Не лучшая идея

Глава 1

На техническом уровне было очень тихо — лишь мерное басовитое гудение заполняло запутанные механические внутренности корабля. Рель прислонился к стене, закрыл глаза и прислушался, стараясь различить в этом негромком, но проникающем, казалось, во все кости звуке ритмичное пощёлкивание конвейера, увозящего мусор в последний путь.

Ожидаемо, ничего не услышал. Но чувство, из-за которого он не смог заснуть, несмотря на всю гору вколотых лекарств, и из-за которого подозревал, что сходит с ума, уверенно тянуло его вперёд. И он пошёл — качаясь от слабости, иногда даже придерживаясь рукой о стену...

Левой рукой.

Невольно он схватился за правый рукав. Ниже локтя он был пустым. Но Рель, вопреки всякой логике, продолжал чувствовать отсутствующую руку. И если бы ему просто казалось, что она у него всё ещё есть!

О фантомных болях в ампутированной конечности врач ему рассказал, и это не показалось чем-то серьёзным измученному сначала тем, случившимся, а потом экстренной операцией Релю. Но всё было не так...

Он чувствовал руку. Рука была отдельно от него. Кончики пальцев прижимались к холодному металлу, а с остальных сторон её окружала противная разнородная масса, в которой не хотелось ей лишний раз шевелить. Всё это, чуть потряхиваясь, двигалось вперёд.

Рель осознавал, что отделённая его конечность, находится в мусорном контейнере, который неторопливо движется по конвейеру к предназначенной для сжигания всякого ненужного хлама печи. И его охватывал леденящий ужас при мысли, что он почувствует, когда (не)отделённую от него руку охватит пламя.

Единственное, что его успокаивало, было то, что стенка контейнера, которую он нащупал, бездумно стараясь пошевелить (и шевеля!) потерянной рукой, пока оставалась прохладной. Это значило, что несколько минут у него ещё точно есть.

Он двигался по тесному извивающемуся коридору почти бегом, через шаг спотыкаясь от слабости, ориентируясь только на смутное ощущение, что потерянная конечность ближе и ближе. И оно, несмотря на всю свою сомнительность, не подвело.

Лестница. Дверь, незапертая. Ещё несколько десятков шагов по плавно закругляющемуся коридору. Лестница. Дверь — её открыл стандартный технический код, защищающий каждый щиток от совсем уж маленьких детей, а Рель уже не маленький, он знал его уже два года, как знал, куда с его использованием идти и что делать в случае ЧП, если взрослых не окажется рядом. Ещё коридор. И ещё — нет, не дверь — просто решётка, за которой по освещённому неярким голубоватым светом коридору неторопливо двигался конвейер с однотипными железными контейнерами, высотой чуть ниже его роста. Запах не оставлял сомнений в том, что Рель добрался туда, куда нужно.

Решётка стандартным кодом не открылась, но худой десятилетний мальчик смог протиснуться сквозь прутья. Не тратя время на то, чтобы оглядеться, он бросился вдоль конвейера. Ведущее его ощущение перестало быть смутным — теперь оно поглотило его целиком, находящаяся где-то совсем близко рука тянула Реля к себе как магнитом. Железо под её пальцами ощутимо нагрелось. Воздух, который вдыхал мчащийся вперёд Рель, тоже становился всё горячее и горячее.

Он нагнал нужный контейнер, когда в конце неожиданно прямого коридора уже было видно отверстие печи — большое отверстие в полу, из которого бил ослепительно белый свет. Рель не знал, что именно там горит, зато знал, что будет дальше с мусором — схема была примитивная, но действенная. Контейнеры прикреплены к конвейеру намертво, и на спуске в печь каждый из них переворачивается, высыпая мусор в белое пламя, а потом едет по оборотной стороне конвейера вверх ногами до основного сборного контейнера, который в свою очередь переворачивается над подвижным, наполняя его новой порцией обречённого на сожжение мусора.

Рель прыгнул на конвейер и, не колеблясь, запустил здоровую руку в мерзкую тёплую массу внутри контейнера. В нос шибанул такой запах, что он едва не потерял сознание. А ещё он чувствовал, как пальцы потерянной руки почти упираются ему в грудь. Их разделял лишь тонкий лист железа...

В следующее мгновение пальцы здоровой руки сомкнулись на запястье потерянной, и Рель отпрыгнул назад, врезавшись спиной в стену. По ней же и сполз, прижимая к груди обретённое «сокровище». Проследил, как контейнер, переворачиваясь, исчез в печи, на миг загородив белый свет.

И только потом перевёл взгляд на руку.

Рука изменилась. Вытянулись и потемнели ногти, кожа приобрела синеватый оттенок и покрылась тёмными бугристыми наростами. Она стала... как то чудовище. Изверг Бездны.

«Изверг — от слова «извергнуть» — почему-то подумал Рель, когда кто-то панически закричал тогда: «Изверги Бездны на вауне!». Лингвистические размышления были совершенно неуместны в момент, когда светильники вспыхнули тревожным красным цветом, а крики людей заглушала пронзительная сирена.

«Прорыв! Уровень опасности — два! Технические помещения!»

Кто-то схватил Реля за плечо, и он увидел отца.

— В детскую, малой! — рявкнул он, стараясь перекричать сирену и чьи-то испуганные вопли. Сам он испуганным не выглядел — только очень, очень сердитым.

Отец уже очень много лет вёл их вауну, живой корабль, сквозь Бездну, и, конечно, видел и не такое. Даже Рель успел в своей жизни застать один прорыв, правда помнил его смутно — ему было всего-то годика четыре.

Помнил отдаленный шум и такой же отдалённый (в детскую объявления не дублировались) приглушённый стенами голос, бесконечно повторяющий слово «прорыв». Помнил, как кто-то из ребят постарше под это дело рассказал страшным шёпотом жуткую историю о пожирающих тепло и похищающих детей монстров. Помнил дружный рёв малышни. И помнил разогнавшего компанию по комнатам взрослого дежурного. В своей комнате Релю стало куда спокойнее — особенно когда он с головой завернулся в одеяло и спрятался под кровать. А скоро и тревога прекратилась…

Ободрённый воспоминаниями, Рель поспешил в детскую, то и дело прижимаясь к стене, чтобы пропустить ту или другую группу сосредоточенных серьёзных взрослых в рабочих комбинезонах. Идти было недалеко — и командный центр, где Рель до этого находился, хвостиком пристроившись к отцу, и детская, как особо охраняемые объекты, находились рядом с сердцем вауны.

В самой детской было тихо и спокойно. Большая часть её обитателей, как и в тот раз, собралась в игровой комнате, и сейчас сидела по кучкам, переговариваясь полушёпотом — чтобы было слышно, что происходит снаружи. Рель сразу нашёл глазами огненно-рыжую шевелюру брата — близнец находился в центре одной из скучковавшихся компашек и что-то увлечённо вещал — и, почти сразу, Силь — она, наоборот, сидела чуть в стороне, с непроницаемым выражением лица и взглядом, направленным куда-то сквозь стену.

Рель не стал ни к кому подходить, а быстрым шагом прошёл, как в тот раз, в свою комнату. Потому что ему всё-таки было страшно, а ещё стыдно от мысли, что его страх кто-то увидит. Он же уже не маленький, в конце концов.

Он лёг на кровать и свернулся, прижав колени к груди... чтобы треснуться макушкой о спинку кровати, пытаясь за долю секунды развалиться в беспечно-скучающей позе, когда в дверь негромко постучали.

— Это я, — услышал он сквозь дверь приглушённый голос Силь. А через мгновение она вошла (двери в детской из соображений безопасности закрывались на общий код, известный всем её обитателям и воспитателям), проскользнув сквозь щёлочку приоткрывшейся двери и сразу же закрыв её за собой. Подошла, и присела на краешек кровати.

— Все говорят, что всё будет хорошо, — произнесла она после затянувшейся паузы, — а мне всё равно страшно. Как будто знаю, что случится что-то... — она не договорила.

Рель тоже молчал, как дурак, потому что кроме забракованного подругой фальшивого «всё будет хорошо», в голову тоже ничего не лезло...

А потом, буквально несколько секунд спустя, раздался жуткий скрежет, и их отбросило от внезапно выгнувшейся стены. Упавший ничком Рель ощутил, как буквально в нескольких миллиметрах над его спиной пролетела кровать, с треском ударившаяся в противоположную стену. Он поднял голову, и встретил ошарашенный взгляд Силь — она тоже лежала на полу, только на спине, и левую половину её лица заливала текущая откуда-то из под спутавшихся волос кровь...

Смотрела она куда-то поверх его головы.

Рель повернул голову и увидел продирающегося сквозь останки стены изверга, огромного, бугристого, похожего на вставшие на задние лапы жука или краба, только рук у него было всего две, как у человека. Тот тоже увидел мальчика, и на миг остановился, глядя ему в глаза.

А вот глаза у изверга оказались почти человеческие. Только бездумно-пустые, каких не бывает даже у совсем маленьких детей.

Рель не осознал, как смог и когда успел встать на ноги. Понял постфактум, что находится в вертикальном положении; что Изверг, раза в три больше его ростом, стоит прямо перед ним, и от него ползёт леденящий холод, проникающий, казалось, прямо в сердце; что сзади доносится тяжёлое, прерывистое от ужаса дыхание Силь...

Рель вытянул вперёд руку. Нет, он знал, что чтобы вызвать тепловой барьер, надо быть взрослым, надо пройти инициацию сердцем вауны, надо, чтобы изнутри его затапливал тот жар, который только и можно противопоставить холоду Бездны...

Но он всё равно вытянул руку, мысленно отчаянно потянувшись к обжигающе-горячему сердцу живого корабля, которое находилось всего этажом ниже...

И ничего не произошло.

Рука уперлась в ледяную грудь шагнувшего вперёд изверга. Тот ещё раз с равнодушным вниманием посмотрел Релю в глаза, а потом сам схватил его за руку, отрывая от себя и поднимая над полом, а второй лапой потянулся к Силь. Та, словно очнувшись, пронзительно завизжала, а Рель потерял сознание — не сколько от испуга, сколько от холода, проникшего, казалось, уже даже не в онемевшее тело, а в мысли, покрывая их корочкой льда.

Очнулся Рель на операционном столе, от которого врач, невысокий и абсолютно лысый, пытался отогнать отца, сопровождая максимально корректное выталкивание капитана из мед отсека длинным прочувственным, но совершенно некорректным монологом, большинство слов в котором Релю знать пока не полагалось. Отец стоял несокрушимо, скрестив руки на груди и холодно повторял: «Я с вами не согласен, уважаемый Ашельгиир...»

Сил у Реля хватило лишь на то, чтобы открыть глаза, зафиксировав вышеизложенную картинку, и сразу же их закрыть, провалившись обратно в беспамятство.

В следующий раз он пришёл в себя уже в детской, в чьей-то чужой спальне, не обставленной, зато с полным комплектом стен, с папой, мамой, братом и врачом у постели...

Но без руки.

Про которую сказали, что она необратимо пострадала, поэтому операция была вынужденной мерой.

Сидя у стены, рядом с пощёлкивающим мусорным конвейером, Рель с холодным интересом рассматривал «необратимо повреждённую» руку. Помимо экзотического внешнего вида, никаких изъянов видно не было. Она послушно шевелила пальцами и сгибалась в запястье, покорная воле Реля. Ради эксперимента он прикоснулся ей к стене, и ожидаемо ощутил гладкость тёплого металла.

Рель запихнул её под рубашку пижамы и побрёл обратно в спальню, надеясь, что его не успели хватиться.

— … и спрятал её в вентиляции, — неловко закончил Рель, придерживая лежащую на коленях руку. На ощупь она была неприятная — вся в потемневших шершавых чешуйках.

Силь и Даш смотрели на неё почти одинаковыми выражениями лиц: отвращением, плохо скрываемым ужасом и… невольным интересом.

— То есть, ты теперь — тоже... — Силь запнулась, но договорила, — изверг Бездны.

Рель молча пожал плечами. Вместо ответа он снова провёл вдоль чудовищной руки пальцами другой, здоровой. А потом и ладонью (ха-ха) третьей, протеза. Последняя пока слушалась плохо, искусственные нервы не вросли в основную нервную систему до конца, и конечность ощущалась как онемевшая...

Чешуйчатая рука приподнялась и нашарила пальцами протез, сплетя с ним пальцы.

Да, она слушалась куда лучше.

— Может, всё-таки уничтожить её? — неуверенно спросил Даш, избегая смотреть на близнеца.

Реля передёрнуло.

— Вдруг Бездна доберётся через неё до тебя? — печально добавила Силь.

— А если о ней отец узнает, то будет ещё хуже, — убеждённо добавил брат.

Рель вздохнул… и позволил себя уговорить.

Ну, как.

Сделал вид, что его уговорили. На следующий вечер руки в вентиляции его комнаты уже не было. Она, впихнутая в перчатку наружного комбинезона (который следовало надеть при предполагаемом уничтожении вауны, чтобы прожить в Бездне до возможного прибытия спасателей от соседей), смирно висела с ним в одёжном шкафу Реля...

А для самого Реля жизнь шла почти как обычно — только он будто так и не смог согреться после прикосновения изверга Бездны, всё время ощущал неуютный холод в том месте, где сжалась на руке чешуйчатая лапа. Как раз примерно на стыке настоящей плоти и всё лучше слушающегося протеза.

Глава 2

— Позволю себе сказать, что это неразумно, — наконец подчёркнуто-вежливо сказала Силь с нетерпением глядящему на неё Релю. На контрасте со столь неестественным для неё почти безразличным тоном беспокойство в глазах девочки было особенно заметно.

Рель мысленно вздохнул. Дашу он даже говорить не стал, понимая, что брат не оценит пришедшего ему на ум оригинального решения проблемы с рукой, искренне не понимая, почему близнец просто не бросил извращённую Бездной конечность обратно в мусоросжигатель. Узнав, что Рель до сих пор (а прошла уже пара недель) этого не сделал, а тем более — что он в итоге сделать задумал, брат вполне мог и рассказать взрослым — якобы, для его же блага. Силь же — никогда.

— Разумно, — упрямо проговорил Рель. — Она живая. Она чувствует. И она не сделала ничего плохого. Я просто хочу выпустить её туда, где она сможет существовать, никому не мешая. Я отдельно, она отдельно. Извергу место в Бездне — разве нет?

Силь медленно кивнула, но всё же добавила, глядя в пол:

— Неразумно... Я про всё остальное.

— Всё пройдёт нормально, — попытался ободрить её Рель. — В системе дыхания вауны идут регулярные проверки, и пока техники внутри, дверь закрыта только на кодовый замок. Код… — Рель на миг замялся, хотя на фоне остального это было мелочью. — Код я подсмотрел. А потом несколько раз проверил, с промежутком в несколько дней . Он один и тот же, так что зайду внутрь без проблем. Я уже пробовал пройти вместе с техниками и дошёл до самых защитных мембран, а когда меня обнаружили, то всего лишь сказали, что лёгкие вауны — не место для игр и выперли в основные коридоры, даже отцу не пожаловались.

— А код?..

— Проверил. Не сменили, — Рель развёл руками, сам не понимая безалаберности взрослых.

Он-то после обнаружение настроился на ещё один сеанс слежки, с тёмной одеждой, акробатически сложным висением врастопырку под самым потолком скудно освещённого технического коридора и последующим подбором тех цифр, рассмотреть которые не удалось. Ну, и с немалым риском позорно и подозрительно свалиться взрослым на головы, в буквальном смысле. Однако зачем-то решил сначала проверить предыдущий вариант с трудом полученного кода — а вдруг?..

И ему повезло. Опять.

— Но теперь ты будешь в костюме полной защиты, — логично возразила Силь. — И с ручным извергом.

— Значит, не буду попадаться, — развёл руками Рель.

Это действительно было самым слабым местом плана. Но ничего лучше придумать так и не получилось, хотя мальчик ломал над этим голову несколько вечеров. Поэтому в конце концов Рель принял решение положиться на удачу…

В конце концов лёгкие вауны — большие. Почти во всю длину живого корабля. И потеряться в их запутанных коридорах тому, кто не хочет, чтобы его нашли, не особо сложно.

К тому же, почему-то было совсем не страшно. Не было даже тени сомнения, что что-то может не получиться.

Силь же наоборот озабоченно хмурилась, размышляя. Потом её лицо вдруг разгладилось.

— Отвлекающий маневр всё равно нужен, — строго заявила она. — Оправдаем хотя бы костюм. Но, — неожиданно по её лицу скользнула улыбка, — с извергом и правда лучше не попадайся.

Рель широко улыбнулся в ответ.

Отвлекающий манёвр удался. Релю даже было искренне жаль, что он лишь изображал, будто играет со всеми.

Бравые бойцы в настоящих костюмах полной защиты рассредоточились по коридорам вауны, выслеживая и уничтожая проникших внутрь коварных извергов Бездны. Защитники корабля угрожающе помахивали «огненными мечами», роль которых взяли на себя длинные подушки из игровой, а лица извергов, прикосновение которых губительно, были покрыты ужасающими узорами (на которых ушли почти все запасы красок из комнаты творчества).

Встреченные взрослые снисходительно улыбались, но игре не мешали.

«Огненная» подушка Реля была намного тяжелее, чем у остальных. На вес изуродованной Бездной руки плюс на вес ещё одного костюма полной защиты, в которую та была закутана. Костюм для руки одолжила Силь, добровольно ушедшая в команду «извергов», которые общим единогласным решением были одеты лишь в термокостюмы, чёрные и зловещие.

Прижимая тяжёлую подушку к груди, Рель в одиночестве крался по полутёмному коридору верхних уровней, ведущему к одной из дверей системы дыхания — в которую несколько минут назад, по графику, вошли техники, дабы провести рутинный осмотр. На двери горел только один тусклый огонёк кодового замка, остальные защитные системы были дезактивированы. Рель торопливо ввёл заученный код. Дверь бесшумно отъехала в сторону, пропуская человека, и тут же закрывшись у него за спиной.

Он оказался в совсем других коридорах — почти круглых, с тонкой полоской ровного пола. Тут было очень светло, сами округлые стены испускали мягкий золотистый свет. А ещё Рель помнил, как в прошлый раз тёплый ветер порывисто шевелил его волосы в странно успокаивающем ритме — вдох-выдох. Но сейчас голову закрывал шлем, а в прижатой к груди подушке беспокойно шевелилась принадлежащая Бездне рука.

Рель глубоко вдохнул и бросился бежать. Техники шли по извилистому лабиринту дыхательной системы, следуя длинному кружному маршруту, проверяя на своём пути все датчики, отслеживающие присутствие Бездны. Здесь, где безопасное «внутри» от смертельного «снаружи» отделяли лишь мембраны мягкого золотистого света, проницаемые для человека, но сжигающие всё извращённое Бездной, прорыв был наиболее вероятен. Если хоть одна мембрана даст хоть маленькую утечку — защита этой уязвимой, но жизненно необходимой для обитателей корабля системы очистки воздуха из Бездны будет уничтожена извергами в несколько часов, и они рванутся во внутренние коридоры...

Так что техники делали свою важную работу согласно инструкциям, а Рель бежал к той мембране, которая находилась в конце их маршрута, на ходу расстёгивая подушку и вытаскивая наружу её содержимое.

Мягкая набивка хлопьями падала на пол. Следом на ошметки невесомого пуха тяжело шмякнулась наволочка. Рель, не обращая на это внимание, поспешно проверил, хорошо ли запакована рука и, не колеблясь, протолкнул её сквозь мембрану, в царящую за золотым светом жуткую чёрную пустоту. Мембрана ярко засияла в местах соприкосновения с защитной тканью костюмов, но сам Рель ничего не почувствовал ни в момент перехода, ни снаружи — обманчиво-тонкие перчатки сработали безукоризненно, оградив человека от опасного воздуха Бездны. Немного неловко из-за непривычных перчаток Рель расстегнул второй комбинезон и встряхнул его. Рука-изверг вывалилась, неуклюже встряхнулась и зависла в тяжёлом, плотном воздухе Бездны как в воде, такой приятно-прохладной освежающей воде — Рель по-прежнему ощущал её как свою, поэтому мог сравнить ощущения. Руке было приятно: Рель почувствовал, как она взбодрилась, когда исчезло раздражающее, ослабляющее тепло…

А ещё он ощутил чей-то острый, холодный тяжёлый взгляд, глядящий — нет, не на руку, а на самого Реля — с той стороны мембраны. Это продолжалось едва ли мгновение — стоило Релю вздрогнуть, как неприятное ощущение чужого внимание исчезло. Но по коже мальчика толпой замаршировали мурашки. Исследовательский интерес Реля моментально угас, сменившись желанием быстро доделать дело и оказаться подальше отсюда.

Рель потянул комбинезон Силь назад. Это оказалось гораздо сложнее, чем вытащить его наружу — мембрана натянулась и засияла красноватыми всполохами, уничтожая малейшие следы испарений Бездны на ткани. Процесс шёл невыносимо медленно, на несколько миллиметров отвоёванной у Бездны материи уходил чуть ли не десяток секунд. Не решаясь тянуть сильнее, чтобы не повредить мембрану, Рель отчаянно прислушивался. На то, чтобы собрать все улики незаконного времяпровождения обратно в подушку и убраться в разрешённые коридоры у него осталось от силы несколько минут... при хорошем раскладе. А он, судя по приближающимся шагам, был не очень…

Когда шаги дошли до поворота, мальчик обречённо зажмурился...

— Рель! — голос Силь оказался для него абсолютной неожиданностью. — Ну, как?..

— Тащу... — буркнул Рель. Голос прозвучал раздражённо и зло. Но когда Рель обернулся, надеясь улыбкой смягчить невольный неприветливый тон, то увидел что Силь уже улыбается: от этого узоры на её щеках вполне зловеще искривились, а алый мерцающий отсвет, падающий на её лицо от мембраны, довершил картинку, сделав облик девочки совсем нечеловеческим.

Силь, деловито кивнув замершему другу, опустилась на колени, сгребая руками разлетевшийся по полу пух. Рель опомнился и снова потянул на себя костюм, уже более чем наполовину находящийся внутри.

Даже несмотря на слаженные совместные действия они успели буквально впритык: когда за поворотом раздались шаги, Силь держала подушку, в которую вновь был запакован защитный комбинезон, а Рель отчаянно дёргал некстати заевший замок, пытаясь её застегнуть. Они успели переглянуться… а потом дурацкая молния наконец-то поддалась. До того, как техники завернут за угол и увидят их оставались пара секунд, и Рель использовал их на то... чтобы, рванув к себе подушку, ударить ей Силь по голове. Девочка возмущённо завопила и бросилась на него. Под ноги техникам выкатился уже завывающий пинающийся клубок.

Ответом на закономерно вырвавшийся у техников вопрос: «Что, Бездна вас поглоти, здесь происходит?!» было бодрое «Защищаю вауну от проникших врагов!» — от Реля и хрипло-зловещее «Сдавайтесь, ничтожные людишки, вы обречены!» — от Силь. Прозвучали ответы одновременно. На следующий закономерный вопрос: «Дети, чтоб вас, вам играть больше негде?!» бравый защитник вауны и изверг Бездны откликнулись ещё более слаженным хором: «Но это же самое уязвимое место!».

Конечно, на этот раз легко отделаться не удалось, и техники отвели нарушителей к Ведущему вауны. Конечно, отец, в целом одобрив изобретательность молодёжи в плане игр, категорически не одобрил использование лёгких вауны в качестве площадки для боёв. Конечно, он демонстративно потребовал от техников сменить коды доступа на «что-нибудь посложнее». Конечно, обоим детям было назначено наказание. Конечно, ничего особо приятного в нём не было: им пришлось потратить несколько дней с утра и до вечера, чтобы подновлять краску на схемах и условных обозначениях в общих коридорах вауны. Конечно...

Но — думал Рель, и Силь была с ним полностью согласна — отделались легко. И они, и извращённая Бездной рука. А значит, всё было хорошо. Да?

Глава 3

— Никто не знает, как наша любимая, полная жизни прародина очутилась в Бездне, — монотонно рассказывал учитель.

Рель едва удержался, чтобы не зевнуть. История великой Потери и великого Поиска, может, и была интересной... когда слушаешь первый раз. Но чтения традиционно проводились на вауне в последний день каждого месяца, и мальчик знал всё наизусть. Уже не трогало описание потерянного родного мира, не пугал рассказ о том, как беззащитную планету рвали на куски изверги Бездны, не восхищали мужество и ум изобретателей, в то непростое время сумевших создать первые вауны и спасти остатки человечества. Было скучно.

Но пропускать чтения не разрешалось. Считалось (Рель не знал, какой именно «гений» это высчитал), что без многократного повторения историй из прошлого люди могут забыть цель великого Поиска — найти человечеству новый дом, пригодный для жизни мир. Нет, мысленно поправлял себя Рель, иногда вспомнить стоит. Но не настолько часто. Хотя бы раз в год, что ли...

И мальчик раз за разом обводил взглядом огромный зал Собраний, где собрались все обитатели вауны, отмечая знакомые лица. Отец, как полагается, сидел на возвышении в столбе неяркого золотистого света, отлично видимый с любого уголка зала. Облик Ведущего вауну сквозь Бездну был безукоризненно аккуратен, от серебристых одежд, делающих его больше похожим на статую, чем на живого человека, до заплетённой сложным узором рыжей косы, а лицо бесстрастно; наверняка, подумал Рель, тоже думает о чём-то своём. Даш, сидевший рядом, напротив, слушает внимательно; ну да, рассказ учителя как раз дошёл до создания ваун, а брат с детства обожал те дни, когда детям дозволялось помогать техникам, и никто не сомневался, кем он станет, когда вырастет. Мама, от которой Реля отделяло несколько человек, казалась грустной. Тёмную же макушку Силь мальчик разглядеть в толпе не смог, как не старался.

Рель, продолжая скользить взглядом по лицам собравшихся людей, одновременно отрешался от собственного тела (с каждым разом это получалось всё проще и проще) и тянулся... нет, по-сути, тоже к своему телу, части его. Только отдалённой и самостоятельной.

Извращённая Бездной конечность теперь, наверное, мало напоминала руку — у неё появилось нечто вроде глаз, которыми она различала смутные силуэты других обитателей Бездны, нечто вроде ласт или плавников, которыми она весьма активно шевелила, убегая от собратьев большего размера, и нечто вроде рта в центре ладони, которым она пожирала собратьев поменьше (к удивлению Реля, находились и такие). Чем дальше, тем больше самостоятельности она обретала, но стоило мальчику обратиться мыслями к ней, как он получал над рукой полный контроль. Это было даже весело: плыть сквозь плотный воздух Бездны, смотреть вокруг почти незрячими глазами, убегать и догонять...

Только вот остальному телу через некоторое время становилось жутко холодно, будто сама кровь становилась ледяной, проходя в правой руке чуть выше локтя, в месте, где живая плоть переходила в псевдоплоть протеза. Где-то минут через десять Реля уже начинал бить озноб. Так что нежданную забаву приходилось жёстко дозировать.

Вот и сейчас Рель провёл в раздвоенном состоянии вроде бы минут пять, не больше.

Да, несколько минут рука свободно дрейфовала в Бездне, даря мальчику ни с чем не сравнимое ощущение полёта… а потом на какой-то миг ему почудился пристальный взгляд — всё тот же, который напугал Реля, когда он выпускал извращённую руку сквозь мембрану, в этом мальчик не засомневался ни на секунду. Почудился — и пропал. Рука/Рель тщетно покрутились вокруг своей оси, но подслеповатые глаза никого и ничего не увидели.

Да, в целом всё это заняло не больше пяти минут, как показалось Релю.

Но всё равно — когда на его запястье легли тёплые человеческие пальцы, они показались мальчику обжигающе-горячими. Рель еле удержался от вскрика.

— Ты в порядке? — обеспокоенно шепнула мама. — Хорошо себя чувствуешь?

Оказывается, она успела пересесть, чтобы оказаться рядом. А он не заметил!

Как?!

Похолодевший (теперь и от страха тоже) Рель поспешно кивнул и с преувеличенной внимательностью принялся следить за знакомым чуть ли не дословно повествованием.

Учитель, между тем, успел добраться уже до всеобщего совета, на котором люди решили разлететься на ваунах в разные стороны в поисках нового дома, но раз в десять лет устанавливать связь (что было сопряжено с великим риском, ибо сигналы улавливали и вечно голодные изверги Бездны) и слетаться вместе, соединяя вауны в одни гигантский город. Делиться на всеобщих советах успехами... или, как это пока неизменно случалось, неудачами. А ещё переходить с вауны на вауну, знакомиться и устраивать свадьбы...

— Это большой праздник жизни среди смертельного холода Бездны! — воодушевлённо вещал учитель.

Релю было почти одиннадцать, но на его веку слёта пока ещё не случалось. Любая вауна обладала правом пропустить одну всеобщую встречу подряд — мало ли, какие обстоятельства могут сложиться в пути — но не более одной. Иначе она считалась пропавшей без вести, а люди на ней — погибшими, и вычёркивались из большого списка человечества, торжественно вывешенного на стенах зала Собраний каждого живого корабля... а, точнее, мысленно поправил себя Рель, бросив быстрый взгляд по сторонам, сплошь их покрывавшего. Крохотные буквы на золотистом металле, обведённые в неровные круги группами по полторы-две тысячи слов, складывались в занимательные узоры. Их список устарел на целых двенадцать лет: вауна, которую вёл отец Реля своим правом воспользовалась, катастрофически не успевая к дате слёта...

Рель вспомнил, как расстроилась Силь, когда отец объявил, что они не поворачивают к остальным, а продолжат путь ещё несколько лет. Она, сколько Рель помнил, могла часами сидеть здесь и вчитываться в незнакомые имена, представляя, как эти никогда не виденные ей люди выглядят и как живут… сам мальчик не разделял её увлечения, но прекрасно мог понять, почему Силь долго, недели три, ходила мрачная и практически ни с кем не разговаривала. И тоже мрачно молчал тогда — из солидарности. Утешать по-другому Рель особо не умел…

Поэтому подозревал, что и сейчас он маму вряд ли успокоил.

Рель старательно не смотрел в её сторону. Ждал, что мама снова заговорит или прикоснётся к ещё слишком холодной руке. Но она молчала, а ладони её, как боковым зрением видел мальчик, спокойно лежали на коленях.

— Так поиск продолжается уже триста двадцать два года и пять месяцев, — наконец закончил чтец. Кажется, параллельно затвержённому рассказу он, как и Рель, тоже предавался каким-то нерадостным размышлением: финал, должный звучать энергично или хотя бы нейтрально, на этот раз был произнесён откровенно меланхолично.

В общем, «бодрящие и воодушевляющие» чтения явно не удались, даже на общем унылом фоне.

Дальше день Реля сложился столь же невесело. Улизнуть по окончании слушания не удалось: мама цепко поймала вскочившего было мальчика за запястье. Её пальцы были так же ощутимо горячими — или холодной была рука Реля...

И он вновь оказался во врачебном покое. Его уложили на кушетку, зажгли над головой огненно-жёлтую круглую лампу и велели на неё смотреть. Яркий свет резал Релю глаза, так, что хотелось отвернуться, а по телу словно бегали крохотные электрические разряды, от которых постоянно хотелось ёрзать, но ни отворачиваться, ни вообще шевелиться было нельзя.

Сам врач (которым, к слову, оказался всё тот же лысый «уважаемый Ашельгиир», следивший за восстановлением Реля после операции) отошёл с мамой и папой к входной двери, и взрослые шепотом переговаривались: различить слов Рель не мог, но интонация у всех троих была порядком взвинченная.

Рель воспользовался бесконечно тянущимся временем, чтобы обдумать произошедшее.

На чтениях он как будто отключился. Это было примерно на моменте, когда учитель рассказывал про создание первой вауны. А «включился», когда тот почти закончил повествовать о первом всеобщем совете — уже почти к концу всей истории. Это минут пятнадцать, если не больше!

И в эти пятнадцать минут Рель ничего не замечал вокруг. Очнулся только от похожей на ожог боли от прикосновения горячих маминых пальцев.

Нехорошо.

А ведь он делал то, что и десятки раз до этого. Просто думал про руку-изверга. Конечно, случалось и увлекаться, но настолько связь с реальностью Рель не терял ни разу.

Впрочем, отличие было.

Тот взгляд.

Пугающий взгляд, который Рель, можно сказать, «узнал», когда почувствовал уже второй раз в жизни. Почему-то мальчик твёрдо был убеждён, что не ошибся, и оба раза взгляд принадлежал одному и тому же... существу.

Кому?..

— Рель! — окликнул его отец, подходя ближе. Рель скосил было на него глаза, но, повинуясь сердитому оклику врача, снова вернул взгляд к яркому шару. — Рель, ты в последнее время нигде не чувствовал, что тебе резко становится очень холодно? А когда удалялся от этого места, снова становилось тепло?

— До сегодняшних чтений, — добавила мама.

— Не помню, — пробормотал Рель.

— Вспомни, пожалуйста, — голос отца звучал непривычно тихо.

Рель молчал. От огненной лампы, так слепившей глаза, по телу разливалось приятное тепло... только окончательно согреть оно не могло. Холод неохотно сдавал каждую клеточку тела, цепляясь до последнего, не желая отпускать мышцы, отползая в кости, в самую их сердцевину, только бы остаться внутри... и пока у него получалось.

После продолжительного молчания Реля, отец сам предположил, что первый «приступ холода» имел место во время самовольной вылазки детей в лёгкие вауны. Рель подтвердил эту догадку поспешным кивком (за который, правда, опять удостоился сердитого оклика врача): эта версия, в целом, соответствовала действительности, и, к тому же, избавляла от необходимости рассказывать про руку.

Взрослые вновь отошли к дверям. Вновь последовали неразборчивые переговоры, в результате которых отец вышел из больничного отсека, зато привели Силь в сопровождении её родителей. Девочку уложили на соседнюю койку под аналогичную лампу. Рель, краем глаза заметив подругу, невольно повернул голову, но присевшая рядом с кроватью мама, не дожидаясь очередного сердитого окрика врача, тут же снова направила его лицо вверх, под теплый огненный свет,. Сейчас её пальцы, прикасавшиеся к коже снова казались просто тёплыми, нормальным человеческим теплом. Означало ли это, что Рель тоже был в порядке?

Рель пессимистично думал, что нет.

Хорошо хоть, за Силь явно нет никаких причин волноваться. Дело же не в том, что Бездна просочилась в вауну, а они оказались в неудачном месте в неудачное время, совсем нет.

Это Рель, в некотором роде, просочился в Бездну, ага. Засунул руку примерно по локоть.

Глава 4

Рель в который раз подозрительно огляделся. Конечно, смотритель библиотеки знал, что он здесь: вход был единственным, и отлично просматривался с его рабочего места. Так же, безусловно, не был особой тайной список просматриваемой Релем литературы: любой инфочип в библиотеке хранил данные о своём использовании, вплоть до указания времени с точностью до секунды. Да и интересу мальчика к определённой теме имелось закономерное объяснение: с тех пор, как он официально пострадал и исцелился от «прикосновения холода» (а с рукой-извергом он мысленно не связывался со злополучных чтений), его, конечно, вполне могла заинтересовать информация о загадочной болезни, настигающей тех, кто контактировал с отравленным воздухом Бездны...

Но осознание этого не помешало мальчику в который раз подозрительно оглядеться, подключая инфочип к экрану для чтения в самом отдалённом уголке библиотеки. Кристаллическая поверхность, чуть выступающая из стены, послушно замерцала, открывая глазам читателя желаемый текст, начинающийся со слов: «Истории болезни». Да, последние дни Рель, отчаявшись найти необходимое в заумных медицинских статьях, перешёл на них, в данный момент листая уже пятый сборник из отправленных в библиотеку в связи с давностью лет и (следующей из этого) смертью пациентов.

Рель бегло пробегал взглядом по угловатым чёрным символам, оживляясь каждый раз, когда попадалось искомое словосочетание. Но вновь и вновь это оборачивалось разочарованием: в причинах всегда были указаны разнообразные «утечки Бездны».

«То есть, — сделал вывод Рель, устало отстраняясь от экрана и выключая инфочип, — либо я один такой придурок, выбрасывающий в Бездну ненужные конечности, либо некоторые записи неверны, как неверна моя.»

В истории болезни мальчика (куда тот ухитрился заглянуть краем глаза, пока врач Ашельгиир, спохватившись, не отогнал его от экрана к ждущим у дверей больничного отсека родителям) тоже стояла эта набившая оскомину за несколько дней чтения «утечка».

И ясно было одно: таким способом он ничего дельного не отыщет. Было ощущение, что тема мутаций, вызываемых Бездной, вообще была под негласным, но неукоснительно соблюдаемым запретом. Все упоминания об этом были максимально сухими. В случаях, когда человека удавалось исцелить, в статьях и документах отмечалось «спасён светом сердца вауны», иногда перечислялись сопутствующие потери: чаще всего ампутация рук или ног, изредка упоминались глаза, буквально пару раз — лёгкие. В других случаях значилось ещё более лаконичное «умер».

Умер, превращён полностью, уничтожен?

Рель как наяву увидел полыхающее белым обжигающим светом отверстие в полу, в котором один за другим исчезали мусорные контейнеры, и холод, поселившийся в костях с того самого дня, на миг стал обжигающим, заставив мальчика ощутить болезненную ломоту во всём теле.

Превратится ли он, рано или поздно?

Ждёт ли его всепожирающий белый огонь?

Судорожно вздохнув, Рель ощутил острую потребность с кем-нибудь обо всём этом поговорить. Впрочем, подходящий кандидат на должность собеседника у него был только один...

Рель невольно улыбнулся.

Один.

Но хороший.

Уяснив суть проблемы, Силь за несколько секунд нашла для Реля альтернативный источник информации. Ну, то есть, на самом деле, у них ушло на это около получаса, но сама идея была сгенерирована подругой практически моментально.

Когда она её озвучила, Рель несколько опешил.

— Как?.. — еле выдавил он.

— Ртом, — невозмутимо пояснила Силь.

— Ага, — прокашлялся Рель. - Вот мы подойдём к любому взрослому и спросим. А он возьмёт и ответит. Ага.

— Ага, — невозмутимо подтвердила Силь. — Только не к любому.

И они пошли искать «не любого». Рель был настроен скептически... и зря. Когда полчаса спустя они, издалека заметив характерный синий костюм медперсонала, при приближении обнаружили в нем уже хорошо знакомого врача Ашельгиира, тот сдался на удивление быстро. Силь хватило милой улыбки (с которой жертва ненароком оттеснялась в угол, из которого было труднее сбежать) и наивного вопроса, сопровождающегося хлопаньем ресниц: «А правда, что человек может превратиться в изверга Бездны?».

Реля, вздумай он действовать подобным образом, Ашельгиир (который мальчику по двум проведённым под его присмотром реабилитационным периодам, после ампутации и после давнишних чтений, показался строгим и неразговорчивым) в лучшем случае завуалированно послал бы подальше, а в худшем, не ответив, забросал бы кучей встречных подозрительных вопросов. У Силь же подобной проблемы не было: девочка обладала редкостным даром убеждения. Рель слышал, как учителя обсуждали, что это может быть признаком выдающейся силы души, которая позволит ей со временем стать одной из Ведущих сквозь Бездну, капитаном собственной вауны, но пока об этом рано было судить: наверняка можно будет сказать только после совершеннолетия Силь и обряда инициации сердцем вауны. Но и врач не был своенравным живым кораблём. Поэтому сопротивлялся обаянию Силь вяло и недолго: всего лишь спросил неубедительно-удивлённо, откуда она такое вообще взяла. В ответ девочка выдала вдохновенную историю в лучших традициях страшилок, рассказываемых под одеялом с фонариком. Сочиняла, естественно, на ходу, но заслушался даже нервничающий Рель, скромно застывший за спиной подруги. Где-то на третьем красочном описании зверского скрытного убийства, совершённого ужасным монстром, Ашельгиира перестало волновать авторство и источник шедевра устного народного творчества. Он несколько побледнел и, успокаивая явно больше себя, нежели любопытствующих (и неуместно воодушевленных) детей, заговорил, тихо и серьёзно:

— Человека, в чьём сердце горит огонь сердца вауны, Бездна извратить не в силах. Убить — но не извратить.

— То есть, после инициации — нет, — пробормотал Рель, чувствуя, что отчаянно не хочет продолжать эту логическую цепочку.

— А ребёнка? — благородно сделала это Силь за него.

Ашельгиир кинул на Реля тяжёлый взгляд поверх её плеча.

— Тебе не повезло, конечно, — обратившись так же напрямую к нему, сказал врач мягче, чем можно было ожидать, глядя на выражение его лица. — Но можешь не тревожиться. Во время последнего осмотра уже не было никаких симптомов... А даже если бы и были — подумаешь, потребовалось бы ещё пара сеансов тёплого света. И всё.

И врач с удивительной для своей, прямо скажем, немаленькой комплекции лёгкостью просочился между детьми и исчез за ближайшим поворотом — то ли спешил по делам, то ли просто уклонился от дальнейших вопросов.

— Ну вот, что-то, да выяснили, — бодро подвела итог Силь, поворачиваясь к другу.

— Ага. Что я стану чудовищем, — кивнул Рель, сам поражаясь, насколько спокойно это прозвучало.

Наверное, дело в том, что нечто подобное Рель и предполагал узнать, отчаянно роясь в библиотеке. Это было... логично. Да.

— Да нет же! — сердито тряхнула головой Силь, отбрасывая с лица выбившиеся из косы короткие пряди. — Что тебе надо пройти инициацию!

— Да уж. Главное — не стать извергом за те шесть лет, что до неё остались, — грустно фыркнул Рель.

— Или пройти её раньше... — заговорщицки прищурилась Силь.

Рель подумал, что идея очень хорошая. Отец Реля, Илиемсиир, третий из Ведущих их вауну, как капитан лично отвечающий за обряд инициации повзрослевших, подумал, что идея плохая. И так сыну и сказал, когда Рель подошёл к нему (отыскав в глазе вауны, задумчиво следящим за столбцами выглядевших очень сложными формул, бегущими по одному из многих расположенных в помещении экранов) с пристрелочным вопросом о том, нельзя ли приобщиться к огню сердца вауны (и, соответственно, стать взрослым) пораньше.

Ведущий сквозь Бездну отвёл Реля в сторону от работающих за экранами дежурных к противоположной стене, с выходящими прямиком в Бездну огромными иллюминаторами. Там они и встали, глядя в чернильную черноту за прочным, испускающим еле заметное золотистое сияние стеклом.

— Инициация сердцем вауны — это тяжело, — негромко сказал отец. — Шестнадцать — это возраст, когда человек с большой вероятностью готов к испытанию тела и духа, но даже тогда церемонии предшествует доскональный врачебный осмотр, по результатам которого её могут и отложить. Это необходимое требование безопасности, иначе у неготового кандидата может отказать собственное сердце или умереть мозг. Ты точно не готов, при последнем... инциденте врач в том числе проверил некоторые базовые физические параметры. Рель, ты услышал? Понял?

Под пронзительным взглядом Ведущего Рель неуютно поёжился. Он бы и не стал...

— Я бы и не... — попытался опротестовать он вслух читавшуюся в глазах отца мысль.

— Не стал бы пробовать тайно проникнуть в сердце вауны и выдержать его жар? — озвучил тот, иронично приподняв бровь. — Один может и нет. С Силь — почти не сомневаюсь. Отговори её.

— Она не...

— Если предложит — отговори, — легко поправился отец, не дослушав до конца неумелую ложь. — Она тоже пока не готова, кстати, чтобы ты знал.

— Хорошо, папа, — смирился Рель.

Отец, до того стоящий с подчёркнуто прямой спиной и крайне серьёзным выражением лица, неожиданно наклонился к сыну и заговорщицки подмигнул, ободряюще сжав его плечо.

— Шесть лет — это недолго, — оптимистично пообещал он. — В один момент вдруг раз — и поймёшь, что уже стоишь перед дверьми в сердце вауны, надо заходить, ноги не слушаются от волнения и дрожат, а в голове одна мысль: «Что, уже, так быстро?!!». И, думаю, каждый, прежде чем сделать шаг за порог, на какой-то миг думает, что было бы очень неплохо ещё пару лет провести в детской, — отец весело рассмеялся, потрепал сына по голове и поспешил обратно к экранам: один из дежурных призывно махал командору рукой.

— Шесть лет — это долго! Очень! — Силь, поджидавшая друга в коридоре, была в корне не согласна с Ведущим вауны.

Рель задумчиво кивнул. Возможно, если бы речь шла о обычном для человека пути взросления, с отцом можно было бы согласиться, но угроза превращения в изверга Бездны делала названный срок просто огромным.

И, естественно, просто так с этим смириться Силь не могла...

— Нет! — Рель чувствовал себя так, будто (его разум долго пытался подобрать абстрактную задачу аналогичной сложности) пытается заткнуть большую дыру в обшивке вауны собственным телом. — Отец не стал бы лгать в таком вопросе! Если мы пойдём к сердцу вауны, то умрём, просто потому что не готовы.

— Уверен? — голос подруги звучал крайне скептически.

— Да! — Рель нервным жестом сцепил пальцы в замок.

— А если не умрём? — провокационным тоном озвучила альтернативу Силь. — Ведь он сказал «может», — она выделила это слово, — не выдержать сердце или мозг, но не обязательно же! И это лучше, чем превратиться в монстра.

— В монстра — да, но ты-то…

— А я не боюсь!

Рель глубоко вдохнул и постарался быть максимально логичен.

— Смотри, — он развёл руками. — Вокруг нас — Бездна. Это очень опасное место, так?

— Так, — Силь смотрела на него с откровенным недоумением.

— Значит, чтобы мы все могли жить, вауна должна быть неприступной крепостью, с минимумом уязвимостей, так?

— Так, — подруга начала нетерпеливо пристукивать ногой по полу. Однако Рель был твёрдо намерен довести рассуждение до конца.

— А какая главная уязвимость вауны? Учитывая то, что мы узнали? — Силь наморщила лоб, но увлёкшийся Рель не дал ей высказаться: — Дети! Поломку можно починить, проникших внутрь захватчиков — убить. Но «повреждённым» детям не помочь, и если потери поколения будут слишком большими, то вауна просто обезлюдеет, и на управление уже не будет хватать рук. А если будет таким образом потеряно критическое количество ваун, то человечество вымрет.

— Плохо, — лаконично подытожила Силь. Теперь она смотрела на друга во все глаза.

— Ну, вот, — продолжил приободрённый Рель. — Поэтому имеет смысл давать детям защиту сердца вауны как можно раньше, чтобы закрыть уязвимость. А раз этого не делают...

— Значит, это невозможно? — разочарованно спросила Силь.

— Видимо, потери среди проходящих инициацию в таком случае становятся слишком большими, — кивнул Рель. — Такими, что это лишается смысла.

Силь замолчала, наморщив лоб. Примерно представляя, в какую сторону движутся мысли подруги, Рель снова заговорил:

— Ты права, конечно, даже маленький шанс лучше, чем превращение в чудовище... — он запнулся, но с усилием продолжил: — Так что если я почувствую, что холод захватывает меня...

— То пойдём к сердцу, — кивнула Силь. — А пока... Рель?

— Да? — настороженно откликнулся тот. Вроде бы, подруга передумала насчёт экстренного прорыва к сердцу вауны с целью бескомпромиссно пройти инициацию. Это было очень хорошо. Мёртвое тело Силь стояло у мальчика перед глазами с того момента, когда отец озвучил подобную возможность. Рель был готов на всё — пусть даже смиренно превратиться в чудовище — лишь бы воображаемая картинка в голове осталось лишь воображаемой картинкой в голове. И если действительно получится почувствовать момент начала превращения — к сердцу вауны он пойдёт один. И будь, что будет.

— Рель... — мальчик заметил, что голос Силь слегка дрожит. — Только только тогда пообещай мне, обязательно пообещай, что больше не будешь... мысленно связываться с рукой... как ты это называешь, — она запиналась, но, парадоксально, в голосе слышался металл. — Никогда. Ну... хотя бы до инициации. А там разберёмся.

— Обещаю, — кивнул Рель, опираясь об стену, чтобы не зашататься от внезапно нахлынувшего облегчения: мёртвое тело подруги перед внутренним взором наконец-то поблекло, а через пару секунд и вовсе исчезло.

Своё обещание он нарушил спустя три года, два месяца и девять дней.

Глава 5

Рель не хотел этого делать. Совершенно не собирался. Страх за себя, страх за Силь и данное ей же обещание надёжно удерживали его от необдуманных поступков. Спустя какое-то время он уже практически не вспоминал про руку: разве что иногда, лёжа вечером в кровати в ожидании сна мысль о ней всплывала в сонной голове, оставляя после себя смутное сожаление... но страх был сильнее. А потом сожаление тоже исчезло, сменившись холодным расчётом: да, была в прошлом такая глупость, но надо просто продержаться до инициации, и никто, совсем никто не пострадает. Всё. Несложно.

Всего дважды за эти годы Реля охватывал пугающий холод: он выползал из сердцевины костей, причиняя боль, заставляя мышцы неметь, а сердце — отчаянно биться в упрямом сопротивлении силе Бездны. Оба раза Релю повезло, и в этот момент никто не видел, как он оседает на пол, инстинктивно сжимаясь в комок в попытке согреться. Первый случай произошёл в душевой, и горячие струи воды привели мальчика в чувство уже спустя минуту или две. Во второй раз «приступ холода» застал его в коридоре, но Релю хватило выдержки дойти до ближайшей общественной уборной на шатаясь и не вопя от боли; уединившись же в крохотной кабинке он, вспомнив предыдущий опыт, сунул ладони под обжигающе-горячую воду в раковине. Тоже помогло, хоть и не так быстро...

Оба раза Рель был готов идти к сердцу вауны. Не через парадный вход, конечно, но из лёгких вауны, куда проникнуть было не так уж сложно (что доказывал их с Силь опыт), отходила сеть вентиляционных труб, тянущихся по всему живому кораблю. В том числе и к сердцу, конечно. Небольшие, но большой ли диаметр трубы нужен ребёнку, только-только становящемуся подростком? Рель проверил знакомый код (опять на всякий случай, и... опять выяснил, что халявщики-техники так его тогда и не сменили!) и потратил не один день, чтобы досконально выучить схему вентиляционных труб центрального блока живого корабля, так что был уверен, что добраться до места назначения сможет. А там... а там — как повезёт.

Да, оба раза Рель был готов — но приступ проходил даже прежде, чем он собирался с силами, чтобы покинуть убежище, и (что важнее) чем начинался очередной технический обход лёгких вауны, без которого план разом становился невыполнимым. Так что Рель даже начал оптимистично считать, что всё обойдётся.

А потом пришлось нарушить обещание. Хотя Рель, конечно, не хотел.

Началось всё с того, что поздним вечером, перед сном, в его комнату ввалился Даш. Без стука, конечно. Уже почти уснувший к тому моменту Рель с усилием оторвал голову от подушки и крайне укоризненно уставился на брата упрямо норовившими закрыться обратно глазами. Даш, правда, совершенно не проникся страданиями близнеца: наоборот, тут же плюхнулся на кровать, заставив Реля вжаться в стену и крайне удручённо сказал:

— Я ни хрена не понимаю в генетических схемах.

В это Рель поверил охотно: схемы генеалогических древ и формулы оптимальной наследственной совместимости были зубодробильно сложными, а брат мало того, что не был склонен к точным наукам, так ещё и любил действовать наскоком, без подготовки, а там уж либо получится (ура!), либо нет (крах всего...).

— Рель, посмотри ты?.. — между тем продолжил Даш.

— Что? — проскрипел близнец сиплым со сна голосом.

— Могу ли я предложить Силь брачный контракт?

— Что?! — Рель окончательно проснулся... хотя, после вопроса брата, происходящее стало максимально походить на сон.

— Мы не слишком близкие родственники? Нам с Силь можно будет заводить детей?

— Можно, — автоматически ответил Рель, садясь на кровати.

— Класс! — бурно обрадовался брат. Потом неожиданно замолчал и, повернув голову, подозрительно уставился на Реля. — Подожди, то есть ты уже смотрел? А зачем?

Многозначительное молчание близнеца, буравящего его немигающим взглядом, Даш (в отличие от генетических схем) прочитал влёт.

— Я ей нравлюсь больше, — безапелляционно заявил он.

— Да ну? — удивился Рель, одним точно выверенным пинком освобождая кровать от лишнего тела, а заодно отправляя брата в крайне короткий полёт.

Даш извернулся в воздухе и эффектно приземлился на ноги, нарочито медленно выпрямившись в стандартную атакующую позицию. Но продолжать не стал (возможно из-за того, что в учебных спаррингах близнецы, если их ставили против друг друга, делили победы примерно поровну), а вместо этого предпочёл нанести удар словесно:

— Я позвал её погулять вместе и она согласилась!

— И что? — не понял Рель. — Меня она почти каждый день зовёт куда-нибудь. Её почти везде пускают, даже если считается, что детям там делать решительно нечего, — он невольно улыбнулся.

— Это не то, — авторитетно сказал Даш. — Одно дело — вместе сходить посмотреть на что-то интересное, и совсем другое — когда предлагаешь сходить куда-нибудь с тобой, — он выделил последнее слово, — а она соглашается.

— Но итог-то один и тот же, — возразил Рель, мысленно отметив, что брат, кажется, обиделся, что вчера, когда Силь каким-то образом уговорила работников медицинской лаборатории показать им процесс создания протезов, они с ней пошли вдвоём, а не втроём. Кстати, очень интересно было посмотреть, на что его правая рука теперь похожа изнутри! Снаружи-то отличие не особо заметно.

Например, сейчас костяшки на сцепленных в замок пальцах побелели абсолютно одинаково.

Даш между тем снисходительно улыбнулся.

— Неа, — протянул он. — Итог совсем не один. Это же не математика, в конце концов, — брат сдавленно фыркнул от смеха.

Тогда-то всё и случилось, именно в тот крайне неудачный момент, когда Рель только открыл рот, чтобы ответить... ну, что-нибудь ответить.

Кости разом заломило от знакомой, но не ставшей более привычной боли. Рель судорожно выдохнул.

Даш кинул на открывшего и молча закрывшего рот близнеца торжествующий взгляд и выскочил из комнаты так же стремительно, как вошёл. Рель, едва закрылась дверь, рухнул обратно на кровать, сжимаясь в комочек. Усилием воли он заставил себя временно выкинуть из головы и Даша, и Силь... особенно Силь, которой ни в коем случае нельзя было дать узнать, что что-то не в порядке, чтобы та не наделала глупостей в попытке помочь!.. и вспомнил расписание проверок лёгких вауны.

Полчаса.

Если за полчаса холод не отступит, придётся бежать к коридорам системы дыхания и выполнять давно придуманный план. И надеяться, что ему повезёт...

Рель закусил зубами угол подушки, чтобы было легче не кричать... и, действительно, смог не закричать, когда голова, казалось, раскололась, от панического вопля, который одновременно казался очень далёким и мучительно близким.

«Опасность!»

Уши не имели к звучащему и звучащему крику никакого отношения, он звенел прямиком в мозгу, но Рель всё равно зажал их руками, чтобы уже в следующую секунду убедиться, что это не работает.

«Ловушка!»

Рель даже не мог понять, звучат ли эти слова на самом деле или его мозг сам конвертирует бессвязные, но крайне эмоциональные панические вопли в смысловые фразы.

«Больно!»

Не Рель принял это решение — он вообще не успел ничего понять. Крики били по разуму сокрушительными ударами, и тот отлетел от тела... в даль... в Бездну...

Рель открыл глаза — полуслепые глаза руки-изверга — и успел увидеть картину, которую, честно говоря, предпочёл бы не видеть никогда. Рядом (очень близко!) находилось нечто настолько огромное, что целиком оно в поле зрение никак не помещалось. Это нечто клубилось множеством щупалец, некоторые из которых, тонкие, но сильные, обвились вокруг Реля/руки, сдавив до боли, и медленно, но верно тянули внутрь жуткого клубка. Рука/Рель отчаянно сопротивлялась, но силы были откровенно неравны. Рель был не уверен, что огромный монстр вообще заметил слабые попытки добычи вырваться из его хватки. Предполагаемый рот (Рель не представлял, для чего большому извергу может потребоваться изверг маленький, кроме как в качестве еды) неумолимо приближался. Всё больше щупалец обвивались вокруг руки/Реля, сдавливая и ломая, и в один момент он перестал что-либо видеть - вокруг был сплошной клубок щупалец.

«Вот и всё» — успел подумать Рель. В голове мелькнуло, что бесславный конец руки-изверга может оказаться спасением для него самого — пропадёт связь с Бездной и, может, угроза превращения исчезнет...

А потом удушающие путы на руке/Реле разом опали, и она осталась неподвижно (любое движение причиняло сейчас невыносимую боль) висеть в плотном воздухе Бездны... висеть напротив очень смутно видимого полуслепыми глазами, но всё же явно человеческого лица!

— Интересно... — протянул явно человеческий голос, больше сказать про который Рель ничего бы не смог — органы слуха у руки-изверга находились в столь же зачаточном состоянии, что и органы зрения.

Но, глядя в едва различимые зрением руки провалы глаз на лице, Рель парадоксально узнал взгляд... взгляд от которого его, как и всегда, пробрал крайне болезненный мороз.

— Наконец ты тоже меня видишь, — сказал некто. Рель, конечно, не мог сказать наверняка... но всё же додумал к фразе очень довольную улыбку. Жутко довольную.

— И, вроде бы, слышишь, — лицо странно шатнулось, и Рель сделал вывод, что некто кивнул. — Развитие идёт неплохо.

Рель попытался обдумать ситуацию, но данных было явно недостаточно. Поэтому сделал единственное, что пришло в голову: паническим мысленным усилием отшатнулся от искалеченной и пойманной в ловушку руки-изверга. И обнаружил, что собственному телу не намного лучше...

Воздух, который Рель судорожно вдохнул, оказался обжигающе-горячим, грудь взорвалась болью. Кожу, слизистые оболочки распахнувшихся было, но тут же поспешно зажмуренных глаз и судорожно хватанувший воздух рот жгло ничуть не меньше.

С внутренностями ситуация складывалась прямо противоположным, но отнюдь не лучшим образом. Рель их просто не чувствовал, как будто они растворились в затопившем его холоде, который зачем-то продолжал сохранять форму человека. В панике мальчик осознал, что не чувствует даже биения сердца...

Так что, парадоксально, пополам с едва выносимой болью, жар нёс и благо: каждая клеточка окоченевшего тела требовала так необходимого человеку для жизни тепла — и могла его получить. Несколько судорожных, через силу сделанных вдохов — и относительно небольшая, но такая важная мышца в левой стороне груди спохватившись, продолжила свои сбившиеся было ритмичные сокращения. Рель понял, что в состоянии шевелиться, хотя в данный момент не особо и хотелось.

Думать тоже не хотелось. Но было крайне необходимо.

Рель осторожно потянулся мыслями к руке и тут же отпрянул, едва успев зафиксировать картинку: рука-изверг снова надёжно фиксировалась щупальцами, но они лишь удерживали её, не сжимая и не калеча ещё больше. Вроде-бы-человеческой фигуры рядом с рукой тоже не было.

— Так, — бесстрастно произнёс Рель вслух. — Так.

Он лежал на спине, взгляд его был направлен в потолок. Но он знал (как знал в ту злополучную ночь после операции), что смотрит точно в том направлении, где находится пленённая рука. И огромный изверг, состоящий из щупалец. Близко, очень близко. Опасный хищник навис прямо над ничего не подозревающей вауной, большинство обитателей которой безмятежно спали...

Рель заставил себя встать. Тело повиноваться отчаянно не хотело, но его никто не спрашивал. Он должен был сделать то, что должен был сделать. Должен, даже если придётся выбирать между своей жизнью и превращением в изверга Бездны. Должен. Должен...

Это единственное слово тупо билось у него в мозгу, пока Рель плёлся по пустым коридорам до глаза вауны. Там было чуть более людно: два положенных по уставу дежурных сидели перед мерцающими экранами, одетые в костюмы полной защиты. Правда, противореча всё тому же уставу, они не бдительно следили за показаниями беспрерывно сканирующих окружающую Бездну датчиков, а, сняв и отложив шлемы и развернув кресла друг к другу, что-то весьма оживленно обсуждали. Появление Реля ознаменовалось гробовой тишиной.

— Тебе чего? — наконец созрел для вопроса один из дежурных. Рель его помнил: Вен... то есть, уже Эвенхоот, конечно... ушёл из детской всего год назад. Имени второго Рель не знал, но тот тоже был довольно молод, а значит принадлежал к предыдущему поколению и носил приставку «У».

— Не спится, — абсолютно честно ответил он на заданный вопрос. Никаких причин его выгонять (кроме той, что он стал свидетелем нарушения устава) у дежурных не было. Глаз вауны — открытая зона.

— Везёт, — усмехнулся второй дежурный. — А нам вот, чтобы не спать, байки травить приходится.

— Понятно, — в свою очередь старательно улыбнулся Рель, копируя Силь в режиме «активное построение коммуникации». И повернулся к иллюминатору.

За толстым стеклом царила всегдашняя непроглядная тьма, но рука-изверг притянула взгляд Реля как магнитом. Вверху и чуть левее...

Воображение мальчика услужливо (и при этом совершенно, совершенно излишне) дорисовало в почти однородной тьме хищный клубок шевелящихся щупалец.

— И что, очень красивая? — раздался сзади голос Эвенхоота, полный беззлобной насмешки.

— Ты о чём? — отвлечённо уточнил Рель. Одновременно он пытался на глазок прикинуть координаты нависшего над вауной изверга. Вроде бы плоскость С, тринадцатый или четырнадцатый квадрат... а, значит, пятый или шестой экран...

— Да ладно тебе, видок абсолютно характерный, — хмыкнул второй дежурный. — Сам бледный, с дурацкой улыбкой и таинственно-вдохновенным взглядом в никуда... Так красивая?

Звук, изданный Релем в ответ, изначально был нервным смешком. Но, после того, как мальчик, только теперь осознавший, в какую сторону пошли предположения дежурных, попытался его в себе подавить, он вырвался наружу крайне странной вариацией хрюка.

А мгновение спустя Рель осознал, что пусть уж лучше его подозревают во влюблённости, чем выпытывают, зачем он в ином случае сюда явился, поэтому, обернувшись к собеседникам, он смущённо буркнул: «Ну… да». И, уже не обращая внимания на следующие шутливые реплики дежурных, Рель заскользил взглядом по экранам. Некоторые изверги Бездны владели маскировкой, препятствующей умному, но всё-таки несовершенному машинному алгоритму их обнаружить и автоматически поднять тревогу, но...

Маскировка никогда не бывает абсолютной...

Так что некоторые расчёты будут немного, но выбиваться из общей картины...

И человек, следящий за потоками данных может что-нибудь заметить...

Именно поэтому существовала работа дежурных в глазу вауны...

И именно поэтому Рель, примерно представляющий, куда нужно смотреть, увидел...

— Эй, а это что? — максимально удивлённым тоном воскликнул он, тыча пальцем в экран (всё-таки пятый).

Прервавшиеся на полуслове дежурные тоже уставились на сменяющие друг друга формулы в поисках «этого». На первый взгляд итоговые значения за рамки нормы не выходили… но только на первый. Для взвинченного Реля, который, к тому же, примерно представлял, что искать, и для людей, которым указали, куда смотреть, неправильность была очевидна. Значения были маленькими, но не нулевыми, такими локаторы вауны видят маленьких извергов Бездны, неспособных причинить живому кораблю заметный вред. Но плотность и площадь предполагаемых «малышей» означали либо крайне аномальную стаю (в норме изверги жрали других извергов, стоило таковым объявится в зоне видимости), либо… лично Рель снова не без содрогания вспомнил тонкие, беспрерывно шевелящиеся щупальца поглотившей руку-изверга жуткой махины. Картинка, нарисованная данными формул, ей тоже вполне соответствовала.

Палец побледневшего дежурного, имени которого Рель не знал, без колебаний опустился на кнопку тревоги.

Глава 6

В третий раз на памяти Реля внутренности живого корабля озарились зловещим алым светом и зазвучало зловещее механическое: «Тревога!». Правда, на этот раз наметилось некоторое разнообразие. Из динамиков звучало:

— Обнаружен враждебный объект! Плоскость С, квадрат тринадцать!

«Угадал» — не сколько обрадовался, сколько просто отметил для себя Рель. Достижение (а оно было значимым — ориентироваться в однородно-чёрной Бездне без приборов, «на глазок» было не просто сложно, а очень сложно) имело для него сейчас смысл сугубо практический.

— Тревога! Жалу — боевая готовность!

В жало вауны Релю попасть пока не доводилось, несмотря на то, что и Даш, и Силь им буквально бредили. Доступ к основному оружию живого корабля был строго ограничен узким кругом лиц. Ни обаяние Силь, ни внушительные родственные связи братьев (которые в этот раз сделали ставку не на отца, а на мать — одну из лучших наводчиков своего поколения) не помогли расширить его на трёх посторонних детей. Если Силь просто и категорично ответили «нет», то Оринсиир, старшая из Следящих за добычей вауны, уклончиво послала сыновей за разрешением к Ведущему вауну сквозь Бездну. И уже отец устроил близнецам впечатляющую выволочку за неуместные идеи. Так что принцип работы жала Рель представлял весьма смутно, зная лишь, что оно может и бить (в самом что ни на есть прямом смысле) вплотную, и стрелять на дальние расстояния боевым синим пламенем.

Какой-то маленькой и явно безумной части Реля очень хотелось на это посмотреть.

— Тревога! Лицам, не относящимся к обслуживающему персоналу вауны немедленно покинуть области повышенной опасности! На данный момент потенциально опасны области...

Список потенциально опасных областей был внушительным, но выслушать его Релю не дали. Потому что первым в списке прозвучал, собственно, глаз вауны, и разом посерьезневшие дежурные, одним заученным движением схватившие и надевшие шлемы, бесцеремонно, пользуясь численным и физическим преимуществом, вытолкали его в ближайший из внутренних коридоров.

Вовремя — стоило закрыться двери, как пол под оставшимся в одиночестве Релем ощутимо завибрировал. От неожиданности его качнуло, и он счёл за лучшее сползти по аналогично трясущейся стене на пол. Причин вибрации Рель не знал, подобное на его памяти случалось впервые, но предположил, что вауна ускорила своё обычно размеренное и неощутимое движение.

Исключительно чтобы проверить предположение, Рель на миг обратился мыслями к руке-извергу. Она по-прежнему бессильно висела в хватке щупалец, но при этом ощутимо приближалась к Релю.

Совсем скоро она, наверное, будет уничтожена — вместе с огромным извергом-пленителем. И Рель будет... свободен?

Конечно, предварительно пережив то, что одна из трёх ощущаемых им своими рук сгорит дотла, что он, без сомнения, прочувствует во всех подробностях. Как показала практика, игнорировать руку можно лишь пока она относительно благополучна, а даже просто боль в сломанных костях сметает выстроенные для себя мысленные ограничения за мгновение. Он по-прежнему ощущал её краем сознания.

Так что, возможно, стоило позаботиться об уединённом укрытии, где никто его в этот обещающий быть крайне неприятным момент не увидит.

Рель с трудом поднялся на ноги — окончательно разбушевавшийся пол ходил ходуном — но решить, куда идти, а уж тем более пойти не успел. Сначала он почувствовал, как сильно встряхнуло руку-изверга (комочек боли на краю сознания ослепительно вспыхнул), а потом, через доли секунды, пол взбрыкнул так, что мальчик полетел вверх тормашками, отчётливо понимая, что правильно и без повреждений приземлиться у него не получится. Одновременно со стороны ведущей в глаз вауны двери раздался жуткий грохот, заглушивший повторяющееся объявление о тревоге.

Дальнейшее Рель помнил не эпизодами даже — просто объёмными картинками. Помнил момент приземление, когда болью взорвалось плечо, принявшее на себя основной удар. Далее следовал провал. Помнил, как встаёт, цепляясь за дверь, и даже абсолютно дезориентированным мозгом, который с трудом определяет, где верх, а где низ, понимает, что это дверь глаза вауны: просто потому, что за ней, очень близко — рука-изверг. И звучит приглушённый толстым слоем металла человеческий крик. Провал. Помнил, как пальцы автоматически набирали код, сбиваясь и начиная сначала, а разум между тем в панике кричал, что он без защитного костюма, а за дверью непонятно что происходит. Пальцы разумные соображения игнорировали, а сам Рель вообще ощущал себя сторонним наблюдателем, бессильным повлиять на происходящее. Провал. Помнил…

Дверь в глаз вауны распахнулась будто бы прямиком в Бездну, с ходу окатившую Реля волной леденяще-холодного ужаса. Прямо под ногами лежал труп. Определённо, труп, с отсутствием нижней части организма (где-то начиная с поясницы) люди долго не живут. У трупа был активированный огненный меч, мертвой хваткой зажатый в пальцах, и лицо Вена... то есть, Эвенхоота... за парадоксально целым стеклом шлема. Кричал второй дежурный, насаженный на заполнившие глаз вауны тонкие сине-чёрные щупальца... оказывается, каждое из них оканчивалось острым костяным когтем (конечно, таких подробностей полуслепая рука-изверг рассмотреть не могла).

Следующая впечатавшаяся в мозг картинка: его собственные руки сжимают чужой меч, покрытое синеватым огнём лезвие которого технично, как на тренировках, рассекает жуткие щупальца. Несколько взмахов — и второй дежурный падает на пол. Он ещё жив и взгляд его полон ужаса. Смотрит дежурный... на Реля? За спину Реля? А потом вскакивает в отчаянном рывке, раскидывая руки, будто желая заключить освободителя в объятия, и от него идёт тёплая, отлично видимая волна золотистого света. Свет омывает Реля... и только здесь его настигает осознание.

Конечно, раз щупальца изверга внутри глаза вауны, значит, стекло разбито, а помещение заполнено ледяным воздухом Бездны. И, конечно, это значит, что Рель уже некоторое время находился в крайне опасной среде без всякой защиты... и не чувствовал ровным счётом ничего особенного, разве что некоторую прохладу.

А потом и перекошенное лицо дежурного, и всё остальное поле зрения Реля залил ослепительный синий свет, и спину обожгло огнём…

«Боевое пламя вауны, — предположил тогда Рель. Потом подумал и добавил: — Сейчас я сгорю. Мы все сгорим» — но это пессимистичное предсказание всё же не оправдалось.

Следующий провал в памяти был, логично предположить, самым долгим — потому что синий обжигающий ад сменила белизна медицинского покоя. Рядом звучали голоса, но уставший мозг просто не успевал перерабатывать звуковые колебания в информацию, воспринимая лишь только невнятные обрывки.

— ... внешние повреждения в видимом спектре... лишь ожоги… участки кожи спины… требуется замена...

— ... изверг... не касался...

— ... да, отсутствуют... внутренние...

— ... лёгкие?..

— ... неясно... на всякий случай настоятельно рекомендую... это повысит вероятность...

— ... выживет?..

— ... да, но время — решающий фактор...

— ... хорошо... действуйте...

К сожалению, у Реля была хорошая память, которая прекрасно сохранила массу прочитанных медицинских карт. Поэтому он осознал, о чём идёт речь. Осознал и ужаснулся. Но вмешаться в диалог свыше и возразить не сумел: и без того непослушное тело было надёжно зафиксировано на операционном столе. А потом, видимо, врач заметил, что пациент очнулся и обеспечил того наркозом... по крайней мере, этот кусок воспоминаний тоже оборвался.

Дальнейшее в какой-то степени повторило былое: Рель очнулся в кругу родных с ощущением, что чего-то важного у него непоправимо недостаёт. И оно, это важное, неумолимо удаляется, трясясь в мусорном контейнере среди его тошнотворного содержимого.

Отличие тоже было, значимое... и, увы, не в лучшую сторону. На этот раз Рель оказался прикован к постели: раскуроченная, а потом собранная вновь грудная клетка категорически препятствовала попыткам встать, а ещё не прижившиеся искусственные лёгкие пока справлялись со своей задачей из рук вон плохо, так что рядом с кроватью стояла машинка, дополнительно насыщающая кровь кислородом (её заканчивающиеся иглами тонкие шланги, тянущиеся к шее Реля, рождали у того теперь крайне плохие ассоциации). Новая кожа на спине, хоть и не доставляла таких заметных проблем, тоже требовала времени, чтобы прижиться. Так что даже о попытке встать не могло быть и речи, не говоря уж о скрытном спуске к мусоросжигателю.

Поэтому настоящие лёгкие сгорели.

Рель ожидал, что будет больно, и лишь когда в груди вспыхнул душный, но не обжигающий жар вспомнил, что нервных окончаний в лёгких нет. Но когда через несколько секунд всё прекратилось, закричать всё равно хотелось, от горького ощущения невосполнимой потери. Однако новые лёгкие и не сросшиеся рёбра не могли обеспечить достаточный для крика напор воздуха, так что Рель не кричал. Просто в очередной раз провалился в тёмный полусон-полубред.

Сознание тут же унесло к руке-извергу, которой было не то, чтобы лучше. Как и Рель, она была жива — и только.

Атака вауны так же не убила ни чудовищный клубок щупалец, ни смутную человеческую фигуру. Правда, какой-то вред всё-таки нанесла. Теперь рука-изверг лежала на мягком живом дышащем полу, удерживаемая единственным щупальцем, хватка которого ощутимо ослабла — если бы пленители обошлись с автономной частью организма Реля хоть чуть-чуть бережнее, можно было бы попробовать убежать в появившиеся в стенах щупалец заметные большие дыры. Возможно-человек же стал передвигаться как-то медленно и поломано, с сиплым дыханием и частыми остановками. Прошла пара минут, прежде чем он, появившись на периферии зрения руки/Реля, смог дохромать до неё и, протянув дрожащую ладонь, сжал её переломанные пальцы.

— Ты такой же, как и я... — страстно шептала неясная фигура, не слушать которую Рель не мог. — Я тебя не оставлю...

Возразить Рель тоже не мог: выросший у руки-изверга рот худо-бедно справлялся с задачей пропитания, но голосовых связок у неё не было.

А потом...

Потом, поймав ближайшее щупальце-коготь, человеческая фигура не колеблясь вонзила его себе в ладонь. И быстрым движением поднесла руку к пленному извергу. И...

Рель просто не успел среагировать.

Рука-изверг автоматически, жадно заглотнула жидкую тёплую пищу, которая сама потекла в рот.

— Теперь я тебя не оставлю… — прозвучавший голос словно раздвоился: несовершенный слух руки-изверга едва разобрал человеческую речь, но одновременно, будто бы прямо в мозгу ошарашенного Реля, раздался удивительно мелодичный, явно женский тембр. — Не оставлю! — раздалось будто бы вдогонку поспешившему отстраниться от руки Релю, уже только прямиком в голове, уже только нежным женским голосом.

Рель потом долго ещё лежал, за неимением других развлечений вслушиваясь в неровные хрипы своих новых лёгких и вглядываясь в едва светящийся (а значит, был поздний вечер) потолок. Голос в голове больше не звучал, но через всю броню вауны, через все стальные пластины и переборки мальчик чувствовал знакомый тяжёлый взгляд. Он — в этом Рель был уверен на сто процентов — молча обещал то же самое.

«Теперь я тебя не оставлю!»

С одной стороны Релю было жутко. С другой — чем больше он думал, тем больше склонялся к тому, что это, кажется, было со стороны неясной человеческой фигуры, путешествующей в изверге Бездны (как?!), какой-то извращённой, но — заботой.

Заботой?

Кажется, он запутался.

И поэтому, когда в комнату тайком пробралась Силь (официально ей посещать больного пока не разрешалось, чтобы «не травмировать нежную детскую психику» неаппетитным зрелищем, которое тот из себя пока представлял), Рель, хоть и рад был её видеть, сделал вид, что крепко спит. Он не знал, что ей сказать, когда она примется его расспрашивать. Он не знал…

Подруга невесомо погладила его по голове, шмыгнула носом и ушла.

Рель лежал. Думал. Думал. Думал...

Глава 7

Дыхательная мембрана вауны с чуть слышным гудением натягивалась под ладонями, играя алыми всполохами. В тех местах, где она соприкасалась с кожей, ощущалось лёгкое неприятное покалывание и отнюдь не лёгкое сопротивление. Пропускать ладони сквозь себя мембрана определённо не собиралась.

Очевидная проверка. Рель раздумывал об этом все три недели, которые валялся в постели, ожидая, пока срастутся рёбра. Тем более, что — ха! — код на дверях в лёгкие вауны техники так и не сменили. Халявщики. Нет, серьёзно, Рель иногда не мог себе представить, что за Бездна творится у людей в головах. И почему ему за это стыдно тоже не знал…

Тревожный алый свет распространялся по всё большему пространству мембраны. Вдобавок исчез приятно шевелящий волосы ветерок — словно вауна задержала дыхание.

Рель должен был это проверить. Конечно, он должен был это проверить...

Стоило убрать ладони, как мембрана вновь засияла мирным золотым светом. Несколько секунд — и ровное дыхание живого корабля возобновилось.

Результаты проверки были... ну...

Неутешительными.

Несколько секунд Рель просто смотрел на обманчиво-тонкий защитный барьер, который, похоже, теперь бескомпромиссно считал его извергом Бездны. Потом на лице, освещаемом неярким золотым светом, появилась слабая усмешка.

Неутешительно, но ожидаемо. А кем он ещё мог быть после того, как без какой либо защиты находился в Бездне, и не испытал по этому поводу ни малейшего дискомфорта? Похоже, голос, обладатель которого с упорством, достойным лучшего применения, ежедневно тормошил искалеченную руку-изверга, знал, о чём говорил, когда бесконечно талдычил, что Рель такой же, как и он. Странно только, что тело продолжало генерировать нормальную человеческую температуру, не вызывая лишних подозрений…

Да, никто ничего не заподозрил. Совсем никто.

И отец, и врач захвалили лежащего в соседней палате дежурного, спасённого Релем от смертельной хватки когтистых щупалец (к слову, звали его Унедвиир), за то, что тот вовремя выпустил тепловой барьер, чем, в свою очередь, спас мальчика от влияния Бездны... Каждый, кого волновала судьба Реля, мог прикоснуться к нему и убедится, что кожа под пальцами вполне тёплая... Для особо дотошных были сделаны куча анализов, показывающих нормальные человеческие результаты...

Если бы это хоть что-то значило.

Рель поспешно развернулся и (для разнообразия, на этот раз — беспрепятственно) покинул лёгкие вауны. Поймали его уже на пороге детской, последние шаги до которого ему пришлось проделать, придерживаясь за стенку: за кратковременный период активности пока приходилось расплачиваться длительной слабостью не до конца восстановившегося организма. Поэтому при виде Силь, в одиночестве устроившейся в кресле напротив входа (группка во что-то играющей малышни у противоположной стены общего зала не в счёт), Рель вновь испытал двойственное чувство. С одной стороны, он рад... очень рад был видеть подругу. С другой — небезосновательно полагал, что сейчас из него вытрясут душу...

— Где ходишь? — подтвердила его предположение Силь, поднимаясь навстречу одним плавным движением.

— В библиотеку сходить хотел, — вымученно улыбнулся ей Рель. — Но что-то мне стало хреново...

— Видно, что хреново, — фыркнула Силь, подхватывая друга под руку и помогая дойти до комнаты. — А если честно — куда ходил? — как ни в чём не бывало, поинтересовалась она, едва захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной.

Рель, изначально пытавшийся опуститься на кровать медленно и аккуратно, в итоге от неожиданности тяжело плюхнулся на матрас, что вызвало у болезного организма закономерное возмущение.

— Я же сказал — в библиотеку... — простонал он, обхватывая себя руками.

— Я тебя там искала! — возмущённо указала Силь.

— Я же сказал, что не дошёл!

— И по дороге отсюда туда тебя тоже никто не видел, я спрашивала, — прищурилась девочка.

Рель едва удержался, чтобы не застонать снова, на этот раз от неразрешимой моральной дилеммы — с проницательностью Силь этот порыв души на занывшие рёбра списать не удастся. Ему очень хотелось всё ей рассказать... но нельзя. Нельзя!

Нет, урезанную версию для всеобщего пользования Силь, конечно, знала: то, как ему не спалось, и он отправился в глаз вауны полюбоваться чёрной пустотой; то, как заметил огромного изверга; то, как услышав крик, презрел все инструкции и бросился в опасную зону и что из этого вышло. Но, видимо, девочка знала друга достаточно хорошо, чтобы понять, что тот что-то не договаривает.

И в данном случае это было очень плохо.

Рель прекрасно помнил, как в прошлый раз, когда речь зашла об угрозе превратиться в изверга Бездны, Силь без колебаний предложила тайком проникнуть к сердцу вауны и самим пройти инициацию. А ещё помнил, что тогда сказал об этом отец...

Призрак мёртвого тела Силь (восхитительно смелой, но, увы, безрассудной) вновь стоял перед глазами. На него накладывались результаты ежегодных тестов готовности, свежие, всего-то пару недельной давности — пока врач вбивал в табличку (объединяющую основные показатели всех обитателей детской) данные самого Реля, тот, ещё лежащий на кушетке и неспособный пока встать без посторонней помощи, нашёл глазами имена брата и подруги. Никто из них готов ещё не был. Неготовый — умрёт.

А ещё было и обещание. Его обещание. Нарушенное обещание.

Силь, если узнает, наверняка сочтёт его безвольным слабаком!

А потом умрёт, пытаясь помочь, потому что не бросит в беде даже такого безвольного слабака…

Рель мысленно ругался последними словами, глядя чуть выше головы Силь, и никак не мог сообразить, что ей ответить. Поэтому долго, бесконечно долго, целую неприятную, выворачивающую наизнанку душу вечность просто молчал. А потом Силь неопределённо хмыкнула и быстро вышла… почти выбежала… из комнаты. Что-то говорить стало определённо поздно.

Рель откинулся на подушки, медленно и осторожно. В груди вновь ощущалась сосущая пустота. Такая же, как когда сгорели лёгкие. Пустота холодная и бессмысленная, как сама Бездна...

«Ну и что, — мысленно одёрнул себя Рель с несвойственной ему злостью. — Это даже к лучшему. Мы с ней... у нас всё равно бы ничего не получилось...»

Потому что он изверг Бездны, пусть выглядит как человек и думает как человек. Так сказал не оставляющий его бестелесный голос, и этому Рель сегодня получил ясное подтверждение.

Ещё голос сказал, что Рель умрёт, если не покинет вауну до инициации — сердце живого корабля сожжёт его. Наверное, это тоже было правдой.

Голос уговаривал Реля бросится в Бездну. Броситься и позвать — тогда «такой же, как и он» услышит — для этого и напоил руку-изверга своей кровью — и придёт — потому что специально не уходит от этой вауны далеко.

Это было вполне осуществимо: привычный уже маршрут до дыхательной мембраны вауны, костюм полной защиты, уже доказавший, что может защитить не только человека от холода Бездны, но и изверга от жара вауны, один безбашенный прыжок вперёд, сквозь золотистое сияние…

Но этого Рель делать не собирался, конечно.

А, значит, какой ему теперь, в Бездну, брачный контракт, какие дети?! Если через неполных три года он… умрёт?

Совсем.

Безнадёжно. Бесцельно. Безбудущно, если можно так выразиться.

Рель невесело усмехнулся сформулированному мозгом слову… и тут же задохнулся от пришедшей в голову мысли.

Нет, Силь… недоступной, недосягаемой, теперь запретной, которая к тому же наверное (наверняка!) очень на него обиделась за недоверие и молчание... она не касалась.

Касалась, собственно, Бездны.

И была... кхм... достаточно любопытной. Если не учитывать, что балансировала она на грани предательства человечества... наверное... или, если в конце концов действовать Рель будет в его, человечества, интересах, это таковым не считается?

С губ Реля сорвался смешок, достаточно безумный, чтобы, услышь его хоть кто-то, вызвать у свидетеля закономерное беспокойство. Но свидетелей не было. Поэтому Рель позволил себе ещё одно сумасшедшее хихиканье в духе безумных учёных из старых фантастических рассказов и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку.

Это было слишком... слишком.

Разумным казалось всё обдумать, хорошенько обдумать, дать себе время…

Но Рель почти физически чувствовал, как плавятся в голове те предохранители, отделяющие его мозг от безумия. Это было невыносимо страшно и одновременно жутко смешно. И Рель до болезненности ясно понимал, что если не начнёт действовать прямо сейчас, то действительно сойдёт с ума. Возможно, из-за осознания того, что через три года неминуемо умрёт. Возможно от перспектив того, что он может сделать, пока не умер.

Рель всё-таки не выдержал и рассмеялся — глухо, в подушку. Потом тяжело перевернулся на бок, и — почти забытым волевым усилием — потянулся разумом вовне тела. Вовне безмятежно плывущей вауны. В Бездну. К руке…

Полуслепые глаза Реля/изверга ожидаемо нашли рядом знакомый силуэт, сейчас молчаливый, сгорбленный и неподвижный. И он подумал — так громко, как только мог — обращаясь к своему странному, «такому же, как и он», пленителю-собеседнику:

«Ты, наверное, много знаешь о Бездне. Расскажи мне?..»

Фигура, сидящая напротив (Релю/руке удалось несколько сфокусировать взгляд), обхватив руками колени, вздрогнула и подняла голову. Белый овал лица, тёмные провалы глазниц… прочитать по расплывающейся перед слабыми глазами руки-изверга картинке какие-то чувства, испытываемые человеком-извергом было нереально. Но взгляд, тяжёлый, ощутимый взгляд, вновь направленный прямо на Реля, заставил (мальчик не смог подобрать более подходящего слова) его ощутить чужие напряжение, удивление, радость…

«Я расскажу, — почти без паузы отозвался внешний невнятный скрипящий шёпот, который одновременно был нежным женским голосом, звучащим прямо в голове. — Я расскажу тебе. И ты придёшь...»

Глава 8

Дальнейшие месяцы жизни Реля слиплись в его памяти в тяжёлый, плотный комок, перемешанный и перекрученный, одновременно тянущийся невыносимо-долгую вечность и тут же, когда Рель оглянулся назад — пролетевший безумно быстро.

Для почти-взрослых, уже подходящих к инициации юношей и девушек приближались дни Проверки знаний, по итогам которых им будет предложено попробовать себя в нескольких занятиях, чтобы, став взрослым, они уже твёрдо выбрали для себя Путь служения жизни. Релю, больше месяца провалявшемуся в постели, приходилось не только посещать общие уроки, но и просиживать вечера в библиотеке, навёрстывая упущенное.

С Проверкой готовности тела было ещё хуже. Из-за общего состояния не по годам покоцанного и не до конца восстановившегося организма Рель был чересчур медлителен и ощутимо ослаб. Новая кожа ещё ощутимо сковывала движения, и, несмотря на то, что Рель усиленно налегал на растяжку, его гибкость заметно упала. Лёгкие-протезы качали кислород изо всех сил, но были пока не настолько разработаны как прежние, привыкавшие дышать в нужном ритме и объёме всю жизнь — и Рель стремительно начинал задыхаться при любой серьёзной нагрузке, а перед глазами чуть что плыли тёмные пятна. Он честно делал прописанную врачом дыхательную гимнастику, призванную ускорить реабилитацию, но, честно говоря, результатов пока не видел...

Зато всё чаще видел Даша и Силь — вместе, близко сидящими или стоящими, ведущими негромкие разговоры. Невыносимо.

Брачный контракт, кстати, Даш Силь предложил, с полного одобрения аналитиков, отвечающих за сеть генетических схем. Она согласилась. Какое-то время подумала (Даш около недели, что-ли, ходил, как в воду опущенный), но согласилась.

Так что теперь брат от избранницы не отходил — по крайней мере, такое ощущение возникало у Реля.

И хотел бы он на это не смотреть, но парочка всё время крутилась поблизости, щедро одаривая Реля беспокойными взглядами, и была в полной готовности придти тому на помощь, если что. От Силь чувствовать подобное отношение было неловко. От брата — откровенно бесило. Словно тот этим подводил черту всегдашнему негласному соревнованию не желающих ни в чём уступать друг другу близнецов, бескомпромиссно считая Реля ущербным. Считая, что слабость брата — не временная...

То, что медицинские статьи это, в целом, подтверждали, сходясь во мнении, что протезированные части тела более ненадёжны и подвержены износу, чем врождённая чистая органика, погружало думающего об этом Реля в чёрное отчаяние.

Дать же точное определение влиянию, которое на него оказывал периодически звучащий в голове голос «такого же, как и он», Рель затруднялся. Иногда становилось легче — появлялось ощущение, что всё не зря, у страданий в итоге будет польза. Иногда, наоборот, становилось совсем невыносимо, и по щекам начинали течь слёзы, сдержать которые Рель никак не мог.

Одно он знал твёрдо — приятный женский голос (если Рель находился «в себе»)/ невнятный скрежет (если позволял себе «увидеть» руку, которая уже успела восстановить способность перемещаться в пространстве и теперь, давно свободная, беспрепятственно плавала внутри многощупальцевого изверга) говорил абсолютно уникальные вещи.

Конечно же, Рель это проверил. В список учебной литературы, прочитанной им в библиотеке, вкралось несколько внеучебных источников. Действительно несколько — не много. Чтобы прочитать всё, что нашлось по данной теме в свободном доступе, у Реля ушло всего несколько часов. И выводы, которые он сделал...

Либо в общедоступной части библиотеки нужной информации просто не было, а некоторые факты даже были намерено искажены.

Либо...

«Итак, — подумал Рель, — план таков. Разобраться, как работает Бездна. Найти человечеству новый дом. Или же найти способ Бездну покинуть...»

Даже в голове это звучало самоуверенно. И крайне трудновыполнимо. Но всё же…

А в свой четырнадцатый день рождения Рель сидел в своей комнате на кровати, скрестив ноги. На подушке лежал лист плотной бумаги: традиционно приглашения-назначения передавались таким вот старомодным образом. Изящная вязь рукописных крупных букв была символом одержанной победы...

«Аналитика прошлого и грядущего».

Это было сложно. Из своего поколения приглашение в эти таинственные залы мозга вауны получил только он.

«Для этого голова должна работать особым образом» — сказал отец, когда Рель, ещё только-только приняв то решение, подошёл к нему с осторожными расспросами.

Это было правдой.

Схемы. Графики. Формулы. Расчёты смертей и рождений ваун. Сложная вязь генетических схем, включающая десятки тысяч фамилий. Карты пройдённого в великом Поиске пути...

Машины справлялись лишь с общими вычислениями. А когда речь начинала идти о более точных вероятностях, в расчёты включался модификатор удачи, и решать подобные задачи мог только человеческий мозг, обладающий тем, что называется интуицией...

Что же, голова Реля, в отличие от тела, тренировалась куда более продуктивно. И результаты тренировок были заметны не только ему самому...

Теперь мальчик... уже юноша, сидел на кровати и смотрел на желтоватый бумажный прямоугольник. Радость оказалась оглушительной. В ушах шумело, и Рель не сомневался, что если он, как ему сейчас хочется, вскочит и запрыгает от радости, то вряд ли удержится на ногах.

Аналитик имеет право на теории — как и право списать их на внезапное алогичное озарение.

Аналитик имеет право на эксперименты — как и право рассчитывать в удачных и важных сериях экспериментов на всеобщее содействие.

Аналитик — даже самый юный практикант — имеет право быть услышанным...

— Я разберусь, как работает Бездна, — беззвучно, едва шевеля губами, проговорил Рель. Первый раз он произносил это обещание вслух. — И эти знания достанется человечеству.

За стеной раздался ликующий вопль брата, который не смогла заглушить даже весьма неплохая звукоизоляция жилой части детской. Даш всегда спал чуть дольше близнеца, следовательно, свой праздничный конверт под дверью обнаружил несколько позже.

Рель улыбнулся.

О том, что мечта брата стать техником исполнится, он узнал ещё некоторое время назад. Удачное стечение обстоятельств, случайно подслушанный разговор Есанлууна, учителя, курировавшего их поколение, с отцом, к которому Рель изначально и направлялся, но в итоге не дошёл, застыв у закрытой, но не захлопнувшейся двери... Даша отнесли к той не менее редкой, чем аналитики грядущего, категории молодых, способных попробовать вырастить свою собственную вауну. Таких всегда, независимо от результатов прочих тестов, отправляли в техники-инжинеры, чтобы дать возможность пообщаться с живым кораблём без посредников — а уж там, если повезёт...

Но брату Рель не сказал. Они вообще разговаривали всё меньше и меньше, как и с Силь.

Про неё, кстати, речь тоже зашла, как про «весьма многообещающий экземпляр» (привычная мрачноватая полушутка учителя, от чьих решений и характеристик всецело зависела судьба молодёжи — и, значит, всего человечества). Но она была младше близнецов почти на полгода, и многие значимые тесты тела и разума, превращающие предположения учителей в утверждения, ей ещё только предстояли.

Про себя самого Релю удалось подслушать только конец фразы: учитель как раз печально вздохнул и заговорил про «не до конца восстановившийся организм» который «всё, конечно, осложняет». Этого хватило, чтобы безошибочно понять, что речь идёт о его персоне (других невезучих, умудрившихся настолько серьезно покалечится ещё до инициации, в поколении Реля не было), и замереть, прислушавшись. Но, к сожалению, это оказалось концом обсуждения, и дальше речь пошла как раз про Даша...

Так что конверт, определяющий дальнейшую судьбу Реля, остался сюрпризом. Приятным.

Торжество, раскрывшееся в груди огненным цветком, сделало привычных холод внутри почти неощутимым. Мда... почти.

Недавно появившийся внутри таймер, неумолимо отсчитывающий дни-минуты-секунды до инициации — до смерти — продолжал свой неумолимый счёт. Рель привык обращаться к нему каждое утро — не специально, даже неосознанно. Просто числа вспыхивали под ещё не открытыми веками каждое пробуждение. «Здравствуй новый день… минус ещё один». Нездоровая штука, но прекратить это Рель не мог.

Два года. Полтора. Почти год — больше, чем год. Почти год — но уже меньше...

Рель стоял в черностенном зале аналитики прошлого и грядущего. Мрачная, давящая атмосфера полутёмного лабиринта, подсвеченного почти только лишь белым светом многочисленных кристаллических экранов, давно стала привычной, в чём-то даже уютной. Рель был твёрдо намерен провести тут всю оставшуюся жизнь (ха-ха), с перерывами на еду и сон, конечно. Когда в пятнадцать лет ему (следуя традициям) торжественно предложили сменить Путь, юноша, конечно же, твёрдо отказался...

— Говоришь, мы можем ошибаться относительно размеров Бездны? — прищурился Старший из аналитиков прошлого и грядущего, пронзительно глядя на Реля.

Юноша выдержал взгляд наставника твёрдо.

— Я провёл некоторые замеры, — пальцы Реля привычно заплясали вокруг инфокристалла, выводя на экран необходимые данные. — А так же изучил имеющуюся информацию о передачи сигнала между ваунами в Бездне. И смотрите...

Блики света, отбрасываемые кристаллическим экраном, плясали на невозмутимом лице наставника. Неподвижном, будто выплавленная из стали маска. Его оживляли лишь блестящие глаза, тёмные, всегда неизменно-внимательные.

По мере того, как Рель выводил на экран цифры и формулы, вскользь поясняя, откуда он брал информацию, глаза наставника сначала недоверчиво сощурились, а потом начали раскрываться всё шире и шире.

— И смотрите, сигнал не идёт по прямой. Он... если можно так сказать... искривляется. Я предположил, что таким же образом ведёт себя пространство, — если точнее, не предположил, а почувствовал на своей шкуре, посредством искажённой Бездной руки, но это наставнику говорить не стоит. Вместо этого Рель вывел на экран ещё одну цепочку формул. — И отследил наше местоположение от последних линий связи с другими ваунами, используя эти же расчёты, плюс построил предположительно пройдённый нами путь...

Небольшой путь, на самом деле. Совсем небольшой.

Наставник нахмурился.

— Хочешь сказать, пространство Бездны изогнуто вокруг какой-то точки... или какого-то объекта?

— Чего-то сверхтяжелого, — кивнул Рель. — Оно скручено, как клубок.

Наставник задумался. Надолго. Рель тоже молчал, глядя на мерцающий экран.

Находить логические доказательства тому, что ты просто чувствуешь и знаешь, оказалось сложно. Очень. Особенно такие доказательства, которые способны привлечь внимание Старшего аналитика. Благо, ему разрешили доработать признанный когда-то провальным проект зондов для исследования Бездны, каждая новая версия которого становилась всё более провальной. Предыдущая модель имела недостаток один, но критический — размер. Использование новейших технологий позволило упаковать сложную аппаратуру в неприметный стальной шарик размером едва ли с кулак... который безбоязненно сжирала всякая наткнувшаяся на него тварь — не то, чтобы с аппетитом, но отказываться от пролетающей мимо халявы было не в привычках извергов. Рель же пошёл от противного и сделал каркас для зонда диаметром в несколько метров. Конструкция получилась крайне неповоротливой, но парадоксальным образом (если не учитывать мышление извергов Бездны в родной среде обитания) прожила гораздо дольше. Нет, в конце концов её тоже съели — а, точнее, разобрали до мельчайших деталей, в поисках хоть мельчайшего кусочка органики — но до того, как нашёлся решившийся на это достаточно крупный изверг, зонд успел передать несколько сжатых пакетов информации.

Которые Рель и использовал, доказывая то, что интуитивно ощущал, стоило обратиться мыслями к руке-извергу.

Та, кстати, хоть и не оправилась от травм до конца, как и сам Рель, но порядком отъелась. В длину уже была человеку примерно по пояс... как по пояс изломанной фигуре, путешествующей сквозь Бездну на огромном изверге, которой принадлежал голос, звучащий в голове Реля. Рука теперь видела лучше, различала и тёмные рваные обноски, в которые был укутан «такой же, как он», и бледную, будто высохшую, кожу, и спутанные длинные волосы, и тёмные провалы глаз. Истощённость, хромота, тяжёлые, изломанные движения, хрип, вырывающийся из горла, не давали смотрящему чужими глазами Релю понять, принадлежит фигура мужчине или женщине. Голос, звучащий в голове, был женским, но говорил о себе в мужском роде. Говорил, кстати, так не разу и не назвав своего имени. Рель называл «такого же, как он» просто «Ты». Собеседник отвечал Релю тем же.

В последнее время речи Ты становились всё более невнятными и путанными. Кажется, думал Рель, он умирает. Тоже. Интересно, кто из нас умрёт первым…

Цепочку цепляющихся друг за друга мыслей Реля разбил голос наставника. Старший аналитик сдержанно (можно поверить, если не смотреть в неотрывно глядящие на экран глаза, в которых бушевала буря) похвалил практиканта и пообещал подключить к его работе опытных коллег — для перепроверки данных. И если он прав...

«Я прав!» — читалось бы в торжествующем взгляде Реля, если бы наставник на него смотрел.

...то будут приняты меры, изменены планы, и, может, появится реальный шанс...

Тут старший аналитик прервался. В этом отделе не позволяли себе излишних надежд — они ослепляют. И заставляют совершать ошибки. Всё правильно.

Только Рель знал, что не ошибается. Не в этом.

И поэтому улыбался.

Глава 9

«В один момент вдруг раз — и поймёшь, что уже стоишь перед дверьми в сердце вауны, надо заходить, ноги не слушаются от волнения и дрожат, а в голове одна мысль: «Что, уже, так быстро?!!» — вспомнил Рель слова отца. Что же, тот оказался полностью прав.

Ноги у него перед дверью в обитель сердца вауны ощутимо тряслись. Даш стоял потвёрже, но всё равно был бледен, как привидение, настолько, что даже в неярком освещении коридора Рель мог разглядеть каждую веснушку на носу близнеца.

— Вы чего? — Силь, пришедшая проводить их до двери (что, конечно, формально запрещено, и вообще — «плохая примета», но воспрепятствовать ей было некому, все взрослые уже собрались в зале сердца), наоборот была оживлена и радостна, и не оставляла попыток растормошить друзей. — Все тесты пройдены, вы готовы. Везунчики!.. мне-то ещё полгода ждать... а вы стоите и трясётесь, как желе!

— Даже все тесты не дают стопроцентной гарантии успеха, — Рель ненавидел себя за то, что не смог просто промолчать, но мозг его словно стал жертвой какой-то катастрофической неисправности, и заткнуться не получалось. — Статистически стабильно примерно каждый десятый проходящий инициацию получает травмы различной степени тяжести, и есть небольшой процент летальных исходов даже при достаточной...

В итоге замолчать его заставил Даш, методом ручной настройки забарахлившего механизма, то есть по-простому — затрещиной. Правда, ладонь брата цели не достигла, лишь ветерок взлохматил волосы на макушке присевшего Реля (уж не настолько он был плох, чтобы не увернуться от столь медленного, да и, честно говоря, прогнозируемого удара), но цели своей близнец добился — в коридор вернулась напряжённая тишина. Силь задумчиво поглядывала то на одного юношу, то на другого, Даш озабоченно хмурился, Рель...

Рель ждал, что вот-вот перед глазами начнёт мелькать вся жизнь, но вспоминался почему-то только последний год. Только черностенный зал аналитики. Только ещё более чёрная Бездна.

Остальное стало как-то… неважно. Мелко. Мимолётно.

А там была работы — много напряжённой работы. Была собственная правота — доказанная. Были первые результаты — подключившиеся к исследованиям старшие аналитики вовсю экспериментировали, моделируя способность вауны покинуть Бездну и высчитывая количество необходимой для этого энергии...

А потом раз — и тебе шестнадцать.

И ты сейчас умрёшь.

Было... обидно. Больше всего — именно обидно. От того, что сам уже не увидит — зря всё было или нет.

Хотелось всему назло крикнуть — не зря! — но Рель молчал, и не потому, что рядом были Даш и Силь, какая уже разница-то. Но вбитое наставником правило «никаких излишних надежд!» не давало порадоваться даже в последний раз. Ведь в том, что всё смогут довести до ума без него уверенности у юноши не было. В конце концов, самые важные или слишком спорные результаты он перепроверял сам, не на неуклюжих полуслепых в Бездне зондах, а на собственной послушной и в полной мере всё осязающей руке...

Но, хотя бы, мысли аналитиков временно отошли от казавшейся более перспективной идеи поиска другой жизни в Бездне к идее покинуть её с концами. Уже успех — Ты заверил Реля, что за свои долгие странствия на куда более быстром и манёвренном, чем вауны, изверге, не встречал более крупных скоплений тепла, чем человеческий флот.

Рель зевнул. Заснуть он сегодня так и не смог. Пролежал всю ночь, метаясь мыслями от собственного ворочающегося на кровати тела до беспокойной руки-изверга. Та отправилась на привычную прогулку вокруг более крупного хищника, уже бестрепетно скользя между когтистыми щупальцами. Даже умудрилась поймать и слопать какого-то заморыша, несмотря на то, что нервная дрожь в мышцах у них с Релем была одна на двоих...

А потом наступило — шестнадцать лет. Ранний подъём, голодное подсасывание в желудке (завтрака в день инициации не полагается, только вода — зато её вдосталь), взгляды, которые другие дети — ещё дети — старательно отводили от тех, кто уже между, суеверно пытаясь не сглазить, тихие шаги по пустым коридорам. И вот, итог пути, — двери. Белый металл створок в округлых узорах, переплетающихся друг с другом странным, гипнотическим образом — так, что трудно оторвать взгляд. Двери сердца вауны...

… которые открываются. Открываются прямиком в ослепительный золотой свет.

Жар обжёг лицо, и Рель почти задохнулся, вдохнув сухой горячий воздух. Каждая клеточка тела неприятно заныла.

Вспомнился зев печи мусоросжигателя, где плясало белое пламя... а ещё ампутированная рука-изверг, которую он тогда судорожно прижимал к груди... мысли Реля непроизвольно метнулись от близкого жара в далёкий холод, убеждаясь, что рука по прежнему с ним и в порядке...

Вспомнились отсветы синего огня на металле стен разрушенного ока вауны… и Рель смотрел полуслепыми глазами руки-изверга на искалеченную боевым пламенем живого корабля фигуру Ты — та напряженно выпрямилась, вглядываясь в ответ…

... и ладонь брата крепко сжала его руку — как в детстве — и потянула за собой, вперёд, в золотой свет. Кажется, предусмотрительно отступившая за поворот Силь крикнула что-то им вслед, но Рель не услышал — настолько сильно шумела кровь в ушах. А потом створки дверей за спиной братьев беззвучно закрылись, отсекая их от подруги. Рель спиной чувствовал их тёплый металл сквозь ткань комбинезона — близнецы застыли на самом пороге. А перед ними, над невысоким круглым постаментом в центре огромного, заполненного стоящими плечом к плечу людьми зала, в котором сейчас собрались почти все обитатели вауны, парило в воздухе сердце живого корабля. Рель смотрел. Смотрел до боли в глазах на огненно-золотой шар, похожий на сказочное, потерянное в незапамятные времена Солнце, смотрел, как стены белого металла отражали и множили блики его отсветов.

Шагов пятьдесят, прикинул он. А ведь жар уже едва выносим.

Рель смотрел на сердце вауны и понимал, что не сможет…

Между тем на высоком узком балконе в противоположной стороне зала, вытянутом так, что заканчивался он ровно над сердцем вауны, возникла одинокая человеческая фигура. Она неспешно прошла вперёд, остановившись над всеми в центре зала.

Отец…

Ведущий вауну сквозь Бездну стоял ослепительно прекрасный - златоволосый, златокожий, с сияющими тем же тёплым огнём глазами. Активированная броня не была необходимостью — любой уже прошедший инициацию сердцем мог находиться здесь и без её защиты (что большинство стоящих у стен безмолвно наблюдающих взрослых и делало - лишь их исчерченные тонкими золотыми линиями кисти рук в присутствии сердца вауны сияли тем же мягким золотистым светом), но она была частью ритуала. Отец приветственно поднял руки и заговорил, глядя на сыновей...

Только вот шум в ушах всё не утихал, поэтому слов отца Рель не слышал — лишь отрешенно смотрел, как шевелятся его губы. Когда он закончит речь и отступит назад, инициируемым надо будет шагать вперёд. Одному из близнецов — к новой жизни. Второму — увы...

Зато, минуя уши, прямиком в голове звучал голос Ты:

«Зачем ты пришёл сюда? Ты хочешь умереть?»

«Не то, чтобы хочу. Надо.» — Рель подумал об этом уже почти без горечи. Почти без страха.

И с тревогой ощутил, как сдвинулся с места огромный изверг-корабль. Рука видела, как пришли в движение щупальца, чувствовала, что приближается к хозяину. А Ты приблизился к ней, ещё больше — настолько близко, что Рель впервые смог рассмотреть худое бледное лицо с острым носом, тонкими белесыми бровями и глазами, оказавшимися не черными, а просто карими.

«Ты должен жить. Ты такой же, как и я!»

«Вот именно поэтому — не должен» — подумал Рель в ответ, уже почти мечтая, чтобы отец закончил торжественную речь побыстрее. И, словно в ответ на его мысли, Илиемсиир, Ведущий вауну сквозь Бездну, величественно опустился на своё место, напоследок не по регламенту ободряюще кивнув сыновьям. Рель глубоко вдохнул почти непригодный для дыхания жар. И, выпуская последнее оставшиеся в нём сожаление, коротко подумал в сторону Ты:

«Прости...»

Стало легко.

Даш первым двинулся в висящее посреди зала Солнце. Рель завороженно смотрел, как фигуру брата постепенно охватывает пламя. Было видно, что каждый шаг давался Дашу ценой неимоверных усилий, и в какой-то момент у Реля проскользнула мысль, что он мог и не пережить испытания даже без противоестественного холода, сохраняемого в сердцевинах костей — полученных травм было бы уже достаточно...

А потом, когда до огненного шара оставалось всего несколько шагов, на затылке у Даша вспыхнула ослепительно яркая золотая искорка. От неё взрывной волной раскрылся ослепительный световой купол, на который было больно смотреть. Он закрыл брата целиком, на секунду превратив того в крохотное Солнце, а потом сжался, плотно охватывая человеческую фигуру. Огненный Даш встряхнулся — во все стороны полетели маленькие искорки — и одним лёгким прыжком преодолел оставшееся расстояние, нырнув в сердце вауны. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом брат — который, видимо, уже полностью пришёл в себя, раз его потянуло на бессмысленные, но эффектные трюки — появился снова, выпрыгнув из сердца вауны безукоризненно-правильным сальто. Золотое пламя с него опало, и теперь только под кожей на лице и кистях рук горели тонкие узоры посвящённого.

Смог. Прошёл. Будет жить.

«Кто бы сомневался, — подумал Рель, с досадой осознав, что следил за братом с волнением. — Сильный, здоровый, выносливый, бесстрашный — всё по заветам трактата о человеческом совершенстве. Ещё бы он не выжил...»

Да и в области работы на общее благо успехи близнеца были куда очевидней (да и, если честно, куда ошеломительней) успехов Реля. Это был секрет, конечно, но Даш не мог не сказать Силь, а та поделилась новостью и с Релем: в недрах вауны, признавшей нового Ведущего, зажглось второе сердце! Живой корабль уже изолировал вокруг него клубок коридоров, и пускал в святая святых пока только самого Даша и отца. Рождалась новая вауна… а брат, получается (Рель понял это только сейчас), до сегодняшнего дня уже отчасти закалился жаром крохотного пока, но не менее горячего огненного шарика, чем висящий перед ними гигант.

Нет, Даша ждала жизнь, только жизнь…

Зачем было вообще за него волноваться?

Между тем брат, по прежнему глядя только на огненное сердце вауны, медленно выпрямился, глубоко вдохнул — и, разом обмякнув, плавно опустился на пол, бессильно распластавшись и беспомощно раскинув руки. Что, судя по тому, что никто не поспешил к нему на помощь, было в порядке вещей. Но на Даша больше никто даже не смотрел. Смотрели на... Реля.

Всё.

Рель шагнул вперёд. Он пытался выглядеть спокойным, но...

Умирать всё-таки не хотелось — даже несмотря на то, что это было его решение. Ныли кости — скрывавшийся в их сердцевине холод волнами прокатывался по телу, не желая отступать перед всепоглощающим жаром. Нечем было дышать — совсем как тогда, когда извращенные Бездной лёгкие сгорали в мусоросжигателе.

Так что вряд ли у Реля получалось идти со спокойным решительным лицом, которое ему хотелось, чтобы запомнили собравшиеся. Зато получалось просто идти вперёд — поразительно легко. Глядя на Даша, Рель думал, что придётся двигаться, преодолевая некое вполне материальное сопротивление, но пока жаркий воздух будто расступался перед истекающим холодом юношей.

Как будто у них с сердцем сложилась патовая ситуация, подумал Рель. Да, ему больно и нечем дышать — но остановить, удержав на расстоянии, его жар пока не может... и от этого сердцу, кажется, тоже больно? Рель заметил, что по поверхности слепящего глаза огненного шара начала пробегать еле заметная рябь. Когда вперёд шёл Даш, такого, вроде бы, не было...

«Только бы не оказалось, что я могу...» — сам додумывать очевидно глупую фразу Рель не стал, но в его голове раздался торжествующий вопль Ты:

«Да! Погаси его!»

Рель даже рассмеялся — как мог.

Какое «погаси», если речь о огненном шаре живого пламени диаметром в несколько человеческих ростов, а гасить предполагается единственно собственным телом? Холод... а что холод? Его в Реле даже для собственной защиты уже катастрофически не хватало: кожа ещё на первых шагах покраснела и вспухла от ожогов, высушенные жаром глаза то ли ещё действительно видят, то ли на сетчатке просто отпечатался этот ослепительный огненный шар, не поймёшь... дыхание он задержал практически сразу, это было слишком больно…

Так что Рель засмеялся сухим скрипучим смехом, с трудом вырывавшимся из обожжённой гортани, и отрешился от голоса Ты тоже. Потом закрыл глаза — смотреть на приближающуюся смерть не обязательно, достаточно идти вперёд — и позволил себе единственное утешение: в последний раз обратился мыслями к руке-извергу. Как она чувствовала опаляющий его жар, так и он ощущал обволакивающий её успокаивающий холод Бездны, пусть и неспособный защитить «основное тело»…

Это помогало — помогало продолжать вслепую брести вперёд, шатаясь и с трудом переставляя непослушные ноги, даже когда кончились последние силы. И самые последние. И даже потом. Долго. Показалось — вечность.

А потом сознание заволокло мглой, и он, кажется, упал. В последний момент пропал шум в ушах, и Рель понял, что кто-то кричит... но это было уже неважно... совсем.

Глава 10

Когда сознание вернулось, Рель немало удивился: он прекрасно помнил, в каких условиях его потерял. Неужели его оттащили и спасли? А зачем? Во время инициации не помогают никому — либо ты можешь, либо нет...

Но прямо сейчас жара не было: кожу, превратившуюся в сплошной ожог, омывал ласковый холод, а воздухом вполне можно было дышать, пусть и с жутким хрипом, пугающим его самого (но так это вопрос к легким, а не к воздуху). Ещё бы не тащили его волоком — соприкосновение с полом, каким бы он не был гладким, причиняло сильную боль.

Глаза распахнулись сами — от боли после особо удачного (смотря с какой стороны посмотреть) рывка. Распахнулись — и не увидели ничего, кроме черноты.

«Меня выкинули в Бездну?!» — мысль была бредовой, но на какие-то доли мгновения, пока мозг не выдал ничего более осмысленного, Рель в неё поверил. Всё тело скрутил панический спазм, отозвавшийся болью, казалось, в каждой молекуле многострадального организма (а особенно, почему-то, в области сердца). Позвоночник изогнулся, рот открылся в беззвучном вопле, пальцы судорожно заскребли по гладкому металлу пола...

Стоп.

Металлу.

Пола.

Рель медленно выдохнул. Тело обмякло. Он был явно ещё на вауне. Просто...

«Ослеп?!» — мысль была почти столь же ужасная, как и первая. Пожалуй, даже более ужасная — из-за своей реалистичности. Жару сердца вауны было вполне по силам выжечь ему глаза.

Дрожащие руки Реля прикоснулись к лицу. Веки вроде бы были целы, послушно поднимались и опускались, чуть подрагивая под пальцами. Глазные яблоки двигались, а при нажатии были упругими и чуть пульсировали. Значило ли это, что глаза в порядке? Рель не знал...

Потом он решил ощупать грудь, в которой никак не проходила резкая, глубоко уходящая внутрь тела боль...

... и вот тут он заорал в голос. Эхо крика заметалось меж металлических стен коридора — доказательство, что способности, как воспроизводить, так и слышать звуки остались при нём — но Релю было слегка не до этого.

Он нащупал в груди дыру. Чуть левее грудины, там, где сердце... собственно, сердце он тоже нащупал, когда пальцы провалились внутрь... Оно, несмотря на то, что его, по всей видимости, пронзили насквозь, продолжало ритмично сокращаться и, видимо, каким-то образом выполнять свои прямые обязанности — раз уж мозг Реля до сих пор не отключился от недостатка кислорода.

Впрочем, мозг-то тут же завис — как только Рель попытался обдумать происходящее.

«Почему я не умер?»

Его утешительно (хоть и чересчур сильно) похлопали по плечу... и маленькое, худое, дрожащее мелкой дрожью плечо Рель сам же ощутил под пальцами. После предыдущего потрясения с этим разум разобрался удивительно быстро, соединив в голове картинку: да, держит его за плечо, царапая отросшими когтями даже сквозь ткань комбинезона, его собственная рука-изверг, уже самостоятельная, но ещё послушная. И она, стоит обратиться к ней мыслями, вполне себе видит его встрёпанную макушку. И тащила его за шиворот тоже она, по собственной инициативе, пытаясь вытянуть из опасного места...

Сердца вауны?

Поразительное взаимопонимание, которое установилось у Реля с оказавшейся рядом потерянной рукой, распалось, стоило тому в который раз попытаться задуматься о происходящем. Ответа на многогранный, множащийся в голове вопрос: «Как?!.» у юноши не было…

Чтобы на него во всех интересующих его аспектах ответить, Релю понадобилось... сложно рассуждать о времени, когда внешних зацепок для этого нет, а из внутренних наличествует лишь ноющая боль в районе желудка, быстро, впрочем, утихшая, да усталость — непроходящая и неизменная. Поспать не получалось, хотя он не раз падал от изнеможения, не в силах не то, что куда-то идти — просто пошевелиться. Тело худо-бедно отдыхало, а разум упорно не желал отключаться. Думал. Думал...

Он не ослеп — первое, что удалось понять, почти сразу. К сожалению, не ослеп. Просто в Бездне темно — тебя укутывает непроницаемая взглядом плотная чернота. А он был в Бездне. Точнее, в Бездне дрейфовала мёртвая, погасшая вауна.

Глаза руки-изверга были устроены по-другому, и она видела вполне сносно. Ими Рель и пользовался, поддерживая с ней постоянный мысленный контакт. Физический, впрочем, тоже — он быстро привык ковылять по остывающим коридорам погибшего живого корабля, опираясь на парящего в воздухе Бездны ручного изверга.

Именно её глазами он видел опустевший постамент в гулком, пустом зале сердца вауны. Ими смотрел в иллюминаторы в зале ока вауны, за которыми бессильно раскинулся огромный клубок еле заметно шевелящихся щупалец — подлинный левиафан, размером примерно с пол-вауны. Неудивительно, что собратья поменьше пока ещё не рискнули приблизиться, дабы попробовать его на вкус, хотя, казалось бы, огромная дыра, прожжённая в самом центре жуткого клубка (Рель поморщился, в который раз потрогав собственную дыру в груди), была поводом для оправданного оптимизма. Не трогали пока и оставшуюся без защиты вауну.

Ты не откликался, хотя Рель звал — сначала почти непрерывно. После того, как покинул око вауны, отвернувшись от зрелища поверженного, смертельно раненого гиганта из щупалец, звать перестал. Тут тоже всё было, в принципе, понятно.

«В Бездне не умирают!» — звучал когда-то смех Ты в его голове, давно, когда он сам, ещё лёжа в медицинском отсеке и привыкая к новым лёгким, спросил, как тот выжил после синего пламени жала вауны. Строго говоря, это была неправда. У поразительной живучести извергов были свои пределы. Из пепла не восставал ещё не один. Так что если Ты неудачно оказался где-то в районе теперешней сквозной дыры в изверге-левиафане в тот момент, когда её прожигали…

Да, всё было понятно. И звать Ты теперь было совсем бессмысленно. Рель перестал.

До этого момента он думал, что знает, что такое одиночество. Даже думал, что любит его. Но разница между тем, что он испытывал раньше, и тем, что обрушилось на него теперь, была как: смотреть на черноту Бездны сквозь крепкое многослойное стекло, самоуверенно считая, что что-то о ней понимаешь, и падать в эту самую бездонную черноту без каких либо точек опоры. Это оглушало.

И не в силах Реля было что-то с этим сделать: людей на мёртвой вауне не осталось.

Куда пропали они? На этот вопрос Рель смог найти ответ только много позже, когда, обшаривая вауну, добрался до технических помещений и нашёл первый запаянный коридор. А потом другой. Третий. Десятый... Все они вели примерно в одну область - и все обрывались неровными бугристыми сужающимися тупиками, выглядевшими на фоне идеально гладких стен неестественно и страшно.

«Маленькая вауна, — понял вдруг Рель. — Вауна Даша. Со своим горящим сердцем, не зависящим уже от сердца материнского корабля!»

Его собственное сердце наполнилось ликованием: люди, живые люди! Которые просто пережидают беду, эвакуировались в изолированное безопасное место, и отделены от него максимум несколькими стенами! Которые могут рассказать, что случилось!

Да, возможно, ему это совсем не понравится. Да, скорее всего, его даже попытаются убить — не сама же по себе возникла в его груди дырка от меча...

Однако охватившее Реля ликование разуму не подчинялось. И он надеялся...

«Аналитик не может позволить себе неоправданных надежд...»

...зря надеялся.

Уже следующий проверенный им коридор, теоретически ведущий в нужную область, оказался не запаян, а просто разорван — прямиком в Бездну. Оказывается, в вауне тоже была дыра.

Рель на четвереньках подполз к краям разрыва и зачарованно уставился в черноту — глазами преданно следующей за ним руки-изверга и собственными глазами, к тому моменту уже начавшими различать что-то вроде разных оттенков заполнявшей всё вокруг тьмы.

Примерно рассчитанная им в уме область, занимаемая маленькой вауной, была пуста — от неё осталась лишь более-менее аккуратная округлая полость. Зато путь, каким новый живой корабль покидал внутренности старого и мёртвого, выглядел ужасно — туннель разорванного, покорёженного, иногда оплавленного металла.

В общем, ответ был: все люди улетели...

Все, кто смог добраться до спасительной маленькой вауны по остывающим коридорам, которые заполнил леденящий воздух Бездны.

То есть — только взрослые.

В детскую Рель наведался раньше, чем в технические помещения — просто потому, что она была ближе. Тогда настроение ещё было приподнятым, и он даже гордился собственной живучестью: не умер, не валяется, скуля от боли, что с такой раной было бы вполне понятно и простительно, а передвигается, даже вполне активно!

Но, оказавшись в детской, проклял всё, конечно. То, что не умер. То, что сил хватило сюда дойти. То, что додумался, как и чем смотреть, чтобы видеть. Что увидел...

Тела в защитных костюмах, которые, наверняка, были дисциплинированно надеты по объявленной тревоге, и которые (рассчитанные на незначительную, быстро устранимую протечку воздуха Бездны в живой и тёплый корабль) никого, конечно, не защитили без жара погасшего сердца вауны. Маленькие тела. Неподвижные. Скорчившиеся от холода.

Рель не знал, сколько на них смотрел, застыв на пороге и привалившись плечом к косяку, чтобы не упасть. И что-то внутри него… менялось. Откуда-то вкралось в душу неестественное, равнодушное спокойствие, будто разделившее сознание на две части. Один Рель всё глубже погружался в тёмный, животный ужас. Второй… просто наблюдал. Отчасти за первой частью себя, отчасти за окружающим.

Так что когда одно из тел зашевелилось и медленно поднялось на ноги, двигаясь неестественно резко и угловато, Рель одновременно испытал по этому поводу и приступ смешанной с радостью паники (который быстро отошёл в глубины разума по причине абсолютной бессмысленности в текущих обстоятельствах), и ставшее ведущим бесстрастное недоумение. Последнее охватило его ненадолго, буквально через несколько мгновений сменившись несколько неуместным торжеством от того, что он понял что происходит.

«В Бездне ничего не умирает...» — звучал когда-то в голове нежный женский смех. Тогда он решил, что изверги просто очень живучие. Но сейчас всё — и слова Ты, и собственные отделённые-но-живые уцелевшая рука и быстро уничтоженные лёгкие, и неловко принимающее вертикальное положение тело ребёнка (из последнего поколения, ему было лет пять) — сложилось в единую картину.

В Бездне ничего не умирает.

Никакая изначально живая органика.

И отделение чего-то меньшего от чего-то большего в холодном (но абсолютно, оказывается, не смертельном) воздухе Бездны означает лишь то, что для меньшего начинается самостоятельная жизнь — если его не съедят сразу же, надёжно растворив в ядрёном желудочном соке собратьев-извергов.

А что касается попавшего в Бездну цельного живого организма, ранее ей не принадлежащего...

Рель стоял, опираясь на зависшую рядом руку-изверга, и смотрел на вставшую напротив маленькую фигурку. Она шаталась, как тяжело контуженный человек, с дёрганными, странными движениями, призванными сохранить равновесие. Наверное, первым порывом большинства людей в такой ситуации было бы броситься ребёнку на помощь... Рель же продолжил стоять на пороге.

Ему вспомнился первый виденный в жизни изверг. Нет, тот, в противовес зрелищу перед глазами, был большой, а двигался плавно, словно в воде, с гипнотизирующей грацией хищника...

...но у него были две ноги и две руки. Как у человека. И это при всём разнообразии возможных извращений Бездны.

Так что Рель не сдвинулся с места. Только глубоко вздохнул (этот громко прозвучавший в окружающей тишине звук заставил ребёнка поднять голову и посмотреть прямо на Реля) и постарался поустойчивей встать на подрагивающих от слабости ногах..

Это оказалось правильной тактикой — потому что когда ребёнок... нет, новорождённый изверг Бездны попытался напасть, беззвучно и дёрганно, расстояние позволило Релю легко увернуться от протянутых к незащищённой шее рук... правда, нелепо плюхнувшись при этом на задницу, не удержавшись на непослушных ногах, но, благо, свидетелей этого позора не было. Остальное доделала рука-изверг: спикировала вниз и пригвоздила маленькое тельце к полу, легко пробив грудную клетку отросшими когтями. Новорожденный изверг не издал не звука, но Рель всё равно невольно скривился — боль в собственной груди давала некоторое представление о том, что сейчас испытывает нелепый, ненужный враг. Может, именно благодаря этому проблеску сочувствия в затопившем его равнодушии, Рель быстро понял, что нужно сделать дальше...

Резать было нечем, так что запястье на левой, настоящей руке пришлось прокусить самому. Это получилось легче, чем он думал — раз, и во рту уже железный привкус собственной крови, но при этом почти не больно, на фоне остальных телесных ощущений. Потом Рель не колеблясь поднёс запястье ко рту распростёртого по полу изверга, продолжающего слабо шевелиться.

Добровольно отданная часть себя — совершенно невозможное в бездумной, хищной Бездне дружелюбие. Идея Ты, открытие Ты, абсолютно работающая методика Ты... Как и Рель тогда, после глотка крови почувствовавший к пленителю необъяснимую симпатию, новорожденный изверг перестал источать немую, но почти осязаемую враждебность, и даже доверчиво затих.

А Рель, выдернув когти из его груди, вновь опёрся на ставшую скользкой от крови руку и перешёл к следующему телу, ещё неподвижному. Всё равно этим придётся заняться — иначе находиться на мёртвой вауне в компании нескольких десятков неразумных голодных извергов будет совершенно невозможно. А, значит, невозможно будет выяснить, что же случилось...

Тридцать восемь тел. Одиннадцать почти взрослых, поколения Реля, остальные — младшие, которые в день инициации прибавили бы к имени уже не букву «Э», а букву «Ю». Уже не прибавят. Рель не вспоминал их имён, даже глядя в лица (чтобы не промахнуться неохотно сочащейся кровью рукой мимо рта). Бездумные, равнодушно-голодные глаза — почти человеческие, но не человеческие, — не давали обманутся. Некого было звать по имени: новорождённые изверги были пока меньше, чем животное, меньше, чем его собственная самостоятельная рука.

Зато другое имя билось в голове набатом.

Силь.

И стояла перед глазами картина из давних кошмаров — мёртвое тело со знакомыми каштановыми волосами, знакомым чертами лица, всегда очаровательно подвижного, но теперь — застывшего. Только теперь оно представлялось не обгоревшим, а скорчившимся от холода.

Нет, среди тел на полу детской её тела не было. Конечно. Её не было тут во время инициации. Она ждала у самых дверей в зал сердца живого корабля, ждала, пока выйдет Даш, ставший Эдашсииром. Ну, и Реля-Эрельсиира тоже, наверное, ждала...

Рель отправился её искать. Сразу, едва закончил с обитателями детской — новая потеря крови не оказала значительного воздействия на его паршивое самочувствие. Рождающиеся изверги остались за спиной, голодные, но не враждебные к нему лично... что же, скоро их станет несколько меньше. Большое поедает малое. Сильное поедает слабое. Бездна. Законы Бездны.

Рель же, временно выкинув их из головы, брёл бесконечными, петляющими и пересекающимися коридорами вокруг погасшего сердца вауны, а изгнанный в глубины подсознания ужас накатывал на его рассудочную половину неукротимой стихией. Но пока Рель держался. Держался...

Глава 11

Силь.

Наяву всё оказалось хуже, чем в кошмарах. Стоять на коленях рядом с неподвижным мёртвым телом той, от кого отказался, чтобы спасти — но она всё равно умерла, из-за тебя! — было бы очень больно, но в чём-то даже красиво. Возвышенной красотой художественных романов. Она их любила.

Всё оказалось куда ужаснее, когда он нашёл Силь в реальности. То, что от неё осталось. Рождённого из её тела изверга.

Не удивился, конечно, совсем не удивился. До этого он запрещал себе об этом думать именно потому, что знал, что так и будет — к этому подводили логические рассуждения, об этом шептало не подконтрольное разуму чувство, называемое интуицией.

«Аналитик не может позволить себе неоправданных надежд...»

Да. Рель не удивился.

Просто стало настолько больно, что до того худо-бедно охранявший его рассудок щит бесстрастного равнодушия, возникший в детской, лопнул, да так, что он на миг ослеп и оглох, потерял связь не только с рукой-извергом, но и, как показалось, с собственным телом... а этого мига хватило голодному новорождённому извергу, чтобы напасть.

Среагировать Рель не успел — отчасти из-за того, что был отнюдь не метафорически оглушён горем, отчасти из-за того, что изверг, раньше бывший Силь, уже освоился с телом лучше, чем первый переродившийся. Прыжок — и они, сцепившись, полетели на пол. Рель оказался снизу, и удар о твёрдый металл парализовал покалеченное тело вспышкой на этот раз вполне физической боли. А изверг, вряд ли видящий намного лучше Реля, но безошибочно чувствующий кровь раненной добычи, не колеблясь запустил руку (уже успевшую покрыться мелкими, шершавыми, неприятно царапающими чешуйками) в дыру в груди. Она вошла внутрь без труда — ладонь у Силь всегда была маленькой, с гибкими, изящными пальцами — и эти самые пальцы сомкнулись на сердце...

Спасла Реля рука-изверг. Он потерял над ней контроль — в тот самый миг, когда только увидел Силь — но она, обладая самостоятельной волей, защитила хозяина как могла...

...оторвав нападающему извергу голову.

А Рель потерял сознание. Не от ужаса, как хотелось бы (забавно, отметил он чуть позже, как снизились у него требования к окружающему миру и происходящим событиям). От очередной вспышки боли в груди, на этот раз совершенно нестерпимой. От рывка руки-изверга тело Силь отлетело от распластанного по полу Реля в сторону... продолжая крепко сжимать в пальцах его сердце.

«Мда...» — глубокомысленно подумал он чуть позже, вернувшись в реальность и восстановив контакт с рукой-извергом, а вместе с ним и позаимствованное у неё зрение.

Сил на какие-либо соответствующие происходившему эмоции (вроде безграничного ужаса и других сопутствующих ему переживаний) уже не было — словно часть мозга Реля, отвечающая за их вдумчивое полноценное переживание, не выдержала обрушившейся на неё предельной нагрузки и отключилась от перенапряжения. От Реля осталась только равнодушная, рассудочная часть. Наверное, это было даже хорошо. Потому что, пока хозяин был без сознания, ручной изверг решил не терять времени зря и с философическим спокойствием неторопливо поедал поверженную в честном бою крупную добычу. На данный момент у головы Силь уже не было почти половины лица, а через прогрызенную в черепе дыру проглядывал мозг. Её тело, лежащее рядом на полу, было живо, но преданно разделяло ощущения меньшей, но важной, за счёт наличия мозга, части — его скручивало в подобии эпилептического припадка. Сердце Реля, видимо, в какой-то момент отлетело в сторону, и сейчас лежало на безопасном расстоянии, у стены, темным, пульсирующим комочком.

Так что, пожалуй, было действительно хорошо, что Рель оглядел эту картину с отрешённым равнодушием. Оно же помогло без колебаний определиться с первым из дальнейших действий. Выкинув пока из головы извергов, он прополз мимо них к стене, сгрёб трепещущее сердце дрожащими ладонями и прижал к груди. Было это самовнушением или нет, но сразу стало чуть полегче.

Дальше Релю виделись два варианта. Первый — сердце можно было попробовать запихать обратно в грудь. Идиотизм, конечно, но вдруг организм, раз уж до сих пор так и не собрался умереть, как-нибудь прирастит его обратно. Второй...

Второй вариант был ещё хуже с точки зрения здравомыслия, но хотя бы забавный. Поэтому Рель его и выбрал. И снова пополз — продолжая прижимать сердце к груди — в распахнутые двери зала, где когда-то сияло сердце вауны. Путь до постамента показался ещё дольше, чем во время инициации... а потом Рель понял, что не может встать. Даже опираясь о постамент. Он оказался слишком гладкий, потные, окровавленные ладони по нему лишь бессильно скользили. Досадно...

Но за спиною выросла верная рука, которая — немыслимое для изверга дело — бросила недоеденную трапезу и последовала за неуёмным хозяином. Она подхватила Реля за шкирку, поставила на ноги... а он положил сердце на опустевший постамент.

Бесчеловечная шутка, да.

Но ему всё равно было смешно — единственная эмоция, пробивающая сковавший разум панцирь равнодушия. И Рель смеялся, снова бессильно опустившись на пол, обняв постамент, прижавшись слишком горячим для всего окружающего лбом к его холодному металлу...

Рель ещё долго оставался в зале сердца вауны, свернувшись на полу возле постамента. Точно сказать, сколько времени прошло, прежде чем он продолжил обследование мёртвого корабля (в ходе которого и обнаружил, куда делись остальные люди), юноша затруднялся. Точно — дни. Может — недели...

За это время он ни разу не ел и не пил. Но не умер — может быть, потому что ела рука-изверг? Да, Рель не стал отбирать у неё добычу: тело, когда-то бывшее Силь... Она бы не хотела быть извергом. Наверное. По крайней мере, Силь так говорила, когда они ещё друг с другом разговаривали на столь личные темы. А единственный известный Релю способ убить создание Бездны, помимо сожжения дотла, был именно таков — растворение в желудочном соке собрата, желательно, по частям.

Как бы то не было, тело Силь было утилизировано. А Рель перестал испытывать голод — ноющую боль в животе, несравненно более щадящую, чем поселилась в груди, но, тем не менее, доставляющую некоторое неудобство. Будто рука-изверг поделилась с хозяином жизненными силами напрямую... и не только с самим хозяином, к слову. Сердце на постаменте тоже чувствовало себя достаточно бодро. Оно отрастило себе некоторое подобие кожи — теперь прикосновения не вызывали у него прежнего дискомфорта — и, к вялому удивлению Реля, несколько изменило форму, расплющившись по постаменту в тонкий блин, покрыв его почти полностью. Ритмично пульсировать, впрочем, орган не прекратил.

Спать Рель тоже не мог — так, проваливался иногда в некое подобие забытья, когда мысли в голове останавливались, увязнув в бесконечно тягучем мгновении, а незрячие глаза слепо таращились в окружающую черноту...

Это, впрочем, быстро проходило — стоило почувствовать, что кто-то из бродящих по коридорам новорождённых извергов опасно приблизился к залу сердца вауны. Тогда Рель, необъяснимо, но безошибочно улавливая их близость, напряжённо приподнимался на руках, и ждал. Следовало мимолетное установление... связи. Как с Ты, только гораздо примитивнее, без слов. И изверг либо отступал, безошибочно считывая намерение Реля убить любого, кто зайдёт на его территорию (тогда юноша не без облегчения опускался обратно на пол), либо нет (тогда на незваного гостя мгновенно набрасывалась рука-изверг). Более опытная, ловкая, продолжающая стремительно расти (в длину стала уже почти в рост человека) она неизменно выходила из схваток победителем, к тому же, удачно пополняя запас продовольствия.

В любом случае, Рель вскоре снова погружался в бездеятельную, бессмысленную черноту, полубдение-полудрёму рядом с постаментом.

Он не мог оставить сердце. Только не сердце. Это был какой-то дремучий, нечеловеческий, не имеющий ничего общего с разумом инстинкт.

Отпустило его тоже внезапно. Просто в один момент, многие дни (недели?.. месяцы?..) спустя, Рель рывком сел — и только по отклику недовольно занывших мышц, отвыкших от нагрузок, понял, что сделал. Распахнувшиеся глаза, его собственные, смотрели в густую черноту — и видели в ней смутные силуэты… чего-то. Рель в тот миг впервые осознал, что его зрение потихоньку адаптировалось к Бездне, а, значит, когда-нибудь он сможет видеть сам. Но сейчас его скромных достижений было явно недостаточно, и потому он потянулся сознанием к руке-извергу, привычно заимствуя её глаза.

Зал оказался затянут чем-то, на первый взгляд похожим на огромную, плотную паутину из толстых, беспорядочно переплетённых нитей. Они пронизывали воздух и затягивали стены. Зрелище должно было казаться жутким… но Рель, провалившийся в новое для себя сопереживание, ничего подобного не ощутил. Нити были живыми, они пульсировали в такт бьющемуся на постаменте сердцу… его сердцу, которое увеличилось теперь во много раз, набухая над постаментом неровным трепещущим куполом. Вытягиваясь из сердца в центре зала, нити (кровеносные сосуды?) укрепляли и без того крепкие стены, они плотно стянули тяжёлые, неподъёмные для человека створки тяжёлых дверей, создавая таким образом безопасное место, единственное абсолютно безопасное для него место во всей мёртвой вауне.

Было уютно. Релю вдруг вспомнился момент засыпания — ещё нормального, человеческого засыпания, в собственной постели — когда отключающееся сознание сжимается до крохотной точки где-то в районе затылка, а своё тело кажется огромным, неповоротливым, но надёжным…

Так что единственное, что почувствовал Рель, была, пожалуй, благодарность.

С того момента прошло… кто его знает, сколько прошло времени. Наверное, много. По крайней мере, Рель многое успел сделать.

В основном, он продолжал, как мог, обследовать мёртвую корабль.

Тогда-то и нашёл место, где росла маленькая вауна… ну, а заодно и ответ на вопрос, куда делись люди. Знать оказалось лучше, чем не знать.

Помимо блужданий в технических помещениях, он тщательно обыскал медотсек, выяснив, что вся медтехника без энергии сердца живого корабля, конечно, не работает. Зато кое-какие препараты, которые можно было использовать, остались — и Рель утащил их в зал сердца, где уже обустроил себе подобие большого гнезда из одеял и матрасов, взятых из опустевшей детской.

Новорождённые изверги, кстати, основательно друг друга подъели — Рель теперь ощущал всего два или три связанных сознания на всём огромном пространстве мёртвой вауны. Они не рисковали к нему приближаться, но на следы их деятельности Рель то и дело натыкался. Взять хотя бы теплицы.

Они тоже, конечно, не работали без энергии сердца вауны, и были теперь, вопреки названию, так же холодны и темны, как весь корабль. Шансов выжить для растений уже не было бы, но, кроме того, сюда успели пробраться изверги, съев всё мало-мальски съедобное. Не просто плоды — растения целиком, листья, стебли, стволы, корни. Возможно, пробовали даже жевать землю, которая теперь обильно усыпала всегда безупречно чистые дорожки. А, может, просто подрались — Рель не знал.

«А, может, деревья сами выкопались и ушли, — подумал Рель с нездоровым весельем. — В конце концов они тоже вполне себе живые органические существа — так почему нет?»

Тем более, пришла в голову мысль, что изверги Бездны, а, точнее, их аналог нервной системы напоминал скорее устройство растений, чем оную у человека. По крайней мере, никакой необходимости в особом органе, который бы централизованно управлял ею, как мозг у людей, у извергов явно не было.

Как бы то не было, теплицы были пусты.

С продовольственными складами дела обстояли чуть лучше — запасы, предназначенные для тысяч людей изничтожить голодные изверги пока не успели… хотя именно здесь Рель впервые заметил «гостей». Извергов Бездны извне, а не бывших соседей по детской.

С первым из них — огромной тварью, пропорциями похожей на безрукого человека, но крупнее самого крупного из всех видимых им взрослых людей раза в четыре, которая с явным удовольствием закопалась в разорванные коробки с пайками, — Рель связываться не стал. Сам не стал. Подождал второго «гостя», который был чуть поменьше и куда менее антропоморфным, причём в такую сторону, что версия растений-извергов получила неожиданное подтверждение — изломанный, угловатый, с кучей тонких шевелящихся конечностей, больше всего напоминающий злобный лысый куст — и, пока они разбирались между собой, послал руку-изверга на добычу провианта. Та героически притащила целый ящик (наполненный порциями каш в термоупаковках, какие обычно подавали на завтрак), больше себя самой — и сама же его и съела. За троих. Реля, как он выяснил экспериментальным путём, от еды тошнило — словно желудок за время бездействия совсем атрофировался. От воды, добытой позже на том же складе примерно тем же способом — тоже. Сердце же, начавшее понемногу прорастать в коридор, отращиванием себе пищеварительных органов даже не озаботилось.

«Ну и ладно» — подумал Рель и выкинул это из головы. Не нуждаться в пище и воде в его положении было определённо плюсом, а не минусом. Да и вообще, если так подумать, он сумел на удивление неплохо устроиться в этом самом положении — воображение без труда генерировало куда худшие для него сценарии развития событий.

Вот если бы только…

Ага.

«Если бы, если бы...»

Глава 12

«Если бы, если бы...» — мысленно передразнил сам себя Рель, выбрасывая из головы очередные напрасные надежды. Он прекрасно понимал, что хотелось ему невозможного: с кем-нибудь поговорить. Точнее, чтобы кто-нибудь что-то сказал ему. Ещё точнее, не «кто-нибудь», а Силь...

Это не было болью. Не было сожалением. Не было отчаянием. Рель так и не пришёл в прежнюю свою норму, продолжая относиться к изменениям в своей жизни с замороженным, практичным рационализмом. Это было гораздо хуже — потребностью. Настоятельной. Игнорировать которую становилось всё труднее.

Мысли, оборачиваясь к этой теме, неизменно зацикливались в короткую замкнутую цепь, разорвать которую самостоятельно, усилием воли, Релю становилось всё труднее и труднее — требовалось внешнее отвлекающее воздействие, иначе юноша мог часами глядеть в одну точку, перебирая бессмысленные фрагменты воспоминаний, чередующихся с ещё более бессмысленными фантазиями о несбывшихся, несостоятельных вероятностях…

Чаще всего Реля приводил в чувство лёгкий укус за плечо — рука-изверг неизменно следовала за хозяином, рядом или кружа поблизости, отслеживая его состояние не менее бдительно, чем угрозы извне. Сначала она деликатно трогала его за плечи и лицо. Потом неделикатно трясла. Потом… ну, видимо, это перестало работать. А вот смыкающиеся на плоти зубы давали незамедлительный эффект, чем умная самостоятельная конечность и пользовалась.

Рель приходил в себя… чтобы вскоре провалиться в собственные полубредовые мысли снова.

Порой (всё чаще и чаще) из различных оттенков черноты выступало лицо Силь — как будто освещённое источником света, принадлежащим ей одной. Оно тоже было словно взятое из различных вероятностей, которые никогда теперь не случатся. Знакомое и незнакомое одновременно. Иногда почти детское, иногда — взрослое, с уже наметившимися возле губ складками, иногда расчерченное старческими морщинами почти до неузнаваемости. Иногда улыбалось до боли знакомо, иногда хмурилось так, как Силь не хмурилась никогда, и полный непонятной обречённости взгляд просто не мог принадлежать ей. Иногда волосы лежали в привычной косе, иногда были распущены, иногда собраны в дикие фантасмагорические причёски, которых Рель представить себе не мог. Цвет почти всегда сохранялся, но и они вдруг могли начать отливать чернотой или наоборот, рыжиной... будто Рель начал забывать, как она выглядела.

Но он помнил! Помнил!

Руки, если удавалось их увидеть, всегда были одинаковыми, были её руками: с безумной, почти нечеловеческой плавной грацией, которую он не встречал более ни у кого. Они взрывались серией неудержимых выразительных жестов, когда его... галлюцинация?.. начинала что-то кому-то увлечённо доказывать. Они знакомо прижимались ко рту, когда большие зелёные глаза от изумления становились совсем огромными. Они обхватывали свои плечи, сжимая пальцы до побелевших костяшек в тот раз, когда лицо с отчаянным взглядом казалось совсем незнакомым... но он безошибочно узнал Силь по рукам.

В конце концов Рель обезумел настолько, что действительно попробовал с ней заговорить. Вслух.

И, естественно, Силь (галлюцинация?) не ответила, продолжая смотреть куда-то сквозь него, снова так непривычно для себя хмуря брови. Предсказуемо. Ожидаемо.

А вот чего Рель предсказать до наступления этого момента не смог бы: что сам он на это обидится. Чувство прошило щит равнодушия раскалённым мечом...

Он кричал. Кричал так, как не кричал, кажется, никогда в жизни. Даже когда нащупал в груди явно несовместимую с жизнью дыру — там крик был, по крайней мере, короче, просто бессвязный экспрессивный вопль. А сейчас из его рта будто даже против его воли (оставшаяся отстранённой часть Реля с недоумением за этим наблюдала) вылетали короткие, оборванные, но фразы — ошмётки, оставшиеся от многочисленных мысленных монологов. Он кричал так, что охрип буквально через несколько фраз — до звона в собственных ушах — но всё равно продолжал...

А Силь не слышала. Хотя казалась сейчас до боли реальной — реальнее всех прошлых возникающих перед глазами её изображений.

Наверное, поэтому обида Реля переросла в какую-то абсурдную, нелепую, беспочвенную (параллельно анализировала рассудочная часть сознания) ярость. Охваченный ею, юноша сделал то, что до этого сделать ни разу не попытался — рывок вперёд, вытягивая руки. И его ладони сомкнулись на запястьях... галлюцинации? Или всё-таки нет? Ведь они оказались горячими, эти запястья.

Мир вокруг Рель звенел и распадался — на причудливые осколки черноты, которые скрывали другую черноту, которая тоже, в свою очередь распадалась на осколки — а Силь смотрела прямо на него. Видела.

И, кажется, была зрелищем крайне ошарашена.

Его губы шевелились — но себя Рель не слышал. Поэтому не знал, что именно ей беззвучно шепчет, какой жалкий клочок того безумного объема слов, который хотелось сказать, выбрал работающий на автопилоте мозг. Да и не хотел знать, рассудочно осознавая, что надо не говорить (долго, бессмысленно, непродуктивно), а просто потянуть её к себе.

Первые несколько секунд Рель ощутил сопротивление и успел подумать, что это вполне справедливо с её стороны — не желать находиться с ним рядом, но почти сразу зелёные глаза Силь упрямо сощурились, и она сама двинулась к нему на встречу...

А потом невыносимо звенящий мир всё-таки взорвался.

«Как не вовремя» — успел подумать Рель, прежде чем, побледнев, рухнуть на пол — как будто старинная кукла-марионетка, у которой разом перерезали все нити. Лицо юноши, несмотря на холод Бездны, было покрыто испариной. Тело сотрясала непрекращающаяся мелкая дрожь.

Таким его и нашла рука-изверг.

Она на какое-то время в растерянности зависла над беспомощным хозяином, когда привычный уже укус не сработал, и Рель остался беспомощно валяться на полу. Раньше он странно замирал, но не падал…

Ограниченный интеллект изверга столкнулся с дилеммой. С одной стороны, для руки было практически невозможно оспорить решения хозяина — при всей приобретённой самостоятельности, в их связи он оставался бесспорно главным. И если он считает, что вырубиться на полу в коридоре, весьма отдалённом от относительно безопасного зала сердца, и не реагировать на внешние раздражители, это хорошая идея — значит, так оно и есть.

С другой...

Рука чувствовала других извергов. Близко, слишком близко. Кого-то — через одолженную Релем кровь, почти так же отчётливо и безошибочно, как хозяина. Кого-то определяла по шуршанию и похрустыванию — привыкшие к свободному полёту в Бездне, изверги не задумывались о том, что в ограниченном пространстве выдают себя шумом. Кого-то просто чуяла сладким ароматом другого живого... еды.

И сейчас запах был оглушительным. А это значило, понимала рука, что его источник либо очень близко, либо опасно велик.

Повернувшись вокруг своей оси, она не увидела никого. А запах становился сильнее. Чувство опасности усилилось лавинообразно.

«Шурх. Шурх. Шурх...» — донеслось до неё негромко, но зловеще. Словно коридор был слишком мал, для продвигающегося по нему тела, и бока с твёрдыми наростами, обычными для обитателей Бездны, скребли по стенам в такт усилиям их обладателя продвинуться вперёд.

Рука-изверг больше не медлила. Метнувшись к прикрытому тонкой мембраной воздуховоду под потолком, она пробила его пальцами, уже давно украсившимися длинными острыми когтями. Поднять бесчувственного хозяина на нужную высоту и впихнуть в небольшую трубу воздуховода оказалось сложнее, но...

«Шурх. Шурх. Шурх...» — слышалось громче и ближе.

То, что крупнее её и хозяина — просто туда не влезет. Рука-изверг жила и охотилась на человеческом корабле больше прочих, и успела кое-что понять. Его неудобные теснота и запутанность — преимущество.

А воздуховод, где нет ничего съедобного, а, значит, интересного для пришлых извергов, приведёт их с хозяином прямиком в безопасность. Туда, где в зале с постаментом (который, после того, как пропал исходящий от него опасный, смертельный жар, рука-изверг уже стала считать домом) билось постепенно разрастающееся по другим коридорам и помещениям вауны сердце. Их с хозяином сердце.

Сейчас отчего-то колотившееся так, что рука-изверг ощущала боль. Непонятную, ноющую, непрекращающуюся боль...

Когда Рель пришёл в себя, он увидел над собой пульсирующие артерии, тянущиеся от ставшего огромным, почти в рост человека сердца на постаменте. Понял, где находится. Потом же...

Потом было бессилие. Такое, что даже пошевелить пальцами было уже непосильной нагрузкой. Он мог только медленно моргать — главное, не слишком часто, а то и эти усилия начинали утомлять. Так худо Релю не было даже в тот момент, когда он только очнулся в Бездне, с множественными ожогами по всему телу и дырой в груди.

Была апатия. Такая, что шевелиться, собственно, и не хотелось. Рука-изверг взволнованно крутилась рядом, но её настойчивые прикосновения не могли расшевелить хозяина, продолжавшего лежать, то глядя в потолок остановившимся взглядом, то надолго прикрывая веки.

Была ставшая особенно невыносимой чернота, через которую мучительно медленно текло время...

И которую разбило вдребезги обжигающее до боли прикосновение к плечу.

А когда Рель открыл глаза, он увидел лицо, словно освещённое существующим только для него источником света: с бледностью кожи, тёмными ресницами, розоватыми губами...

Лицо такое, словно к нему решили снова вернуться его галлюцинации — вопреки страху, что он, не понимая, что делает, что-то непоправимо нарушил в их хрупком механизме. Только лучше — потому что зелёные глаза смотрели прямо на него. А обжигающе-горячая рука продолжала лежать на плече. И ничего больше не звенело и не рушилось.

Счастье?..

«Аналитик не может позволить себе неоправданных надежд...» — привычно всплыло в голове.

Вот только сейчас Рель не надеялся. Он точно, без тени сомнения, знал, что этого не может быть. Невозможно. Силь мертва. Убита его собственной рукой, после того, как пережила такое превращение, что лучше уж действительно смерть. А сам он в Бездне, совершенно один…

Плевать. Плевать он хотел на возможности и вероятности.

— Силь?.. — хрипло, почти беззвучно шепнул Рель.

Она нахмурилась. Потом несколько долгих мгновений пытливо вглядывалась в его лицо. У Реля мелькнула мысль, что она-то как раз вполне может его не узнать — во что он превратился за эти недели?.. месяцы?.. годы?.. в холодной черноте Бездны, раненый, одинокий, без сна и еды, которые почему-то перестало требовать тело?

Но потом она кивнула.

И, да. Кажется, это и было счастье.

Глава 13

Сквозь черноту Бездны медленно дрейфовала вауна — светлая длинная лента, скрутившаяся в сложный узел. Сторонний наблюдатель, если бы таковой наличествовал, моментально заметил бы в ней некоторую неправильность...

Во-первых, она не находилась в естественном для живых кораблей вечном извивающемся движении. Застывшая, обмякшая, мёртвая, она двигалась словно только за счёт инерции... но в плотном воздухе Бездны ей бы подобное не удалось. Желающий разгадать эту загадку мог приглядеться повнимательней и заметить, что (и это было бы «во-вторых») по потускневшей неопрятной серебристо-белой чешуе змеились тонкие тёмные нити. Они словно прорастали сквозь броню вауны, частично плотно оплетая её, частично уходя в воздух Бездны и весьма активно в нём шевелясь — сотнями тысяч крохотных весел, двигающих мёртвый живой корабль вперёд.

Человеку зрелище бы показалось тошнотворным.

Извергу Бездны (не считая самых крупных) — опасным.

Крохотная на фоне корабля фигурка, внешне вполне человекообразная, но при этом без какого либо дискомфорта находящаяся в ядовитом воздухе Бездны в одном тонком «домашнем» комбинезоне, не предусматривающим ни герметичного шлема (длинная растрёпанная рыжая коса стелилась за спиной хозяина), ни перчаток (неухоженные руки с обломанными ногтями были скрещены на груди), взглянула на вауну с холодным равнодушием. И вообще едва её замечала. Распахнутые глаза смотрели чуть в сторону от скомканной чёрно-белой ленты, где, на первый взгляд, ничего не происходило. Пустота. Чернота. Неподвижность.

Но это сейчас.

А если посмотреть в чёрную, плотную, практически непроницаемую вечность назад…

Гигантский изверг Бездны, состоящий, казалось, исключительно из сплетённых между собой длинных щупалец.

Чуть ниже и левее — вауна, скрутившаяся в плотный клубок — не видно ни светящихся глаз, ни тонкого, смертоносного жала на гибком хвосте — просто кольца гладкой чешуи, дрожащие мелкой дрожью. Словно от боли.

Изверг ждал, и его ожидание было вознаграждено — в один момент живой корабль спазматически изогнулся, разворачиваясь в длину. Показалась морда, плоская, округлая и гладкая, с большими полусферами глаз. Они то вспыхивали нестерпимым в окружающей черноте светом, то гасли — и то, и то для вауны было совершенно ненормально.

Огромный изверг не шелохнулся — явный признак, что им в данный момент управляла чья-то чужая воля. Сам бы он, не обладая ни умом, ни любопытством, не смог бы удержаться от нападения в такой подходящий для этого момент. Его удержали.

Ты...

Картинка из прошлого приблизилась к извергу, а точнее, к крохотной выемке в его непостоянном «теле» — так, что в сплетении щупалец стала различима удобно устроившаяся на своеобразном балконе человеческая фигурка. Ставшее более совершенным зрение выхватывало в её облике новые детали: длинные, спутанные, распущенные тёмные волосы, лицо — череп, обтянутый покрытой ожогами кожей, огромную дыру в чёрном балахоне, через которую можно было рассмотреть как и ужасную рану — одного бока просто не было, почти до самого позвоночника, и обломки рёбер торчали из плоти белыми остриями, — так и грудь, пусть тоже усохшую, но явно женскую.

Фигура безбоязненно наклонилась вперёд, вытянувшись в сторону агонизирующей вауны всем искалеченным телом, губы шевелились. Пожалуй, по ним можно было прочитать, что она говорит... а можно — просто вспомнить... но зачем?

Интереснее было другое.

Обзор вновь стал полным, включая в себя, как изверга, так и погасшую, обмякшую вауну. Вовремя (хотя, иначе и быть не могло). Потому что в этот момент в вауне снова вспыхнул свет.

Не белый свет. Не в глазах, уже мёртвых и окончательно погасших.

Синий. Под чешуёй, в гибких кольцах тела.

Дальнейшее заняло от силы несколько секунд — и несколько раз пришлось происходившее пересмотреть, каждый раз заново прорываясь сквозь плотное время, чтобы отследить всё в подробностях.

Луч синего пламени прошил серебристую чешую изнутри, выжигая путь белой, стремительной, тонкой стреле. По сравнению с большой, старой вауной она смотрелась крохотной — в длину меньше жала материнского корабля. И раз в пять-шесть меньше изверга-левиафана, оказавшегося с ней почти вплотную.

Вот только среагировать гигант-изверг не успел. Может, потому что внимание — и его, и принимающей решения хозяйки — целиком принадлежало большой вауне, вроде бы мёртвой, но кто знает?..

Осторожная тактика. В подавляющем большинстве случаев выигрышная тактика.

Но не в этом.

Маленькая вауна атаковала врага без сомнений и колебаний. Иначе и быть не могло, если подумать. Корабль Даша, почти-дитя Даша — мог ли не взять от него решимость и безрассудность, отличавшую брата что в жизни, что в боях?

Целью стремительной атаки синего пламени стала заметная на равномерно клубящемся щупальцами изверге выемка, на первый взгляд казавшаяся единственным уязвимым местом. Им же и являвшаяся.

Ты, надо думать, умерла мгновенно. Вслед за ней последовал и изверг-левиафан — маленькая вауна не успокоилась, крутясь вокруг ослеплённого потерей хозяйки и собственной болью изверга, пока не прожгла в нем сквозную дыру. А когда щупальцаповерженного исполина обмякли, перестав атаковать вёрткого врага, скользнула прочь — и чернота Бездны скоро скрыла белизну её чешуи…

— Рель, — прозвучало… в ушах ли?.. или прямиком в голове?.. а прикосновение к плечу обожгло огнём даже сквозь ткань комбинезона.

Пожалуй, здесь сторонний наблюдатель, случить таковому присутствовать, порядком растерялся бы. Секунду назад человеческая фигура висела в плотном воздухе Бездны в полном одиночестве… вроде бы… наверное…

Сейчас же к ней очень осторожно, едва ли кончиками пальцев прикасалась другая. Она не приплыла из тьмы Бездны — не было ни медленного, неприметного продвижения, ни стремительного, незаметного глазу рывка. Не сгустилась она из черноты, не возникла ещё каким либо причудливым способом. Просто сторонний наблюдатель в один момент просто увидел бы, как уже зависшая (и будто только сейчас привлёкшая его внимание) рядом с первой вторая человеческая фигурка (в таком же неприспособленном для Бездны комбинезоне, с такой же свободно стелющейся по плотной черноте косой — разве что чуть более хрупкая и изящная) протянула руку...

Никакого объяснения этому феномену сторонний наблюдатель бы не получил. Зато смог бы смотреть дальше…

— Я видел. Видел, что случилось тогда, — медленно произнес Рель. Негромко, почти шёпотом. А потом, задумавшись на несколько мгновений, с неудовольствием добавил: — Но... не всё.

А ведь фокус сейчас уже не был для Реля нов. За свою жизнь он привык учится, и все открывающиеся ему возможности Бездны изучал теперь с той же тщательностью, с которой когда-то брался, например, за аналитику вероятностей. А конкретно эта вещь… она, если подумать, была почти что чудом.

Плотный воздух Бездны обладал... памятью, если можно так выразиться. Так мягкий матрас запоминает, что на нём лежал человек, на какое-то время оставляя в себе продавленную спящим телом выемку. Вот только матрас со временем разглаживался. Бездна же...

Рель не знал, существовали ли какие-то пределы памяти Бездны, кроме настойчивости и силы воли смотрящего. Пока он их не нащупал.

Саму же возможность смотреть сквозь время Рель обнаружил случайно. Тогда его глаза уже более-менее адаптировались к черноте Бездны... уже пришла Силь... но сердце проросло только в ближайшие от зала с постаментом коридоры, не говоря уж о том, чтобы артерии прошили чешую вауны, вырываясь на свободу и обеспечивая некую подвижность всей конструкции. Значит ли это, что с того момента прошёл год или даже несколько? Сложно отсчитывать время, не имея для этого никаких ориентиров.

Как бы то не было, Рель тогда далеко не сразу понял, что происходит. Ну, просто задумался. Ну, увидел в темноте, с трудом проницаемой зрением, изверга Бездны, которого там на самом деле (сейчас!) не было. Или — ещё проще — ту же комнату с теми же предметами обстановки, только вот кресло, допустим, не перевёрнуто. Или ящик без дыры в боку и аккуратно придвинут к стене, а не валяется ближе к центру комнаты. Оконное стекло не разбито. Маленькие резные фигурки, миниатюрные игрушечные человечки, расставлены на столе, а не разбросаны по полу, большей частью раздавленные.

Понял только когда увидел сам себя. Почти испугался тогда шаркающей по коридору человеческой фигуры, опирающейся на стену. Удивился, когда не смог связаться с разумом скользнувшей к себе тогдашнему тогдашней руки-изверга, что попытался сделать почти машинально, узнав знакомый силуэт.

А потом — вспомнил. Вспомнил гладкость стены, которой сначала касался рукой, а потом прижался всем телом, не дойдя пару шагов до поворота, за которым послышался подозрительный шорох. Вспомнил, как сразу же послал на разведку руку-изверга, которая действительно сожрала там какую-то мелочь неопределённой формы и вернулась крайне собой довольная. Вспомнил, как снова опёрся на липкую от чужой крови руку-поводыря, без которой в тот момент ориентироваться в пространстве ещё не мог, и двинулся дальше... да, в сторону технических помещений, первая вылазка в том направлении... и, да, конечно же нелепо при этом споткнувшись, не обо что-то конкретное, а просто запутавшись в так и не вернувших былое послушание и устойчивость ногах!

И увидел, как заворачивает за угол сгорбленная, неустойчивая человеческая фигура, на миг потерявшая равновесие и почти повисшая на руке-изверге ровно перед тем, как окончательно пропасть из вида.

Тогда Рель понял.

А через какое-то время, наблюдая и экспериментируя, осознал и примерный принцип, по которому «видение прошлого» работало. Чтобы начать погружаться в уже прошедшее время, надо было в некотором смысле забыть, что у тебя есть какое-то тело, и позволить мыслям течь свободно, никак их не направляя. Чем-то похоже на установление связи с рождёнными из его тела извергами, но там, наоборот, нужно было направлять мысли предельно конкретно. Ничего сложного... правда, в какой-то момент погружения в «прошедшую» черноту в мозгу начинал зарождаться неконтролируемый, беспричинный ужас, но через какое-то количество попыток («Всего пара-тройка тысяч, говорить не о чем» — мысленно усмехнулся Рель) новизна впечатлений прошла, и он не исчез, конечно, но поблек.

Это позволило узнать много интересного, как по мелочи, так и в целом... вот только кроме того, что интересовало Реля на самом деле.

— Я видел со стороны, как погас огонь жизни в нашей вауне, — объясняя, Рель небрежно махнул рукой в сторону мёртвого живого корабля. — Видел, как родилась вауна Даша. Видел, как умер изверг-левиафан Ты… ну, и сама Ты тоже. А вот нашу с братом инициацию... и остальное... я увидеть не смог, — с разочарованием признался он.

— Если дело действительно в воздухе Бездны, то всё логично, — сказала Силь. Рель видел её светящееся только ей принадлежащим светом лицо боковым зрением, но поворачиваться к ней полностью не стал, продолжая смотреть в черноту Бездны. Лишь кивнул в ответ. Она озвучила его мысли, пусть несколько затуманенные поднявшимися разочарованием и злостью.

— В живой вауне не могло быть воздуха Бездны, особенно в зале горящего сердца, — продолжил он уже почти спокойно. — А это значит, что «запоминать» было нечему.

— Нечему, — согласилась Силь. — Но не «некому».

— Да.

Рель нахмурился, машинально сцепляя пальцы в замок.

Люди. Те, кто стояли вдоль стен во время инициации, сливаясь в безмолвную, не имеющую на тот момент значения массу. Кто-то из которых пронзил огненным клинком его сердце. Которые, весьма вероятно, захотят закончить начатое в тот самый день, когда случилось… что-то, уничтожившее сердце вауны.

Желание знать… нет, не угасло полностью… но определённо пошло на убыль.

— Это не самый интересный вопрос, — наконец произнёс он вслух, осознавая, что лжёт. И осознавая, что Силь тоже определённо понимает, что он лжёт.

Чтобы это не было настолько глупо, он поспешил найти предыдущим словам хоть какое-то обоснование:

— Есть вещь куда более интересная. И, что немаловажно, интересная не только мне, но и… людям, — голос всё равно предательски дрогнул. — С которыми мне тогда будет о чём говорить.

Силь великодушно не стала это комментировать, а продолжила развивать предложенную мысль, как всегда поняв его абсолютно верно:

— Как возникла Бездна?

Рель кивнул.

— Да. Как она возникла. Почему до сих пор существует. Что находится в самом центре её, могущественное настолько, чтобы не дать ничему её покинуть.

— Сердце Бездны.

— Да. Наверное, можно называть это… что-то… так.

— Если оно существует, — осторожно добавила Силь.

Рель упрямо мотнул головой. Потом сцепил руки в замок и теперь смотрел только на свои сплетённые пальцы.

— Я знаю, что там должно что-то существовать, — тихо, но упрямо сказал он. — И логически, и… просто знаю. Как минимум…

— ...ничто не мешает нам посмотреть и узнать наверняка, — подхватила Силь.

Они почти зеркально кивнули друг другу, ставя точку в разговоре.

Предстоял долгий путь.

Рель протянул руку, хватаясь за ставшую совсем огромной (во много раз больше «оригинала») ладонь руки-изверга, послушно подлетевшей к хозяину, стоило отдать мысленный приказ. Та по прежнему передвигалась в плотном воздухе Бездны гораздо более ловко, чем делал он сам, особенно, когда дело касалось свободных полётов без какой-либо осязаемой опоры. Поэтому Рель расслабился и просто позволил ей утянуть себя к мёртвой вауне.

Силь следовала за ними… Рель не оборачивался, чтобы посмотреть, как именно она это делает. Всякое любопытство в нём пропадало, стоило вспомнить оглушительный звон разбивающегося на осколки мира и ещё более оглушительные пустоту и одиночество. Не та цена, которую он был готов уплатить за праздный, в целом, интерес.

Главное — когда он обернётся, она будет рядом. И так будет… ну, хотя бы ещё один раз точно. Если уж не хватает смелости подумать «всегда».

Ответов на вопросы, которые касались Силь, Рель знать не хотел.

Глава 14

У способности смотреть в прошлое определённо было побочное действие. Вполне себе ожидаемое. Только вот он о нём почему-то сразу не подумал, начав осознавать только сейчас…

Сейчас — это когда?

Сейчас — это с каким мной?

Прошлое и настоящее (а в моменты, когда его ещё вполне человеческий разум окончательно переставал понимать, что происходит, иногда казалось, что и будущее) разбивались на кусочки, а потом собирались перед внутренним взором в мозаику безумного, постоянно вращающегося калейдоскопа, части которого то и дело перекрывают друг друга.

Рель?.. Эрельсиир?… да, брат назвал его Эрельсииром…

Когда?

«Эрельсиир...» — знакомый голос звучал с незнакомым сомнением. Знакомые глаза глядели с незнакомым выражением: не было ли ошибкой узнавание, произошедшее в доли секунды?.. правильно ли было обращаться по имени?.. по этому имени?..

И от этого только усиливалось ощущение, что смотрел Рель не на чужое лицо, а в зеркало — его самого мучили ровно те же вопросы. И, в случае Реля, это было неправильное, бессовестно льстящее смотрящему зеркало...

«Эдашсиир» — произнёс он в ответ, в свою очередь не в силах отвести взгляда от лица брата, окаймлённого непривычным золотым узором взрослого.

Они по прежнему оставались одного роста, зато близнец здорово раздался в плечах (как отец, мысленно отметил Рель). Сам же он осознавал, что болезненно худ (это было понятно и по тому, что стандартного размера комбинезоны, по идее, обтягивающие, болтались на нем, как на вешалке, а кисти рук были слишком тонкими для взрослого мужчины, одни жилы и кости — пытающийся выжить организм вытянул крохи питательных веществ даже из наполовину механического протеза; но сейчас, глядя на брата, собственная немощь стала особенно очевидной). И ещё растрёпан, как всегда, между тем как заплетённая сложным узором коса Даша, как всегда же, лежала волосок к волоску за обманчиво-тонким стеклом защитного шлема… и в такое же стекло глухо ударилась рука Реля, которая машинально потянулась убрать падающую на глаза прядь, начавшую мешать только сейчас, при взгляде на идеальную причёску брата.

Да. Рель недолго думал над способом проникнуть внутрь защищённой живым теплом вауны. На мёртвом корабле остались тысячи совершенно свободных костюмов полной защиты, а проведённый в детстве с рукой-извергом и мембраной лёгких вауны опыт показывал, что они защищают не только человека от воздуха Бездны, но и вполне работают в обратную сторону, ограждая существо из Бездны от губительного жара. Он даже не повредил мембрану корабля, и ждал брата в мирном золотом мерцании округлого коридора. Но тот (удивительно) предпочёл перестраховаться, и, когда о госте сообщили встреченные Релем техники, явился в костюме полной защиты с наглухо застёгнутым шлемом, и остановился от близнеца достаточно далеко — в полдюжине шагов.

«Неужели ответственность Ведущего вауны так его изменила?» - поразился Рель.

Но брат тут же поспешил опровергнуть предположение о прорезавшемся благоразумии. Он поднял руки к шее, нажал на неприметные застёжки, и через пару секунд уже держал шлем в руках. Взгляд близнеца не избавился от сомнения, но всё же он сделал ещё один маленький шаг навстречу Релю…

А потом Рель понял, что брат сейчас смотрит не на него. За его плечо.

Ах, да. Силь.

У Реля невольно вырвался вырвался сухой смешок.

— То есть, ты тоже её видишь? — на всякий случай уточнил он.

— Что?.. — кажется, Эдашсиир был окончательно выбит из колеи. И наконец снова взглянул близнецу в лицо.

Эрельсиир коснулся пальцами ноющих висков. Нет, сейчас на нём нет шлема, а взгляд направлен не на лицо брата — лишь в черноту.

— Чернота, — он словно попробовал слово на вкус, надеясь, что тот напомнит ему… ну, хоть что-то напомнит.

Чернота — её разрывала яркая белая вспышка? Чернота пришла после неё? Черноте только предстоит быть разорванной на части нестерпимым, но недолго живущим светом?

Он полз по воздуховоду. Выученный когда-то назубок план труб, обеспечивающих дыхание вауны и тысяч населяющих её людей, горел перед его внутренним взглядом, и он — Рель? Эрельсиир? — совсем не боялся заблудиться. Как не боялся и застрять — не с его нездоровой худобой. Стенки воздуховода были мягкими и упругими, они чуть прогибались под ладонями и подрагивали он прикосновений. Цвет стенок был красноватым, тоже напоминая о живой плоти… правда, прямо сейчас увидеть этого было нельзя. Освещения в частях вауны, не предназначенных для присутствия человека, не предполагалось, и Реля (Эрельсиира?) окружала чернота. Не такая плотная и безбрежная, как в Бездне, а ограниченная и, парадоксально, даже уютная.

Повороты, перекрёстки, направления. Вправо, влево, вверх, вниз. По запутанной сети воздуховодов — к цели, коротким, давно рассчитанным путём. Из черноты — к свету.

Конкретно сейчас этот свет был почти алым, вынужденный проникать сквозь воздухопроницаемую, но на вид почти сливающуюся со стеной мембрану, ведущую из воздуховода наружу, в которую Эрельсиир (Рель?) упёрся головой. Этот свет означал, что он добрался куда надо. Интенсивности освещения коридоров или иных помещений не хватило бы, чтобы проникнуть в воздуховод. Лишь сердце вауны могло сиять так ярко.

Тяжести тела Реля (Эрельсиира?) не хватило, чтобы прорвать преграждающую путь мембрану — в отличие от тех, что вели наружу, в Бездну, эту сделали (наверняка имея на то какие-то свои соображения) физически плотной. Не светящийся воздух, а живая, тёплая кожа. Ему пришлось рвать её руками, с трудом протыкая пальцами в неудобных, так и не ставших привычными защитных перчатках. Когда он наконец вывалился к ослепительно сияющему огромному шару огня, он уже весь вспотел, далеко не от жара. Задыхаясь, Эрельсиир (Рель?) поднялся на ноги. Зал был пуст, и некому было помешать…

Помешать. Ему. Сделать. Что?

Избавиться от холода? Нет, он так и не собрался сделать это, будучи мальчиком, охраняющим холод внутри как страшную тайну.

Погасить пламя?

Замешательство продлилось едва ли мгновение, а потом он рывком расстегнул защищающий тело комбинезон полной защиты. Огненно-золотой шар вспыхнул белым пламенем, будто отзываясь на холод в его груди, а пол конвульсивно содрогнулся под ногами…

Нет. Истинную черноту свет разогнать не может. Она — неизменна. Незыблема. Бездонна.

Он… Эрельсиир... смотрел на... это.

Смотрел вглубь времени, насколько мог. Но...

Это оставалось неизменно.

— Оно существует столько же, сколько существует воздух Бездны, — он не осознавал, сам ли озвучил пришедшее в голову знание, или это сделала Силь всегдашним эхом его мыслей.

Центр Бездны, путь до которого показался вечностью.

Сердце Бездны, которое скрывает в себе ответы на множество его вопросов.

Оно выглядело... комком чуть дрожащей черноты. Настолько непроницаемой, что даже привычный к тьме Бездны взгляд не мог различить больше ничего.

Оно было мало — едва ли с полголовы Эрельсиира.

Оно источало такой холод, что ледяной воздух Бездны, к которому Эрельсиир уже давно привык, стал ощущаться почти обжигающе горячим.

То, что он протянул руки и обхватил это ладонями было, пожалуй, чистым самоубийством. Эрельсиир сам не мог сказать, зачем это сделал — не разум, а какой-то дремучий, движимый смутным интуитивным ощущением инстинкт управлял им в этот момент.

Боли не было — лишь моментальное онемение, разлившееся по рукам до локтей. Но, парадоксально, оно оказалось очень приятным — по остальному, ещё ощущаемому телу прошла дрожь восторга.

— Не надо! — запоздалый крик Силь раздался будто издалека, и не смог привлечь внимание Эрельсиира. Его всецело поглотила пульсирующая между ладонями чернота.

Руки Силь, попытавшейся вырвать у него сердце Бездны, прошли сквозь эту черноту, как будто принадлежали призраку. Хотя... почему — «как будто»?

Эрельсиир поднял рассеянный взгляд на лицо Силь. Зелёные глаза, правильной формы пухлые губы, прямой нос... глаза цеплялись за детали.

— Тебя не существует, — равнодушно озвучил он очевидное. Всегда очевидное. Просто до этого он как мог старался об этом не думать. Сейчас не получалось вспомнить почему. — Ты не она. Лишь мои воспоминания о ней. И моё воображение.

— Да, — взгляд скрестился со взглядом. В голосе — почти то же холодное равнодушие. — Я не она, — внезапный смешок, внезапная улыбка одним уголком губ, как никогда не улыбалась Силь. — Я, скорее, ты. Твои воспоминания. Твой разум. Твоё воображение. Твоя личность. И, являясь тобой, могу тебе сказать, что ты считаешь: хватать это руками — не лучшая идея, — внезапно закончила она.

Эрельсиир тоже криво улыбнулся, дёрнув уголком губ. Как подозревал, абсолютно зеркально. Ощущение того, что он смотрел в своё отражение, было даже сильнее, чем когда он вставал напротив брата-близнеца.

— Тогда, если ты — это я, то ты не можешь не понимать, насколько мне всё равно. Лучшая... Не лучшая... Вся моя жизнь, если так подумать, состоит из не лучших моих решений. Так что... — он неожиданно (пожалуй, даже для себя самого) рассмеялся. — Это в чём-то даже последовательно и логично.

Он поднял комок темноты и приложил ко лбу. В голову будто ударило боевое синие пламя вауны. Слишком быстрое, чтобы успеть ощутить боль, слишком разрушительное, чтобы на месте его применения хоть что-то осталось.

Онемение. Холод. Пустота.

Тело стало невесомым и незаметным. То, что оно у него вообще осталось, Эрельсиир понял лишь потому, что для того, чтобы снова взглянуть на Силь, ему потребовалось повернуть неощутимую голову.

Силь молчала. Но взгляд, обычно отстранённый, теперь прошивал насквозь. И мысль, что светилась в её глазах... Эрельсиир осознал, что из тела, которое он перестал ощущать, снова вырывается смех. Кажется, они действительно думали вполне одинаково. И не понять, кому первому пришла в голову эта забавная, в сущности, вещь...

Руки, которые он теперь совершенно не ощущал , но которые, тем не менее, вполне его слушались, опустили комок черноты на уровень груди.

— Это же, в сущности, так напрашивается... — замерев на миг, прошептал Эрельсиир, глядя на ту, что понимала его без слов — лучше, чем кто-либо когда-либо понимал. И плевать на то, что она лишь плод его воображения. И он улыбнулся, увидев как понимающая улыбка будто бы даже против воли тронула лицо Силь.

И руки погрузили комок черноты в грудь, в дыру, на давно пустующее место. Тонкая ткань комбинезона не стала преградой, мгновенно истлев...

И само сознание Реля вспыхнуло пламенем — не сгорая, но переплавляясь во что-то совсем другое…

Ушла ставшая привычной раздвоенность, отстранённость. На её место пришла цельная, кристальная ясность, дополненная чуждым, но теперь клеймом впечатавшимся в разум знанием.

— Знаешь, что это? — спросил Эрельсиир, продолжая глядеть на Силь, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Аккумулятор. Который должен поглотить всё, что есть в Бездне. Он уже постепенно втягивает её в себя, оставляя всё меньше и меньше пространства. А в конце всё сойдётся в одной точке. Вот в этой вот, — он накрыл пальцами черноту, заполнившую дыру в груди. — И это будет гигантское количество энергии.

— Похоже, Бездна создана искусственно кем-то извне? — озвучила Силь, не отрывая взгляда от непроницаемой черноты. — С целью эту энергию собрать?

— Вполне вероятно, так, — кивнул Эрельсиир. — И тут самое важное то, что в это «извне» наверняка можно выйти. С помощью этой самой энергии. А основная энергия, которая есть в Бездне, это?..

— Тепло.

— Люди, — уточнил Эрельсиир. — И их вауны.

Силь снова подняла глаза на его лицо. И в её голосе зазвучало что-то… непонятное. Она (Воспоминания?.. Разум?.. Воображение?..) ещё никогда не говорила с ним… так.

— Тебе не нравится эта идея.

— Да? — Эрельсиир искренне удивился. — Знаешь, ты неправа, — и он снова рассмеялся.

Точно. Энергия. Да.

Обе его ладони легли на грудь, ощущая правильное, успокаивающее онемение. Неизменная константа, разделяющая «до» и «после». Якорь, нужный, чтобы отделить прошлое от настоящего.

Кажется, Эрельсиир всё чаще нуждался в этом напоминании.

А сердце Бездны нуждалось в энергии.

Эрельсиир чувствовал, как с каждой минутой, с каждой секундой Бездна сжимается, сворачиваясь у него в груди клубком чистой, ненаправленной силы. Это был процесс, которому бесполезно было сопротивляться. Чуть раньше, чуть позже…

Конечно, лучше раньше. Эрельсииру уже не терпелось узнать, что будет потом, когда пик будет достигнут.

Он всего лишь приближал неизбежное.

Брат, конечно, не понял, хотя, по расчётам Эрельсиира, какие-то крохи — например, одну живую вауну с её обитателями — можно было попробовать сохранить (и даже любопытно было бы попробовать это сделать). Просто — не всех. Он честно попробовал это объяснить Дашу. Близнец же…

Эрельсиир с интересом опустил взгляд на собственную грудь. Горящий огнём сердца вауны меч вошёл туда почти по рукоять, но при этом (Рель повернул голову и чуть изогнулся, чтобы проверить) из спины не вышел. Ощущал же Эрельсиир примерно ничего — никакого сравнения с той болью, что осталась с ним после неудачной инициации. Потом Эрельсиир взглянул брату в лицо…

Эдашсиир стоял близко, очень близко. Лицо его побледнело. Может, от ужаса. Может, от боли — Эрельсиир вновь опустил взгляд вниз и теперь видел, как перчатка на руке брата, сжимающей торчащую из его груди рукоять меча, истлевает, как сползает кожа, обнажая рвущиеся кровеносные сосуды и белеющие кости. Кажется, близость к ничем не прикрытому сердцу Бездны влияло на закалённую огнём вауны плоть крайне неблагоприятно. И уж конечно, ничего не мог сделать незыблемой холодной черноте в груди обычный огненный клинок.

Повинуясь неясному порыву, Эрельсиир сделал шаг вперёд, обнимая брата. В последний раз. Эдашсиир не проронил ни звука, не сделал ни одной попытки дёрнуться, разрывая расстояние, или оттолкнуть близнеца. Его словно парализовало. Мышцы брата показались Эрельсииру каменными, словно он обнимал статую.

Силь вышла из-за его плеча и отошла на несколько шагов, наблюдая за сценой со стороны. Её лицо оставалось бесстрастным — как и у самого Эрельсиира — но что-то в глубине её взгляда заставило его ощутить смутное беспокойство. Но она не сказало ничего — Эрельсиир не смог припомнить, когда она заговаривала с ним в последний раз.

А потом то, что осталось от Даша, осыпалось на пол с тихим перестуком костей.

…близнец же отказался.

Эрельсиир подумал было о том, что рана в груди, нанесённая в момент инициации, могла быть нанесена и рукою брата, достаточно бескомпромиссного и решительного для этого, но тут же отбросил эту мысль. Неважно. Уже неважно.

...белый свет, которым вспыхнуло сердце вауны, постепенно гаснет, втягиваясь в чёрный комок холода, покоящийся в груди, принося мимолётное, полузабытое уже ощущение тепла. Пол содрогается под ногами в последний раз, и агония живого корабля прекращается. А через некоторое время крохотные точки тепла, которые Эрельсиир ощущает вокруг в моментально просочившимся внутрь воздухе Бездны, гаснут одна за другой, оставшись без защиты.

Он мог бы вспомнить много имён. Вауна Эдашсиира приняла всех тех, кто остался в живых на старой вауне, на его вауне. Полузабытые образы из детства: врач Ашельгиир, наблюдавший за семьями навигаторов вауны, и уж конечно за семьёй её Ведущего… учитель Есанлуун, который курировал поколение Реля, Даша и Силь… смотритель главной библиотеки вауны Огильнаан, в молчаливом обществе которого Рель провёл когда-то много часов… наставник Алельтоор, старший из аналитиков прошлого и грядущего…

… папа и мама...

… а сейчас просто безымянные точки тепла перед внутренним взором. Которые гаснут, одна за другой. Одна за другой...

Никого из… тех… не осталось. Так какая теперь разница — кто именно? А дыре в груди найдено лучшее применение из всех возможных. Как минимум, самое интересное.

В конце концов, он уничтожит Бездну. И посмотрит, что из этого получится.

Глава 15

В груди бушевал ураган, леденящая слепая сила, с каждой секундой раскручиваясь всё быстрее и быстрее. Остального тела Эрельсиир давно уже не чувствовал, привыкнув, что оно как-то справляется само — перемещаясь в ту точку, куда он решил переместиться, поворачивая голову в ту сторону, куда он решил посмотреть, протягивая руку и обхватывая пальцами то, что он решил взять.

Как во сне, смутно вспомнил он. И та же кристальная ясность ума, не ведающего сомнений.

Каждый раз, когда к нему в голову приходила эта мысль, его на мгновение захлёстывал тёмный, душный ужас. Да, пожалуй, единственное, чего он сейчас боялся, так это проснуться. Это было бы кошмарно — не прожить тех дней-часов-минут (Эрельсиир не мог спрогнозировать точнее, но внутри крепло ощущение, что осталось воистину недолго: не недели, не месяцы… хотя и не секунды, конечно), что остались до того мгновения, как вихрь в груди окрепнет и вырвется на свободу, а он, наконец, узнает что там, потом. За всем этим. За Бездной.

Пожалуй, ему хотелось бы об этом поговорить. Но Силь больше не было. Ни за плечом, ни где-то ещё рядом. И Эрельсиир не мог сказать точно, когда она пропала, хотя поднявшийся ураган в груди и вернул ему ощущение времени, чётко закрепив ощущения в «сейчас».

Тогда, когда он смотрел на далёкие ослепительно-белые вспышки во тьме Бездны, а в грудь почти нескончаемым потоком вливалось тепло, усиливая поднявшийся в ней ветер ещё и ещё, и это было неожиданно щекотно (а ведь ощущения тела к тому моменту почти пропали, и он от них отвык), поэтому Эрельсиир смеялся, и никак не мог остановиться на протяжение многих часов, если не дней?

Или до этого, когда он (испытывая некоторое дежа вю) стоял на коленях перед скорчившимся от холода маленьким телом, а из прокушенного запястья одной руки в полуоткрытый рот капала кровь? Когда вторая рука, почти без усилий пробила ещё хрупкую грудную клетку и вытащила бьющееся сердце (оно и будет биться — в Бездне не умирает ничто, кроме защищённого огнём вауны, однако, обладатель сердца ещё слишком мал, так что он уже — изверг, новорождённый изверг), без промедления погрузила его в более чёрную, чем окружающая тьма, черноту, заполнившую грудь Эрельсиира? Когда он, выдержав десяток секунд полузабытого ощущения неприятных глухих ударов чуть выше солнечного сплетения, вынул истекающее тьмой и покалывающей онемевшие пальцы энергией чужое сердце и вернул его, напитанное чуть более холодным холодом, в раскуроченную грудь законного владельца? Когда третья рука (уже огромный самостоятельный изверг) в это время уже подтаскивала к хозяину следующего «пациента»?

Или ещё раньше, когда он только шагал по погасшей, остывающей вауне брата туда, где должна была находиться детская, всецело поглощённый пришедшей в голову гениальной мыслью: ему не обязательно уничтожать десятки живых кораблей самостоятельно, достаточно лишь правильно подготовить «руки» (детей одной-двух ваун с лихвой хватит, чтобы создать стаю извергов с истинно холодным сердцем, чьё телосложение позволит одеть костюмы полной защиты и воспользоваться уже проверенным планом, уже обнаруженной уязвимостью), которые сделают работу за него?

Эрельсиир не знал. Просто в один момент понял, что неизменной искорки тепла рядом уже нет.

Попытка взглянуть вглубь времени, чтобы получить ответ на этот вопрос, показала, что Силь не было никогда: девочку, превратившуюся в изверга, съела его собственная самостоятельная рука. А больше рядом с ним никогда никого не было. Ни в пустых коридорах мёртвой вауны, ни рядом с Сердцем Бездны…

Но ещё Эрельсиир помнил и то, что Эдашсиир Силь определённо видел: в последние минуты жизни взгляд близнеца то и дело соскальзывал с брата на неё.

Этого парадокса было недостаточно, чтобы вызвать в нем ужас, похожий на тот, который охватывал его от мыслей о нереальности происходящего и неизбежном, в таком случае, пробуждении, но вот неприятное, царапающее разум неудобство — вполне. Так что об этом Эрельсиир тоже старался не думать.

Это было просто.

Бушующий на месте сердца ураган доставлял острое, почти болезненное наслаждение. И обращать внимание на что-то ещё становилось всё сложнее и сложнее.

В этот же ураган ушли изверги — все сотни тысяч, которых породила Бездна за всё время своего существования. Их жизни, в отличие от жизней людей и ваун, не были тёплыми — наоборот, они были приятной прохладой, искрящейся и пузырящейся лёгкой, весёлой силой, накопленной за наполненное непрерывным поеданием существование. Эрельсииру понравилось это разнообразие. В то время, когда сила жизней извергов вливалась в вихрь в груди, он почти стонал от невыразимого, острого наслаждения…

Он почувствовал, когда ушло в небытие сердце — бывшее его сердце, ставшее сердцем вауны-изверга. Оно последний раз отозвалось режущей болью в груди и исчезло. На миг эйфория поглощения сменилась полузабытым, детским беспокойством — объяснимо, ведь он в очередной раз потерял дом… но уже через мгновение вихрь в груди разметал эти переживания в клочья.

Верная рука-изверг ушла самой последней. Она отчаянно прижималась к тому, что осталось от тела Эрельсиира, будто боясь… что ж, она наверняка была достаточно разумна, чтобы бояться смерти и исчезновения. Но близость к хозяину не защитила самостоятельную конечность. Её жизнь влилась в общий ураган силы, а Эрельсиир ощутил некоторое сожаление. Но уже через пару секунд перестал об этом думать — происходящее было слишком захватывающим, чтобы всерьёз о чём-то… или о ком-то… жалеть.

Конца Бездны Эрельсиир не увидел глазами: в какой-то момент вихрь в груди разросся настолько, что уже сам Рель оказался в его «сердце»: тихой, спокойной сердцевине буйной, яростной черноты. Тело, которое он уже долгое время не чувствовал, будто бы исчезло вовсе, вместе со способностью двигаться. Ему осталась только неподвижность, и ещё ничем не подкреплённое, но почему-то имеющее для разума статус «знание» чувство, как уменьшается и уменьшается пространство вокруг него.

Ужас исчез.

Сомнения исчезли.

Осталась лишь безбрежная эйфория.

А потом пространство, в котором весьма условно, но продолжал находится Эрельсиир, кончилось со звуком лопнувшего пузыря.

Зато не кончился сам Эрельсиир, хотя и предполагал (с достаточно высокой вероятностью) такой исход. Самосознание осталось при нём в полной мере: и память о прошлом, без каких либо провалов и белых пятен, и возможность мыслить и чувствовать в настоящем. Разве что с грядущим оставались вопросы, ведь...

Ведь нового пространства, на замену поглощённого голодным вихрем в груди, не появилось. Ни верха, ни низа. Ни тепла, ни холода.

Лишь абсолютная пустота, по сравнению с которой Бездна казалась оживлённой и разнообразной.

Тела, кажется, тоже не было. Только разум и… вихрь силы.

Он остался с Эрельсииром даже после конца всего. Более смирный и послушный, чем ощущался до этого, когда тело и пространство ещё имелись в наличии. Скорее снизу, чем вокруг. Слегка оживившийся и приподнявшийся, стоило Релю о нём подумать.

Эрельсиир потянулся к нему более настойчиво — привычно, как к исчезнувшей руке-извергу. Вихрь силы в ответ сжался… и врезался в разум Реля, проникая внутрь, дробя и изучая. Это было жутко больно… хотя, казалось бы, что может болеть при отсутствии тела?.. но продлилась пытка едва ли мгновение. Потом вихрь силы, будто приняв решение, рванулся, расширяясь во все стороны сразу…

А Эрельсиир упал. Неловко, на четвереньки, отбив ладони и колени о твёрдую, на ощупь напоминающую металл поверхность. А потом и вовсе рухнул на бок, сжимаясь в позе эмбриона — сильная дрожь, чуть ли не судороги, сотрясала вновь обретённое тело, и удержать равновесие было невозможно. Лишь от никуда не исчезнувшей дыры в груди исходил знакомый успокаивающий холод. Он расходился по телу волнами, успокаивая не поддающиеся контролю мышцы и прогоняя навалившуюся слабость.

Прошло время. Очень, очень много времени.

Потом дрожь, наконец, начала стихать, возвращая Эрельсииру контроль над телом.

К тому моменту он уже достаточно долго ощущал на себе чей-то взгляд. Неприятный. Изучающий.

Так что первое, что он сделал — это перекатился на спину, встречаясь глазами…

… с Силь.

Она стояла на границе небольшого освещённого пятачка, в центре которого он лежал. Что было источником света, Рель не понял, но знал точно, что пространство вокруг — огромно, и во тьме уходит далеко как в стороны, так и вверх — настолько, что даже его привыкшие к черноте Бездны глаза не могут ничего разглядеть.

Лицо Силь должно было теряться в полумраке, но его, как Эрельсиир привык, вновь освещал собственный свет, давая подробно рассмотреть знакомые черты.

Она ничего не сказала, даже встретив его взгляд. Не улыбнулась. Взгляд остался изучающе-равнодушным. Жутким.

— Что… это… место?.. — язык пока тоже слушался его не особо хорошо.

Он не ждал, что Силь охотно ответит, но она отозвалась сразу же.

— Это Изнанка. Место за реальностью. Примерно между сном и смертью.

Эрельсиир попытался сесть. Тело двигалось неловко, норовя завалиться на бок. Происходящее было куда меньше похоже на сон, чем его существование в последние дни… если не недели… в Бездне. Наконец, ему удалось найти шаткое равновесие… а, заодно, и уложить в голове новую концепцию.

— Мы в моём подсознании? — попытался он объяснить происходящее в более привычных терминах. А потом перевёл взгляд на руки Силь: резкое движение, которым она сцепила пальцы в замок что-то ему напомнило. Некоторое время потребовалось Эрельсииру, чтобы осознать, что жест был его собственным, всегда предшествуя сложным объяснениям, к которым он не знал, как подступиться.

Пока он думал, Силь собралась с мыслями и заговорила:

— Не вполне так. Здесь и сейчас Изнанка использует твоё сознание и подсознание, чтобы… проявить себя, — она на миг запнулась, подбирая нужную формулировку. — Но вообще Изнанка… или Астрал, если угодно... больше и тебя, и меня, и множества обитаемых и необитаемых миров вселенной. Такая… прокладка между ними. Подушка безопасности, можно сказать. Так что когда Бездна была уничтожена…

Эрельсиир оборвал её понимающим кивком. Сейчас его занимало другое.

— Множество миров… — эхом повторил он, катая словосочетание на языке. Звучало… сладко. Особенно после закрытой, маленькой, ограниченной Бездны.

«Стоило того» — мысленно подвёл Эрельсиир итог… всему. Всей промелькнувшей в памяти жизни.

Он смотрел в глаза Силь, и то парадоксальное, невозможное понимание, которое позволяло ей понимать его с полуслова и продолжать его мысли, теперь работало в обратную сторону. Разум наполняло знание, одно на двоих, складываясь в объёмную, завораживающую картину. Ему больше не нужно было расспрашивать о Изнанке, пытаясь объяснить её (себе самому, да) не предназначенным для этого языком слов. Эфемерная сила, доброжелательная хищность, простой ответ на неизвестный вопрос…

Встряхнув головой, Эрельсиир временно отвлёкся от разрывающих разум знаний и попробовал встать. Получилось это гораздо проще, чем принять сидячее положение — кажется, он понемногу начал приходить в себя.

Силь наблюдала за ним неподвижно, чуть склонив голову на бок. В какой-то момент Эрельсииру показалось, что он видит себя со стороны её глазами, как это было с рукой-извергом — нескладную худую фигуру на чуть трясущихся ногах.

— А ты — часть моего сознания или отдельное существо? — не смог не спросить он, когда наваждение схлынуло. Губы кривились в улыбке, но вопрос был задан серьёзно.

Уголок губ Силь зеркально дёрнулся вверх. Но взгляд тоже остался тяжёлым. Когда она внезапно сделала шаг вперёд, оказываясь очень близко, ему захотелось отшатнутся назад — но тело слушалось ещё не настолько хорошо.

— Не знаю, — тихо произнесла она. Её рука опустилась ему на плечо — теперь не обжигающе-горячая, а скорее прохладная. — Зато знаю, как проверить.

Её улыбка стала шире. В глазах мелькнул весёлый, азартный интерес, и Эрельсиир разделил его. Разделил с удовольствием, потому что во всей его странно сложившейся жизни именно это чувство было больше всего похоже на счастье…

...а потом узкая, изящная ладонь, с лёгкостью пробив ткань комбинезона, вошла в его грудь (вызвав острое чувство дежа вю). Эрельсиир почувствовал, как она сжимается на… холоде, свернувшемся на месте сердца. А мгновение спустя уже покидает опустевшую грудную клетку, забирая с собой бушующий вихрь силы, что так долго собирала Бездна.

Больно не было — на Эрельсиира лишь вновь навалилось тошнотворная слабость. Сил не хватило даже чтобы упасть, и разом потерявшее плотность зыбкое неощутимое марево, оставшееся от его тела, нелепо зависло в чуждом пространстве Изнанки.

Силь же отступила назад, разглядывая окутавшую кулак живую, подвижную черноту. В её взгляде Эрельсиир прочитал отчётливую брезгливость, но на этот раз не случилось того разделённого понимания, которое позволило бы ему знать, почему укрощённый ледяной ураган вызывает у неё такие чувства.

Он не мог — было нечем — задать вопрос.

Зачем?!

Силь сама подняла на него взгляд.

— Люди не могут тут находится, — бесстрастно произнесла она. — И без этой силы ты исчезнешь. Растворишься в Изнанке.

Словно иллюстрируя собственные слова, она разжала кулак. Удерживаемая чернота тут же воспользовалась предоставленным шансом на свободу, одновременно и стекая вниз тягучей жидкостью, и разлетаясь ошмётками по неощутимому ветру, и просто растворяясь в воздухе светлеющим паром.

Зачем?!!

— А вот здесь начинается эксперимент, — она улыбнулась уголком губ. — Если после твоей смерти я выживу — значит, я определённо отдельное существо. Если нет — то лишь часть тебя.

Зачем...

— Знаешь, — после долгого молчания добавила Силь, — если тебе будет легче, я, на самом деле, уверена, что верен второй вариант. И я сейчас тоже умру. — Внезапно она улыбнулась. — Не лучшая идея, да. Наверное.

Зачем?

На этот беззвучно звучащий вопрос она уже не ответила. Лишь последний раз взглянула глаза в глаза — и в разуме Эрельсиира возникла неуместная, не имеющая к происходящему отношения картинка: погружённая в черноту Бездны детская, скорчившиеся от холода маленькие тела. На миг пробили ставшее привычным равнодушие какие-то чувства… блеклые, неуловимые, чужие. Эрельсииру потребовалось время, чтобы их идентифицировать.

Боль?

Горечь?

Стыд?

А Силь уже отвернулась и исчезла в сгущающейся, подступающей всё ближе и ближе черноте.

... зачем...

Чернота сомкнулась, и вокруг Эрельсиира начал нарастать знакомый непереносимый звон. Звон, с которым реальность распадается на кусочки. Времени у него оставалось… на одну мелькнувшую в голове идею.

Возможно не лучшую, да.

Но…

Поток мыслей разошёлся на три русла, звучащих в голове одновременно.

«… но обидно же!»

«… но нельзя же вообще ничего не сделать…»

«… но если это место и впрямь сродни сну, то почему бы ей не сработать?»

Тем более, он уже делал… такое.

И, погружаясь в знакомый нестерпимый звон, Эрельсиир вспомнил, как тянулся к несуществующей Силь, и с той же страстью вцепился в собственные воспоминания. Накатившую волну небытия он встретил, уже опираясь спиной на знакомый постамент, в котором гулкой вибрацией отдавались удары лежащего на нём сердца-изверга, а перед ним в воздухе застыла огромная когтистая рука, готовая защищать хозяина до последнего.

«А имён я вам так и не дал…» — мелькнула в голове несвоевременная мысль, полная неожиданного сожаления.

И небытие столкнулось с его волей.