Нарост: "Инструкция по применению"

Глава 1

Ева Войт

"Нарост: Инструкция по применению"

Глухой ночью, когда луна становилась мутной и слепой, Леший стоял перед кривым зеркалом из замёрзшего болота. На его плече пульсировал нарост – живой, тёплый и чужой.

«Опять расти начал...» – прошептал он, касаясь мохнатыми пальцами. Нарост ответил тихим шелестом, будто внутри кто-то перебирал сухие листья.

Из чащи раздался голос:

— Чего это ты, косматый, сам с собой разговариваешь?

Леший вздрогнул. Из-за дуба выглядывала Белочка, её глазки блестели, как мокрый бурый уголь.

— Да вот... – Леший потрогал нарост. — Растёт что-то. Не пойму.

Белочка прыгнула ближе, устроилась на суку:

— А может, это не что-то, а кто-то?

Леший замер:

— Как это – кто-то?

— Ну... – Белочка заёрзала. — В Тёмнолесье всякое бывает! Ой, Леший, а помнишь, как у Водяного в прошлом году жабры зачесались?

Она уселась на хвост, заломив лапки:

— Прибегает он к Бабе Яге – весь синий, пузыри изо рта. «Спасите, – кричит, – у меня аллергия на собственную жизнь!»

Леший перестал ковырять нарост:

— Ну и что Яга?

— А та взяла, да и говорит: «Ты, милок, не болен – ты просто осознал, что ты Водяной». И дала ему чаю с медузой. Он выпил, посинел ещё сильнее, но радостный такой!

— Ой, да не пугайся ты! – махнула лапкой Белочка. — Это ж классика: у Кикиморы в позапрошлом лете грибы в голове зацвели – так она теперь умные книжки читает! Правда, только про плесень...

С ветки упало чёрное перо. Затем – ещё одно. Ворон устроился на суку над их головами, сверкая глазами-угольками. Он медленно закрыл веки, перья замерцали, как старая луна в тумане. Голос зазвучал глубже, будто из-под земли:

— Давно, когда деревья помнили язык звёзд, а болота ещё не научились лгать... в Тёмнолесье появились Грибы. Не простые – светящиеся. Их споры плясали в воздухе, как проклятые огоньки.

Ворон ритмично покачивался:

— Сначала все радовались – красиво же! Но вскоре поняли: Грибы росли не из земли. Они росли из снов. Чужих снов.

Леший ахнул:

— Из... снов?

Ворон кивнул:

— Да. Заснул – и утром обнаруживаешь у себя во мху целую плантацию. А они, мерзавцы, ещё и шепчутся!

Белочка дрожала:

— И... и что случилось потом?

Ворон резко расправил крылья:

— А потом они начали плодиться! Из забытых слов, из недопетых песен, из оброненных слёз. Лес стал похож на звёздное небо – но каждая "звезда" была чьей-то украденной мыслью.

Нарост на плече Лешего засветился тусклым зелёным светом.

— Это не болезнь! – упрямо ткнул в него Леший. — Это... ну, особенность! Да! Как у Водяного – жабры, у Кикиморы – тина в ушах, а у меня вот... это!

Белочка нервно перебирала лапками:

— Конечно-конечно! Просто особенность! У меня вот хвост пушистый – это же не болезнь, правда? Правда?!

Ворон медленно процедил, как судья:

— Интересно. А если бы дерево сказало: «Это не термиты, это... декоративная перфорация»?

Белочка дёрнула Лешего за рукав, её хвост взъерошился:

— Леш, ну сходи хоть к Болотному доктору! У него же теперь диплом! Ну... почти... Нарисован углём на берёсте, но там красивые закорючки!

Леший осмотрел нарост (тот выпустил радужный пузырь):

— Нет, только к Бабе Яге. Если уж превращаться – то эпично. С драматическим сопровождением! И спецэффектами!

Ворон саркастично хрипнул:

— Ах, да! Зачем к «доктору», если можно сразу к «волшебнице»? Типично: если нельзя вылечить – значит, надо заколдовать!

Белочка вдруг всплеснула лапками:

— Ой, мне срочно бежать! Тортила сегодня проводит «терапевтическую группу» для улиток – «Как полюбить свою раковину, если она кривая». А ещё они рисуют «внутреннюю скорость» акварелью... которую слизняки ТУТ ЖЕ СЪЕЛИ!

Ворон закатил глаза:

— Психотерапия в этом лесу – это когда один психоделик учит другого, как быть ненормальным «правильно». Ладно, лечу: у меня сеанс у Кикиморы. Она уверена, что её тина – «не водоросли, а внешнее проявление внутреннего болота».

Он взмыл вверх, роняя перья. Одно шлёпнулось Лешему на нос.

Апчхи! – чихнул Леший.

— Ладно... Пойду к Яге. Но если скажет «найди гармонию с наростом» – сбегу. И прихвачу её имбирные пряники!

Он зашагал к избушке. За ним по веткам скакала Белочка, крича:

— Леший! Если станешь чем-то летающим – возьми меня! Обещаю не грызть твои новые крылья! Ну... может, чуть-чуть!

Глава 2

Темнота в лесу сгущалась раньше обычного. Воздух, и без того пропитанный запахом влажного мха и гниющих кореньев, сегодня отдавал странной, металлической горечью. Сквозь чащобу, ломая хрустальные подлесья и не обращая внимания на ворчание встревоженных кикимор, продирался сам Хозяин Чащи – Леший. На его мохнатом плече пульсировало нечто жуткое: нарост размером с кулак, мертвенно-бледный, пронизанный сетью тонких, светящихся изнутри светло-зеленых жилок. Свет был неровный, словно чье-то дыхание, и от него на кору ближайших деревьев ложились зловещие тени.

Он громко постучал корявым посохом в скрипучую дверь избушки на курьих ножках. Избушка нервно подпрыгнула, повернулась разок и, скрипя, опустила лестницу.

– Ягаришна! Старая! Отворяй! – рявкнул Леший, голос его, обычно гулкий как бурелом, сегодня срывался на хрип. – Беда приключилась, небывалая!

Дверь со скрежетом приоткрылась. На пороге стояла Баба Яга, но не та, грозная и насмешливая хозяйка Трехдевятого царства, а какая-то... сморщенная, растерянная. Вместо привычного взгляда-бурава, ее глаза, красные от бессонницы, беспокойно метались по сторонам. Запахло сушеными жабами и чем-то горьким.

– Леший окоянный?.. Ты? – проскрипела она, не узнавая сразу. – Чего в такую пору? У меня... у меня беда!

– Какая беда?! – взревел Леший, шагнул внутрь, задев плечом притолоку. Зелёный свет нароста осветил пыльные склянки и сушеные лапки на стене. – Глянь-ка! Видала?! – Он тыкал корявым пальцем в пульсирующую массу. – Не болезнь, Ягаришна! Не хвороба! Чует душа моя лесная! Это... знамение! Или... проклятье! Горит, шевелится! Словно тварь какая под шкурой завелась!

Баба Яга, морщась, поднесла к светящемуся наросту кривую свечу из воска нечистого. Свет нароста на мгновение погас, а затем вспыхнул ярче, заставив ее отшатнуться.

– Тьфу ты, нечисть болотная! – выругалась она, но в голосе не было прежней силы. – Шевелится, говоришь?.. И светится... Светло-зелено... Не к добру, Косолапыч, не к добру. Она протянула костлявую руку, но не дотронулась, словно боялась. – Похоже на... да нет, не может быть... Старые знаки вспомнить надо...

– Так что же это?! – нетерпеливо перебил Леший, его глаза-угли сверлили старуху. – Говори! Не томи! Неужели Чернолесный Гниль подпустил? Или это Водяной свои штучки строит?!

– Тише, бурелом! – шикнула Яга, оглядываясь вглубь избы. – Не знаю пока! Не видать глазу, не чуять носу... Она нервно заерзала на месте. – Но лечить надо! Срочно! Пока не проросло до самой сердцевины! Ягоды червонные с болот Пущеглазых, траву Молчальницу... да корень Змеиного Зева... Эх, да много чего!

Леший замер, надежда мелькнула в его глазах:

– Значит, спасёшь, Ягаришна? Знаешь чем?

Но Баба Яга вдруг схватилась за голову. Ее взгляд снова забегал по темным углам, по полкам с сомнительными снадобьями.

– Лечить-то лечить... – пробормотала она рассеянно, – да вот... беда... Голос ее дрогнул. – Кота моего... Баюна... нету! Пропал! Третью ночь как в избу не является! Ни шороха, ни мурлыка! Она заломила руки. – Без него, косолапый, я... я как без рук! Ни траву собрать верно, ни отвар сварить! Он ж... он ж путь знал тайный к самым редким корешкам! Он ж чуял, где порча сидит! Без него... Она безнадежно махнула рукой в сторону котла, который стоял холодный и пустой. – Без него я и мысли связать не могу! Все о нем, о моем Баюне, о моем ясноглазом... Куда запропастился? Кто унес? Или... Она бросила испуганный взгляд на светящийся нарост Лешего, – ...или это знак хуже твоего?

Леший остолбенел. Его собственная беда померкла перед отчаянием старой колдуньи.

– Так... кот? – растерянно пробормотал он. – Твой Баюн? Пропал? Да как же...

– Вот именно! Пропал! – Яга вдруг вспыхнула. – И пока его нет, ни о каких твоих наростах и слышать не хочу! Шабаш! Не до тебя! Иди, Косолапыч! Ищи следы свои по лесу! А ко мне – позже! Когда Баюн объявится! Или... или когда уж совсем прижмет! – Она резко повернулась, ее тень, отброшенная светящимся наростом, заплясала на стене, как демон. – А сейчас – вон! Оставь старую с ее горем!

Леший постоял, тяжело дыша. Светло-зеленый свет на его плече вспыхнул особенно ярко, осветив пыль, висевшую в воздухе, и безумные глаза Бабы Яги. Он что-то хотел сказать – ругнуться, попенять – но увидел настоящую, неистовую скорбь в ее взгляде. Хрюкнув что-то невнятное под нос ("Твою хвою сосновую..."), он развернулся и тяжело заковылял прочь. Избушка скрипнула и поджала лестницу, погружая порог в темноту. А Баба Яга осталась стоять посреди хаоса, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь тревожным шепотом деревьев за окном и жутковатым, нездешним светом, еще долго мерцавшим на пороге, как глаз неведомой твари. Лечение откладывалось, тайна нароста оставалась неразгаданной, а тайна пропажи кота висела в воздухе, густая и необъяснимая.

Холодный ветер с Северного Уступа свистел в ушах Косолапыча, забираясь под шерстистую шкуру и заставляя еще зловещее мерцать нарост на плече. Светло-зеленые жилки пульсировали в такт его тяжелым шагам по мерзлой земле Темнолесья, отбрасывая призрачные блики на черные стволы древних елей. Каждый взгляд на эту пульсирующую мерзость вызывал в Лешем не боль, а глухую, тлеющую ярость. Не болезнь! – стучало у него в висках, сливаясь с ударами сердца. Не может быть! Хозяин Чащей не хворает! Это знак. Проклятье. Черная метка... Он боялся признать слабость даже перед собой.

Путь лежал к Скалам Войска, обители Волколака Грозного – древнего, как сами горы, оборотня. Только он мог взять след пропавшего Мурлыги по клочку шерсти. Без кота – ни снадобья, ни надежды на избавление от... проклятья.

Вдруг из-под корней полузасыпанного буреломом валуна выползла тень. Кикимора Болотница, вся в тине и переливающихся, как гнилушка, лоскутьях. Ее глаза-бусинки сразу прилипли к светящемуся наросту.

– О-о-о-ой, Леший-батюшка! – зашипела она. – Несет тебя нелегкая? И несушка-то твоя... светится, сердешная! Знакомая знакомая!

Леший остановился, загородив тропу. Глаза его вспыхнули багровым гневом.

– Отстань, Болотница! Дело есть! Не до болтовни твоей! – рявкнул он, стараясь прикрыть светящееся плечо плащом. Пульсация нароста усилилась.

– Дело? – Кикимора захихикала, прыгая на месте. – А дело-то твое – с этой штучкой-дрючкой светящейся? Ой, беда-беда! Беда не в плече, батюшка, а в головушке! Забыл узоры мироздания! Законы трясины!

– Какие еще узоры?! – огрызнулся Леший. – Это не хвороба! Понял?! ПРОКЛЯТЬЕ! От тех, что под Корнями Сидят!

– Проклятье, хвороба – все едино, коли не видишь Сути! – протянула Кикимора, кружась. – Трясина учит: что снаружи – то и внутри! Горит на плече – значит, горит в душе! Огонь какой? Гнев? Страх? Обида? Она вдруг остановилась, и ее глаза блеснули неожиданной веселостью. – Эх, гнев-то... Помню, как гоблины из Сухорукова Болота вздумали мою лягушачью свадьбу разогнать! Шум, гам, кувшинки топчут! Я ж им, дуралеям, не стала злобу чинить по-серьезному...

Леший нахмурился, не понимая поворота:

– Ну и?..

– А то и! – Кикимора заливисто захихикала, вспоминая. – Заманила их, сердешных, к самой Людоедской Трясине! Да не в саму, нет! Рядом есть местечко – Кислое Болотце. Вода там... ох, какая кислая! Шкурку продирает! Кислятина! Так вот, наговорила им, что там, на дне, золотые караси водятся – размером с их глупые головы! Поверили! Нырнули все, как один! А вынырнули... Она закатилась со смеху, пошатываясь. – ...вынырнули гладкие-гладкие! Как голые поросята! Вся шерсть-то у них кислятиной сожралась! Ходили потом лысые да розовые, как новорожденные крысята, месяца два! Ха-ха-ха! Ох, и потеха же была! Весь лес ржал! Она вытерла слезу восторга уголком тинистого лоскута.

Веселье вдруг схлынуло, сменившись прежней серьезностью:

– Вот видишь, Косолапыч? Иногда беду не лбом прошибать надо, а смекалкой да хитрецой! Глянуть на нее сбоку, да с усмешечкой! Может, и твоя напасть... – она кивнула на нарост, – ...не такая уж страшная, коли разглядеть ее по-иному? Не поверишь не постигнешь тайну, что тебя жжет изнутри, не сгинет мерзота эта! Не травы Ягины нужны, а... прозрение! Да смех, может!

Отрицание вспыхнуло в Лешем с новой силой.

– Чушь болотная! – заревел он, топая копытом. – Какие гоблины?! Какие караси?! Это проклятье! Темное колдовство! Не до твоих дурацких баек! Яга знает! Она... она поможет, как только кота найдем! Он говорил громко, но где-то в глубине души абсурдность лысых гоблинов на секунду затмила пульсирующий ужас на плече.

– Ох, упрям ты, Хозяин! – вздохнула Кикимора, качая головой. – Слепой ведет слепого... Кота искать... Ладно! Волколаку скажи: Болотница след видела... не кошачий... другой... скользкий, холодный, как лед... к Омуту Черному вел... А раз считаешь что болезнь, то к доктору Болтнику иди, может он чаво знает... Она махнула рукой и юркнула под корни, оставив в воздухе запах тины, эхо смеха и туман неразрешенной загадки.

Леший стоял, тяжело дыша. Образы розовых, лысых гоблинов смешно мелькали перед глазами, но тут же гасли под зловещим светом нароста. Слова о "скользком следе" к "Черному Омуту" звучали теперь еще страшнее на контрасте с нелепой историей. Нарост жгло, свет бился неровно.Не болезнь... Проклятье... – твердил он себе, сжимая посох. Но тень сомнения и капля абсурда, посеянные болотницей, уже точили его уверенность. Он тронулся дальше, к Скалам Войска. Каждая пульсация нароста казалась насмешкой – и над его страхом, и над его отрицанием, зловещим маяком в холодной тьме Темнолесья.

Глава 3

Спустя сутки изнурительного пути сквозь чащу, дышавшую сырым, неестественно теплым для этого времени года паром, Леший добрался до Седых Скал. Воздух здесь был тяжел, пропитан запахом влажного камня, старой шерсти и чего-то острого, металлического, чуждого лесу. Сами скалы, обычно молчаливые и величавые, казалось, сжимались под низко нависшим свинцовым небом. Тишина стояла не лесная, живая, а глухая, вымершая, будто все звуки проглотила бездонная трещина у подножия утеса.

На узком карнизе над пропастью, где клубился странный, слишком белый туман, его уже ждали. Трое. Волколаки. Не сдвинулись с места при его приближении, лишь шевельнулись в полумраке, словно изваяния из пепла и тени. Их глаза – холодные желтые угли – впились в него без приветствия.

– Пришел, Старший? – Голос первого Волколака, того, что пошире в плечах, был низким, скребущим, словно камни трутся друг о друга. В нем не было ни удивления, ни интереса. Только усталая настороженность.

Леший оперся на посох, чувствуя, как дрожат его осиновые пальцы. Усталость клубилась в костях черной мглой.

– Кот… – выдохнул он, и голос его, обычно громовой, прокрался хриплым шепотом. – Бабы-Яги кот. Пропал. Исчез, как дым. Помогите найти. Чует он то, что другим невдомек… Чует нарушение.

Волколаки переглянулись. Молчание повисло тяжелее камня. Второй, стройный, с мордой, изборожденной старыми шрамами, втянул воздух носом, резко, почти яростно.

– Кот? – прошипел он. – Твои заботы о коте, Старший? Сейчас?

Его слова повисли в воздухе, колючие, как лед.

Первый Волколак медленно покачал огромной головой. Движение было окончательным, как падение валуна.

– Не до котов, Лесной. Не до твоих… личных утрат. – В его голосе прозвучало нечто, отчего по спине Лешего пробежали ледяные мурашки – не сочувствие, а глубокая, звериная тревога. – Лес… Ты видишь? Чуешь? Он меняется. Быстро. Слишком быстро.

Третий Волколак, самый молодой, до сих пор молчавший, дернул плечом, словно стряхивая невидимых мух. Его желтый взгляд метнулся к темному провалу леса внизу.

– Запахи… перепутались, – проскрежетал он, голос молодой, но изломанный. – Земля пахнет… гнилью. Не лесной гнилью. Чужой. Звери… бегут. Не от охотника. От чего-то. Чего не знают. Чего боятся. Следы… – Он замолчал, словно не решаясь договорить.

– Следы? – Леший наклонился вперед, вцепившись взглядом в молодого Волколака. – Какие следы?

Первый Волколак резко огрызнулся, прерывая младшего:

– Не твоя забота сейчас, Старший! Ищи своего кота, если можешь. Но смотри вокруг. Слушай. Чем ты болен – не знаем. Но слепота твоя… опасна. Для всех. Древние тропы… гаснут. Ручьи шепчут на незнакомом наречии. Духи малые… попрятались. Или исчезли. Что-то ломает устои.

Не замечаю?.. Слепота?.. О, да, болен... Корни гниют, листва осыпается дотла, мысли... мысли путаются, как старые корни. Они правы... Я ослеп. Не болезнью листвы – болезнью духа. Зациклился на своём наросте, который время от времени мерцает светло-зелёным... А пока я думал о своей судьбе... мир вокруг... расползался по швам. Древние Устои... не просто правила. Они – стены. Стены, что держат Тьму снаружи. А я... я сторож, что задремал на посту. И Тьма... она уже здесь. Не за стеной. В щелях. В этом теплом, больном дыхании леса. В этой... чуждой тишине. В следах, о которых они боятся говорить. Что за следы?! Нет... Нет, здесь, среди этих скал и их каменного безразличия... я ничего не узнаю. Не пойму. Я... слишком слаб. Слишком... потерян.

Леший отшатнулся от них, будто от удара. Его фигура, обычно такая мощная, съежилась. В глазах, мерцающих глубоко в дуплах-орбитах, плескался немой ужас и горькое прозрение.

– Да... – прошептал он, голос полый, как высохшее бревно. – Да... вы правы. Я... не вижу. Не слышу. Пока не слышу.

Он повернулся спиной к Волколакам, к пропасти, к Седым Скалам, которые теперь казались ему не убежищем древних сил, а последними зубами умирающего мира. Глядя в темный, неподвижный, дышащий чужим теплом лес, он понял одну страшную вещь: искать кота теперь – все равно, что искать иголку в стоге сена, который уже тлеет изнутри.

– Баба Яга... – выдохнул он, и имя это прозвучало не как обращение за помощью, а как признание поражения, как последняя соломинка. – К Бабе Яге... Она... она знает корни. Знает, что болит в самых глубинах... Или... хотя бы скажет горькую правду в лицо. Да и старухиного кота, найти надо – а то она мне такие снадобья подольет, что я не то что листву, корни сброшу. А её "живительные" отвары... помню, после одного так оклемался, что три дня дубом стоял и птиц гнездиться не пускал. Эффективно, конечно... но специфично.

Не прощаясь, не оглядываясь на молчаливых стражей скал, Леший заковылял обратно, в чащу. Его тень, отбрасываемая каким-то слабым, мертвенным светом сквозь тучи, тащилась за ним, жидкая и беспомощная.

Дорога вела недалеко от Черного Озера. Тишину, тяжелую как болотный ил, вдруг разорвал хрустальный перезвон смеха и плеск воды. Леший приостановился. Из тумана, стелющегося над водой, проступили силуэты. Русалки.

– Ой, смотрите-ка, кто к нам пожаловал! – прокричала одна, с венком из кувшинок на мокрых, темных, как водоросли, волосах. – Сам Лесной Старший! Или то, что от него осталось? – Она залилась смехом, таким же чистым и холодным, как озерная вода.

– Оставь его, Маринка, – отозвалась другая, лениво переворачиваясь на спину и пуская струйку воды в небо. – Видишь же – еле ноги волочит. Как тот утопленник, что прошлой осенью за мной увязался. Помнишь, Старший? Ты потом его корни распутывать помогал...

Леший невольно хмыкнул, вспомнив того несчастного купца: "Распутывать... Скорее отмачивать. Месяц он у меня под плакучей ивой кис, пока дух не выветрился. А всё потому, что русалок не по чину задевать вздумал. Глупец."

– Неужто совсем без сил, дедушка? – подплыла ближе третья, самая юная, с глазами цвета глубины. – Подходи, развеем твою тоску! Расскажем, кто на ком женится, у кого детки новые! Водяной, слышь, опять на чертовке сватается! Третья за век попытка!

Отвлечься? От мыслей о том, как мир трещит по швам? Почему бы и нет. Давно я не слышал их сплетен... Помню, как они еще при царе Горохе баржи с вином топили – не из злобы, а потому что песни гребцов им не нравились. Века идут, а они – всё те же.

Леший махнул рукой и подошел к самой кромке воды, к корням старой ольхи. Русалки тут же окружили его, как стайка резвых рыб. Они были потрясающи, как и всегда – и смертельно опасны. Их кожа отливала перламутром в слабом свете, волосы стелились по воде, как шелковые водоросли. Они смеялись, пели обрывки старинных песен, перебивали друг друга, спеша поделиться лесными новостями.

– А лешачиха с болотного края знаешь что вытворила? – шептала одна, делая вид, что оглядывается. – Утащила мельника! Не целиком, правда, только сердце... но зато как артистично! Оставила на пороге мельницы в лукошке из лозы! Жена аж в обморок упала!

– Пустяки! – фыркнула другая. – А вот кикимора из Сухого Лога... та вообще жениха своего на свадьбе съела! Говорят, пирог с человечинкой подала!

– Неправда! – вмешалась третья. – Она его до свадьбы съела! Потому что разорился! А пирог был с грибами!

– Ой, а слышали про Водяного с Мельничного омута? – захихикала Маринка, грациозно вынырнув рядом с Лешим и обрызгав его. – Решил он вчерась на берег выбраться, погреться на солнышке, как ящерка! Облепил себя тиной для важности, шапку из кувшинок новую сплел... Только приполз на камушек, разлегся – а тут старушка с корзинкой по ягоды! Увидела его, вскрикнула: «Ой, матушки, шишко болотное ожило!» – да корзиной по лысине! Так он кубарем и скатился обратно! Шапку потерял, тину всю растерял! Теперь дуется в омуте и чертей гоняет!

– Ха-ха-ха! – зазвенели смехом остальные. – Шишко! Точно!

– А у нас тут новенькая деваха была, с речки Перекатной, – подхватила стройная русалка с серебристыми волосами. – Совсем зеленая! Решила она людей пугать по-настоящему. Вынырнула перед парнишкой-рыбаком, самая страшная рожа, какую смогла сделать! А он, дурак, глянул – да как засмеется: «Барышня, а у вас репейник в волосах!» Да как сунет ей в лапу репей этот колючий! Она аж пискнула от неожиданности! Теперь вместо пугания репьи из косы выковыривает и ревет! Говорит, позор на всю реку!

– А помните того домовёнка с постоялого двора? – вдруг вспомнила юная, с глазами глубины. – Шишига! Такой важный, в красном поясе! Задумал он куролесить – перепутать все лапти постояльцам. Перепутал! Только вот беда – у купца лапти были на три аршина больше его собственных! Шишига, дурак, влез – а они ему как раз! Так и щеголял потом по двору в лаптях-кораблях, спотыкаясь и ругаясь! Хозяин думал – новая мода у нечисти пошла, чуть в обморок не грохнулся! Ха-ха!

Леший слушал, и горькая усмешка трогала его древесные губы. "Вот она, вечная жизнь леса. Женихи как закуска, сердца как подарки, домовые в лаптях-кораблях... Ничего не меняется. Или меняется? Эти сплетни... они словно из прошлого века. А Волколаки говорили о чем-то новом, чуждом..." Мысль о следах и измененном лесе снова кольнула, но русалочий смех и брызги воды отгоняли мрак, как солнце – утренний туман. Пусть ненадолго.

– А у тебя что новенького, Старший? – спросила Маринка, игриво брызнув на него водой. Вода была ледяной. – Слышали, болезнь тебя одолевает? Ищешь, кто бы вылечил?

Леший вздохнул, и звук был похож на скрип старых сучьев:

– Ищу, сестрицы, ищу... Да вот беда – мир вокруг играть стал. Тропы путаются, ручьи бормочут невесть что... Где-то что-то неладное, да еще кот у Бабы-Яги сбежал, переживает старушка и лечить отказывается.

Русалки захихикали:

– Только смотри, не утони по дороге к Яге! – крикнула ему вдогонку юная русалка, когда он, немного отогнав мрачные думы (хоть и не до конца), собрался уходить. – Настоящая беда, говорят, не тонет!

Леший махнул посохом в знак прощания и снова заковылял по тропе, ведущей к избушке Бабы Яги. Смех русалок еще звенел у него в ушах, отгоняя мертвую тишину скал, но в глубине дупла-груди все равно что-то холодное и тяжелое залегло, как неотогретый камень. Сплетни сплетнями, а следы, о которых говорили Волколаки... они никуда не делись. И кот тоже. *"Живительные снадобья... Главное, чтобы старуха не перепутала корешки и не наварила мне такого, от чего я и вовсе мхом обрасту раньше, чем мир кончится... Хотя, может, это и к лучшему? Не видеть, как всё рушится..." Мысль была горькой, с привкусом черного русалочьего юмора, но Леший тут же отогнал ее прочь. Нет, надо было держаться. Он крепче сжал посох и зашагал быстрее, оставляя позади смех и плеск Черного Озера, унося с собой не только новые сплетни, но и старый, знакомый холод в костях, который не могли развеять даже ледяные шутки русалок.

Глава 4

Долго ли, коротко ли брел Леший по знакомым, но кажущимся чужими тропам, как вдруг с высокой сосны сорвался рыжий комочек и шлепнулся ему прямо на плечо.

– Дедушка Леший! Дедушка Леший! Привет! Здравствуй! – затараторила Белочка, хватая его за мохнатое ухо и отчаянно виляя пушистым хвостом, который трепетал от возбуждения как осиновый лист. – Ой, какой ты холодный! И листва какая-то пожухлая! **Ой, это ты ещёне вылечил? Как фонарик мшистый! Как себя чувствуешь? А я здорова! Орехи! Грибы! Солнышко! Хотя солнышка нет, но я здорова! Знаешь, знаешь, что случилось?! Огромное! Гигантское! Просто дух захватывает! Ну, почти!

Леший кряхнул, поправляя незваную наездницу, инстинктивно прикрывая ладонью странное, тускло светящееся уплотнение на плече, похожее на нарост из светящегося лишайника. Оно появилось пару дней назад и пульсировало теплом, которое никак не могло прогнать внутренний холод. В его дупле-груди что-то дрогнуло – эта бесшабашная энергия была такой знакомой и такой далекой от его нынешней тяжести.

– Тихо, стрекотуха, – пробурчал он, но беззлобно. – Уши отваливаются. И это... не трогай, не обращай внимания. Старость. Что там у тебя дух захватывает? Опять у дятла в кладовку пробралась и орехи стащила? Или бурундука опять за хвост дразнила?

– Пф-ф-ф! – фыркнула Белочка презрительно, усевшись поудобнее, но все равно поглядывая на загадочное свечение. – Какие орехи! Это же мелочь! Я про КОТА! Бабы-Ягиного! Знаешь, он не пропал! Совсем не пропал!

Леший замер на полшага.

– Не пропал? – голос его скрипнул, как несмазанная дверь. Светящийся нарост под пальцами словно вспыхнул чуть ярче. – Где же он?

– Провалился! – выпалила Белочка с торжеством, как будто объявляла главный приз. – Прям в ущелье! Глупый такой, шел-шел, смотрел по сторонам – бац! – и нету! Бух! Только пыль столбом! – Она изобразила падение лапками. – А знаешь, почему провалился? Потому что ущелья этого раньше НЕ БЫЛО! Вообще! Никогда! Я там каждый день по три раза бегаю – пустое место было! А тут – раз! – и трещина до самого Нижнего Корня! За одну ночь! Вот так!

Леший почувствовал, как холодок в груди сжался в ледяной ком. Новое ущелье... За одну ночь... Он почувствовал, как опухоль на плече заныла и замерцала тревожным светло-зеленым светом.

– И... кот там? – переспросил он, стараясь говорить ровно. – Жив?

– Ага! – кивнула Белочка так энергично, что чуть не слетела. – Целый! Немного помятый, говорят, хвост подрал, ус ободрал – но живой! Мы его слышали! Мяукает! Правда, мяукает как-то странно... То ли испугался, то ли эхо... А знаешь, что еще? У Змеихи Пятнистой, той, что у Каменного Лба живет? У нее выводок! Целых пятнадцать! Пятнадцать змеенышей! Представляешь? Пятнадцать! Все пестрые, как мама! Говорят, она сама в шоке, такого не ожидала, всего три яйца отложила! А вылупилось – бац! – пятнадцать! Магия, да? Или ущелье виновато? Кто его знает!

Леший потер виски корявыми пальцами. Поток информации от Белочки был оглушительным. Светящаяся опухоль пульсировала в такт его учащенному, тревожному дыханию.

– Выводок... ущелье... кот... – пробормотал он, пытаясь собрать мысли в кучу. – А как кот... оттуда? Из ущелья?

– Ага! Вот! – Белочка подпрыгнула от восторга. – Спасательная операция! Большая-пребольшая! Собрали самых смелых! Самых находчивых! Кроты рыть будут тоннели! Пауки сети страховочные плести! Дятел – сигналы стучать! Я – информацию доставлять! Вот! – Она гордо выпрямилась. – А еще хотят туда полезть – посмотреть, что это за ущелье такое дивное! Вдруг там кристаллы? Или пещера с теплым воздухом? Или... или язык Дракона Спящего? Ой, представляешь?!

– Язык Дракона... – Леший вздохнул так глубоко, что закашлялся. Приступ кашля заставил светящийся нарост вспыхнуть ярко, осветив на мгновение ближайшие ветки жутковатым сиянием. Спасательная операция... Изучение ущелья... Кот жив... Но ущелье, которого не было... За одну ночь... Как следы Волколаков. Как сломанные устои. Он посмотрел на сияющую Белочку. Ее наивный энтуизм был одновременно трогательным и пугающим. Она не видела угрозы, только приключение. И совершенно не замечала, как его собственное плечо украсилось этим дурацким, тревожным фонарем.

– И... кто же эти смельчаки? – спросил он, уже догадываясь.

– Да все! – махнула лапкой Белочка. – Старый Ёж-Колючка (он говорит, что у него иглы – лучший скалолазный инструмент!), Заяц-Хвастун (он обещал прыгнуть туда с разбегу!), семейство бурундуков (те самые, что у меня орехи тырили!), три сороки-болтушки (им всем срочно нужно новое для сплетен!), и... и я! Я буду главным разведчиком! Потому что быстрая! И смелая! И знаю все тропки! Ну, почти все... кроме той, что к ущелью ведет, потому что ее вчера еще не было! Ха-ха!

– Ха-ха... – беззвучно повторил Леший. Главный разведчик... Он осторожно снял Белочку с плеча и поставил на пень. – Слушай, стрекотуха... Ты там... Осторожнее, ладно? Это ущелье... Оно... не от хорошего появилось.

Белочка на мгновение задумалась, наклонив головку набок.

– Не от хорошего? – переспросила она. – А от какого? От плохого? От скучного? От кислого? Ой, дедушка, не волнуйся так! У тебя даже... огонек на плече замигал! Как светлячок! Может, это не болячка, а суперсила новая? Не бойся! Мы же смелые! И находчивые! Мы кота спасем и ущелье изучим! И кристаллы найдем! Или язык Дракона! Или... или теплую пещеру! Увидишь! Потом все расскажу! Все-все-все! – И прежде чем Леший успел что-то сказать, она метнулась вверх по стволу сосны, оставив лишь шелест хвои и эхо своего стрекота: «Береги себя, дедушка! Не кашляй! И свой светлячок береги! Выздоравливай! Орехов тебе оставила под корнями той сосны! Не все! Немного!»

Леший долго смотрел вслед исчезнувшему рыжему комочку. Энергия Белочки, ее нелепый отряд "смельчаков", внезапное ущелье, нежданный выводок змей – все это накладывалось на тревожные слова Волколаков, на мертвую тишину скал, на теплый, чуждый запах леса. Он прикоснулся к светящемуся уплотнению. Оно было теплым, пульсирующим, чужим. "Суперсила"... Хотел бы он в это верить. Кот жив. Это было хорошо. Но цена спасения... и причина его падения... Ущелье за одну ночь... Он крепче сжал посох и заковылял дальше, к избушке Бабы Яги, чувствуя, как ледяной ком в груди обрастает новыми, колючими вопросами. Странный светящийся нарост на плече мерцал ровным, загадочным светом, словно маленький маячок беды. Идея "живительных снадобий" старухи теперь казалась ему не просто опасной, а жалко бесполезной, но надо попробовать может тогда уйдёт нарост к которому я уже начал привыкать. Мир трещал не по швам – он уже проваливался в бездну. И спасать надо было не кота в ущелье, а саму землю под ногами. Но как?

Глава 5

Леший, кряхтя и опираясь на посох, добрался до покосившейся избушки на курьих ножках. Из трубы валил густой, пахнущий чем-то горьковато-сладким дым – верный признак того, что хозяйка дома. Избушка скрипнула и развернулась к нему входом, как бы приглашая. В дверях, облокотившись на костяную метлу, стояла сама Баба-Яга. Ее единственный глаз, острый как шило, сразу же уставился не на лицо Лешего, а на его шею, где тускло пульсировало странное свечение.

– Ага! Приполз, корявый! – крикнула она, но в голосе слышалась скорее деловая торопливость, чем злоба. – Вижу, твой... люминесцентный лимфаденит на плече прогрессирует! Нехороший признак. Пока ты по лесу шлялся да с белками болтал, я тут кое-что диагностическое придумала!

Леший тяжело переступил порог, окутанный запахами сушеной мандрагоры, порошка из корня аконита и еще чего-то невыразимо древнего и зловещего.

– Придумала? – хрипло переспросил он, снимая мшистую шапку. – И что же? Опять касторку с паутиной?

– Пф-ф! Касторка! – Яга фыркнула, хлопая крышкой огромного чугунного котла, в котором что-то булькало темно-фиолетовой жидкостью. – Ты думаешь, я в паллиативной терапии сижу? Нет, голубчик! Чтобы понять природу твоего светящегося нароста, нужен комплексный подход! Надо пройти тесты! Анализы сдать! Только тогда я смогу подобрать точный фитотерапевтический протокол! Сварю настойку подбира – не ту, что от кашля, а специфическую! И ты клинически выздоровеешь! Ну, или хотя бы ремиссию заполучишь подольше.

Она подошла ближе, ее крючковатый палец резко ткнул в светящуюся опухоль. Леший вздрогнул – нарост ответил вспышкой болезненного зеленого света.

– Ау-у! – вскрикнул он. – Это что за пальпация такая варварская?!

– Диагностическая, дубоватый! – отрезала Яга, прищурившись и внимательно наблюдая, как свет затухает, оставляя послевспышечное мерцание. – Реакция болевая, фотосенсибилизация явная... Интересно. Очень интересно. Пахнет некротическими процессами, но с элементом... биоактивной люминесценции. Редкий случай. Практически патогномоничный для... – она запнулась, будто спохватившись. – Ладно, ладно. Пока будем делать анализы да тесты – там уже и моего кота из ущелья, глядишь, достанут. А он мне первостатейный помощник будет! Знает, где кровохлёбка лунная в тени растет, как перекати-корень ночью собрать, чтоб силу не растерял. Без него мне колдовскую фармакопею не собрать – нужны травы специфической биоэнергетики, понимаешь? Те, что только на границе миров пробиваются, да под светом треснувшей луны. Кот их чует за версту. Вот вызволим усатого – он и поможет нам инградиенты для твоего зелья насобирать. И для противоущельного тоже, небось, пригодится.

Леший присел на скрипящую табуретку, чувствуя, как усталость наваливается тяжелым камнем. Мысль о том, что его спасение зависит от успеха спасательной операции белкиных "смельчаков" и последующей ботанической экспедиции покалеченного кота, казалась абсурдной. Но альтернативы не было.

– Тесты... – пробормотал он. – И что это за тесты-то такие? Кровь из пня пускать? Мох на микроскопию нести?

– Глубже копай! – Яга уже рылась в сундуке, громыхая склянками. – Для начала – аускультация лесным шумом. Потом – проба на биорезонанс с кристаллом Велеса. Обязательно хроматография дыма по трещинам в печи – по цвету полос определим токсикологический профиль. И главное... – она вытащила странный предмет, похожий на черный морской еж из обсидиана. – Биопсия светящейся ткани. Ма-а-аленький укольчик этим... скальпелем. Для гистологического и энергетического анализа. Чтобы понять, что за патоген или аномалия в тебе завелась.

Леший почувствовал, как холодный пот выступил на спине под корой. Слово "биопсия" звучало пугающе чуждо и медицински беспощадно.

– Укольчик? – переспросил он сдавленно. – Этим... ежом?

– Не бойся, не съест! – Яга усмехнулась, вращая в руках обсидиановый инструмент, на остриях которого играли отблески котла. – Мгновенно! И малоинвазивно! Зато узнаем этиологию. Без точного диагноза – любое лечение эмпирическое, то есть наобум! А я в слепую игру не играю. Особенно когда ставка – твоя древесная жизнеспособность и, возможно, гомеостаз всего Леса. – Ее голос внезапно стал серьезным, без обычной ехидцы. – Этот свет... он неспроста. Он как симптом. И лечить надо не симптом, а первопричину. А она, я чувствую, крепко связана и с тем ущельем проклятым, и с котом моим пропащим. Так что сиди, не дергайся. Начнем с аускультации. Дыши ровно. И слушай... слушай тишину. Она сейчас многое расскажет. – Она приложила к его груди странную трубку, сплетенную из корней мандрагоры и крыла летучих мышей.

Леший замер. В избушке воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь бульканьем котла и треском поленьев. Он попытался дышать ровно, но светящаяся опухоль под челюстью пульсировала в такт его учащенному сердцебиению, отбрасывая на закопченные стены жутковатые, прыгающие тени. Биопсия... Патоген... Этиология... Незнакомые, колючие слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом неизвестных трав и древней магии. Лечение только начиналось, но оно уже казалось путешествием в темную, неизведанную чащу, где таились не только ответы, но и новые, куда более страшные тайны.

Пока Баба-Яга брала у Лешего анализы (процесс, включавший что-то среднее между забором сока деревянной ложкой, сбором светящейся слюны в склянку с рубиновым отливом и вождением по его наросту каким-то жужжащим резонатором, похожим на оводa в броне), незаметно наступила ночь. Леший, чувствуя себя как выжатый гриб после всех этих манипуляций – "И это ты называешь малоинвазивно? У меня кора онемела!" – кряхтя, собрался и побрел к себе в чащу.

Добравшись до своего старого, заросшего мхом дупла-ложа, он плюхнулся на подушку из сухого папоротника с мыслью: "Хоть бы гистологию мою не съели жуки-древоточцы в лаборатории Яги". Но сон не шел. Думы-думыщи, как назойливые комары, кружили над ним.

Светящийся нарост на плече пульсировал ровным, чуть приглушенным в темноте светом, словно миниатюрный ночник для пессимиста. Леший ворочался, стараясь не смотреть на это сияние, но оно маячило в углу зрения. Мысли о предстоящем лечении лезли в голову: "А вдруг настойка 'подбира' окажется с перцем чили для нечисти? Или придется пить отвар из пауков? Нет, Яга говорила что-то про 'специфический фитопротокол'... Звучит как заклинание для порчи желудка". Трудно ли будет лечиться? Больно? "Хуже, чем эта 'биопсия' ееним обсидиановым ежом?" – он невольно потер шею.

А потом мысли поползли глубже, в философские дебри. О жизни. О мире. О всех тварях лесных – больших и малых. Рождаются. Живут. "Страдают от зубной боли, как тот бобр в прошлом году", – мелькнуло. Стараются. И умирают. "Как тот старый дуб-великан после прошлогодней молнии. Теперь там грибы растут, хорошие". Неужели и он, Леший, дух леса, вековечный (ну, почти), дожил до своего... конца? "Неужели у Лешего так будет?" – задался он этим горьким вопросом. В дупле-груди что-то сжалось холодно и тоскливо. Он представлял себя увядшим, как сыроежка осенняя, без сил, без магии, без этого проклятого, но своего света. Страшно. Очень страшно.

Но где-то в глубине, сквозь страх, пробивалось странное чувство – нечто вроде смирения, этап психологической "стадии принятия". Нет, он не радовался болезни, о нет! Но яростное отрицание ("Это просто лишайник светящийся!") и гнев ("Почему я?!") уже прошли, сменившись тяжелой, но неизбежной мыслью: "Болен. Надо лечиться. Другого выхода нет". Это было горькое, "как кора ивы", но необходимое принятие факта. "Раз Яга взялась, значит, шанс есть. Хоть крошечный, с булавочную головку у дятла", – пытался он подбодрить себя, вздыхая так, что закашлялся, и светящийся нарост на миг вспыхнул ярче, осветив стенки дупла жутковатым зеленым светом. "Вот и ночник сработал", – с горьковатой иронией подумал он.

Так, в размышлениях между ужасом перед будущим и тлеющей искоркой надежды, между философией о бренности всего сущего и практическими страхами перед зельем из "кровохлебки лунной", и прошла ночь. За окном дупла (точнее, за входным отверстием) посветлело. Наступило утро, серое и мокрое от росы.

Леший, не выспавшийся, но внутренне чуть более спокойный после этой ночной "терапии принятием", выбрался наружу. В голове еще гудело от мыслей, но решение было твердым: лечиться. Как бы страшно и противно ни было.

А утром, когда он потягивался, скрипя корой, над ним с шумом пролетела знакомая ступа. Баба-Яга, притормозив, крикнула на лету:

– Эй, мохнатый! Не разваливайся пока! Через неделю приходи! Анализы мои должны как следует "настояться"!** И не теряй оптимизма! Помни, даже светящаяся опухоль – это хоть какое-то освещение в темном царстве! Ха! – И ступа рванула дальше, оставив Лешего стоять под капающими с веток каплями и размышлять над ее... подбадривающей логикой.

"Освещение..." – он тронул теплый, пульсирующий нарост. "Оптимизм Яги – это как ядовитый гриб в корзине: вроде яркий, но лучше не пробовать". И все же... уголек надежды, что кот выжил и, может, даже поможет найти нужные травы, теплился внутри, как маленький светлячок в его большом, темном страхе. Через неделю. Посмотрим.

Глава 6

Леший, кряхтя от тупой боли, наконец поднялся с мшистого пня. Нарост на плече, тускло мерцавший в лесных сумерках, пульсировал, напоминая о себе. "Чертова шишка..." – прошипел он, поправляя корявую дубину. Совсем из головы вылетело! Сегодня же встреча с Водяным, грядущие осенние праздники обсуждать надо. Эх, владения обойти важнее, а тут еще эта напасть... Опять Яга кота своего потеряла? Или медведь в берлоге храпит так, что шишки с сосен сыплются? – мелькнула в голове отвлеченная мысль.

Тем временем, операция по спасению кота Бабы-Яги из заколдованного ущелья завершилась успешно. Самого кота – жирного, ворчливого Баюна – уже доставили к избушке на курьих ножках. Но ущелье... Оно встретило спасателей зловещей тишиной да стенами, испещренными древними, кровью подсохшей начертанными знаками. Значения их не знал никто, даже старая Яга, только морщила лоб да шептала что-то недоброе. Никаких следов похитителей, никаких подсказок. Только тишина, давившая тяжелее камня, да ощущение незримого взгляда со скал. Баюн, правда, только фыркал и требовал сметаны.

Водяной, булькая и переваливаясь, уже ждал Лешего у старого пересохшего родника, что на границе владений. Его водяные глазки сразу же выловили темный бугор под лохмотьями Лешего.

– Леш-ш-ший! Ась? – зашипел Водяной, пуская пузыри тревоги. – Што это у тя на плече-то? Шиш-ш-шища! Здоровенная! Блещщ-щит... нехорошо. Прям как у той Болотницы из Дальних Топей! Помнишь? Двести зим назад? Он сглотнул водоросль. – Росла... росла... Пахла древней тиной да бедой. Спецы всяких звали – травницу, кощеевого лекаря... Ни ш-што не помогло. А потом... бац! И болотница, и избушка – буль-буль-буль... на дно. Он мрачно пустил цепочку пузырей, похожих на маленькие надгробия.

Леший невольно дотронулся до нароста. Он был... теплым. Слишком теплым. Что-то внутри слабо дрогнуло. Он насильно сглотнул комок в горле и махнул рукой:

– Наплевать! Не до болотниц старых... Не нарыв же! Надорвался, грибов таскал – сам знаешь, нынче боровики – огого! А у людей, слыхал, аппендицит вырезают – и ничего, живут! – попытался пошутить Леший, но шутка вышла плоской, как камбала. – Праздник осенний, говоришь? Грядет? Ну, рассказывай, а то я про зимние-то позабыл, все больше про летние дурачества вспоминаю...

Водяной, видя, что Леший гонит тему, вздохнул целым фонтаном брызг:

– Ага, осенний грядет! На Смутном Озере, у Чертова Камня, после первого инея. Придет вся нечисть: кикиморы, шишиги, русалки с омутов... Сама Хозяйка Медной Горы глянет. Болотный Царь с дочками липкими... Он хитро прищурился. – А зимние? Зимние – это ж сила! Помнишь прошлую Коляду? Как три пьяных Деда Мороза из соседнего уезда к нам на озеро приплыли? Один в прорубь бухнулся – думал, это его резиденция! Еле вытащили, сопли ледяные до пояса! А как кикиморы ледяные узоры на дно озера выкладывали, да сорвалась глыба да прямо на главную кикимору? Водяной фыркнул пузырями смеха. – Орала! Два дня откачивали, отогревали в теплом ключе! А потом эти Деды Морозы устроили "застолье" на дне у меня! Тосты кричали: "За упокой!" да "Со дна – очей!" Бедные утопленники рядом – аж прослезились!

Леший хрипло рассмеялся, боль в плече на миг забылась:

– Ха-ха! А помнишь, как на Масленицу нечистая сила блины со смолой вместо сметаны ела? Бесы потом три дня к хвостам не прикасались – прилипало все! А ледяные горки для русалок? Те вылетали с разбегу – шлеп! – прямо в сугроб! Хвостами снег сметали – загляденье! А у людей в ту ночь все блины комом в горле встали, и санки у ребятни сами с горок в сугробы ныряли! Жуть жуткая для них! А нам – веселье!

– А летние-то? Лето! – подхватил Водяной, развеселившись. – **Купальская ночь! Помнишь, как мы с тобой, мальцами зелеными, людей путали? Пастухов пугали – стадо в трясину заведем! А они нам – горшок сметаны на пеньке, хлебушка краюху...А одна девка, белокурая... так испугалась, что песенку нам спела. Голосок дрожал, слезы градом... а пела красиво...

– Помню... – Леший усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то отдаленно похожее на грусть. – Красиво пела... А потом мы ей... сон навеяли. На семь лет. Проснулась – замужняя, детина на руках...Хорошие дары приносили. Страх – он сладок, Водяной. Сладок... Он вдруг фыркнул. – А помнишь, как я туристов за грибников принял? Завел их в самую чащу, на болото! Они с фотоаппаратами, в ярких куртках... Я им: "Боровики там, белые!" А сам за кустом ржу! Час кружил, пока они не взмолились! Думали, GPS сломался!

– А я! – оживился Водяной. – Я как-то рыбака спасать кинулся! Мужик с лодки бултыхнулся. Ну, я его – бульк-бульк – к берегу подталкиваю, жизнь спасаю! А он вылез, отдышался, глядь на меня... и давай орать: "Русалка! Русалка страшная!" Водяной обиженно надул щеки, пуская пузыри. – Я ж старался! А он – "страшная"! Ну, я ему тогда сон навеял... про то, как он карасем стал и на сковородку попал. Орал потом неделю! – Водяной довольно булькнул.

– Эх, весело было... – протянул Леший, но смех его вдруг оборвался. Он снова дотронулся до плеча. Нарост под пальцами явно шевельнулся. Тепло от него стало почти жгучим. Где-то в глубине ущелья, откуда спасли Баюна, завыл ветер – слишком похоже на стон, смешанный со злобным шипением. Водяной резко обернулся в ту сторону, вода вокруг него снова потемнела.

– Леш-ший... – зашипел он, все веселье мгновенно испарилось. – А ш-што это там? И шишка-то твоя... она же...

Леший стиснул дубину. Воспоминания о зимних потехах и летних проказах вдруг показались очень далекими и хрупкими. Нарост пульсировал, словно второе сердце, готовое родить что-то древнее и непоправимое. Тишина сгущалась, становясь звенящей.

– Не ш-шути, Водяной... – глухо прорычал Леший, глядя в сторону зловещего ущелья. – Кажись, не до праздников нам...

Сумрак сгущался, пропитанный запахом гниющих корней и стоячей воды. Мавка скользила меж стволов, ее платье цвета болотной тины сливалось с тенями. Голоса донеслись с топкого берега – хриплый скрип Лешего и бульканье Водяного. Она приблизилась беззвучно, как туман.

— Вечером, костлявые, — прошелестела она, появляясь из завесы ивняка.

Леший, чье тело напоминало сплетение корней и гниющего дерева, лишь крякнул. Водяной, почти неотличимый от трясины, выпустил серию крупных, зловонных пузырей.

— О чем шепчетесь? — спросила Мавка, присев на скрюченный корень. Ее глаза, как два заброшенных колодца, отражали угасающий свет.

— Марка... — проскрипел Леший, когтистой рукой касаясь темного нароста на своем древесном боку. — Беспокоит. Светится, мерзавец. Не огонек болотный, а словно гнилушка фосфором пропиталась. Глянешь ночью – в глазах пятно стоит.

— С Кривого Луга Марка? — уточнила Мавка, и в ее голосе прозвучало что-то древнее, знающее. — И чем же врачуешь, Лешак? Старыми бабкиными припарками?

Леший издал звук, похожий на треск ломаемой ветки – смех или угроза.

— Старыми? Да. Помнишь, как твою младшую, Кикиморку ту, от лихорадки болотной вытягивали? Вспомни... Пиявки с червями глубинными, корень мандрагоры, что кричал, когда рвали... да раскаленным железом по жилу водили, чтоб жар выжечь. Страшно? — Он оскалил щербатый рот. — Зато жива. Бегает, стрекоз пугает. Действенно.

Мавка сжала кулаки, костяшки побелели. В глазах мелькнула тень давней муки – не только сестры, но и своей. Она вспомнила, как сама, века назад, когда была почти человеком, лежала в горячке. Знахарь, пахнущий смертью и травами, прижигал ей вены тем же раскаленным шилом, бормоча заклятья, от которых стыла кровь. Боль была адской, огненной змеей, заползающей в кости. А потом – долгий сон в тине, пробуждение... иным созданием. Вечным, но отравленным памятью боли.

— Действенно... — повторила она, голос стал тише, ледяным. — А лес, Леший? Чувствуешь? Дышит тяжело. Воздух – как саван мокрый. И шепчет... все шепчет что-то неладное. Корнями в земле стонет. — Она замолчала, вслушиваясь в наступающую ночь. — На днях... у старой мельницы. Видела. Неупокоенный. Не просто бродит. Тянется. Кости скрипят под ветхой кожей. Глаза – две ямы в черепе, полные тьмы. Шепчет... про землю. Холодную. Надо к старухам деревенским. Пусть батюшку приведут. Отпеть. А то... — Она не договорила, но в тишине повис невысказанный ужас. Он похож на того знахаря...

— Неупокоенный... — забулькал Водяной, медленно поднимаясь из топи. Тинистая вода стекала с его мохнатых плеч. — Знак. Земля не принимает. Беда близко. Как та... — Он не закончил, но Мавка почувствовала, как холодный червь страха шевельнулся у нее внутри. — Кстати о беде... — Она дрожащей рукой (или это ветки шевельнулись?) достала из складок платья скрученный лист рогоза, испещренный странными, будто выжженными знаками. — Вести... с Кривого Луга. Сами пришли. Лежали у моего порога на рассвете. Трясина... не просто шевелится. Дышит. Глотает тропы. Деревья... их соки черны. По ночам корнями в земле воют. Половина соседей – водяницы, болотники – узлы вяжут. Ищут, куда бежать. Сегодня сойдутся на перекрестье старых троп, совещаться.

Водяной замер. Вода вокруг него заклубилась темными вихрями. Потом раздался тихий, мокрый звук – нечто среднее между хихиканьем и предсмертным хрипом. Его глаза, как два куска застывшей нефти, блеснули в темноте.

Тишина повисла густая, как болотная слизь. Мавка медленно поднялась с корня, ее платье бесшумно колыхнулось.

"Ладно, корабельные крысы", – сказала она, и в ее голосе зазвучала усталая ирония. – "Толкуйте о науке. А ты, Лешак..." Она указала пальцем, похожим на засохший побег, в сторону его бока, где подо мхом тускло пульсировал зловещий свет. – "...своим светлячком внутренним не шути. Болезнь – не кривая тропинка, сама не рассосется. Сходи к специалисту. Может, водяной дед-пиявка посоветует что... или старая ворона-травница. А то глядишь, и тебя на перекрестье отпевать станут, вместо того Неупокоенного". Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья, только горечь древней боли и черный-черный юмор.

Леший фыркнул так, что с его плеча осыпался трухлявый мох.

"Специалисту? Ха! Сам разберусь! Старым добрым способом – кору поскоблю, смолкой прижгу... или шилом раскаленным ковырну, глядишь, и потухнет этот... светильник мой незапланированный!" Он с видимым усилием поднялся, скрипя всеми суставами, будто бурелом на ветру. "Пойду к себе. Марке настойку из мухоморов замешать надо... да и шило проверить, не затупилось ли". Он бросил многозначительный взгляд на Водяного и заковылял прочь, оставляя за собой след из опавших листьев и слабого, мерзкого свечения, пробивающегося сквозь мох на его плече.

Глава 7

Вот и прошла неделя незаметно, за множеством дел у Лешего. Но нарост на плече не давал забыть о себе: то горел огнём зелёным и холодным, то шелестел тихо, будто сухие листья под ветром. Шелест этот настойчиво твердил: пора идти к Бабе-Яге за результатами анализов.

Пришел Леший к избушке на курьих ножках. Баба-Яга встретила его не улыбкой, а глубокой, озабоченной морщиной между бровей. Она молча сунула ему в руки какой-то склянкистый осколок, внутри которого пульсировали и переливались странные знаки.

"Ну что, корешок лесной?" – хрипло спросила Яга, пристально глядя на его плечо. **"Расшифровала я твои... эээ... соки да испарения. Картина, скажу я тебе, тревожная. Очень."

Леший напрягся: "Тревожная? Как так? Шелестит да горит – это я знаю. Что там еще?"

"Знаешь?" – фыркнула Баба-Яга, тыча костяным пальцем в пульсирующий осколок. "Видишь эти темные вкрапления? Как плесень меж корней? Это не просто нарост, Леша. Это... инфильтрация. Чужая энергия, чужая жизнь в тебе пускает споры. Анализы показывают высокую активность и... странную сигнатуру. Ни на одну известную мне лесную хворь не похоже."

Она отложила осколок и полезла в глубь закопченного шкафа. "Сначала надо укрепить твою собственную, природную суть. Ослабела защита – вот гадость и прижилась. Как раз осталось у меня одно общеукрепляющее зельице... С прошлого года." Она извлекла пузырек с густой, мерцающей изнутри жидкостью цвета лесной хвои. "Помнишь, когда ту неизвестную инфекцию в Дубраву занесло? Пол-деревни к ногам попадало, пока моим снадобьем не оклемались."

Леший с надеждой взял пузырек. Зелье было теплым на ощупь. "И... помогло всем?"

"Кто вовремя пришел – тем помогло," – уклончиво ответила Яга, избегая его взгляда. "Теперь слушай внимательно! Называется зелье "Кровь Земли". Три капли – на рассвете, в стакан родниковой воды, взболтать семь раз по солнцу. Пить мелкими глотками, чувствуя, как сила земли в тебя входит. Ровно месяц. Ни дня меньше!"

Она подчеркнуто ткнула пальцем в воздух. "А пока будешь пить – я тут кое-что еще... исследую. Кое-какие старые гримуары перелистаю, кое-какие связи проверю. Как раз к концу месяца, глядишь, и другое лекарство подоспеет – точечное, против самой сути этой заразы. Если..." – она запнулась, – "если все пойдет как надо."

"Если?" – насторожился Леший. Неуверенность Бабы-Яги пугала больше самого нароста.

"Не твое дело!" – отрезала старуха. "Иди, пей! И чтоб ни капли мимо! Через месяц – ко мне. И смотри, Леший..." – ее голос стал тише и жестче, – "никому не показывай этот нарост. И никому не рассказывай, что я тебе сказала. Особенно про... сигнатуру. Понял?"

Леший, озадаченный и напуганный этим "особенно", кивнул. Тайна сгущалась, как туман над болотом. Он крепче сжал пузырек и вышел из избушки.

Дорога домой казалась длиннее обычного. Мысли путались: инфильтрация... чужая жизнь... сигнатура... Запрет Яги на разговоры. Что она скрывает? И что за лекарство она "подготавливает"?

Вдруг с ветки прямо перед ним свалилась взволнованная Белка.

"Леший! Леший!" – затараторила она, едва переводя дух. "Ты не видел? Совсем недалеко, у Черного Омута! Лесные жители – кто видел – все напуганы! Растет там... не пойми что!"

"Успокойся, рыжая," – приостановился Леший. "Что растет? Гриб-великан? Камень волшебный?"

"Нет! – затрепыхала хвостом Белка. "Растение! Но какое! Величиной с молодую сосну! И все в острых-преострых иголоках, длинных-предлинных, зеленых, но... плоское! Совсем плоское, как... как лист папоротника, выросший до небес! И шевелится оно, Леший! Шевелится тихонько, будто дышит... И от него... от него такой странный холодок идет, и тихий-тихий шелест..."

Слово "шелест" прозвучало как удар колокола. Леший непроизвольно коснулся своего плеча. Холодок... Шелест... Зеленые иглы... Величиной с дерево... Плоское...

Сердце его екнуло. Он вспомнил пульсирующие темные вкрапления в "анализе", тревогу Яги, ее запрет. И этот странный нарост на его собственном плече...

"Плоское... с иголками... и шелестит?" – медленно переспросил он, чувствуя, как холодный ужас начинает сковывать его. "И где оно, это... растение?"

"У самого Черного Омута!" – подтвердила Белка. "Совсем рядом с твоими владениями! Иголоками к востоку стоит! Будто страж какой!"

Леший молча смотрел в сторону Черного Омута, туда, где сгущались сумерки. Мысли неслись вихрем: связь? Совпадение? Часть чего-то большего? Баба-Яга что-то знает... и боится. А он теперь связан с этой тайной зловещим наростом.

"Спасибо, Белка," – глухо сказал он. "Беги. И... будь осторожна. Держись подальше от того места."

Он пошел дальше, крепко сжимая в руке пузырек с "Кровью Земли". Лес вокруг, обычно родной и понятный, вдруг показался полным скрытых угроз. Месяц приема зелья... Что за "точечное" лекарство готовит Яга? И что это за чудовищное растение у Омута? Может... оно не растение вовсе? Анализы были "плохие"... очень плохие. Интрига обретала плоть и иголоками впивалась в самое сердце Леса.

Глава 8

Вот и прошла неделя, как Леший, кряхтя и ворча, принимает общеукрепляющее зелье от Бабы Яги. Потому что отказаться – себе дороже. Сидит он на мшистом пне, разглядывает склянку с мутной жидкостью, в которой что-то невнятное пульсирует.

– Ну что, Косматый, окреп? – донесся из избушки на курьих ножках хрипловатый голос. Баба Яга высунулась в окошко, стряхивая пепел с трубки прямо на гриб-боровик внизу.

– Никаких изменений, Ягуся! – огрызнулся Леший, почесывая мохнатую грудь. – Разве что вчера ворона уронила шишку мне на башку, а я и не охнул. Может, череп укрепился?

– Маловато будет! – фыркнула Баба. – Это зелье на костях трёхглавого Змея Горыныча замешано да на слезах Кикиморы болотной! Эффект накопительный! Пей, не ной, а то в печку отправлю сушиться!

Тем временем, в Тёмнолесье, окутанном вечными сумерками и туманом, похожим на дым забытых костров, кипела подготовка. Внучка Бабы Яги, Марьяша, летела с другого континента! И это был не просто приезд – это был Праздник с большой буквы "П", как и в прошлые годы. Не только из-за гостинцев – диковинных шоколадок, что тают во рту как заклятье, или "жужжащих коробочек" (смартфонов), в которых живут целые миры. Марьяша была настоящей сказочницей-путешественницей!

– Слышали? – шептались Болотные огоньки, мелькая над трясиной. – Марьяша с мужем-иностранцем в стране пирамид гигантских были! Говорят, камни там сами в небо лезут!

– А мой двоюродный брат, Леший Карпатский, видел их у водопада Игуасу! – важно сообщил местный Лесовик, поправляя шапку из папоротника. – Шум, говорит, такой, что даже русалки перестали петь! Водяной аж селфи с ними сделал на свою "раковину"!

И вот, под вой северного ветра и треск старых деревьев, она прибыла! Ступа, модернизированная под реактивную тягу (подарок мужа-инженера), с грохотом опустилась на поляну. Лес взорвался радостью! Выхватили Марьяшу из ступы, закружили в хороводе. Даже мрачные Призраки Заброшенной Мельницы пустились в пляс, светясь бледно-зеленым, а Банник из самой глухой бани притащил веник из целебных трав – "Для молодожёнов!". Только Кикимора Болотная, как всегда, ворчала:

– Опять эта модница! Весь лес ей расфуфырила! Хотя... в прошлый раз печеньки привозила с шоколадной крошкой... Хорошово...

Но одна тайна витала в воздухе плотнее тумана. На самой опушке, у Кривого Дуба, куда даже лучи лунного света падали с опаской, появилось Нечто. Колючее, странное, невиданное. Оно тихо шипело, когда мимо пробегала лисица, и пугало сов своим угрюмым видом. Лесные обитатели шептались, что это то ли каменный ёж, то ли колючий вампир, сосущий соки из самой земли.

– Ой, а это что за диковинка? – воскликнула Марьяша, заметив растение сквозь толпу леших и домовых. Она пробилась к нему, игнорируя предостерегающие шёпоты. Все замерли. Даже Баба Яга прищурилась из избушки.

Марьяша наклонилась, рассмотрела колючки, тронула землю у корней – сухую, как прах древнего дракона. Потом расхохоталась, её смех прозвенел, как колокольчик, разгоняя мрачность.

– Да это же кактус, бабушка! Самый обыкновенный кактус! – объявила она на весь лес. – Они в пустынях растут! Воды не любят, а вот солнышко – обожают! Вы его тут в тени да сырости замучили, бедняга! Он, наверное, думает, что попал в царство вечной ночи!

В лесу воцарилась тишина. Потом раздался робкий голосок Гриба-Подосиновика:

– П-пустыня? Это где песочек и верблюдики?

– А солнышко? – удивленно пробурчал Леший, сняв беспроводные наушники (подарок прошлого года). – Оно же у нас только три месяца в году бывает, да и то сквозь тучи...

– Вот именно! – улыбнулась Марьяша. – Ему здесь не место. Давайте-ка мы его пересадим на самый солнечный пригорок у бабушкиной избушки! И поливать пореже!

Кикимора не выдержала:

– Пустыня... Говорят, там и воды-то нет! Вот анекдот: Идет ёжик по пустыне. Видит – кактус. Ну, ёж он колючий, кактус – тоже. Подумал ёж: "Родня!" – и обнял кактус... До сих пор иголки вытаскивает! Ха! – Она замолчала, оглядевшись. – Что? Не смешно? Ну и не надо!

Две недели пролетели в рассказах, смехе, дегустации гостинцев и попытках Лешего научить Водяного пользоваться "электронной пошечкой". Кактус, пересаженный на солнышко, будто ожил, хоть и смотрел на Тёмнолесье с немым укором.

И вот настал день отъезда. Ступа гудела, заряжаясь. Марьяша обнимала бабушку, раздавала последние шоколадки. Леший, чувствуя, что зелье Бабы Яги таки начало действовать (он без одышки до ступы добежал!), сунул ей в руки увесистый мешок с сушеными мухоморами "Для супруга-иностранца, для экзотики!".

– Приезжай скорее, внученька! – кричала ей вдогонку Баба Яга. – А то у меня новое зелье для Косматого созревает! Из паучьих мозгов! Говорят, интеллект развивает!

Леший только поёжился, глядя, как ступа Марьяши с грохотом исчезает в свинцовых тучах, унося с собой кусочек солнца и веселья. Лес снова погрузился в привычную, готически-мистическую дремоту, лишь колючий пришелец на пригорке тихо шипел под редким лучом, мечтая о жарких песках.

Глава 9

Леший брел по знакомой тропе к избушке Бабы Яги, но привычный путь сегодня казался чужим. Не столько от усталости, сколько от тяжких дум. Он думал о вечном – о беге времени, которое в Тёмнолесье текло то медом, то смолой, о странностях жизни, где кактус может стать чудовищем, а чудовище – просто несчастным растением.

Пальцы его невольно потянулись к плечу, к тому месту, где под грубой шкурой пульсировал нарост. Не исчез он за месяц, как наивно надеялся, глотая бабушкино пойло. Наоборот. Он стал больше, плотнее, и теперь по ночам мерцал уже не тревожным светло-зеленым, а каким-то чуждым, ядовито-фиолетово-зеленым светом. Словно под кожей горел кусочек иного мира. Леший вздохнул, и в этом вздохе смешались страх, досада и странное, почти философское любопытство: Что, если это не болезнь? Что, если это… трансформация? Старение? Или знак? Знак чего?

– Лешенька! Доброго утра! – Звонкий голос сверху заставил его вздрогнуть. На плечо, прямо рядом с мерцающей шишкой, грациозно приземлилась Рыжая Белка, его старая знакомая. Её чёрные глазки-бусинки сразу же устремились к фиолетовому свечению. – Ой-ой-ой! Да это ж твоя… э-э-э… красота! – воскликнула она, но в голосе не было прежней игривости. – Месяц не видела – а она, родимая, расцвела! Совсем другой цвет! Ты как, старина? Силы есть? Не болит?

Леший мрачно крякнул, ощущая под беличьими лапками странное тепло, исходящее от нароста. «Силы? Бабкино варево работает. Бегаю шустрее. А вот это…» – он ткнул пальцем в плечо, – «…это растет. И светится. Как поганка в полнолуние».

– Так нельзя! – Белка заерзала, её пушистый хвост нервно подрагивал. – Цвет-то какой… Нехороший. Фиолетовый – это ж… мистика какая-то! Или отрава! Пойдем к Болотному Доктору! Хоть посмотрит. А то вдруг оно тебя изнутри… – она не договорила, но мысль витала в воздухе: съест? Превратит?

– К Кикиморе? – Леший поморщился, представляя вечно недовольную физиономию Болотного Доктора, которого весь лес знал под этим прозвищем за его специфические методы и место обитания. – Да она меня последний раз пиявками чуть не до смерти залечила! И ворчит вечно, как старая жаба. Нет уж, спасибо!

– Леший! – Белка встала на задние лапки, глядя ему прямо в глаза. В её обычно беззаботном взгляде читалась нешуточная тревога. – Посмотри на это! – Она ткнула лапкой прямо в пульсирующий фиолетово-зеленый бугор. – Это не просто бородавка! Ты же чувствуешь? Лес чувствует! Мы чувствуем! Твоя… немощь… она же не только тебя гложет. Она как тень. Тяжелая. По лесу бродит. От тебя исходит. – Голос её стал тише, почти шепотом. – Страшно бывает.

Леший замер. "Тяжелая тень... От меня..." Он никогда не задумывался, что его собственный недуг может влиять на других. Что его страх, его раздражение, его тайные мысли о бренности бытия могут просачиваться наружу, отравляя воздух Тёмнолесья. Эта мысль – о связи внутреннего состояния и внешнего мира – ударила его с неожиданной силой. Философские размышления о вечном вдруг обрели личную, жгучую актуальность.

– Ладно… – прохрипел он, сдаваясь под напором беличьей логики и собственного прозрения. – Пошли. Только пиявок – ни-ни!

Они свернули на узкую тропинку, ведущую к зыбким болотным топям. На солнечной поляне, где редкие лучи пробивались сквозь чащу, они встретили Мавку. Лесная дева парила над землей, окруженная вереницей крошечных Мотыльков с крыльями, похожими на опавшие лепестки. Её лицо, обычно безмятежное, было печально.

– Лесной Хозяин… – тихо зазвучал её голос, похожий на шелест листьев. – И ты здесь, Белочка. Вы к Доктору? Хорошо… Очень хорошо… – Мотыльки закружились тревожнее. – Ты правда не чувствуешь? Воздух… он стал другим. Гуще. Тяжелее. Как перед грозой, но грома нет. И земля… она стонет тихо. – Мавка посмотрела прямо на плечо Лешего, и в её бездонных глазах мелькнул отблеск того самого фиолетово-зеленого света. – Изменения идут, Хозяин. Серьёзные. Мы все… обеспокоены. Будь осторожен.

Не дожидаясь ответа, Мавка и её свита растворились в тени вековых елей, словно их и не было. Холодок пробежал по спине Лешего. Слова Мавки были не просто констатацией факта – это было предупреждение, подтвержденное самой душой леса. Его нарост вдруг заныл глухой, ноющей болью.

Остаток пути они шли молча. Белка лишь изредка бросала на Лешего тревожные взгляды. Разговор о "психоэмоциях" и их влиянии уже не казался абстракцией. Его внутреннее состояние, его "болезнь" – были частью экосистемы Тёмнолесья, влияя на Мавку, на Мотыльков, на саму землю. Эта ответственность давила тяжелее камня.

Наконец, они вышли к краю болота. Воздух стал влажным, пропитанным запахом гниющих растений и чего-то… древнего. Среди корявых, полузатопленных коряг стояла хижина Болотного Доктора – кривая, покосившаяся, сколоченная из тёмного, почти чёрного дерева, поросшего густым мхом и лианами. Окна были затянуты мутной, болотной пленкой. Никакого движения. Тишина стояла гнетущая.

Леший замер перед скрипучей, низкой дверью. Рука, поднятая, чтобы постучать, дрожала. Страх сковал его – страх перед диагнозом, перед болью, перед правдой, которую мог вынести этот мрачный дом. Страх, что его "тень" уже навредила лесу. Он колебался, не решаясь нарушить зловещую тишину.

И тогда дверь – медленно, беззвучно, словно сама тень двинулась с места, – сама отворилась. Чёрный прямоугольник входа зиял пустотой. Из глубины хижины потянуло запахом сухих трав, болотных газов и чего-то невыразимо старого и мудрого. Тихий, хрипловатый, словно скрип несмазанных жерновов, голос прозвучал из темноты:

– Входи, Косматый. И твоя проворная спутница. Ждала. Знаю, о чём болит твоя… новая часть.

Леший и Белка переглянулись. Фиолетово-зеленый нарост на плече Лешего вспыхнул ярче, отбрасывая тревожные блики на порог хижины. Шаг в эту темноту был шагом в неизвестность, но назад пути не было. Леший глубоко вдохнул болотный воздух и переступил порог.

Глава 10

Темнота хижины Болотного Доктора была не просто отсутствием света – она была живой, плотной, пропитанной вековыми испарениями и тайнами. Воздух гудел тихим гудением болотных цикад, сливающимся с мерным капаньем воды где-то в глубине.

Кикимора Болотная, она же Доктор, материализовалась из тени, как призрак. Её фигура, обычно сгорбленная и ворчливая, сейчас казалась сосредоточенной, почти величавой. Глаза, похожие на мутные болотные жемчужины, пристально изучали фиолетово-зеленое свечение на плече Лешего.

– Не шевелись, Косматый. Дыши ровно. Глубокий вдох… медленный выдох… – её голос, обычно скрипучий, звучал удивительно ровно, профессионально. Холодные, цепкие пальцы, покрытые тонкой пленкой ила, начали пальпацию образования. Леший сжал зубы, ощущая, как под её прикосновениями нарост пульсировал жарче, будто отвечая. – Консистенция плотная, неоднородная… – бормотала Кикимора. – Локализация – поверхностные ткани с тенденцией к инвазии в мышечный слой… Термография положительная… – Она поднесла к наросту странный прибор, похожий на высохший стручок, который засветился изнутри тревожным багрянцем. – Гиперметаболизм очевиден.

Белка, затаив дыхание, наблюдала со стола, заваленного склянками и засушенными жуками. Леший чувствовал, как холодный пот стекает по спине под шкурой. Эти слова – "инвазия", "гиперметаболизм" – звучали чуждо и страшно.

– Диагноз налицо, – наконец оторвалась Кикимора, её взгляд стал тяжелым. – Но подтвердить надо. Требуется полное обследование. Анализы болотных соков, рентгенография лунным светом, возможно, биопсия этого… очага.

– Био… что? – хрипло переспросил Леший, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Взятие образца ткани, Косматый, – терпеливо, но без снисхождения пояснила Кикимора. – Чтобы заглянуть в самую суть этой напасти под микроскопом, сделанным из глаза Трехглазой Жабы. Я почти уверена, что знаю, с чем мы имеем дело. И знаю, как бороться.

Она выпрямилась, и в её мутных глазах вспыхнул решительный огонек, знакомый всем, кто видел её за сбором редких ядовитых кореньев.

– Протокол лечения будет жестким. Сначала – огнехимия. Мощные настои, выжимки, отвары. Яды, которые сожгут все быстрое и чужое. Побочные эффекты будут… значительные. Тошнота, алопеция (шерсть клоками лезть будет, косматый), слабость. Потом – радикальная операция. Иссечение. Нужно будет вырезать этот очаг с большим запасом здоровой ткани. Чистые поля. И наконец – курс радиации лунных камней. Облучение светом Особых Камней, что лежат на дне Черного Омута. Чтобы добить то, что осталось, что могло разбежаться по лимфатическим путям.

Леший слушал, и мир вокруг него сужался до этих страшных слов: яды, вырезать, облучение. Ничего подобного он не слышал за свои долгие века. Это звучало как пытка. Как смертный приговор самому себе. Сомнения, как ядовитые лианы, оплели его сердце.

– И… и это поможет? – выдохнул он, голос едва слышным шепотом. – Навсегда?

Кикимора посмотрела на него прямо, без обычной усмешки.

– Шансы высоки, если все сделать вовремя и правильно. Рецидив возможен всегда, но если пройти весь путь – ремиссия стойкая, долгая. Можно забыть. Жить. – Она сделала паузу, её взгляд смягчился на долю секунды. – Альтернатива… хуже. Метастазирование. Расползание. По всему телу. По душе. Ты уже чувствуешь, как твоя тень ложится на лес? Это только начало.

Мысль о "метастазировании", о том, что эта мерзость может расползтись по нему и отравлять все вокруг окончательно, перевесила сомнения. Деваться действительно было некуда. Страх перед болезнью стал сильнее страха перед лечением.

– Ладно… – проскрипел Леший, опуская голову. – Делай, что надо, Доктор. Я согласен.

Кикимора кивнула, удовлетворенно хмыкнув.

– Решительный. Хорошо. Лечение будет долгим. Будет больно. Будут дни, когда захочешь все бросить. Но бросать нельзя. – Она подошла к закопченной полке, достала небольшую, холодную на ощупь ампулу из темного стекла. Внутри что-то тяжелое и густое слабо мерцало. – Вот твоя первая доза. Препарат на основе солей тяжелых металлов – титан, добытый из чешуи Спящего Болотного Дракона, висмут, осажденный из туманов над Трясиной Вечных Снов. Плюс экстракт Гриба-Поганки Мгновенного Действия для усиления цитотоксического эффекта. Завтра, на рассвете, придешь. Примешь под моим наблюдением. Первая инфузия огнехимии. Понял?

Леший взял ампулу. Она лежала в лапе ледяной тяжестью, обещая не исцеление, а первую битву. Страх сжал горло.

Кикимора вдруг ткнула его костлявым пальцем в грудь, не больно, но твердо.

– И не сдуйся, косматый! – в её голосе впервые прозвучала не грубость, а что-то похожее на суровую поддержку. – Лес тебе верит. Я – верю. Эта гадость – всего лишь гость. Непрошеный, да. Но мы его выпроводим. Главное – не унывай. Позитивный настрой – половина победы даже над самой черной хворобой. Теперь марш отсюда! Мне болото квакать мешает думать.

Леший и Белка вышли на зыбкую тропинку. Фиолетово-зеленый нарост под шкурой будто затих, притаился, почуяв угрозу. Леший сжимал в руке холодную ампулу, чувствуя, как его мир, и без того полный мистики и теней, перевернулся. Впереди был не путь, а война. И первый залп «химии» грозил прозвучать уже завтра на рассвете. Надежда и ужас сплелись в его душе в тугой, болезненный узел.

Глава 11

Второй месяц огнехимии. Леший лежал в своем мшистом логове, слабый, как выброшенный на берег речной тиной. Воздух был густым и неподвижным, словно само Тёмнолесье затаило дыхание. Тусклый, серый свет, едва пробивавшийся сквозь вечный туман, не приносил тепла, лишь подчеркивал бледность его мохнатой шкуры. После второго приема цитотоксического коктейля Кикиморы случилось нечто странное: мерзкий фиолетово-зеленый нарост на плече перестал пульсировать и шелестеть – тот едва уловимый, навязчивый звук, который Леший начал слышать лишь недавно и который сводил его с ума. Он начал съеживаться, теряя свой зловещий блеск. Настроение тогда, на миг, вспыхнуло надеждой. Но цена была высокой. Сейчас он был просто пустой оболочкой, в которой гулял холодный ветер усталости.

В слабости пришли воспоминания, горькие и унылые. Голос Болотного Доктора, жесткий и бескомпромиссный, звучал в его ушах: «Вот дуб ты стоеросовый, Косматый! Побежал к Бабке Яге с ее общеукрепляющими бадами и заговорами ! Травки-муравки, настойки на паучьих лапках! Шарлатанство чистой воды! Такое «лечение» только время тянет, дает ложную надежду, а гадость внутри тем временем пускает корни! Прогрессирует! Самочувствие только ухудшается, пока не станет поздно! Всегда, слышишь, всегда надо к специалистам!» Леший глухо кряхтел. Тогда слова Кикиморы казались злобным ворчанием. Теперь, лежа в немощи, он понимал их леденящую правоту. Потерянное время… Оно висело над ним тяжелым, незримым саваном.

Скрип ветки. На пороге материализовалась Рыжая Белка. Её обычно яркая шубка казалась тусклой в этом сером свете.

– Лешенька? – её голосок прозвучал тише обычного, почти шепотом, будто боясь нарушить гнетущую тишину. – Как ты? Держишься?

– Живой… – прохрипел Леший, с трудом поворачивая голову. – Дышать тяжело… Кости ломит… Как будто всю жизнь выжали, Белочка.

– Знаю, знаю… – Она прыгнула поближе, её глазки полны сочувствия, но в них мелькала и тревога, глубже обычного. – Это огнехимия, старина. Она жжет не только гадость, но и тебя. Но Доктор говорит, ремиссия наступает! Нарост-то скукожился!

Она помолчала, оглядываясь, словно боясь, что тени подслушают.

– Новости у нас… странные. Помнишь Ущелье Павшего Зверя? Где кот Баюн когда-то в пропасть сорвался? Так вот… там теперь… кристаллы растут. Никогда таких не видели. Черные, как сажа, но изнутри… светятся. Тихо так. Зловеще. Не теплом, а холодом. И форма у них… будто застывшие вопли.

Леший почувствовал, как по спине пробежали мурашки, не от холода, а от чего-то иного.

– Кристаллы? – переспросил он хрипло. – Откуда?

– Кто знает… – Белка понизила голос до едва слышного шепота. – Может, из энергии Баюна проросли? Может, щель в иной мир открылась? Баба Яга и Болотный Доктор уже там были. Образцы брали. Шепчутся в лаборатории Доктора, эксперименты ставят. Говорят, кристаллы эти… вибрации странные излучают. Мысли путают. Сны наяву вызывают.

Она замолчала, настороженно прислушиваясь к тишине леса, которая вдруг показалась неестественно глубокой, настороженной.

– А обитатели Долины Теней… – продолжила она еще тише, – …они шепчут, будто это Кристаллы Исполнения Желаний. Что если к ним прикоснуться с чистым сердцем и сильной волей… Но желания-то у всех разные, Лешенька. И темные тоже… – В её голосе зазвучал немой вопрос и страх перед тем, что могут пожелать те, кто обитает в самых мрачных уголках Тёмнолесья.

Леший закрыл глаза. Образ черных, холодно светящихся кристаллов встал перед ним. Не предвещали они добра. Исполнение желаний… Какая страшная сила в руках отчаяния или алчности. И что ищут рядом с ними Баба Яга и Кикимора? Знание? Силу? Или нечто более темное? Тайна ущелья висела в воздухе, тяжелая и зловещая, как грозовая туча.

– Мне пора, – вдруг сказала Белка, встрепенувшись. – Занятия у Старой Тортилы. Медитации подводные, для психологической поддержки страждущих. – Она тронула его лапкой ласково, но поспешно. – Ты не унывай, Лешенька? Отдыхай. Набирайся сил для новой дозы…

И она исчезла так же быстро, как появилась, оставив Лешего одного в гнетущей тишине логова. Слабость навалилась с новой силой, но теперь к ней примешивалось глухое, тоскливое беспокойство. Нарост на плече молчал, сжавшись, но внутри Лешего шевелилось что-то холодное и тяжелое. Уныние от немощи сплелось с мистическим страхом перед черными кристаллами и тайной, которую копали две самые могущественные и непредсказуемые силы Тёмнолесья. Что вырастет из этих экспериментов? И не станет ли его собственная, едва начавшаяся ремиссия лишь крошечной передышкой перед какой-то новой, невиданной бедой, зреющей в глубине Ущелья Павшего Зверя? Ответа не было. Была только тишина, серая мгла и чувство, что земля под ногами стала еще более зыбкой. Лес вокруг казался не домом, а огромной, затаившейся ловушкой, полной древних секретов и новых, нарождающихся ужасов.

Глава 12

Долгие недели огнехимии остались позади, оставив после себя лишь горький привкус во рту, выпавшие клочья мохнатой шкуры и ощущение, будто по Лешему проехалось стадо каменных троллей. Но был и результат: мерзкий нарост на плече регрессировал, сжался до размеров крупного жёлудя и потух, словно уголь, залитый болотной жижей. Теперь он был просто безжизненной, сморщенной шишкой под шкурой.

– Ну что, Косматый экспонат, – хрипло произнесла Кикимора во время последнего осмотра, тыкая в шишку острым ногтем, от которого мурашки побежали по спине Лешего. – Опухоль сдалась. Остатки сопротивления подавлены. Пора выковыривать этот сувенир на память. Операция завтра на рассвете. Не опаздывай. И не жри мухоморов на ночь – наркоз из сонных кувшинок может не подействовать, а слушать твой рёв, пока я резать буду, мне не улыбается.

Леший крякнул, чувствуя, как знакомый холодок страха сковывает лапы. Мысль о ноже, скальпеле или, не дай Лес, о пиле Кикиморы, вонзающихся в его плоть, заставляла сердце биться как сумасшедшее эхо в пустой пещере. Готическая тень предстоящего висела над ним тяжелее свинцовых туч Тёмнолесья.

Вечером, в предоперационной тоске, он побрёл к старому приятелю – Водяному. Тот обитал, как обычно, под сенью полузатопленной мельницы, чьи сгнившие лопасти, словно кости исполинского скелета, торчали из чёрной воды. Сам Водяной сидел на коряге, похожей на трон из костей, и методично чистил от тины чей-то позвоночник. Готический декор был на высоте.

– Лешак! – булькнул Водяной, бросая позвоночник обратно в трясину с глухим плеском. – Живой ещё? Говорят, скоро тебя под нож пустят? Отличная новость! Садись на черепаху, не стесняйся, она крепкая.

Леший грузно опустился на панцирь огромной болотной черепахи, которая недовольно зашипела.

– Боюсь, Водяной, – признался он, глядя на маслянистые круги на воде. – Никогда меня не резали. А вдруг… не проснусь? Или отрежут что не надо? Кикимора хоть и Доктор, но видок у неё… как у упыря после бессонницы.

Водяной громко хлюпнул, выпуская пузыри – его версия смеха.

– Проснёшься, дружище! Уснёшь – проснёшься! Главное, чтобы тебе голову не отпилили по ошибке… Хотя, – он окинул Лешего оценивающим взглядом, – с твоей-то – невелика потеря! Ха! Чёрный юмор в тему, да? Расслабься! Я вот, помнишь, в позапрошлом веке? Аппендэктомию мне делали! Тот ещё квест был! Без анестезии, скальпель тупой, как совесть у банника… Зато теперь – хоть бы хны! Ни аппендицита, ни аппендикса! Идеальная профилактика рецидива!

Леший мрачно ухмыльнулся:

– У тебя-то все внутренности давно на замену пора менять… А у меня – живое, хоть и косматое.

– Э, да брось! – махнул рукой Водяной, брызгая илом. – Хирургическое вмешательство – это как прополка огорода. Выдернул сорняк – и порядок! Да и гляди – с тех пор как ты у Кикиморы на огнехимии сидишь, и в лесу спокойнее стало. Меньше тебя психосоматика твоя давит. Тени развеялись, Мавка не стонет, даже Болотные Огоньки перестали пугать путников до усрачки. Так что режь давай этот дефект! На благо леса! А то вдруг он там… метастазы пустит в корни Древа Мира? Или в моё болото? Тогда точно всем пипец!

В этот момент из густого тумана, стелящегося по воде, выплыло мрачное, облезлое существо с горящими желтыми глазами – Волколак из соседнего урочища.

– Водяной… Леший… – прохрипел он, оседая на корточках у воды. – Вести с бугра. С Кривого Луга… прибыли. Те… что сожжённые. Ищут пристанища. Устроиться хотят. На осенний праздник… тоже просятся.

– С Кривого Луга? – Леший нахмурился, забыв на миг о своей операции. – Те, что после Великого Пала? Да они же… неприкаянные. Тени почти.

– Именно, – кивнул Волколак. – Но тени голодные. И обиженные. Говорят, имеют право на веселье. Хотят плясать с Мавками и жрать жареных жуков с остальными. Спрашивают… не против ли ты, Хозяин?

Водяной фыркнул, поднимая фонтан брызг:

– О! Весёленькие гости! Особенно если они начнут светиться в темноте или рассыпаться пеплом во время плясок! Пикантно! Главное, чтобы не загадили озеро… Или не попытались кого-нибудь… ампутировать в порыве веселья. Ха! Новый уровень экстремального тимбилдинга для Тёмнолесья!

Леший вздохнул, глядя, как туман сгущается, окутывая мельницу мертвенной пеленой. Операция, беженцы-призраки, осенний праздник… Мир не стоял на месте, даже когда его самого резали.

– Пусть приходят, – пробурчал он. – Всем найдется место у костра… или у пропасти. Лишь бы не буянили. А насчет меня… – он потрогал холодную, безжизненную шишку на плече, – …завтра Кикимора решит, что с этим делать. Я… обречен на выздоровление. Надеюсь.

– Вот и славно! – заключил Водяной, ныряя в чёрную воду с громким бульком. – Удачи под ножом, Косматый! Выживешь – расскажешь, что там у тебя внутри! А я пойду… подготовлю операционный стол на случай их праздничных игрищ Черепахи уже заждались! – Его хохот, похожий на клокотание трясины, долго звучал в наступающей готической темноте, пока Леший брел обратно к своему логову, провожаемый лишь криком ворона да шелестом вечнопечальных ив над черной водой. Завтрашний рассвет нес не свет, а лишь холодное лезвие и призрачную надежду.

Глава 13

На рассвете, когда туманы, словно призрачные бинты, еще обвивали спящее Тёмнолесье, Болотный Доктор – она же Кикимора Болотных Глубин – готовилась к операции. Не в стерильной клинике, а в своём скрипучем доме, утопавшем в трясине. Воздух был густ от запаха вязкой лечебной грязи, просушенных зловещих трав (беладонна? болиголов?) и чего-то еще, металлически-сладковатого – старой крови, возможно.

На самодельном операционном столе из черного, смолистого корня, стянутом жилами, лежал Леший. Его могучий бок был обнажен, обезображен багрово-сизым наростом. Он казался живым, плотоядным. Доктор-Кикимора, ее длинные, костлявые пальцы, обмотанные промасленным бинтом из паутины, с щепетильной тщательностью раскладывала инструменты: скальпель из заточенного клыка неведомого зверя, тиски из переплетенных оленьих рогов, иглы из рыбьих костей, нити из сухожилий. Рядом тлел тигель со смолой, густой и черной, как сама трясина – для прижигания.

Кикимора наклонилась к лицу Лешего, чье дыхание было хриплым и прерывистым. Ее шепот, шепоток древнего заговора, прорезал тишину, как холодный ветер: "Коли дух живуч, коли плоть лесная не отреклась... то ни сталь, ни боль, ни сама Костеломка-смерть не возьмут тебя нынче. Кровь-водица, не лейся за края... боль-матушка, отступи на время..." Это была не просто поддержка – это был оберег, заклинание, вплетенное в сам ритуал исцеления. "Хочешь жить – и болотная медицина лишь тропку проторит", – добавила она уже тверже, касаясь холодным лезвием края нароста. Леший глухо застонал, но в его мутных глазах мелькнул огонек упрямой воли к жизни.

Операция длилась до полудня, пока заказное солнце Тёмнолесья – бледное и не дающее тепла – не достигло зенита. В это время к покосившемуся дому на куриных ножках, обвитому черным плющом с ядовитыми ягодами, тихо стекались Обитатели. Банник с перевязанной мордой, Русалка с гниющим плавником, молчаливые Лесовички. Они толклись на жухлой поляне, шептались, пытались заглянуть в затянутые паутиной и болотной тиной окошки. Но дом был мертвенно закрыт. Стены, казалось, втягивались, дверь, сколоченная из гроба, не подавала признаков жизни. Ни войти, ни подсмотреть – лишь слышался приглушенный, мучительный стон да резкий скрежет кости по кости, заставлявший ёжиться даже нежить. Воздух над крышей завился едким, зеленоватым дымком от выпариваемых снадобий.

На поляне нарастало напряжение:

Банник (кряхтя, поправляя повязку на морде): "Тресни моей мордой! Опять этот скрежет... Словно гномы в черепе долбят. Или это она... кости ему пилит?"

Русалка (обвивая себя тиной, как шалью, с придыханием): "Тссс! Не накликай! Слышишь стон? Глухой... Корни, поди, уже в жилы вросли. Говорят, тот нарост – от болотной жадности. Взял лишнего путника, вот плоть и взбунтовалась..."

Один из Лесовичков (тихо, словно шелест листвы): "Старая Кикимора знает свое... Но нарост тот... не простой. Пахнет чужим лесом. Чужим гневом. Боюсь, не вытянет она его корень..."

Другой Лесовичок (кивая на зеленоватый дым): "Видишь, чем травит? Не иначе, червем болотным да слезами утопленницы. Сильное зелье... Но хватит ли на Лешего силы? Он же дубравный, корнями врос..."

Банник (ерзая): "А помнишь, как она того водяного чинила? Половину чешуи сняла, да новую из лягушачьих пузырей натянула! Тот потом месяц квакал, бедолага. Надеюсь, Лешему рога не отпилит?"

Русалка (вздрогнув от внезапного громкого стона из дома): "Ой! Мать-трясина! Кажись, очнулся... Или отошел? В старину говорили: коль больной имя смерти прошепчет во сне – конец. Слышали что?"

Первый Лесовичок (прислушиваясь): "Шепчет... Но не имя. Словно... заклинание. Или молитву. К корням, поди..."

Банник (мрачно): "Молиться бы нам всем, да некому. Лесные боги нынче спят. Одна надежда на болотную костоправку. И чтоб инструмент ее не сломался... Помнишь ее 'пилу' из ребра утопленника? Тот раз на третьем взмахе треснула..."

Когда, наконец, скрипнула дверь, вышла Кикимора. Ее одежда была заляпана темной, почти черной субстанцией, отливающей зеленоватым и багровым. На лице – маска усталости, но в глазах – жесткий отсвет победы над тленом. Она окинула собравшихся взглядом, холодным, как болотная жижа. Толпа замерла.

Кикимора (хрипловато, но голос резал тишину): "Плоть цела. Дух держится. Нарост... отправлен туда, откуда приполз." Она сделала паузу, видя немой вопрос в глазах. "Леший отдыхает. Нынешней ночью – не тревожить. Кто с делами – пусть явятся завтра, на ущербе луны."

Сказав это, она бесшумно скользнула обратно в темноту дома, захлопнув дверь с глухим, словно гробовым, стуком. На поляне повисло молчание, а затем вздох облегчения – смешанный с разочарованием, что подробностей не узнали.

Банник (первым нарушил тишину): "Цела! Слышали? Плоть цела! Значит, рога на месте! Ну, слава тине!"

Русалка (вытирая несуществующую слезу тиной): "Дух держится... Значит, выстоял. А нарост... откуда ж он приполз-то? Интересно..."

Первый Лесовичок (задумчиво): "Отправлен обратно... Сильно сказано. Не просто вырезан, а отправлен. Чтоб не возвращался."

Второй Лесовичок (кивая): "На ущербе луны... Значит, завтра ночью узнаем, каков он наяву. И какой ценой далась победа болотной медицины."

Банник (уже поворачиваясь уходить): "Ладно, раз цел – и ладно. А я пойду, баню свою проверю, пока Леший без присмотра. Как бы не напакостил кто в его владениях, пока он слаб..." Он кряхтя заковылял прочь.

Русалка (скользя к топи): "Пойду, лунных капель соберу... Может, на завтра пригодятся, коли боль вернется..." Лесовички растворились в сумерках подлеска без слов.

Внутри, в полумраке, озаренном лишь тусклым светом масляной лампады (фитиль из сушеного моха) и бледным лучом закатного солнца, пробившегося сквозь завесу паутины, Леший метался в беспамятстве. Ему чудились шелестящие корни, впивающиеся в тело, тени, шепчущие, что лес требует свою плоть обратно, холодное прикосновение болотных топей. Потом агония стала отступать, уступая место тупой, ноющей боли и пониманию. Он узнал запах гниющих трав и смолы, скрип половиц под домовым, шорох лапок пауков-кровососов в углу. Бледный луч солнца, словно живое существо, медленно прополз по стене, коснулся его руки – не согревая, но неся странное успокоение, немой знак: самое страшное позади. "Жив... – прошелестело в его помутневшем сознании. – ...День пережит... Завтра... будет... иным..." На этой хрупкой, но неоспоримо хорошей ноте, под чуть слышное бормотание Кикиморы, читающей над ним заключительный заговор-оберег, Леший погрузился не в забытье боли, а в глубокий, животворящий сон. Снаружи поляна опустела, лишь холодные пальцы рассвета уже готовились сменить лунный стыд.

Глава 14

На следующее утро Леший проснулся не просто отдохнувшим – он проснулся ОЖИВШИМ. Воздух в хижине Кикиморы, еще вчера пропитанный болью и зельями, сегодня казался пьяняще-свежим, с оттенком мха и первой осенней прохлады. Он вдохнул полной грудью, и никакой спазмы, никакого тянущего ужаса в боку! Там, где бушевал чудовищный нарост, осталось лишь небольшое, аккуратное напоминание – шрам, похожий на спящего жука из темного янтаря, с едва заметным сизым отливом. Он легко пульсировал в такт сердцу Лешего, не причиняя боли, а словно напоминая: ты выстоял.

Леший (потягиваясь так, что заскрипели балки дома): "Хррррр!.. Мать-сыра-земля! Да я как молодой дубок!" Он осторожно коснулся шрама. "И ты, гадюка... теперь моя метка. Моя победа."

Он стремительно вскочил (на удивление легко!), отблагодарил Кикимору не только словами, но и горстью сияющих лесных самоцветов, найденных в самых глухих чащах, и вышагнул в Лес. Солнце, хоть и "заказное", светило как-то теплее, золотя уже багряные листья.

Навстречу ему, с ветки на ветку, неслась Белка. Не просто неслась – летела пулей, хвост трубой, глаза круглые от восторга.

Белка (задыхаясь, едва приземлившись ему на плечо): "Леший! Леший-батюшка! Живой! Целый! Да вы прям... сияете! Как самочувствие? Шрам не тянет? Кикимора не отпилила чего лишнего? А как она этот нарост вырезала? Пилой? Зубами? Говорят, у нее скальпель из когтя Василиска! Правда? А больно было? А вы кричали? А что там внутри было? Черви? Искры? Звездная пыль? А..."

Леший (смеясь, осторожно снял ее с плеча и посадил на ладонь): "Ты-то, трещотка лесная! Дай опомниться! Жив, цел, не пилили, не откусывали, внутри... (он загадочно подмигнул) ...была сама Тьма Лесная, да я ее наружу попросил. А кричал? Только от радости, что с тобой встретился!"

Белка (захлопала в лапки): "Ой, ну я так рада! Весь лес гудит! А вы знаете, что сегодня... Ой, орехи! Мои запасы! Я же забыла припрятать новый клад! Простите, батюшка, побежала!" И она стремительно исчезла в кронах, оставив после себя лишь дождь осыпавшихся рыжих иголок и эхо стрекотания.

Леший, улыбаясь ее суматошной радости, двинулся дальше к своему Обиталищу – старому дубу-великану, чьи корни уходили в самые глубины Тёмнолесья. У корней его уже ждали.

Не просто ждали – устроили мини-праздник! Банник подносил древесный сок в дубовой чаше (от которого слегка пузырилась земля), Русалка заплетала гирлянду из последних лесных цветов и болотных огоньков, а Лесовички старательно выкладывали узор из разноцветных грибов и камушков. Увидев Лешего, все разом зашумели, заулыбались (кто как умел), закричали приветствия.

Банник (первым подскочил, чуть не расплескав свой "напиток"): "Ага! Гляньте-ка! Сам идет! Бодрый! Шрам? Да это теперь не шрам, а орден за храбрость! Покажи-ка, покажи! (Он осторожно ткнул пальцем в шрам). Ого! Теплый! И... мерцает? Ничего себе Кикимора постаралась!"

Русалка (подплывая ближе по внезапно возникшему ручейку): "Мы так переживали! Весь вчерашний день слухи ходили страшные... Говорили, будто нарост... шептал твоим голосом, когда его отрезали. Правда?"

Леший (покачал головой, но в глазах мелькнула тень вчерашнего кошмара): "Шептал... но не мой голос. Чужой. Колючий. Но теперь он – часть болота, надеюсь, навсегда. Спасибо, что ждали."

Один Лесовичок (тихонько, но все услышали): "Говорят... кто такой шрам носит, того темные тропы сами сторонятся. Удача!"

Другой Лесовичок (подмигнул): "А еще говорят... ночью он светится, как маяк для заблудших духов. Не засыпай на спине, а то сбегутся!"

Общий смех, шутки, расспросы о самочувствии. Радость была искренней, шумной, по-лесному диковатой. Потом все разом вспомнили:

Хором: "Леший! Да ты ж знаешь! Сегодня же Осенний Круговорот! Праздник! У Пьяного Болота! Соберутся все! И Горные Тролли с их вечными камнепадами-шутками, и Болотные Топильщики с новыми страшилками, и Соседи с Серебряного Бора – те, что на лосихах разъезжают! Веселуха будет – лес дрогнет!"

Леший (засмеялся, и смех его был похож на раскат доброго грома): "Как мог забыть? Круговорот! Значит, **ночью не спать, а гульбище держать!"

Все разошлись по своим делам – готовиться, прихорашиваться, запасать угощения и сюрпризы. С Лешим остался лишь старый Ворон, усевшийся на сук рядом. Его черные, как смоль, глаза смотрели на Лешего мудро и чуть насмешливо.

Ворон (каркнул тихо, почти ласково): "Кар-р-р. Вижу, корни твои снова пьют силу земли. Болезнь отступает. И Лес... выздоравливает вслед за тобой."

Леший (вслед за взглядом Ворона увидел на обычно мрачном Теневом Кактусе у дупла нежные, бледно-лиловые бутоны, готовые распуститься): "Бутоны? На Теневом? Вот чудеса..."

Ворон: "Чудеса? Кар. Закономерность. Взгляни туда." Он указал клювом в сторону Черного Ущелья – места, где земля недавно зияла кровавой раной, испуская зловещий пар и стоны. Теперь жерло заметно сузилось, края затягивались темным, живым мхом, а пар стал тонким и почти прозрачным. "Рана земли затягивается. Скоро и следа не останется. Кар-р-р. С того дня, как ты лег под костяной скальпель Кикиморы... в Тёмнолесье не пропало ни одной травинки по-настоящему. И не появилось ничего... чужеродного.** Ни одной новой тени с дурным шепотом, ни одной грибницы, пахнущей гнилью извне. Равновесие."

Они просидели так почти целый день. Ворон мудро каркал, рассказывая старые лесные были да мистические байки о том, как горные духи проиграли звездный свет болотным кикиморам в кости, или как один глупый лесовичок пытался заговорить реку, а та унесла его голос к морю. Леший слушал, шрам-жук на боку тихо мерцал в такт их разговору, а Лес вокруг дышал глубоко и ровно.

Когда тени стали длинными и синими, а "заказное солнце" начало клониться к самым верхушкам сосен, Леший встал. Предвкушение праздника щекотало нервы, как шаловливые эльфы.

Леший (потянулся, глядя на первые, робко загорающиеся вдали болотные огоньки – вестники праздника): "Пора, старина. Пора на Круговорот. Надо облачиться в осень."

Он вошел в свое дупло-обиталище. В полумраке зашевелились тени его "гардероба": плащ, сотканный из паутины и лунного света, пояс из змеиной кожи, мерцающей всеми цветами опада, шапка-невидимка, подбитая шорохом сухих листьев. Леший начал собираться на Праздник Осени, и воздух вокруг наполнился шелестом, тихим смехом невидимых духов леса и обещанием настоящей, дикой, мистической ночи. Где-то вдали уже слышался первый, низкий гул большого лесного гульбища.

Глава 15

И вот наступила ночь. Не просто ночь – ночь Осеннего Круговорота. Воздух над Пьяным Болотом гудел от низкого гулкого смеха Троллей, искрился болотными огоньками, как пьяными светляками, и пах перебродившим папоротником, жареными грибами-поганками и далекой грозой. Начали прибывать первые обитатели далеких земель: Горные Тролли, громоздкие, как валуны, с кожей цвета мокрого сланца, Болотные Топильщики, оставлявшие за собой вязкие, пахнущие тиной следы, лесные духи Серебряного Бора на стройных, как молодые сосны, лосихах, чьи рога были увиты серебристым инеем.

Леший тоже не заставил себя ждать. Он явился во всем своем осеннем великолепии: в плаще из паутины и лунного света, переливающемся всеми оттенками увядания, с поясом из змеиной кожи, мерцавшим багрянцем и золотом опада, и в шапке-невидимке, подбитой таким громким шелестом сухих листьев, что его присутствие чувствовалось задолго до появления. Настроение у него было прекрасным, граничащим с буйным.

Леший (громко приветствуя тролля, похлопывая его по каменному колену): "Броненосец! Жив курилка! Как твои камнепады? Все еще пугаешь путников булыжниками в штаны?"

Горный Тролль (грохоча смехом, от которого закачались ближайшие деревья): "Ха! Лучше прежнего! Вчера группу гномов-рудокопов так обработал – они до сих пор откапываются! А ты, я смотрю, бодр! Шрам-то твой... так и светится! Красивый! Напоминает мне гниющую жилу самоцвета! Очень эстетично!"

Через некоторое время, кружась в вихре странного танца с Русалкой (которая пыталась завлечь его в болото под предлогом "лучшего ритма"), Леший заметил незнакомца. Это был Лешачок, но явно не здешний, с Южного Леса. Одет слишком ярко для Тёмнолесья – плащ из осенних кленовых листьев, горящих неестественно алым, лицо скрыто тенями и улыбкой, слишком белой и ровной. Он ловко двигался между гостями, но его глаза, как два уголька, постоянно выискивали Лешего.

Южный Лешачок (подойдя с изящным, почти кошачьим поклоном, голос – шелест сухих стеблей): "Великий Хозяин Тёмнолесья! Слух о вашем... исцелении и великом празднике долетел до наших чащоб. Позвольте представиться – Лисович, страж Южных Просек. Дивлюсь вашей силе! Вырвать такую заразу с корнем... это вам не южный мох снимать." В его тоне была ложная сладость и едва уловимая насмешка.

Леший (настороженно, но вежливо): "Лисович... Добро пожаловать. Сила – в желании жить да в руках умелой Кикиморы. А нарост... он и правда был как чужой корень." Леший невольно коснулся теплого шрама.

Лисович (подвинулся ближе, запахло сухой пылью и чем-то кислым): "Корень... Да. Интересно, откуда он пустил побеги? Говорят, такие штуки не сами по себе растут. Кто-то их... подбрасывает. Как семя дурное. В нашем лесу, например, недавно целая поляна таких наростов вылезла... после визита гостя с Севера." Он пристально смотрел на Лешего, ища реакцию.

Леший (холодея внутри, но внешне спокойно): "У нас гостей много. И не все оставляют добрые следы. Но болото Кикиморы – лучший утилизатор для такого... мусора." Интрига висела в воздухе гуще болотного тумана.

Они даже успели протанцевать странный, колкий танец – больше походивший на поединок тени и света, когда Лешего грубо отвлек Водяной. Тот прибыл со своей женой, Водянихой. Она была ослепительна в платье из тины и речного жемчуга, но ее глаза сверкали холодной яростью. Сам Водяной выглядел побитым и слегка подтопленным.

Водяной (хватая Лешего за рукав, пахнущий тиной и отчаянием): "Братец! Леший! Спаси-и-и! Убери меня отсюда! Она опять! Узнала про ту русалочку... с мельничного омута! Говорит, утоплю! Настоящей тиной завяжу жабры!"

Водяниха (подплывая, улыбаясь так, что у Лешего по спине побежали мурашки): "Милочка! Не слушай этого тинотопленника! Я просто напомнила ему о супружеском долге... и о том, что лучшие глубины – это семейное ложе! Правда, милый?" Она ущипнула Водяного так, что он вскрикнул.

Леший (пытаясь быть дипломатом, с ноткой чёрного юмора): "Хе-хе... Семейные глубины... Важно не залечь там на дно окончательно, дружище. А насчет русалочек... Может, лучше угостить супругу тем искрящимся илом, что у тебя на дне завалялся? Говорят, он лучше бриллиантов."

Водяной (тихо, только для Лешего): "Она его уже съела! В порыве ревности! Помоги, а? Отвлеки ее? Расскажи про свой нарост! В подробностях! Со всеми кишками!"

Водяниха (перехватывая инициативу): "О, да! Расскажи, милый Леший! А то этот утопленник только и умеет, что пузыри пускать! Правда ли, что внутри нароста были... маленькие злые Лешачки?" Она едко посмотрела в сторону Лисовича, который тут же растворился в толпе.

Даже Волколаки спустились с гор, сменив вой на грубоватый хохот. Их шерсть была покрыта инеем, а глаза светились голодным весельем.

Вожак Волколаков (поднимая клыкастую чашу с чем-то темным и дымящимся): "Леший! Живой! Слышал, тебя чинили! Кикимора – молодец! Если что – мы ей горного козла в благодарность загоним! Жирного! С рогами!" Он громко чокнулся чашей с Банником. "А этот шрам... Ха! Теперь тебя не спутаешь с молодым лесовичком! Как метка! Удобно!"

Банник (подвыпив древесного сока): "Метка! Точно! Видали, как тот южный Лисович к нему лип? Шпион, не иначе! Или кредитор! Леший, неужто в долг брал у южных?"

Леший (махая рукой): "Брось! У меня свои сокровищницы! Говорили лучше про кристаллы из Ущелья! Видел, как оно затягивается? И бутоны на Теневом Кактусе! Вот чудо!" Русалка (подплывая, загадочно): "Чудо... да. Но что из бутонов появится? Говорят... цветы, что поедают тени. Или... плоды, дарующие видение Иного Леса. А может... просто очень колючие и ядовитые цветочки? " Все заспорили, смешивая мистику с практическими соображениями:

"Если тени поедают – дайте мне два! У меня в бане полно теней от пьяных гостей!"

"Видение Иного Леса? Нафиг надо! В нашем и то разобраться нельзя!"

"Колючие и ядовитые? Отличный подарок Водянихе! Успокоится!"

Лисович (незаметно появившись снова, вручая Лешему небольшой, холодный, темно-зеленый кристалл): "Дар Южного Леса. Для... укрепления здоровья. Кристаллы – наша страсть. Надеюсь, он приживется у вас лучше, чем тот... нарост." Его улыбка была ледяной. Леший почувствовал, как кристалл слабонервно пульсирует в руке, словно живой, но неприятный.

Так, в вихре танцев, чёрного юмора ("Лучший способ приготовить гриб-поганку? Отдать его врагу!"), сплетен и интригующих разговоров, наступило утро. "Заказное солнце" стыдливо выглянуло. из-за туч, освещая поле битвы праздника: пустые чаши, спящих в лужах Топильщиков, Водяного, мирно посапывающего в тине под бдительным взором Водянихи, и Волколаков, деловито делящих остатки жареных поганок.

Все начали расходиться – уставшие, но радостные, унося с собой впечатления, легкие ушибы и щепотку лесных тайн. Леший стоял у своего дуба, чувствуя приятную усталость в костях и странную тяжесть кристалла в кармане. Рядом каркнул Ворон.

Ворон (глядя на уходящего вдаль Лисовича): "Кар-р-р. Южный гость... Подарок его... пахнет чужим солнцем и тоской по корням. Будь осторожен, Хозяин. Не всякое семя прорастает к добру."

Леший (сжимая холодный кристалл): "Знаю, старина... Знаю. Но пока – праздник удался. А там... посмотрим, что проклюнется из этих бутонов... и из этого камня."

Он взглянул на Теневой Кактус. Бледно-лиловые бутоны, казалось, дрогнули на утреннем ветру, готовые раскрыться в следующий лунный цикл. А в кармане зеленый кристалл Лисовича ответил им едва слышным, зловещим пульсом. Праздник закончился. Лесное равновесие держалось, но в нем появилась новая, тревожная нота.

Глава 16

Вот и две недели канули в Лету, словно последний осенний лист, сорванный ледяным ветром. Праздник Осени отзвучал шелестом мертвой листвы под ногами. Леший, ощущая под кожей зудящую пустоту там, где раньше бушевала дикая боль, вышел на обход своих владений. Лес вокруг дышал сыростью и тлением, стволы деревьев, покрытые лишайником цвета запекшейся крови, извивались в немом крике. Он шел неторопливо, его когтистые ступни бесшумно погружались в ковер гниющих листьев, и думал о незавершенном. Лечение не закончилось. Тень необходимости снова тянула его к избушке Кикиморы – на курс радиации Лунных Камней.

Хотя Леший и окреп после той странной операции у Болотного Доктора, в костях еще звенела странная слабость, напоминание о вторжении в его древнюю сущность. Внезапно, из клубов холодного тумана, что стелился меж корней, бесшумно возникла Белка. Ее шерсть, обычно рыжая, казалась серебристо-мертвенной в этом свете, а глаза горели нездешним, слишком осознанным блеском.

«Леший… Старый Дуб…» – прошелестел ее голос, больше похожий на скрип ветвей. «Ущелье… Там случилось… Оно затянулось. Совсем. Пелена спала».

Леший нахмурился, ощущая, как по спине пробежали невидимые паучьи лапки. «Затянулось? Но там ведь…»

«Кристаллы!» – перебила Белка, нервно перебирая лапками. «Те, что росли в расщелине… Исчезли. Сгинули в камне. Кикимора… Баба-Яга… Они в ярости. Без них… Магические ростки…» Голос ее сорвался на шепот, полный суеверного ужаса. «Они… не по дням, а по часам! Лунный цикл им не указ! На кактусе у обрыва… бутоны… распустились…»

Она замолчала, задыхаясь. Леший почувствовал ледяное дыхание мистики.

«Какие цветы, Белка?» – спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим в гнетущей тишине.

«Невиданные…» – прошептала она, зажмурившись. «Лепестки – как застывшее пламя холодных звезд. Светятся изнутри… бледным, мертвенным сиянием. Шелестят… словами, которых нет. А аромат… Сладкий… до головокружения… до забвения…»

Всё как всегда? Леший окинул взглядом мрачный пейзаж. Бобер возводил свою плотину из черных, скользких бревен, похожую на заграждение против неведомой тьмы. Дятел долбил дупло в трухлявом стволе – ритмичный стук, словно погребальный барабан. Белка запасала орешки на зиму – но эти орешки казались сморщенными, почти окаменевшими. Лишь ее слова нарушали привычный, но теперь исполненный скрытой угрозы порядок вещей.

«Мне… пора…» – внезапно встрепенулась Белка, ее взгляд снова стал обычным, но настороженным. «Дела… Темные тропинки ждут». И, словно растворившись в серой мгле, она исчезла так же внезапно, как и появилась.

Леший, с тяжестью на душе от услышанного, направился к болотам, к хижине Кикиморы. Топи встретили его чавканьем и вспышками болотных огоньков, танцующих над черной жижей, как души утопленников.

Кикимора встретила его на пороге. Ее хижина, скривившаяся под тяжестью веков и колдовства, дышала запахом сырости, сушеных жаб и чего-то электрически-озонового. Она кивнула, и ее глаза, как тлеющие угли, мерцали в глубоких впадинах.

«Пришел, Косматый?» – ее голос был похож на скрип несмазанных петель. «Чувствую, пустота в тебе еще шевелится. Значит, пора. Луна на ущербе… черпает силу из глубин. В ночь Полного Мрака, когда тени станут гуще крови, придешь к Камням. Они… заговорят с тобой. Очистят». Она обвела костлявой рукой болото. «Их радиация… не для слабых духом. Но ты… выстоишь?»

Леший задумался, глядя на черную воду, в которой отражалось свинцовое небо. Как непохоже это спокойствие, это профессиональное лечение у Болотного Доктора, на дикие, полные боли и страха попытки самому заглушить недуг. Как он рад, что Белка – настоящая, живая нить в этом мире теней – привела его к спасению. И как странно… он уже не боится самого лечения. Эта необходимость вошла в него, стала частью тропы, по которой он шагает.

«Значит, надо» – глухо прозвучало у него в груди, больше мысль, чем слова.

А жизнь в его владениях, странная, полная мрачной мистики и готической красоты, продолжала свой вечный, загадочный круг. Кристаллы исчезли, цветы-призраки распустились, Лунные Камни ждали своего часа, чтобы излить свою древнюю, очищающую радиацию. И Леший стоял на пороге нового испытания, под свинцовым небом, в царстве вечных сумерек.