Нарколепсия

Глава 1

Магазины…

Терпеть не могу ходить по магазинам. Все эти бесконечные пёстрые ряды с одеждой, обувью, сумочками… Мерцающие вывески, гвалт, очереди в примерочную, теснота и духота. Ты выходишь из одного, попадаешь в другой – то же самое, будто все кофточки пошиты в одной трикотажной мастерской. Как девушки выносят это? Они часами могут бродить и разглядывать одинаковые платья! Без спешки (и даже с удовольствием!) они переплывают из одного магазина в другой. Ни тяжёлый химический запах китайского производства, ни чужие навязчивые духи не пугают их. Почему нельзя просто прийти в проверенный магазин и купить то, что нужно?

Когда Леся потащила меня в торговый центр, я, насмотревшись за семь часов на дебеты с кредитами, подумал, что смена деятельности хоть как-то меня взбодрит… Наивный самообман! Ненавижу магазины. Уже на третьем этаже я попросил передышку: от шмоток рябило в глазах. Леся сразу почувствовала моё накипавшее раздражение, и потому поспешила скрыться в уборной. Оставляя меня на лавочке в компании отдыхающих азиатов, она надеялась, что я немного передохну и с энтузиазмом отправлюсь с ней дальше. От тяжёлой сонливой скуки я глазел по сторонам, не зная, чем себя занять. Группа иностранцев металась между брэндами Long Line и Sveng, супружеская пара о чем-то спорила у эскалатора, чуть дальше под искусственным деревом наивно ворковали школьники.

Скользя взглядом по витринам, я вдруг замети странного неподвижного человека за стеклом. Приглядевшись, я понял, что это манекен. Его глаза, нос, рот – всё было так реалистично прорисовано, что от настоящего человека и не отличишь. Вдруг пластмассовая кожа на его лице натянулась, губы изогнулись в ухмылке – манекен чуть распрямился. Он не двигался, просто стоял на месте и улыбался, словно его забавлял мой ошарашенный взгляд. Я вскочил с места и подбежал к нему, но… на его месте снова стояла безликая человекоподобная вешалка. Мне стало неловко от того, что люди вокруг могли заметить мой идиотский порыв, но, к счастью, все были заняты своими делами.

Молодая женщина, ссорившаяся с мужем, отвесила ему пощёчину и повернулась к эскалатору. В глазах её супруга сверкнула ярость. Он схватил женщину сзади за шею и резким движением толкнул вперёд. Я хотел броситься к ним, но мне плеснуло светом в глаза. Я зажмурился, заморгал.

– Что случилось, Тёма? – раздался рядом беспокойный голос Леси.

С трудом поднявшись, я схватился за голову и только тут увидел перед собой озабоченные лица остановившихся прохожих и бледное лицо моей девушки.

– Это снова вернулось, – прошептал я. – Это снова вернулось…

***

Меня зовут Артем, мне двадцать четыре. Если вы встретите меня на улице, то подумаете, что я здоров как бык. Два раза в неделю бассейн, пробежки по утрам, ни грамма алкоголя за последний год… Но я только выгляжу здоровым.

Впервые это случилось в десять лет. Я играл с друзьями в снежки после уроков. Мы прятались за деревьями и в «окопах» и отчаянно атаковали друг друга – каждый метил обязательно в лоб. Было весело! В какой-то момент пошёл снег… Я помню это, помню, как он, мягкий и крупный, безмятежно опускался на землю. Но любоваться им времени не было – на меня обрушился град из снарядов. Я отбежал подальше и, спрятавшись за сугробом, стал выжидать, пока кто-нибудь не пробежит мимо. Комок всё никак не хотел лепиться, рассыпался в руках. Я снова и снова загребал горсти, сминал их, но они мгновенно крошились. Сняв наконец перчатки, я попробовал слепить снежок голыми руками, но ничего не вышло. Пришлось вылезать из своего убежища.

Неподвижная, как будто пластилиновая, тишина, растянувшаяся вокруг, напугала меня не на шутку. Я стал заглядывать в укромные уголки, где могли прятаться друзья. Но никого не находил. Я подумал, что ребята решили подшутить надо мной, потому взял рюкзак и отправился домой. Лишь выйдя на оживленную обычно улицу, я чётко осознал, что совсем один: ни машин, ни людей, даже черная дворняжка, обычно лаявшая на меня, и та исчезла. Я запаниковал, и вымышленная реальность исказилась: по заснеженным сугробам пробежала рябь.

Очнулся я под высокой сосной. Рядом, хохоча, ликовал Сашка Волков – он попал кому-то в лоб. Вскинув руку вверх, Сашка подпрыгнул и только тут заметил меня на земле. Тогда я впервые «выпал». Всё было так реально: белые хлопья, оседающие на ворсистой шубе, мягкий мокрый снег, который никак не хотел слипаться в комок. Ладони до сих пор чувствовали холод, хотя и были спрятаны в теплые меховые перчатки из собачьей шерсти.

Я не стал рассказывать родителям, боялся, что не поверят. Они и без того считали меня выдумщиком. Но это произошло снова. На математике я грохнулся в обморок прямо у доски. Родители решили, что я плохо сплю, и организовали новый распорядок дня, в котором вместо телевизора в девять стоял отбой. Но это не помогало. Я продолжал засыпать в самых неподходящих местах: в автобусе, на тренировке, за обедом… Даша, моя младшая сестренка, постоянно хихикала, когда это случалось вновь. А я, придя в себя, колотил её от обиды. Родители обратились к врачам, но педиатр не смогла понять, в чём причина, и списала всё на переходный возраст. Мы оставались в неведении до тех пор, пока не обратились к сомнологу. Он объяснил, что это болезнь, и что с ней можно бороться.

Я думал, что обмороки – моя главная проблема, но ошибался. Вскоре мне стало сложнее различать сон и явь. Это превратилось в игру с собственным сознанием: оно посылало порядок событий, а я должен был разгадать, что же в нём не так. Сны дорисовывали реальность все ярче и чётче, в них родные и близкие, предугадывая мои желания, говорили то, что я хотел услышать. Приходилось учиться распознавать фантазии: я находил детали окружения, которые не вписывались в привычную для меня реальность. Но сон затягивал плотнее, обвивал вязкой паутиной, заставляя искать новые способы побега, вырваться с каждым разом становилось труднее.

В одной из таких фантазий я нашел способ отталкиваться от навязчивых образов. Мы с друзьями оформляли кабинет ко дню рождения классного руководителя. Все было как обычно: мы подшучивали друг над другом, обсуждали девчонок и делились планами на вечер. Я стоял на стремянке и вешал воздушные шарики над доской. Окно открывало вид на набережную, яркие жёлтые лучи восходящего солнца скользили по воде, делая её желтовато-голубой. Я и раньше часто смотрел на проплывающие катера, и в тот момент остановился взглядом на одном. Моё внимание привлёк норвежский флаг, развевающийся на корме. Проводив судно, я вновь принялся за работу, но через минуту снова отвлёкся: мимо проплыл точно такой же катер с синим крестом на красном фоне. Сначала я не придал этому значения, но, когда через пару минут это повторилось, я что-то заподозрил. В это мгновение висевшие над доской шарики оглушительно хлопнули. Я оступился, стремянка под ногами закачалась… Но это была лишь иллюзия. Я просто снова уснул на уроке.

Провалы повторялись два-три раза в неделю, и моя война со снами превратилась в смысл существования. Курсы лечения, напичканные таблетками и успокоительным, не помогали. Это бесконечное и бесплодное сражение с собственным сознанием изводило меня, вытягивало силы, мне казалось, что я сойду с ума. Но в семнадцать всё прекратилось. Семь лет страданий, душевных и физических, в один момент стали отголоском прошлого. Сначала я боялся, что один из реалистичных снов окончательно поглотил меня, и с ужасом думал, что уже никогда не проснусь. Чтобы проверить сон ли это, я спрыгнул с балкона, благо всего лишь второго этажа. Но малая берцовая кость всё равно не выдержала эксперимента, хирурги не без труда собрали её и вживили спицу. Я наказал себя полугодичным стационаром в больнице, но зато удостоверился, что не сплю. Пожалуй, это была единственная хорошая новость за те полгода. И вот, спустя семь лет, это вернулось.

По пути домой я очень боялся потерять связь с реальностью и уснуть за рулем – всю дорогу страх держал меня в напряжении. Обеспокоенная Леся гладила мою руку, нежно пожимала пальцы. По приезде она сразу заварила чай, и сочный аромат барбариса немного взбодрил меня. Сидя на диване, я жадно и молча глотал напиток, обжигая им губы и горло. Леся сидела рядом и, с внимательным беспокойством глядя на меня, терпеливо ждала. Наконец я отставил кружку на журнальный столик и тяжело и сбивчиво всё ей рассказал.

– Я могу уснуть в любой момент... Эта болезнь называется нарколепсией. Если я усну, ты не сможешь меня разбудить. Никто не сможет... Ученые связывают это с недостатком орексина... Это такое вещество… в мозгу. Оно регулирует процессы засыпания и пробуждения. Леся… я думал, что всё прошло. Но это снова вернулось.

Я посмотрел на Лесю, мои слова и тон моего голоса подействовали на неё подавляюще – она была бледна. Я испугался и обнял её.

– Это ведь не смертельно? – ошеломлённо прошептала она.

– Нет, – я попытался придать своему голосу бодрость. – Обычно все заканчивается шишками и ссадинами из-за падений.

– Должны же быть какие-то новые лекарства, терапия, я не знаю… Наука ведь не стоит на месте!

– Нужно соблюдать режим, пить успокоительные. Многие люди живут с нарколепсией годами, пока болезнь не уходит в ремиссию. Всё, что нужно сейчас, это успокоиться.

Леся поцеловала меня, и мне стало легче – рядом был понимающий и любящий человек.

***

Следующие несколько дней слились в одно сплошное гнетущее ожидание нового удара. Я боялся садиться за руль и ездил на метро, на работе всё шло кувырком. Срочное задание, связанное с поставкой стройматериалов крупной нефтяной фирме, пришлось отдать команде Лобова. Я утешал себя тем, что у них давно уже ничего стоящего не было, а для меня это шанс отдохнуть и избежать стресс. Но раздражение не оставляло, больше всего нервировали разговоры по телефону: с клиентом нужно было оставаться спокойным и вежливым в любых ситуациях, а я становился параноиком. «Проверяя реальность», я искал в словах заказчиков что-то необычное, чужеродное, и не мог сосредоточиться на теме и вникнуть в суть дела. Раньше я хотя бы мог расслабиться между звонками, то теперь ощущение давящего напряжение не покидало меня даже в короткие перерывы.

Первые сутки были особенно тяжелыми. Ночью я долго не мог уснуть, ворочался. Лишь под утро непродолжительный кошмар возвращал меня в торговый центр, где я снова встречал манекен. Я рассказывал ему о своих переживаниях, о том, как мне сложно справляться с наваждениями, но его гримаса оставалась безжизненной. Он лишь кивал на мои слова. Вторые сутки плавно перетекли в третьи. Не помогли даже успокаивающие таблетки, которые мне предложила Леся, застав меня в три часа ночи на кухне. Пятница оказалась самым длинным днём на той неделе: люди то проплывали мимо меня, то передвигались, словно в рапиде. В субботу утром я не узнал себя в зеркале: огромные никелевого серого цвета круги под глазами, растрепанные сальные волосы. Я чувствовал себя побитым и раздавленным.

Наливая после контрастного душа кофе, я услышал знакомый мотив «Whiskey in the Jar». Мобильник на столе плавно подползал к краю, когда я ответил на звонок.

– Да.

– Привет, Артем, – тёплый родной голос заставил улыбнуться.

– Привет, мам.

– Ты не забыл?

– Нет. Заеду через пятнадцать минут. Только кофе допью.

– Хорошо, мы ждем.

Пришлось ограничиться кружкой кофе и булочкой с сыром. После завтрака мне стало немного легче, но в машине накатил прилив страха. Вернулось забытое ощущение неуверенности и лёгкой паники, посещавшее меня в первые месяцы после покупки машины. Тогда я боялся, что какой-нибудь въедливый гаишник остановит меня и обязательно докопается до правды. Я опоздал, и мама, привыкшая к пунктуальности и точности, отчитала меня. Она думала, что я забыл о данном обещании и, если бы она не позвонила, то я, конечно же, даже и не вспомнил о ней и сестре. Я не решился рассказать правду, не хотел расстраивать.

До кладбища обычно мы добирались минут сорок, но в эту субботу приходилось подолгу стоять в пробках и ехать в объезд. К двенадцати мы были уже на месте, оставив машину на стоянке, отправились вглубь. Идя по узкой тропинке между оградами, я смотрел на надгробия и кресты. После смерти отца все эти памятники перестали быть для меня холодным и далёким антуражем, элементом ландшафта, они превратились в реальное и тяжёлое доказательство смерти и её неизбежной силы. Остановившись у могилы, я мысленно снова перенесся в тот день, когда узнал о папе. Это случилось месяц назад.

Я сидел на работе, разговаривал по телефону с очередным клиентом, когда раздался гитарный запил группы «Металлика». Я поставил его на беззвучный режим, упрекнув себя за забывчивость, и продолжил разговор. Но мобильный не переставал мигать: через каждые полторы минуты он загорался снова. Только с девятой попытки он смог достучаться до меня. Сестра всхлипывала через слово, вдалеке громко рыдала мама. И хотя мы были готовы к этому, новость о смерти отца меня ошарашила. У отца был рак лёгкого.

Болезнь развивалась очень долго: сначала отец судорожно кашлял, потом добавились хрипы. Последние полгода он уже не покидал больницу. Ему давали новые и новые лекарства, облегчали боль, но все было тщетно. Курсы химиотерапии только отсрочили неизбежное и измучили его. В последнюю встречу он был похож на скелет, обтянутый белой кожей. Под его глазами залегли большие чёрные круги, а руки стали тощими настолько, что можно было пересчитать все косточки на запястье. Отец всегда твердил, что всё будет хорошо, он говорил мне, что главное – позаботиться о матери…

Сейчас, стоя у его могилы, я чувствовал изъедающую всепоглощающую тоску. Я быстро смахнул рукавом куртки слёзы, не хотел, чтобы мама заметила их. Когда мы сели на лавочку, она тихо, будто сама себе, стала рассказать историю знакомства с отцом, тогда он смело защитил её своры пьяных хулиганов. Я знал эту историю наизусть и почти не слушал, Даша же невидящим взглядом смотрела на холмик, под которым лежал наш отец, и не могла остановить слёзы. Когда солнце спряталось за сплошной чёрной тучей, подул резкий пронизывающий ветер. Сестра попыталась закутаться в тоненькую кофточку, и я протянул ей свой старую кожанку. Она приняла её молча, но так и не надела. Ветер всё усиливался, раскачивая одинокую молодую березу метрах в двадцати от нас.

– Прямо ноябрь какой-то, не август, – сказал я зачем-то и поднялся на ноги.

Даша прильнула к маминому плечу и закрыла глаза.

Ветер стал вихрем закручивать подхваченную пыль, но мама и сестра не замечали этого. Я предложил вернуться к машине, пока не начался ураган, но они как будто перестали меня видеть и слышать. Я попытался докричаться до них, но ветер уносил мои слова в лес. Послышался треск дерева, молодая береза сломалась пополам… И тут мир застыл. Все звуки пропали. Только волосы Даши бесшумно развевались на ветру. Приглядевшись, я увидел в её расширенных зрачках пустоту и испуг. Мне стало дико страшно. Я не мог понять, сплю я или нет, это реальность или моё сознание дорисовывает картинку. Из леса донесся звук автомобильной сирены. В этом застывшем мире он был единственным проводником на волю. Я сделал всего несколько шагов, прежде чем земля затряслась – мой сон начинал разрушаться.

***

Когда я зашёл в кабинет врача, Анастасия Михайловна сидела за столом, задумчиво склонившись над карточкой пациента. Шкаф, диванчик, стол, мягкое кресло для приема да пара плакатов на стенах – вот и всё, что осталось от передового кабинета семилетней давности. Анастасия Михайловна подняла на меня глаза, и брови её удивлённо приподнялись.

– Артем? Давненько тебя не видела. Возмужал как, повзрослел! Присаживайся, – она указала на кресло. – Что случилось? Провалы вернулись?

–Да! Здравствуйте. Я опять начинаю сходить с ума. Я… я… Я не сплю уже несколько дней. Если получается заснуть, я просыпаюсь через час от кошмара.

Нахмурившись, Анастасия Михайловна подошла к шкафу и стала искать мою карточку.

– Когда это началось?

– Чуть больше недели назад. Мы гуляли с подругой по торговому центру. Было очень душно, и я устал после работы. Не помню, когда отключился. И сон мог быть бесконечным, если б я не встретил манекена.

Анастасия Михайловна вернулась за стол и, что-то записывая в карточке, пробормотала:

– Ситуация, прямо скажем, типичная. Ты проснулся, увидев того, кого в реальности не существует.

Я кивнул.

– Стрессы за эти месяцы были? – спросила она, доставая из ящика какой-то журнал.

– Отец… умер.

– По всей видимости, это и стало причиной. Вот что тревожит меня, Тёма. Как правило, нарколепсия проявляется иначе: человек теряет сознание и спит. Фаткулин думал, что ты фантазируешь. Ты много рассказывал историй из своей жизни, которые будто бы с тобой приключались. Я тоже сначала сомневалась, но потом прочла о подобном случае в медицинском журнале. У людей с высоким IQ и хорошим воображением, иногда, случается подобное. Исследование проводили в шведском университете. Тот парень был – как ты. Его сон детально создавал реальность, и с каждым разом она становилась сложнее и… хм… достовернее, что ли.

– И что с ним было?

Анастасия Михайловна мельком глянула на меня и снова уткнулась в журнал, ничего не ответив. Я догадался сам.

– Значит, я буду всегда так жить? Путать сон с реальностью, пока не выпилюсь?

– Чего вздумал! Выбрось эти глупости из головы. Я назначу тебе новый курс успокоительных, – Анастасия Михайловна застрочила на бумаге, – это препарат нового поколения, сильный. Пить каждый день в одно и то же время. И без пропуска, Артём! – она протянула мне рецепт. – А потом поглядим. Если не поможет, попробуем другой препарат. Медицина далеко шагнула за эти годы. Что-нибудь придумаем!

– Спасибо, – я убрал листок с рецептом в карман и попрощался.

Когда в одиннадцать лет меня впервые привели на прием к доктору Фаткулину, я считал, что мои обмороки – это разновидность простуды. Стоит выпить целебную микстуру и всё снимет как рукой. Сейчас в двадцать четыре я уже чётко понимал, что микстуры от моей хронической «простуды» может и не быть.

***

Я снова ходил по торговому центру, но теперь в нём было пусто. Пустая пятиэтажная махина, лишившаяся человеческого духа, завораживала и в то же время вызывала грусть. Пустые эскалаторы бессмысленно крутились, перевозя воздух с этажа на этаж. И всё же, я встретил здесь одного человека – своего отца, здорового, круглолицего, с лукавой добродушной улыбкой в глазах. Он сидел в кафешке и пил зелёный чай. Мы много говорили… о маме, о сестре, о том, как важно быть сильным. Но вдруг мы начали ссориться, я кричал и кричал, пытаясь избавиться от своей затаённой обиды. Снова и снова одни и те же слова: «Ты мог всё изменить! Ты мог всё изменить!».

Когда его только положили в больницу, я подслушал разговор с врачом. Тогда папа находился в очереди на дорогостоящий курс химиотерапии, но время поджимало, и лечащий врач предлагал внести часть оплаты за первые четыре терапии, а остальные четыре оплатить в течение года. Он предупредил, что химия может не дать должного эффекта на этой стадии, и отец отказался. Он не хотел обременять нас дорогостоящим лечением. Он смирился со своей болезнью. Тогда-то мы и поругались, а я выкрикнул: «У тебя есть шанс! Ты можешь всё изменить!» Отец спокойно посмотрел на меня и тихо, но твёрдо ответил: «Метастазы, Артём. Деньги не помогут. Я знаю это, не спорь».

Теперь сознание выплеснуло давно затаенные обиды. Спал ли я или снова находился в обморочном бреду? Теперь уже никакой разницы. Я видел отца, таким живым и настоящим! Я ощущал его присутствие, я даже явственно чувствовал тягуче-горьковатый вкус зелёного чая… И я кричал ему в лицо свою обиду.

Леся повернулась на другой бок. Вытерев слезы, я вылез из-под одеяла и пошёл в ванную. Умывшись, я опёрся руками о раковину и заглянул в зеркало – чьё-то чужое, как будто не моё, серое безжизненное лицо. Нужно было побриться, но сил не было, и я пошёл на кухню. Когда из кофеварки потянулся крепкий аромат чёрного кофе, в комнату вошла Леся. На ней была моя длинная майка с надписью «Like a Boss». Своей немного детской полусонной походкой она подошла ко мне, поцеловала и обняла сзади. Я почувствовал её живое и нежное тепло, и сразу стало легче.

Леся взяла кружку с моим кофе и подошла к окошку. На улице снова лил дождь, хотя почти у самого горизонта проглядывало солнышко, оставляя надежду на теплый день.

– Зарядил на полдня, похоже, – заметил я, насыпая сахар в кружку.

Леся хмыкнула в ответ и сделала глоток.

– Как кофе?

– Гораздо лучше. Делаешь успехи.

Я поклонился.

– К вашим услугам.

Леся чуть-чуть улыбнулась.

– Снова плохо спалось?

– Тревожно. Непонятные сны.

– Я так и поняла. Ты что-то бормотал, спорил с кем-то. Может, все-таки, поговорим об этом?

– Не хочу.

Леся кивнула и отвернулась к окошку. Я очень ценил в ней эту чуткую душевную ненавязчивость – она никогда не лезла под кожу.

– Помнишь, о чем мы договаривались вчера? – спросила Леся спустя несколько минут.

– О премьере? Может, не стоит? Вдруг что-то случится?

– Болезнь превратила тебя в затворника. Но дома тебе ещё хуже. Я прочитала вчера в интернете – приступы не повторяются каждый день. Тёма, тебе нужно развеяться.

– Раз на раз не приходится.

Леся, нахмурившись, молча поставила кружку на стол и прошла мимо меня.

– Лисенок…

Она заперлась в ванной. Я остался на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Двор размок от дождя, кусты шиповника и сирени потускнели, стали тёмно-зелёными. Только недавно покрашенные синие качели оставались такими же яркими. А вот природа… природа уходила в тень. Вдалеке, где начинался большой городской парк, сверкнула молния. А ведь Леся права. Глупо и бессмысленно сидеть дома и ждать очередного удара. Болезнь и без того лишила меня нормальной жизни, я не хотел, чтобы и Леся становилась заложницей моих приступов. Многие люди с тяжелыми заболеваниями остаются голодны до жизни: прыгают с парашютом, катаются на спорткарах, путешествуют…. У меня нет денег на спорткар, но на кино хватит.

Когда Леся вышла из ванной, я пошёл за ней в комнату. Когда она грустно опустилась на кровать, я сел рядом весело сказал:

– Сударыня, если ваше предложение ещё в силе, я готов сопроводить вас на премьеру.

Леся мягко улыбнулась и уткнулась лицом в мою грудь.

***

Едва мы выехали из двора, как попали в гигантскую пробку, растянувшуюся на весь проспект. Чудом вырвавшись из неё, мы всё же долго плутали дворами, пока не нашли возможность выехать к реке. Перед мостом, мы остановились на светофоре. Я повернулся к Лесе:

– Надеюсь, Гринг нас не разочарует.

– Последние два фильма были неплохими, – она пожала плечами.

– Но он никогда не работал с крупными бюджетами.

– В любом случае, актеры должны сыграть. Оскароносцы как никак, – усмехнулась Леся.

– Мне кажется, в последние годы Оскар выдохся, – я погладил её по волосам. – Ты точно не в обиде на меня за утро?

– Если бы я на тебя обиделась, то поехала бы на фильм одна.

Я улыбнулся и перевел взгляд на человеческий поток, пересекающий дорогу. В глаза почему-то бросился мужчина в светлом костюме. Странное, вытянутое в овал лицо, короткие волосы, зачёсанные на левый бок, галстук, развевающийся на ветру. Эта картина показалась частью старого сна, она как будто вырвалась наружу и стала реальностью. Леся заметила мое замешательство.

– Тёма, что случилось? Тебе плохо? Ты как будто призрак увидел.

– Так и есть…

– Не поняла.

– Видишь мужика в костюме с папкой?

– Ну.

– Он так похож…

– На твоего отца? Кстати, да. Но у него лысина, а у твоего – не было, – Леся погладила меня по плечу. – Да и лицо смотри какое, вытянутое. Просто немного похож…

Загорелся зеленый, но я не мог сдвинуться с места. Долгий раздражённый гудок внедорожника вернул меня в реальность. Я повернул на мост, поравнялся с мужчиной в костюме и пригляделся. Леся была права, он был похож на отца, но всё же не был им. Я всего лишь перерисовал его угловатые чужие черты, превратил в родные и узнаваемые.

С моста мы свернули на набережную. Форд привычно заурчал, набирая скорость. Я повернулся к Лесе. Она смотрела в окно, любуясь историческими зданиями восемнадцатого века. Мне иногда нравилось наблюдать за её увлеченным пытливым взглядом, созерцающим какое-нибудь произведение искусства. Она сразу становилась такой серьезной, похожей на придирчивого коллекционера бесценных реликвий. Видимо, почувствовав моё внимание, Леся улыбнулась.

– За дорогой следи, Шумахер, – с расстановкой проговорила она.

Я улыбнулся и перевел взгляд. И тут время замерло на одном невозможно долгом мгновении. Увидев посреди дороги мужчину, я вдавил педаль тормоза и услышал визг шин... Человек в черном костюме обернулся, на его пластмассовом лице появилась улыбка. Это был тот самый манекен из торгового центра! Машину развернуло, и горизонт завалился…

***

Я думал, это был сон. Очнувшись в палате реанимации, решил, что упал в обморок и ударился головой. Может, сломал пару рёбер…

– Что произошло? – спросил я медсестру в зелёном халате, от малейшего движения боль рассыпалась по всему телу.

– Тихо, тихо, – девушка положила руку на моё плечо, – вы в реанимации. Ваша машина перевернулась.

– Как? Это… это же был сон. Это был сон!

– Тише! Вам нужно набираться сил, – она ввела иглу.

Звуки медленно стали растворяться в шуме, а перед глазами поплыли нечеткие образы.

***

– Как всё произошло?

Я медленно перевёл взгляд со своих рук на белую стену.

Рядом с моей койкой сидела молодая женщина-следователь, из-под её халата виднелась голубая форменная рубашка. Следователь с профессиональной отрешенностью записывала все мои слова: каждое отступление, каждое сомнение запечатывалось на бумаге. Мне казалось, что я всё еще вязну в кошмаре, одном из своих гипертрофированных видений и стоит мне сделать усилие, как я окажусь дома, в тёплой постели рядом с Лесей…

Время от времени женщина поднимала тяжёлый холодный взгляд, будто старалась понять, вру я или нет. Тогда я обращал внимание на её тёмно-красную, почти бордовую, помаду. Это мешало сосредоточиться. Мне думалось, что цвет крови на губах – выход из затянувшегося кошмара. Та самая нестыковка с реальностью, с помощью которой я могу разорвать сон и выкарабкаться. Но с каждым мгновением моя уверенность таяла.

– Мы выехали на набережную, ехали в пределах допустимого… – дыхание вновь перехватило.

Следователь подала мне стакан с водой. Жадно выпив половину, я поперхнулся и пролил на себя остатки.

– В какой-то момент на дорогу выскочил человек. В костюме... После этого туман.

Я умолчал, что это был манекен. Следователь посчитала бы меня сумасшедшим. Она записала мои слова и закрыла журнал.

– Я посмотрела вашу историю болезни. В детстве вы страдали нарколепсией?

– Да.

– Это не помешало вам получить права? Случались ли у вас приступы в последние дни? Дома, на работе, за рулём?

– Я уверен, что не спал в момент аварии!

Она встала и отодвинула табурет ногой.

– Значит, случались.

– Еще раз вам говорю, я не спал в момент аварии!

– Вы не можете этого знать.

– Ищите лучше того человека! Это он выскочил под колеса! – боль в груди не позволила мне сесть.

– Не было человека, Виноградов. Свидетели не видели никого на дороге.

– Но я видел его…

– Возможно, вам это только привиделось. Вот, что я могу сказать вам точно – из-за вас погиб человек. Вину вашу определит суд.

– Что?..

Не сказав ни слова, следователь вышла из палаты.

Ни боли, ни страданий – только опустошение, медленно пожирающее душу. Не спрятаться от этого, не укрыться.

***

Каждый день я надеялся проснуться. Завтрак, процедуры, обед, споры с самим собой, ужин, обход… Дни превращались в длинную череду попыток найти хоть малейший намёк на сон. Я должен был его найти его, найти выход и вернуться к Лесе! Я представлял, как расскажу ей обо всей этой жуткой ерунде, придуманной моим сознанием. Представлял, как она возьмёт мою руку, как нежно прижмётся к моему плечу щекой… Мне так хотелось обнять Лесю, сказать, как она на самом деле мне дорога и как мне повезло с ней.

Каждое утро я просыпался с мыслью, что вот сейчас открою глаза и увижу стену с кофейным плетёным рисунком, почувствую рядом дыхание Леси. Я прислушивался к птичьему щебету, доносившемуся с улицы, ощущал кожей мягкую простыню, тёплое одеяло... Мне казалось, я дома… Но стоило открыть глаза, как я срывался в реальность со стерильно белыми больничными стенами. Боль, отчаяние и злость возвращались и опутывали моё сознание. И снова я жадно искал любые намёки, якоря, способные вывести меня из этой тюрьмы.

***

Больничные дни быстро превратились в рутину. Время от времени ко мне приходил манекен и рассказывал, как ему тяжело жить в мире бездушных друзей, таскающих пёстрые тряпки. Я зажимал руками уши, отворачивался, прятался с головой под одеяло, но пластмассовый голос продолжал звучать в голове. Мне было страшно, что соседи по палате догадаются об этом голосе и сочтут меня сумасшедшим. Я старался мысленно считать, чтобы только не слышать, не думать, иногда это помогало прогнать наваждение.

Сны проглатывали меня всё чаще. Больница в них превращалась в закрытую психлечебницу, из которой я не находил выхода. В ней всегда были одни и те же люди: врачи, подозрительно похожие на санитаров, и больные, которые нашептывали какие-то навязчиво липкие ужасные слова. В холодном поту я просыпался, но всегда оказывался внутри главного сна, затянувшего меня. Этот кошмар перерос в нечто большее, нежели просто обморок во время нарколепсии. Это была новая реальность.

Хуже всего, что я не мог больше думать о Лесе. Я как будто запер её образ, голос, её запах в нашей квартире. И ушёл, зная, что больше никогда туда не вернусь. Я не хотел ни с кем говорить. Не был рад даже маме – слова поддержки не трогали, а только раздражали меня. Я не хотел так существовать…

К концу второй недели я выучил эти двадцать шесть шагов от процедурного кабинета до палаты номер три и мог пройти их с закрытыми глазами. Однако в этот раз дорога показалась мне дольше обычного. Сделав небольшую остановку в рекреации, я опустился на мягкий диван и вытянул ноги. По этажу носились медсестры и врачи, они обсуждали аварию. Кажется, в больницу везли с десяток пострадавших. Несколько медбратьев в белых халатах пробежали, везя перед собой две скрипучие каталки. Я откинулся на спинку и попытался отстраниться от реальности.

Голова, словно сдавленная невидимым обручем, болела и отказывалась воспринимать посторонние звуки. Но тут двери лифта с тяжёлым лязгом открылись, и я, распахнув глаза, увидел каталку и двух медбратьев в зелёных халатах. Они выкатили пострадавшего в рекреацию и поставили напротив меня.

– Узнай, реанимация готова?! – крикнул один убегавшему второму.

– Что-то серьезное? – поинтересовался я.

– Автобус перевернулся на набережной. Много пострадавших. У этой девушки черепно-мозговая. Нужно оперировать.

«Набережная… Черепно-мозговая…»

Я подскочил к каталке. На ней лежала Леся, её голова была наспех перебинтована. Отшатнувшись, я сделал несколько шагов назад. Всё вокруг затряслось, как при землетрясении: зазвенели стекла, стены заходили ходуном, посыпалась штукатурка с потолка. Меня свалило с ног. Сон разрушался на глазах, а с ним исчезала она...

– Нет! Я не хочу возвращаться!

Тряска внезапно прекратилась. Все предметы будто примерзли к своим местам. Я подошел к Лесе, поцеловал её тёплую маленькую руку и зашептал:

– Не хочу возвращаться туда. Леся, милая? Там опять путаница, опять обман. Не хочу с этим бороться. Я останусь с тобой.

Она открыла глаза, словно дожидаясь этих слов, и ответила на мой поцелуй. Внутри потеплело. Я не чувствовал ничего подобного с момента аварии. Всё, чего мне хотелось, чтобы мы с Лесей оказались совсем одни, чтобы она была цела и здорова. Леся осторожно поднялась и медленно размотала бинт – её рана на глазах затянулась! Я огляделся – никого рядом, лишь длинный стерильно чистый беззвучный коридор. Реальность подчинялась моим желаниям.

Держась за руки, мы спустились по лестнице на первый этаж и открыли дверь. Яркий свет хлынул в лицо, обдал тёплыми лучами. Я заслонил солнце рукой, посмотрел на Лесю. Она смеялась, и я захотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

2014