскинул оружие над головой. Зверь с разгону проскочил мимо, а Арсентий со всей мочи рубанул по левой лапе чуть ниже плеча. Такое ощущение, что по бревну ударил.
Но тварь взвыла от боли. Крутанулась на месте, попробовала вцепиться в живот когтями, они с неприятным скрежетом скользнули по кольчуге. Поняв ошибку, Зверь ударил еще раз, кулаком в лицо. Послушник пригнулся, но недостаточно быстро - в голове раздался гулкий звон, мир поплыл, и Арсентий упал на четвереньки.
Тварь решила, что человек побежден, и больше не торопилась. Нависла над ним, протянула лапы. Послушник сделал первое, что пришло в голову - набрал в левую ладонь побольше песка и швырнул в морду зверю. И пока тот с недовольным ревом протирал глаза, Арсентий прополз между ног противника, с трудом приподнялся, вскинул топор и обрушил его на спину чудовища возле позвоночника. Потом еще и еще раз. Он рубил ревущего от боли Зверя до тех пор, пока тот не завалился мордой в песок и не начал биться в судорогах. Только тогда Арсений уронил топор и упал рядом без сил.
Но агония Зверя все не заканчивалась. А потом он стал стремительно меняться - голова уменьшилась и покрылась спутанными светлыми волосами. Тело, руки и ноги тоже усохли, и вскоре на песке лежало не неведомое чудовище, а обычный человек, совершенно голый, измазанный грязью и кровью. Арсентий не верил глазам. Встал, перевернул тело лицом вверх, и беззвучный крик вырвался изо рта. Мертвыми глазами в ясное небо смотрел брат Родион, послушник Богоявленского монастыря, мастер по нечисти и его лучший друг.
Арсентий оцепенел. Что за сила превратила искреннего и добродушного человека в отвратительную тварь? Что за злое колдовство заставило его убивать невинных?
В реальность послушника вернули тихие шаги неподалеку - нетвердой походкой приближалась пленница чудовища.
- Кто еще здесь есть? - слова с трудом вырывались из пересохшего горла.
- Сейчас никого, - она почти плакала от страха. - Тут колдун живет, а зверь у него вместо собаки. Только колдун три дня назад ушел.
- Куда ушел? - Арсентий встал, схватил ее за плечи и сильно тряхнул. - Говори, куда он ушел?
- Я не знаю! - девушка, казалось, сейчас потеряет сознание. - Я правда ничего не знаю! Пожалуйста, отведи меня домой!
Арсентий отпустил ее и кивнул. Конечно, надо вначале спасти эту девочку, а уже потом искать злодея. Но прежде, чем уходить, он натаскал из поленницы дров, сложил прямоугольником, устроил сверху иссеченное тело друга, обильно полил жидкостью из бутылки. Опустился на колени, прочитал короткую отходную молитву и запалил огонь. Конечно, сжигать мертвого - не по христианскому обычаю, но почему-то Арсентий был уверен, что только пламя может очистить душу от той скверны, которой пропитал ее неведомый враг.
Ромеи из далекого Царьграда тщательно оберегают секрет изготовления греческого огня, никому не рассказывают, что входит в его состав. Но если эта смесь попадет на тело человека и загорится, то очень быстро превратит несчастного в горстку пепла. Даже вода не поможет спастись, от этого пламя только сильнее разгорится. И сейчас этот огонь на глазах пожирал останки брата Родиона.
Арсений повернулся к пленнице, все это время беззвучно сидевшей, прижавшись к стене дома.
- Тебя как звать?
- Малуша.
- Из деревни?
- Да.
Послушник протянул ей руку, помогая встать, и без лишних слов зашагал к лесу.
***
Дорога оказалась долгой. Малуша не могла быстро идти, слишком сильный страх пережила недавно - шагала, как в тумане, постоянно спотыкаясь о корни деревьев. Поэтому, когда они вышли к озеру, где ночью он рубился со Зверем, Арсентий решил остаться тут на ночь. Развел костер, порылся в сумке и достал небольшой мешочек с сухарями - не самая обильная пища, но лучше, чем ничего. Половину отдал девушке, а остальное забросил в рот, запил озерной водой. Хотел отойти в лес поохотиться или набрать грибов и ягод, но Малуша стала умолять не оставлять ее одну.
Немного отдышавшись, девушка спустилась к воде и принялась старательно отмываться от грязи. Арсентий про себя ухмыльнулся - надо же, вся дрожит от страха, но женское начало берет верх. Стянул с себя кольчугу и верхнюю одежду, снял рубаху, положил на берегу, на виду у девушки - не в лохмотья же ей снова наряжаться.
Себе на плечи послушник накинул стеганку и отвернулся, чтобы не смущать Малушу, когда вылезет из воды. Привалился спиной к пеньку возле костра и, покопавшись немного в сумке, достал оттуда продолговатый предмет, аккуратно завернутый в мягкую тряпочку. Поднес к губам рябиновую свирель, пару раз дунул, проверяя, хорошо ли звучит, а потом заиграл на полную - и над водой разнеслись звуки поминального воинского плача, древней песни, которую поют, вспоминая погибших.
Тихая грустная мелодия, казалось, была наполнена болью и горечью, каждый ее такт говорил о тех, кто раньше срока ушел в иной мир. Много поколений эту песню пели на поминках и тризнах, и каждый певец добавлял в нее что-то свое, вкладывал часть души. И сегодня плач стал еще чуть-чуть длиннее в память о павшем мастере по нечисти.
Когда за спиной раздались легкие шаги, Арсентий взял последнюю надрывную ноту. Аккуратно убрал свирель, обернулся и обомлел - такой красавицей оказалась Малуша после умывания. Тонкая гибкая фигура и длинные ноги, которые не скрывала короткая рубаха, большие насмешливые глаза василькового цвета под пшеничными ресницами. Ткань на ней слегка намокла и липла к телу, подчеркивая все приятные взору выпуклости. Он поспешил отвести взгляд - и так уже почувствовал, как кровь застучала в висках.
- Ты чего так смотришь? - купание явно пошло Малуше на пользу, она перестала трястись от страха.
- Так, не ожидал просто. - Он покачал головой и улыбнулся необожженной стороной лица.
- А я уж подумала, приставать начнешь. Взгляд у тебя такой был. Мужики так на девок смотрят, когда полюбовничать хотят.
- Не стану приставать, не бойся.
Девушка села рядом, прижалась к его плечу.
- Ты же меня от смерти спас. Так что я теперь полностью твоя, - нежная ладошка прикоснулась к руке Арсентия. Он хотел сразу отстраниться, но это, неожиданно, было столь приятно, что послушник не стал спешить. Аккуратная головка склонилась рядом с его лицом, и запах ее волос заставил сердце биться быстрее. Потом прохладные пальцы скользнули под стеганку, принялись гладить его по груди, и Арсентий закрыл глаза от давно забытого удовольствия. Полные губы девушки прикоснулись к обветренной щеке, стройная нога прижалась к бедру, и тело послушника пронзили волны неудержимого желания.
Внезапно она вскрикнула и отдернула руку, на ладони которой появился ожог в форме креста. Арсентий на пару секунду замер в недоумении, а потом резко вскочил на ноги. Это же надо было так сглупить - как будто неопытный мальчишка, а не видавший виды охотник на нечисть.
- Ты не ела!
- Что? - девушка недоуменно смотрела на него.
- Сухари. Вон они лежат. Ты не ела и не пила! И серебро не выносишь!
- А. Понятно. Догадался, - она тоже встала, с лукавой улыбкой глядела на Арсентия.
- Нет никакого колдуна!
- Нет, - кивнула Малуша. - И что теперь?
- Ведьма! - Арсентий потянулся за топором, прислоненным к пеньку. - Убью, тварь нечистая!
- Не думаю, - она коротким жестом взмахнула рукой, и из земли вырвался длинный древесный корень, обвился вокруг ног послушника и дернул так, что Арсентий завалился спиной на траву, больно ударившись спиной. Попытался вывернуться, но еще два корня обхватили руки, растянули в стороны, не давая пошевелиться. А ведьма подошла и села ему на живот.
- Ну, вот зачем ты все испортить хочешь?
- Ты что с Родионом сделала? - зарычал он.
- Я и с тобой это сделаю. Трудно одной в лесу, защитник нужен, - она стянула рубаху, погладила ладную грудь. - Лежи спокойно, мне только твое семя нужно - оно дает власть над телом.
Ведьма наклонилась к его уху так, что Арсентий почувствовал щекой ее горячее дыхание.
- Не дергайся, мой хороший, тебе понравится. А потом я сделаю тебя большим и сильным. Тебя будут все бояться. Кроме меня, - твердый язычок игриво потеребил мочку уха. - Я твоей буду всегда, когда захочешь.
Она прижалась к нему всем телом и начала ритмично двигать бедрами вперед и назад. Арсентий понял, что надо действовать незамедлительно - долго он не вытерпит, слишком давно не прикасался к женскому телу. Дернул головой в сторону, и со всей мочи ударил ее лбом по лицу. От неожиданности Малуша завалилась на бок и, видимо, несколько потеряла контроль над своим ведьмовством. По крайней мере, корень, удерживающий левую руку, отпустил послушника и ушел обратно в землю.
Из носа ведьмы текла кровь, и, судя по сверкающим в глазах молниям, она готова была порвать Арсентия на части. Только вот он этого совсем не хотел. Перевернулся на живот, дотянулся рукой до костра - еле-еле, только пальцами - выхватил горящую головню и прижег корень, удерживающий ноги. Тот с треском и шипением выгнулся, давая свободу. Не мешкая ни секунды - ведьма уже вскинула руки вверх, чтобы шарахнуть в него новым заклятием - Арсентий схватил свою сумку. Достал заветную бутыль с греческим огнем, открыл и плеснул в сторону Малуши. Удачно плеснул - привезенная из далекого Царьграда жидкость попала ей на волосы и лицо, потекла по красивой груди. Ведьма зашипела от негодования. И тогда он ткнул в нее головней. Беспощадный огонь занялся в одну секунду.
***
- Говоришь, сжег ведьму? - дед Сивох посмотрел на Арсентия, не скрывая уважения.
- Сжег, - кивнул послушник, привалившийся спиной к стене дедова дома.
- И что, не придет больше зверь?
- Не придет.
- Вот за это тебе, соколик, поклон земной. И от меня, и от всей деревни, - Дед присел рядом. - Но как же хитра вся эта нечисть. Ищет лазейки, чтобы в душу влезть, себе подчинить. Все наши слабости чует, к каждому свой ключик подбирает. Одного богатством поманит, другому власть посулит, третьего славой соблазнит.
- Это что, получается, моя слабость - девки красивые?
- И это тоже, да. Но в первую очередь - то, что ты без борьбы жить не умеешь. И не можешь мимо проехать, если чужую беду видишь. И ты такой, и друг твой таким же был.
- Да как же можно проехать, если кому-то помощь нужна?
- Конечно, нельзя. Вот поэтому ты всегда по лезвию и ходишь. Я тебе сейчас историю одну расскажу. В прошлом лете, значится, дело было... Но Арсентий его уже не слышал. Он крепко спал, опустив голову на грудь, и видел все тот же сон, который снился ему много раз за последние годы. И в очередной раз кулаки послушника сжались от боли, которую этот сон приносил.
Страница автора: https://www.litres.ru/aleksey-bucaylo/
Юлия Гладкая. Не друг человека
От огнешара я увернулся играючи. Чумной вздох –мимо! Я перекатился по траве готовясь схватить ведьмака за ногу. Туда дьявольское племя наносит колдовской узор, дающий силу.
Ну же, предки, благословите на последний рывок!
Ведьмак обернулся. Молодой, длинноносый, похожий на грача. Немного жаль дурочка, но...
Выстрел грянул внезапно. Перед глазами мелькнул серый ствол. Пахнуло порохом, и мир разбился на сотни осколков.
Поток света подхватил невесомую душу и утянул за собой прямо к звездам.
- Возьмите номерок, - предложила ангел. -Вы тысяча первый.
- Да вы с ума сошли? – рявкнул я. – У меня срочное неоконченное дело. Понимаете?
- У всех срочное, - она печально вздохнула, - но тут уже некуда торопиться.
- Ошибаетесь, милочка, - я оскалился, демонстрируя печати Авеля на клыках.
Ангелок охнула и, распространив аромат мирта, пролепетала:
– Пройдемте.
Очередь, больше похожую на толпу туристов, мы миновали по дуге. Несколько секунд - и я уже скалюсь перед серьезным типом у монитора.
- И что, завершить дело некому? – тип цыкнул зубом и покосился на экран.
- Ученика не вырастил, - буркнул я, чувствуя, как проседает карма, - оплошал. Но если не вернусь, эта тварь продолжит свою охоту, и очередь, - я мотнул головой, как бы указывая на тех, кто остался позади, - будет расти.
- Не привыкать, - глухо отозвался администратор, - еще раз печать, пожалуйста. Я снова осклабился, радуясь, что такая штука сохраняется и при жизни, и в посмертии. Печать Авеля - это вам не просто так. Это метка охотника на ведьм.
- Добро получено, ваш заказ?
Во рту пересохло:
- Возвращение в город, в Демидовский район.
- Сейчас глянем… Да, есть. Там реанимируют пациента, не ваш типаж, но вы же торопитесь.
- К лешему типаж, беру! - рявкнул я.
- Уверены? – администратор как-то подозрительно взглянул на меня, отчего по шкуре забегали мурашки, если только они бывают у почивших.
- Да, – кивнул я.
И полетел туда, где сиял лучик света.
***
Солнце скальпелем резануло по расшириным от адреналина зрачкам. Хрипло выдохнув, я втянул воздух ноздрями. Хлорка, спирт, еще что-то, словно упал в аптечку.
Надо мной склонился врач. Зеленая маска, укрывала пол-лица.
- Надо же, очухался! – удивился эскулап, он явно не ожидал, что пациент выживет.
Захотелось ответить, - Хрен тебе! Истинный хозяин тела сейчас уже, получает квиточек с номером, на небесах!
Хотел сказать, но промолчал.
Тут появилась девушка: нос пуговкой, глаза выпученные, лицо в красных пятнах. Ясно, выла. Только мне сейчас не до успокоения девиц, нутром чуял, что ведьмак близко.
Я дернулся, тщетно – похоже, меня, точнее, прежнего хозяина тушки, крепко привязали к столу.
- Пуся, миленький, не вырывайся! - запричитала девица.
Я поморщился. «Пуся» - кошмарное имя, странно, что чувак так долго прожил, я бы сразу кони двинул с такой кличкой.
- Доктор, у него судороги! – хозяйка ткнула пальцем мне в морду. - Он так раньше носиком не дергал.
- Пройдет, - пообещал врач, недоверчиво глядя на меня, чуял, шельма, что не всё чисто.
Пару пасов с ремнями, и я свободен. Но только хотел вскочить, как девица подхватила меня на руки.
Вот этого я точно не ожидал. Никогда в жизни меня, хмурую зверюгу дворовой породы, не тискали, как игрушку.
Я открыл было пасть, но тут же захлопнул. Рано возмущаться, надо выбраться из этого гадюшника, а уж потом…
Хозяйка, остановилась подле зеркала позвонить. Я, увидев то, что мне досталось, едва не окочурился снова: тоненькие лапки, большие уши, выпученные глазенки, словно я или нагадил, или вот-вот это сделаю. И махонькое дрожащее тельце.
- Забери нас отсюда! Пуся чуть не умер. Нет, не шучу, да, откачали, но он пока не в себе. Не смешно, между прочим! И нет, он в сумочке не поедет!
Представив себя, затерявшегося среди губной помады, телефона и прочих дамских приблуд, я не удержался и взвыл.
Неспроста ангел сказал, что это не та модель, к которой я привык. Ой, не та!
Следующая мысль и вовсе опалила печным жаром: как я, такой ничтожный, смогу сражаться с ведьмаком, да еще и обезвредить его?
Мое тельце затряслось, отчего я стал еще более жалок.
- Пуся, бедный мой, замерз, да? – ворковала хозяйка. - Сейчас Анечка тебя укутает.
Я вздохнул и услышал свой скулеж, похожий на писк резиновой утки. Это провал.
Мы вышли на улицу. Резкий весенний ветер принес ароматы пончиков с вишневым подливом и дремлющих в земле ирисов. Я задохнулся от удивления. Мой нынешний нос чуял больше, нет, иначе чем прежний. Мне хотелось спрыгнуть на асфальт и проследить за майским жуком, недавно переползавшим на клумбу. Найти засранца в красных кедах с прилипшей к ним жвачкой «Орбит», который кинул окурок мимо урны. Откопать серебряную монету эпохи Николая II, оброненную тут год назад любителем трубочного табака «Вирджиния».
Но главное - я чуял свою жертву - гадкого ведьмака, отправившего меня на тот свет. Скота в джинсах, стиранных «тайдом», покупающего амулеты из сандала у старухи с вонючей пастью.
Знания обрушались на меня, как ледяной душ. Я снова задрожал и еще сильнее выпучился. Теперь я понимал, отчего у этих недопсов такие глаза. Попробуй-ка жить в мире, где тебе известно всё и про всех.
Я осторожно принюхался. Надо дозировать информацию. Хозяйка пахла ландышем и медовой акварелью. Но кроме этого, от нее исходил едва заметный запах сандала с какими-то старческими нотками.
- Пуся, милый, сейчас за нами приедут. Дома будет лучше, веришь?
Я робко тявкнул, не зная, как обычно реагировал почивший Пуся, и, кажется, угадал.
Перед нами притормозила машина. Не важно, какая и чем пахла. Важно, что мы с Аней сели в нее, и она чмокнула в щеку водителя. Темноволосого, длинноносого, похожего на грача парня.
Я зарычал.
- Эй! Держи своего волкодава крепче, - посоветовал ведьмак моей Ане.
- Пуся много перенес и, наверное, просто тебя не узнал,- начала оправдываться та.
Пора вам сказать, что псы являются Сотрудниками Отдела Борьбы Авеля с Колдовством. Именно поэтому мы веками не ладили с кошками. Мохнатые поддерживали ведьм, делясь с ними магией в обмен на молочко и рыбку. Но после того как кошачье вече постановило расторгнуть дела с ведьмовским родом, всё изменилось. Хотя легко сказать, не воюйте с котами. Тысячи лет гоняли их, а теперь оказывайте поддержку!
Но против начальства не попрешь. Все мы, несущие печать Авеля, охотимся на колдунов и стремимся искоренить их род. Ничего же сложного, в сущности, когда есть зубы - клац и готово.
Нет, клац не за то, что вы подумали, хотя тоже вариант. Нужно всего-то вырвать из ноги ведьмовскую метку.
Я вздохнул: теперь мне это было не по зубам, я разве что за мизинец могу ухватить.
Приехав мы поднялись в крохотную малосемейку. Где туалет едва не выглядывал в комнату, а электроплитка стояла на полу кухни.
- Смотри, Пуся, вот твои игрушечки, а ботиночки любимые, помнишь? – Аня явно думала, что я съехал крышей. В целом да, но нет.
Я тыкался носом в предложенные вещи и словно просматривал историю жизни Пуси. Брешет баба - не любил он эти поганые ботинки. Одну пару даже припрятал, так она новую купила.
Ведьмак тем временем стоял, прислонившись к косяку, и лениво рассматривал меня, суетящегося среди шмоток. «Эх, красавец, в прежней жизни я бы тебя уже на клочки порвал!» - подумал я и сам себя одернул: порвал бы, если бы не пушка. Пистолет, к слову, был при нем, заткнутый за пояс под курткой - тоже мне, герой боевика!
- А вот котлетки из перепелочки. - Аня сидела рядом на полу. Ее переполняла радость, искренняя и светлая.
Я задумчиво жевал перепелочку - вот ведь покойный как жировал! У меня из похожих блюд в жизни только воробей сдохший был и тот несвежий.
- Ань, можно тебя на секунду?
- Сейчас Вань, я Пусе водички налью. – Аня поднялась и пошла на кухню.
Я признательно завилял обрубком хвостика.
Как только девушка вышла, ведьмак скользнул ко мне, ухватил своими цепкими пальцами за головенку и прошипел:
- А ну-ка, Пуся, покажи зубки? Что-то ты слишком смелый нынче. В машине не нассал, дома не обделался, в тапки зубешками не вцепился. Прямо «спасибо» и «пожалуйста» под шкуркой с подпалинами. Ну, оскалься, тварь!
Я понял, что близок к провалу, и сделал единственное, что мог – нагадил.
Ни разу в жизни мне, старому дворовому псу, не было стыдно так, как в этот момент. Это ж надо - дрожать перед врагом и семенить лапками в вонючей лужице!
- Ваня! Отпусти Пусю, ты что! – Аня коршуном накинулась на своего бой-френда. - Ну вот, напугал, он столько перенес, а ты…
- Прости, родная, я его на руки хотел взять, - ведьмак захлопал длинными ресницами, отметая все подозрения Ани прочь. - Ладно, у меня дела, увидимся вечером.
Он чмокнул Аню в висок и покинул квартиру, хлопнув дверью, словно из пушки пальнул.
Я был вымыт, укутан и всё, что мог - это думать. Как мне обезвредить ведьмака, имея столь малые возможности?
Аня тем временем кухарничала. Я даже залюбовался. Есть же еще девушки в наших селениях! И как ее угораздило-то с таким снюхаться? Могу я ей довериться или нет? Эта поистине шекспировская мысль билась в моей махонькой черепушке погребальным набатом.
Аня присела рядом:
- Не бойся Пуся, я тебя никому в обиду не дам, даже Ване.
Я взглянул в ее серые глаза, глубокие и бездонные, словно лужи в райском саду и решился.
- Ване в особенности, - пропищал я. Ну конечно, мой глубокий баритон исчез вместе с прежней шкурой.
Аня на секунду замерла. Ее нижняя челюсть медленно поползла вниз, а глаза, наоборот, устремились вверх.
- Я могу всё объяснить! – пискнул я и она завизжала. Тут я к своему стыду, я запутался в полотенце.
А потом услышал то, что мне совсем не понравилось, - звук набираемого номера.
Вцепившись зубами в ненавистную ткань, я вырвался из махровых щупалец. Как раз вовремя.
- А ну, фу! – рявкнул я, вложив в свой голос всю угрозу, на которую только был способен такой тщедушный зверек.
Этого хватило - Аня отшвырнула мобильник, словно гадюку, и, прижавшись к стене, залепетала:
- Пуся, миленький, мы тебя вылечим! К священнику сходим, знахарку найдем, как прежде будешь.
- Не буду, - буркнул я, осторожно подходя к хозяйке. Кто ее знает? Вдруг сейчас схватит, сунет в ридикюль и в церковь увезет? Скандал же форменный выйдет. Мы же под прикрытием работаем, нас священники даже на порог не пускают, эх!
- Не буду, - повторил я, - потому как твой Пуся теперь бабочек в райских кущах гоняет, а меня Клык зовут, я из дворовых буду, в смысле был.
- Пуся, что ты такое говоришь?! – Аня сползла по стене и теперь всхлипывала, сидя на полу. Мне стало горько видеть ее такой, но зато я мог не переживать - деморализация произошла, хозяйка сдалась.
- Выслушай, ты не сумасшедшая - все псы, да и кошки тоже, говорить могут, просто мы этим не злоупотребляем. Так только, в момент нужды великой. Вот у меня такой момент настал.
- Как же так, Пуся или Клык? - Аня размазала слезы по щекам, разглядывая меня, чуть наклонив голову.
- Имя не важно, только душа. Я - охотник на колдунов.
- А что, они тоже существуют? – хозяйка шмыгнула носом и недоверчиво вытаращилась на меня.
- И они, и ведьмы, и прочая дрянь, всё есть, - заверил я Аню.
- Но ты же маленький, как ты им противостоишь? – усомнилась девушка.
- Это я сейчас маленький, - обиженно тявкнул я, - поэтому мне и нужна помощь. Давай сразу к делу. – Я набрал побольше воздуха и тявкнул: – твой Ваня - колдун, он убил меня, то есть Клыка, и, думаю, Пусю отправил на тот свет.
Аня замотала головой:
- Нет-нет-нет! Ты что-то путаешь! Ваня хороший, помогал лечить Пусю, витаминки покупал.
Она осеклась и замолчала. Я подошел и ткнулся носом, для утешения:
- Прости, Аня, ты наверняка была прекрасной подругой Пусе, но колдуна надо наказать.
- Не могу, - Аня вздохнула, - я же люблю его.
- А он тебя любит или как батарейку использует? – поинтересовался я.
- Это как? – Аня прищурилась.
- А так, ходит улыбается, а ты болеешь чаще, на работе проблемы, подруги сбежали, и вот ты уже думаешь, что только он - свет в окошке, а потом Ваня тебя бросит, и ты уже оп-па, стоишь на мосту, и воют по тебе бездомные псы.
Аня стушевалась, и я понял: в точку попал.
- Меня уволили, и здоровье не очень. А еще с Маринкой поругалась.
- Всё, что надо, - объяснял я ей, цокая коготками по ламинату, - это избавить тебя от него, а его от отметины на ноге. Запоминай.
Ваня пришел вовремя. Пистолета при нем не оказалось, и я с облегчением вздохнул - очень за подругу переживал. А меня он, видать, решил голыми руками удавить. Пах он худо. Явно побывал у торговки, воздух пронизывал запах гадкого волчьего корня и одуряющий аромат белены.
Я поспешил скрыться на кухне, мой выход позже.
- А где пес? – поинтересовался Ваня, когда борщ кончился, и тарелка показала цветастое донышко.
- Прячется, - вздохнула Аня, - он сам не свой.
Колдун взял её за руку:
- Не куксись, тебе не идет, вот, держи, я витамины принес, Пуська сожрет и станет как прежний.
Аня вскинулась, едва не выдав наш план, но ей вовремя удалось улыбнуться.
- Ты такой заботливый! - она провела рукой по его щеке.
Ваня криво усмехнулся, мол, а как иначе и попытался встать, но не тут-то было. Он дернулся раз, другой, тщетно.
- Что происходит, милая?
- Учусь сражаться с темными силами, - ответила Аня, поставив тарелки в раковину. - Как думаешь, у меня получается?
- Аня, прекрати, давай поговорим как два цивилизованных человека.
- Один из которых - колдун и убийца, а вторая - полупустая батарейка? – парировала хозяйка.
- Ага, значит, пес разболтался. Я сразу понял, что это не Пуся. Тот сдох, язык так и вывалил… Однако неслабо тебя эта тварь в оборот взяла!
- Не говори так о Пусе! - возмутилась Аня.
- Да кого ты вообще слушаешь?! Дурочка! Это не твой пес, это демон!
Аня молча взяла нож. Стальное лезвие зло блеснуло в свете лампы.
- Не смей, Анька, не смей! Я тебя люблю! – выкрикнул колдун и затих.
И она остановилась. Закусила губу, отвела взгляд, а затем присела возле гаденыша и ножом разрушила руны, которые сама же начертила.
- Умница! - Иван хищно облизнулся. - Где тварь?
- У холодильника,- сипло произнесла Аня и отвернулась, пряча выступившие слезы.
Я напрягся: шанс победить ведьмака был мизерный, но если мне и суждено умереть второй раз за день, то сделаю это с честью.
Ваня двинулась к моему убежищу, и я перешел в атаку.
На плитке как раз закипела вода. Аня грела ее в кастрюле, не имея чайника.
Колдун склонился надо мной и, криво усмехнувшись, спросил:
- Ну что, готов подохнуть еще разок?
- Всегда готов, - тявкнул я и бросился на кастрюлю.
Лапы обдало жаром. Боль промчалась по всему моему тщедушному тельцу, заставив задрожать от кончиков ушей до хвоста. Но кастрюля всё же перевернулась под натиском. Кипящая святая вода выплеснулся на ноги ведьмака выжигая темную метку. Брюки, враз намокнув, облепили ладыжки.
- Ты, дрянь, ты же друг человека, ыыыыы! – завывал ведьмак, дергая ногами, словно заправский танцор.
- Я хозяину друг, уродец! – тявкнул я и повалился возле плитки, чудом не упав на нее брюшком.
Очнувшись я даже удивился, что рядом сидит Аня, а не ангел. Лапки мои были обмотаны бинтами. Всё пахло облепиховым маслом и еще чем-то незнакомым.
- Пуся, ты два дня в бреду метался! – она погладила меня по голове, и я задрожал от удовольствия. – Ой, прости, Клык.
- Можешь называть Пусей, не такая уж плохая кличка, - прошептал я, подставляя брюшко.
И тут меня словно дернуло током:
- Погоди, а Ванька, он что? Мы справились?
Аня кивнула:
- Думаю, да, он приходил вчера, осунувшийся, мелкий. Просил прощения, говорил, что любит. Пытался объяснить, что из-за тебя метка смылась, и ведьмы его изгнали. Он для них порченый.
- А ты что? – я насторожился.
- Ничего, - вздохнула хозяйка. - Сказала, что для меня он тоже порченый, и выгнала, отдав ботинки. И, знаешь, мне в тот же вечер Маринка позвонила, просила прощения. А сегодня утром из фирмы, где я проходила собеседование, вакансию предложили. Как думаешь, идти?
- Обязательно! – кивнул я и тихо спросил: - А можно мне перепелиную котлетку? Уж больно она замечательная.
Группа автора: https://vk.com/bardellstih
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
