Не садись на пенёк

Глава 1

Дружина шла домой третий день.

Враг повержен, земли отстояли, знамёна подняты вверх. И всё же… Дух победителей кружил чёрным вороном над войском и звенел в ушах отголосками ужасов битвы. Сколько ребятни полегло… Каждая вторая телега в обозе везла раненых, и стоны их тянулись за войском, как дым за пожарищем, добавляя мрачности шествию, похожему на похоронное. Среди раненых были, в основном, те, кто лишь добрался до шага Ратника. Кто ступил на шаг Дружинника или Воина, те и вовсе шли сами. Если и были у кого даже глубокие раны, то не настолько критичные, со временем затянутся. Такова сила Воли. Но юнцы, что и до первого шага не добрались... Тем курганчик сложили, да шеломы водрузили, на память потомкам, что наткнутся на место вечного покоя.

Князь Драгомил ехал вдоль колонны и разговаривал с каждым воином. Знал он каждого в своем войске, а каждый знал его, и даже краткий разговор с князем дорогого стоил. Тем и держались.

Тогда всем казалось, куда уж хуже? Но хуже стало. На третью ночёвку случилась беда с припасами, потонул один обоз в болоте, только коня и спасли. И то было уже последней каплей на дороге к голоду. Ещё до битвы вражьи лазутчики пожгли половину обозной провизии. Пришлось высылать отряды: кого в лес, дичь поискать, кого по деревням, поторговаться с сельским людом, с сородичами.

К закату отряды воротились, да один так и не явился.

Десница Горазда, посланная по тракту к мельничной веси, сгинула, будто и не было его. Волкам на десятку всадников в кольчугах и смотреть не захочется, знают они брата нашего. Лихие ребята за пару вёрст обойдут, они это дело знают, что искать десницу будут. Тогда…

Князь поднялся и снял со стойки широкий топор, с рукоятью, отполированной ладонями до костяного блеска. Остриё лезвия топора блестело не хуже изящного меча. От одного взгляда можно было порезаться, настолько холодным и страшным был его блеск.

— Бажен, веди коней! Для меня и для Жданко.

Брат князя не спросил ни куда, ни зачем тот собрался. Сам понимал. Только прихватил огниво да связку смоляных палок. Смеркалось, и не понятно было, как далеко путь держать. Да и след ему искать, в этом ему перед братом первенство досталось.

В молчаливом согласии двигались они вглубь лесной дороги. Тракт стелился под копытами лошадей серой лентой. Чернолесье нависало с обеих сторон, пытаясь дотянуться своими ветками до путников. Острый глаз Жданко вёл их по следу, несмотря на сумрак.

— Шли спокойно ребята. Ровно. Вот тут привал делали. Ромашкам цветики пооткручивали.

Так двигались они, пока свет луны не стал ярче света уходящего солнца.

И тут лошади заартачились.

Не заупрямились — встали обе, как вкопанные, копытами бьют, головы к земле клонят. Княжеский жеребец, что ни стрел, ни копий не страшится, вдруг попятился боком, кося кровавым глазом, и даже голос хозяина его не вразумил.

— Дальше пешком, — сказал Драгомил и оба спешились.

Шагов через сто следы оборвались.

Смотрят братья, по сторонам. Тишь да гладь. Нет ничего. Только тишина не простая. Кромешная. Давит так, что слышно, как волосы дыбом встают, да о шелом трутся.

Поперёк тракта, ближе к обочине, лежал трухлявый ствол дерева. Старый, в бурых наростах, с корнями, торчащими в разные стороны. Вокруг него в траве валялось добро: щит с когтём сокола — знак Гораздовой десницы, лук с лопнувшей тетивой, переломленное копьё, чей-то шелом, чей-то сапог и другого навалом.

Жданко присел на корточки, не подходя ближе, и потянул носом.

— Чуешь, брат?

Драгомил чуял. От ствола не пахло грибами и прелью. Пахло смолой — густой, чёрной — и стоячей болотной водой. И эта тишина...

— Ну откуда, — тихо сказал Драгомил, — трухлявому дереву взяться посреди наезженного тракта? Кто его сюда положил?

— Выворотень, — сквозь зубы сказал Жданко.

Слова упали между ними, и стало ещё тише. А потом Драгомил увидел то, отчего у него, у князя, прошедшего не одну дюжину сеч, перехватило дыхание. Одно из корневищ изменило форму и медленно поползло в их сторону.

О выворотнях братья слышали ещё от деда. Тварь из Нави, чёрная, как смола, находит старый пустой ствол и поселяется в него, как рак-отшельник в раковину. Затем ложится у дороги и ждёт. Ждёт днями. Месяцами. Щупальца расправляет, торчащие из ствола, что и от корней не отличишь. Ну а ежели присядет путник неосторожный на брёвнышко, то хватает и затягивает внутрь. Тот и опомниться не успеет. И там, в трухлявой утробе, пьёт из него жизнь: день, два, а когда и неделю, если торопиться некуда… пока не останется от того одна сухая оболочка.

И сейчас эта страшная байка, что звучит как вымысел, на глазах обретала жизнь.

— Соколики наши там, — желваки ходили у Жданко под скулами. — Живые ещё, наверняка. Оно ведь не сразу их того... Ну… сам знаешь.

— Не сразу, — князь погладил топорище. — Ты у нас умный, брат, вспоминай. Чего там дед говаривал?

— Рубить и жечь. Кусок отсекаешь — пали скорей, пока не уполз. Иначе никак. Заново соберётся в жижу, и потом уже не отстанет.

— Тогда заходи справа. Огонь твоя забота. А черенки я подрежу. Но и ты не зевай.

Жданко чиркнул огнивом. Факел занялся ярко, и в его свете братья разошлись, обходя ствол с двух сторон. Корни, или что там у него, лежали неподвижно, кроме одного, чьи движения были настолько медленными, что и заметишь не сразу. Только вблизи Драгомил разглядел: кора на них не растрескалась, как положено, а лоснилась.

«Ждёт, — понял князь. — Знает, что мы здесь. И ждёт, чтобы ближе шли».

Жданко ждать не стал.

Он прыгнул — и с размаху сунул смоляную разгоревшуюся палку в самую гущу корней, туда, где щупальца смыкались в чёрной бездне.

Взвыло так, что заложило уши.

Не по-звериному и не по-человечьи, а будто бы воет сама Навь, когда её жгут. Корни, что лежали мертвее мёртвого, взметнулись разом, десятком чёрных плетей. Ствол дрогнул, накренился — и встал одним краем к небу, щупальцами к земле. Поднялся над трактом, как паук на ногах, вознося трухлявую башню в полтора людских роста, и воздух вокруг зазвенел, тонко и больно, будто тысяча комаров запищали разом.

А потом дерево затряслось, завибрировало… и лопнуло.

Ствол разошёлся вдоль, с треском раздираемой холстины, и во все стороны брызнули щепки. Драгомил успел прикрыться топором — две щепки всё равно чиркнули по скуле. Из разверстой утробы на землю посыпались люди.

Обмякшие, они падали наземь, как снопы. Двое не шевелились вовсе. На них и смотреть было страшно: серые, ссохшиеся, будто год пролежали в сухом погребе, а не полдня в стволе. Но остальные дышали. Кто-то стонал. Кто-то пополз.

— Живые! — рявкнул Жданко. — Брат, живые!

Драгомил уже не слушал. Он смотрел вверх — туда, где в расколотом стволе, меж двух створок мёртвой коры, разевалась чёрная пасть. Ни морды, ни головы — одна пасть, круглая, бездонная, и из неё тянулась и капала наземь не то слюна болотная, не то смола. А над пастью, в черноте, горели два глаза. Красные. Немигающие.

И смотрели они не на огонь и не на топор. Они смотрели на уползающих людей. Щупальца подрагивали, словно в припадке. Они пытались добраться до того, чего были только что лишены. Свежей еды.

Ярость поднялась в князе от пят до темени, зажигая родовую кровь.

«Змей. Разрушает. Гору», — промыслил Драгомил завет, и за плечами его соткался из воздуха образ: трёхглавый змей, толстый в торсе, с крыльями, сложенными вдоль боков. Земля под трактом загудела. Топор в руках стал легче для руки и тяжелее для удара.

Первое щупальце отлетело в воздух, так и не успев коснуться тела павшего воина. Оно шмякнулось на траву, забилось. Жданко тут же ткнул его огнём. Отросток вспыхнул как сухая солома, и завонял так, что оба прикрыли глаза.

— Одно есть! — протянул Жданко.

— Считай, считай. Дед говорил, у него их с дюжину.

Тварь ответила быстро. Второе щупальце дернулось и тут же обвило обух, метя вырвать топор. Князь едва успел провернуть топорище, удерживая его в руках. Третье ударило понизу, под колени. Четвёртое пришлось сверху, наотмашь.

«Гора. Поглощает. Молнию».

Змей за плечами сомкнул крылья. Удар, что должен был переломить князя пополам, увяз, как кулак в стоге сена. Драгомил вырвал силой топор из щупалец и рубанул.

— Два!.. Три!

Жданко работал за спиной у брата, как в кузне: подхватывал горящей палкой каждый отсечённый кусок, а когда плети тянулись к нему самому — встречал их палицей и отгонял огнём. «Твердь. Гнедой. Палицы» — правило он использовал одно, зато вбитое до костей за тридцать лет, и чёрная плоть под ударами не рвалась даже, а лопалась, брызгая смоляной жижей.

— Четыре!..

И тут тварь показала, что в её черноте живёт не только злоба, но и что-то похуже.

Пятое щупальце пошло не на братьев. Оно метнулось низом, стелясь над самой пылью, — туда, где лежал у обочины молодой паренёк, самый слабый из выживших. Оно обвило его поперёк туловища и поволокло назад, к расколотому стволу. Парень закричал так, что крик этот Драгомил потом слышал во снах: не от боли кричал — от того, что уже побывал внутри и знал, куда возвращается.

— Держи его! — Жданко бросился наперерез, но два других отростка встали перед ним стеной, хлеща крест-накрест, и палица завязла в чёрной плоти.

«Ближе подманивает, уродище. Думаешь мы полезем?», — подумал князь.

И они полезли — а куда деваться? Драгомил рубил заслон, Жданко жёг, а щупальце с добычей уже втягивалось в щель ствола, и оставшийся сапог парнишки скреб по коре.

Успели лишь на последней пяди: топор князя вошёл в чёрную плоть у самого разлома, как весло в воду, осекая вязкую массу от туловища. Парень вместе с обрубком щупальца покатился по земле. Жданко выдернул его из мёртвой хватки, отшвырнул подальше и тут же сжёг отросток, который и отсечённый всё тянулся к добыче, слепо шаря по тракту.

— Пять! — выдохнул Жданко, продолжая вести подсчёты.

Тварь перестала играть.

Все оставшиеся плети ударили разом, веером, и одна — князь увидел её слишком поздно — стеганула его поперёк груди. Кольчуга её будто и не волновала. Обожгло тело от плеча до плеча, Драгомил отлетел на пять шагов и пропахал спиной пыль тракта.

— Негоже князю лежать, пока народ бедствует, — вымолвил князь, и упрямо поднялся, чувствуя, как под разодранной рубахой вздувается багровый рубец.

— Брат! — крикнул Жданко, с тревогой глядя на брата.

— В порядке я! — соврал Драгомил, а у самого рот наливался кровью. — Жги её, Жданко! Прямо в пасть жги!

Луна стояла высоко, успев подняться над деревьями леса. Вечность для боя. Всё это время они рубили и жгли, жгли и рубили. Тракт превратился в пепелище. Где-то чадил обрубок, там догорал другой. А вонь… Вонь стояла такая, что даже у Драгомила болели глаза. Тварь выла, пятилась, волоча расколотый дом, снова кидалась в атаку. Ни Правил, ни Кривд для неё не существовало. Была только голодная Навья злоба, но злобы этой лихвой хватило и на десятерых.

К исходу у твари осталось три щупальца, у Жданко — последний смоляк огненный, а у Драгомила — последняя капля силы в жилах.

Тварь тоже это чуяла. Она подобрала под себя уцелевшие плети, просела, вжимаясь в расколотый ствол, и красные глаза в черноте сузились до двух щёлок. Ждала. Копила остатки сил. Между створок коры, в глубине, что-то заворочалось, набухая, — и звон в воздухе, что стоял всю схватку, стал ниже, гуще, страшнее.

— Сейчас ударит всем, что осталось, — крикнул князь. — И либо она нас, либо...

«Ну, родовая кровь. Не подведи».

«Змей. Дышит. Пламенем», — промыслил Драгомил навет, который отец наказывал беречь на чёрный час. Только сегодня Драгомил понял, чем по-настоящему наветы отличаются от заветов.

Жар пошёл не от рук, а изнутри. От сердца, от печени, от костей — отовсюду, где текла драгомилова кровь.Сила хлынула вон, и князь почувствовал, как стремительно, страшно пустеет, будто из бочки вышибли дно. Образ за плечами вырос вдвое. Три головы змея разинули пасти.

Мир замедлился.

Драгомил видел, как срываются с трёх глоток три потока огня — ярого, белого посередине, — и как медленно, лениво, по-змеиному свиваются они в полёте в один хвост. Видел, как красные щёлки распахиваются во всю ширь, впервые за весь бой — в страхе. Видел, как тварь рвётся из ствола прочь — и не успевает.

Огонь ударил в расколотое дерево, и на одно мгновение мёртвый ствол застыл чёрным островом посреди белого моря. Потом занялся — весь разом, от корней-щупалец до расщеплённой макушки, и рёв пламени наконец заглушил и звон, и вой, и всё на свете.

Князь устоял на ногах только потому, что опёрся на топор. Из носа его текла кровь, и он не сразу это заметил.

Слабость накатила, Воля кончилась. Смрад наконец одолел Драгомила, и князь обильно проблевался.

Тварь завопила в последний раз и полезла вон из горящего дома — впервые целиком, голая, без раковины: смоляной ком плоти на трёх обрубках. Она была меньше, чем казалась. И страшнее.

Ползла уже не на братьев, а к лесу — к старому дуплистому вязу на опушке.

— Милыч, ты как? Боюсь, мне его не добить, — сказал Жданко.

— Моя Воля еле жизнь теплит. Ну да ладно. Прости меня, колунчик, не люблю я тебя так использовать, — сказал князь и погладил свой топор. — Но негоже этому чуду землю Родную топтать.

— Эй, тварь! — князь крикнул в сторону выворотня, и тот замер. — Новый дом тебе не светит, — сказал Драгомил.

Выворотень зашипел, забулькал, собирая последние силы.

— Дар Ратибора Змиям! — прокричал Драгомил, поднимая топор над головой.

Полотно топора начало краснеть. Воздух вокруг стал твёрдым, всё живое замерло. Только паутинки молний раскалывали его, стремясь соединиться с навершием.

Драгомил выпустил топорище из рук и топор в клубке молний устремился прямо в пасть чудовищу.

Через мгновение вспышка света озарила округу, и мужи прикрыли глаза. Но их очи всё равно ослепило.

Когда зрение вернулось, они увидели лишь догорающую слякоть.

Драгомил скривился и затряс ладонями.

— Что, опять? — спросил Жданко.

— Угу… Топорище до мяса обожгло. Топор ты хороший, а вот артефакт из тебя так себе…

Драгомил повернулся к брату и добавил:

— Теперь с неделю нормально меч в руку не ляжет. И лопух, — сказал князь и два брата, наконец, громко рассмеялись.

...Потом братья долго стояли над кострищем и следили, чтобы сгорело всё. Каждый обрубок стащили в огонь, каждую щепку. Жданко ползал по тракту на коленях и собирал деревяшки, как бабы собирают просыпавшийся горох.

Воинов подняли, кого смогли. Семерых. Двоих серых, ссохшихся, завернули. Ещё одного жизнь покинула прямо у них на глазах. Похоронить решили их прямо здесь, у тракта. Подумали, что ежели мрак какой в них остался, земля-мать очистит. Негоже домой тянуть осквернённую мёртвую плоть.

Горазд, качаясь, стоял над костром и смотрел в огонь пустыми глазами: сутки в стволе состарили его на десять лет.

— Княже, — выговорил он наконец. — Оно... говорило со мной. Там, внутри. Без слов. Показывало, как я сам туда сел. На бревно. Отдохнуть. Оно ведь не хватало нас, княже. Мы сами...

— Знаю, — сказал Драгомил, хотя не знал. — Молчи теперь. Домой едем.

Костёр прогорел только к рассвету. И всю ночь — князь готов был поклясться Родом — в самой глуби углей, там, где жар был белым, тлели два уголька. Красные. Парные. Немигающие.

Он смотрел на них, не отводя глаз, до самого утра. А утром разворошил золу — и не нашёл ничего.

Но взгляд тот Драгомил запомнил на всю жизнь. И спустя годы, рассказывая сыновьям про выворотня — чтобы к трухлявым стволам у дорог и близко не подходили, — он всякий раз заканчивал одними и теми же словами:

— До сих пор вспоминаю глаза его красные. И взгляд его... Жутко до сих пор.