Напасть

Глава 1

Что в дом явились чужаки, Марцун знал заранее. Потому и ушёл подальше, чтобы незваные гости могли расположиться в доме со всевозможным удобством и понять, что их не поджидает в этих стенах никакая ловушка. А то сначала посадят на рогатину или пробьют стрелой и, только потом будут разбираться, кого угораздило встретить в чащобе.

Затихариться где-нибудь поблизости и, как следует разглядеть пришлецов, тоже не годилось. Почти наверняка в отряде есть кто-то умеющий слушать лес, и он легко обнаружит Марцуна и исполнится подозрений. Подозрение в глухой чащобе – хуже рогатины. А так… ушёл человек на охоту – и ушёл. Дело обычное, в лесу жить и на охоту не ходить – у нормальных людей так не бывает. У недолюдков – тоже. На охоту не ходят одни отшельники, но это как раз и есть самый подозрительный народ.

Пришельцы не считали нужным особо скрываться. Отряд большой, человек пятнадцать, такие незаметно пройти не могут. Но это и не войско, чтобы ломить силой, не обращая внимания на лесных насельников и пограбливая всё, что приглянется алчному взгляду. Эти идут как бы миром. Ну, и мы к ним также.

В дом чужаки вошли, запалили очаг. Худа в том нет, пусть греются. Вся громада в домишко не вобьётся, поэтому перед входом разожжён костёр, возле которого будут ночевать те, кому в доме места не хватило. Или же на улице будут готовить ужин, а очаг в доме потушат и улягутся вповалку. Всё настолько обыденно и правильно, что поневоле хочется взять ноги в руки и бежать от мирных путников подальше. Но, если пришли те, кто ловит таких, как ты, это значит, выдать себя и навлечь беду на всю чащу.

Лишь в одном пришлые просчитались: выставили часовых и так их припрятали, что не всякий разберёт. Вот и мы сделаем вид, будто ничего не заметили.

Марцун двигался бесшумной охотничьей походкой, отчаянно надеясь, что засевший в секрете часовой не станет сразу бить насмерть. Уклониться можно и от смертельного удара, но это значит вчистую выдать себя и округу, которая надеется на твою защиту.

Шумнуть, что ли? А то просквозишь мимо секрета незамеченным, тоже ничего хорошего не выйдет.

Вопрос изныл сам собой, как изнывает большинство важных вопросов.

– Ну-ка, постой, – послышался сипловатый голос чуть в стороне от тропы.

– Стою, – отозвался Марцун.

От дерева отделилась призрачная фигура, и оказалось, что это коренастый мужик с рогатиной в руках. Лук, который часовой должен держать наготове, был небрежно закинут за спину, но саадак открыт, и нет ни малейшего сомнения, что вздумай задержанный бежать, стрела догонит его на втором шаге. Рогатина, похожая на огромный ухват со стальным штырём посередине, мирно опущена к ноге, но Марцун чувствовал, как мгновенно она может быть вскинута навстречу тому, кто вздумает напасть. Рогатина хороша для охоты и оборонного боя. В руках у княжьего дружинника её встретишь редко. Да и сам часовой не похож на дружинника, скорей уж безуказный охотник. Или леснак?.. Тогда совсем плохо. Хотя леснаки в здешней чаще не живут, им по нраву чистые сосновые боры.

– И куда ж ты идёшь, добрый человек?

– Домой. Вона, ваши подле моего дома обустраиваются, отседова слышно.

Если часовой и впрямь леснак, ему лучше не врать. Раскусит с полуслова и вранья не простит.

– И куда ходил?

– ­ На охоту.

– Разве отшельники на охоту ходят?

– Чур меня, какой же я отшельник? Отшельники живут чёрт знает где, молятся чёрт знает, кому и с живыми людьми никаких дел не имеют, а я чуть не каждый месяц в ближнем селе бываю: что продать, что купить и новости узнать.

– И что ж ты, охотник, в лесу добыл?

– Сам не видишь? – Марцун встряхнул висящего на ремешке глухаря.

– Могучая птица. С полпуда будет.

– Ну, ты сказал!.. Таких и не бывает. Но и этот хорош. Только как, мне домой-то можно?

– Можно, – легко согласился часовой. – Пошли, провожу.

Походка у провожатого тоже была лёгкая охотничья. Оно и понятно, кого попало сюда не пошлют. Неумёха здесь сгинет и сам не поймёт, как. Так что лучше, на всякий случай, считать встречного леснаком, а гостей безуказной бандой, где всякого народа встретить можно.

– Жарить глухаря будешь? – спросил леснак.

Это он совсем за глупого считает. По лесначьему закону добычей надо делиться. Конечно, Марцун не леснак, он, как бы, просто человек, но если он оставит глухаря себе одному, вооружённый леснак будет смотреть на него, как на дрянь беззаконную, а это всегда опасно.

– Не… – протянул Марцун. – Всю ораву одним жареным глухарём не накормишь. Для этого косулю надо или оленуху. Но их так просто не возьмёшь. К тому же, я не знал, что путники прибудут. Станете завтра с утра кашу варить, так глухаря я порублю на малые куски и в котёл добавлю. Всем достанется, без обиды.

– Боровую птицу варить – хвоёй пахнуть будет.

– У меня не запахнет. И мягко получится, куда против жареного.

– Тогда вари, а я поучусь. А то тебе косулю так просто не взять, а глухаря, как нечего делать. Глухарь птица строжкая, его куда посложней добыть, чем косулю.

– Я его влёт сбил, – похвалился Марцун, хлопнув по надёжно затворённому саадаку.

Леснак уважительно покачал головой.

Так под разговоры они дошли до Марцуновой сторожки.

– Давай, сначала старшему покажись, – велел конвоир.

– Сначала с глухарём разобраться, – возразил Марцун. – Старший и подождать может, а дичь, коли застынет, пойдёт только в жарку.

– Старший ждать не любит.

– Ничего, подождёт. Хозяин здесь я, а он, ежели ему невтерпёж, может и сам подойти. Не переломится.

В иных местах за такое хамство можно остаться без ноздрей, но тут у нас не там, и Марцун решил рискнуть. Для леснака охотничья добыча важнее вежливости, но, с другой стороны, леснаком быть опасно, если его ловят государевы люди, он может лишиться не ноздрей, а головы.

– Что-то ты, парень, много себе позволяешь, – произнёс конвоир, поигрывая рогатиной. – Ну-ка, глянь мне в глаза.

– Взаимно, – потребовал Марцун, откинув со лба волосы.

В таких случаях отказываться нельзя. Для зверя прямой взгляд означает вызов, в глаза смотрят тому, на кого собираются напасть, и потому в дебрях никто в глаза не смотрит. Но зато и спрятать взгляд, если этого требуют, ни в коем разе, не можно. Конвоир поднял упрямо наклонённую голову и тоже откинул волосы, спадавшие на лоб. На Марцуна уставились рысьи, ярко-жёлтые глаза с вертикальным зрачком. Такие очи увидишь только у леснаков, но ещё никто не слыхивал, чтобы леснак шёл на службу к людям. Значит, к заимке вышли не княжьи посланники, а вольная ватага или, вообще, неясно кто. Вот только банде, промышляющей разбоем, в глубине чащобы делать нечего. Некого тут грабить по большому счёту.

У самого Марцуна глаза были человеческие, серые, какие чуть не у любого народа встречаются.

– Что скажешь, леснак? – спросил Марцун.

– Тогда ещё интереснее. Где обычаев поднабрался?

– Тридцать лет в чащобе. Довольно времени, чтобы поднабраться. Вот ты почему на службу пошёл? Не водится такого среди ваших.

– Я не на службе, – отрезал леснак, – я сам по себе.

Марцун скинул на землю глухаря, вытащил нож. При виде оружия ничто во внешности леснака не дрогнуло. Марцун быстро распотрошил птицу, содрал кожу вместе с перьями, головой и лапками. Леснак молча наблюдал за работой. Жёлтые глаза вновь были скрыты, если не знать, то и не отличишь от обычного человека, кудлатого мужика из окрестных деревень.

Выпотрошенную тушку Марцун уложил в деревянный ушат, туда же бросил сердце, печень и вычищенный желудок, залил всё ледяной, принесённой с родника, водой.

– Кровь стечёт в воду, и завтра можно будет хоть варить, хоть, что хочешь делать. Запаха не останется, а мясо получится нежным, что у каплуна.

Леснак молчал, лишь ноздри раздувались. Каплуна ему явно пробовать не доводилось. Сами леснаки запекают птицу на костре, обмазав поверх перьев глиной, так что увиденное и впрямь было для него внове.

Из дома вышли двое. Один – худой, темнолицый, коротко стриженный, так что видны глаза, горящие чёрным фанатичным огнём. С плеч, едва не до земли стекает серая сутана. В таких равно ходят монахи и отшельники. Нет в мире более схожих людей, и нет больших врагов. Только среди братьев встречается такое. Обычно святые отцы, что те, что другие, ходят босиком: отшельник, как говорят, от кельи далеко не отходит, а монах и вовсе без крайней нужды из обители не показывается, но у этого на ногах красовались солдатские сандалии – калиги. Оно и понятно: без обуви в чащобе мигом обезножишь. В здешних местах босиком только вухуры разгуливать могут. Но про вухуров недаром говорят, что они вовсе не людского, а медвежьего рода существа.

Зато второй из вышедших бросался в глаза редкостной внешностью. Высоченный, возвышающийся над немаленьким Марцуном на две головы, и соразмерно широкоплечий, с дикой бородой и буйной шевелюрой. Одежда плотно закрывала его тело, но можно не сомневаться, что и весь он волосат, а вернее, шерстист, наподобие зверя. Черты лица не рассмотреть толком, лишь пронзительно голубые глаза, которые великан не считал нужным прятать, пристально буравили Марцуна. Сказать кому из хуторян, что именно такой и есть вухур, поверит немедленно. Но Марцуна вокруг пальца не обведёшь, он видел, что перед ним не лесной житель, а неведомый обитатель дальних стран, где серьёзного леса не сыщешь. Иное дело, какими путями занесло его в разношерстный отряд.

– Что-то ты не торопишься с гостями здороваться, – сиплым голосом произнёс волосатый.

– Сперва, с добычей разобраться, – пояснил за Марцуна леснак.

– Через минуту дело кончу и приду к вашему командиру.

– Я и есть командир.

Ага, как же, кого обдурить хочет… Но, раз назвался главным, и истинный командир молчит, сделаем вид, что поверили.

– Приветствую тебя, начальник, – произнёс Марцун, продолжая набивать содранную с глухаря кожу мохом, целая куча которого сохла у стены.

– Это что делаешь? – спросил самозваный начальник.

– Подсохнет, чучело смастерю, трактирщику продам, он у себя на каминную полку поставит.

Собеседник кивнул, соглашаясь.

Что ни народ, то свой обычай. Этот, во всяком случае, знает, что такое меновая торговля, а то принялся бы выспрашивать, какие родственные связи у Марцуна с трактирщиком, что он для него чучело принялся мастерить.

Марцун посадил глухаря на жердину, сполоснул руки и лишь после этого поклонился ждущим.

– Меня зовут Марцун, я хозяин этого дома.

Выждав мгновение, чтобы дать пришельцам возможность представиться самим, Марцун спросил:

– Вас мне как называть?

– Ты не сумеешь меня назвать, – невежливо ответил высокий.

– Я постараюсь.

Назвавшийся командиром усмехнулся сквозь бороду и прошипел что-то вроде «Дзз-э».

– Марцун, который частенько пересмешничал, подзывая птиц, довольно верно повторил шипение.

– Похоже, – произнёс Дзз-э, ещё раз усмехнувшись. – Можешь звать меня так.

– Я – смиреннейший отец Агор, –­ представился монах, не ожидая вопроса.

– Я рад. Прошу в дом.

В доме было жарко натоплено. Огонь в очаге пылал, как и в зимние морозы Марцун его не раскочегаривал. Гости хозяйничали вовсю. Помимо троих уже знакомых, в домишко набилось ещё десять человек, и не надо быть знатоком, чтобы определить, кто эти люди. Княжьи дружинники, привыкшие всюду быть как дома и брать всё, что приглянется. В хижине Марцуна приглянуться не могло ничего, разве что съестные припасы можно было стравить на ужин.

Один из дружинников с сомнением разглядывал семена в полотняном мешочке. Попробовал одно семечко на зуб, сплюнул:

– Что за крупа говняная? Можно ли жрать такое?

– Положь на место, – вмешался леснак. – Это не едят.

– Зачем тогда?

– Привада, – сказал Марцун, – Птиц приманивать.

– Тьфу, пропасть! Я же о таком слыхал. На этой приваде вино настаивают, отчего люди дуреют, как не знаю что, а после и вовсе помереть могут.

Дружинник швырнул мешочек в очаг.

Леснак, мгновенно утратив медлительное безразличие, метнулся и перехватил мешочек в воздухе.

– Тебе было сказано: «Положь на место», – а ты что сделал? Напустил бы ядовитого дыма, все бы сдохли. Если тебе жить надоело, ты скажи, я тебя по дружбе за просто так зарежу.

Солдат осклабился в ответ на шутку, хотя на самом деле, никакая это была не шутка. Леснаки такими вещами не шутят.

Марцун снял с полки корзину с сушёными хлебцами, протянул незадачливому кашевару.

– Это кидай в котёл. Разварится, получится каша.

Отец Агор наклонился, осторожно понюхал мешочек с привадой.

– Любопытные у тебя снадобья хранятся.

– Я приваду не курю и на сторону не продаю. Для дела нужна. У меня ещё и рыбья привада есть.

– И куда ты травленую рыбу деваешь? – спросил Дзз-э.

– В садок пускаю. А как оклемается, то её и в ушицу можно.

– Логично, – произнёс непонятное слово монах. – А чем ты вообще, здесь питаешься?

– Грибы, ягоды. По времени бортничаю, рыбка опять же…

– Что значит – бортничаю?

– Мёд собирает, – ответил за Марцуна леснак и тут же спросил: – Колоды сам ставишь?

– Сам. Я мёд люблю. На охоту редко хожу, бью боровую птицу. Крупного зверя не трогаю, куда он мне?

– Птицу травленную тоже в садок сажаешь?

– Я на приваду только певчую птицу приманиваю. Вдоль по тракту в каждом постоялом дворе клетки с моими соловьями висят.

– Хороший соловей дорого стоит. Деньгами как распоряжаешься?

– На себя трачу. Хлеб покупаю, вон, лепёшки сушёные. Сам-то я хлеб не сею, не родится в лесу. Иной раз кое-что из тканой одежды. Жены у меня нет, прясть да ткать некому. Вот и приходится покупать. Так что зря ваши люди укладку с деньгами искали, ни серебра, ни золота у меня не водится.

– Логично, очень логично. А ты, часом, не отшельник?

– Проверяйте… – Марцун пожал плечами. – Вам лучше знать, какие отшельники из себя. По деревням о них всяко болтают. Одни считают отшельников святыми, другие – дьяволами, а я ни одного отшельника не видел, какие они – не знаю, а придумывать не хочу. У меня и правда, как вы говорите, слишком логичная, чтобы ещё выдумкой приправлять. Дьяволов я тоже, сколько живу, не видал. Нечего им в лесу делать. Да и святых в чащобе не густо, разве что вы забрели.

– Кто же тогда в лесу есть?

– Звери.

– Какие? Из тех, что достойны упоминания.

Леснак, хотя и любил соваться в чужой разговор, на этот раз молчал. Видно его уже выспрашивали о лесном народе, и он теперь ждал ответа от Марцуна.

– Зубр водится, – начал Марцун, – сохатый опять же. Медведь встречается. Волков много. Рысь живёт, росомаха порой забредает. Кабанов полно. У заглохших озёр кастерсы есть. Этих я видал, хотя зверь сторожкий, так просто не встретишь.

– Бобры, что ли?

– Нет. Бобров и здесь много, а эти – кастерсы. На бобров похожи, но здоровущие, против бобра вчетверо. Охотники, которые в те края забредают, кастерса болотным медведем кличут, хотя кроме величины у кастерса с медведем ничего общего. Он бобру сродни.

– Это не вухур случаем?

Вот и назвал монах вухура. Значит, наслышан.

– Кто ж его знает? – Марцун пожал плечами. – О вухурах болтают ещё больше, чем об отшельниках, а правды ещё меньше. Сам я вухура не встречал, а врать, опять же, не буду.

– Но следы видел?.. Какие-нибудь особенные.

– Следы все особенные, но я любой след разберу. Хуторские говорят, будто след у вухура ничем не отличается от медвежьего. Как он может ничем не отличаться, если медведь на четырёх ногах ходит, а вухур, подобно человеку – на двух. Кто вам такое говорит, пусть сам вухура и ищет.

– Странное дело: весь век в чащобе, а вухура не видал и об отшельниках только сказки слышал…

– Вы бы ещё про дикую маму спросили. Зверей я знаю любых, а за сказками в деревню идите, их там много порасскажут.

– Кто такая дикая мама? – спросил Агор, не обращая внимания на усмешку леснака.

– Ещё одно чудо небывалое. Ежели малыш, который титьку сосать не бросил, в чаще заплутает, его искать начинают всей деревней. День на третий-четвёртый находят. Через такой срок от дитяти и косточек не должно остаться, а он живёхонек. Спрашивают: кто тебя кормил? – а он отвечает: «Мама». Других-то слов ещё не знает. Это дикая мама и есть.

– А на самом деле – кто?

– Никого. Сказки это. Сбыточное ли дело, чтобы годовалое дитя, которое ещё ходить толком не может, в чащобу забрело? Девки по вечерам прясть собираются и развлекают друг дружку такими байками.

– Ты вот что скажи, – спросил Дзз-э, – гнилые озёра, где кастерсы водятся, можешь нас туда проводить?

– Даже не знаю. Лет пятнадцать не был, поди все тропы позарастали, а новые протоптаны. Найду ли дорогу…

– Кем протоптаны?

– Зверьём, кем же ещё. Кабанами… Да и зачем вам проводник, если с вами леснак идёт?

– Леснака, стало быть, признал, – заметил отец Агор.

– Чего не признать-то? Дело привычное. Леснаки ко мне забредали и никакого худа я от них не видал. Это они к землепашцам не склонны и городов на дух не переносят, а когда заимка в чаще стоит, то заходят на огонёк.

Леснак молча, кивнул, так что волосья окончательно скрыли глаза.

– Что ж ты их раньше не назвал?

– Я зверей называл, а леснак – человек не хуже нас с вами.

Монах поджал губы, но ничего не возразил.

– Я так понимаю, – подвёл итог Марцун, – что вам вечерять пора и на покой отправляться. Завтра снова в поход идти. Коли вы на заглохшие озера нацелились, то туда путь долгий и непростой. Устраивайтесь в доме, а я на вольном воздухе. Мне не впервой. Только смотрите, чтобы дружинники ваши ручонки не запустили, куда не следует. А то нанюхаются привады птичьей или пуще того, рыбьей, и пойдут куролесить. Хорошо, когда с утра прочухаются, а то могут и концы отдать.

– У меня никто лапу в чужое не запустит, – прошелестел Дзз-э.

Странно, такой человечина громадный, а голос – словно камыши шуршат на рассвете.

– Вот и славно. Тогда, покойной ночи.

Ночевать на улице возле собственного дома ещё не приходилось, но Марцун легко обустроился. Выбрал местечко, расстелил плащ и успел улечься, когда из дома вышел Дзз-э, отыскал в темноте Марцуна, молча, присел рядом. Хочет что-то спросить или рассказать? Марцун ждал.

– В наших краях нет таких бобров, как у вас. У нас водится морской бобр – калан. Он не слишком большой, хотя в море много огромнейших зверей. Бобры не должны быть очень большими. И я думаю, может быть, кастерс это, всё-таки, тот самый сказочный вухур? Он нам очень нужен.

– Нет, – твёрдо ответил Марцун. – Кастерсов я видел, а в молодости даже охотился на них. Это просто зверь, у него отличная шкура и вкусное мясо. А вухур, если такой вообще есть, это человек, такой же, как я или ты. Наше сходство стократ перевешивает отличия. Если бы у меня была сестра, я бы отдал её за такого, как ты, без малейших сомнений. И у вас были бы чудесные дети, мои племянники.

– Какой я человек? В этом походе я командую дружиной, а дружинники промеж себя называют меня рыбоедом.

Так вот откуда волосатый Дзз-э! Странники рассказывают, будто далеко на закате, где колышется океан, обитают рыбоеды – люди с рыбьими хвостами. Живут они в лодках, а на берег сойти не могут. Речью не владеют, только шипят, словно пена на камнях или ревут раненым зверем. Питаются одной рыбой и никакой другой пищи не принимают. Марцун считал, что всё это сказки шатущих людей, однако вот он, рыбоед – прекрасно ходит по земле, ест с дружинниками из одного котла, и никакого хвоста у него не заметно. Вот насчёт лодок надо будет поспрошать. Должно же в рассказах хоть что-то быть правдой.

Промолчать было бы неудобно, и Марцун начал говорить.

– Я тоже ловлю рыбу. А по хуторкам вдоль опушки рыбу заготавливают на зиму: сушат и в бочках солят. Копи соляные там неподалёку есть.

– Рыбу они где берут? Ни реки приличной, ни озера я тут не заметил.

– Река есть, только очень далеко. Но по весне она разливается и затопляет всю окрестность. Потому леснаки наши места не любят. Они к сухому привычны. Во время разлива рыба, в основном – щука, заходит во всякий ручеёк, в любую канаву, и её там запирает. Потом мужики проходят по бочажинам с бреднем и выгребают всё до последней рыбёшки. Всё равно она в бочажинах задохнётся.

– Умно, – признал рыбоед и тут же вернулся к прежнему вопросу, который, видимо, очень его интересовал. – Раз на заросших озёрах встречаются удивительные звери, то не может там же обитать и вухур? А то будем бродить месяц неведомо где, а вернёмся ни с чем.

– Я уже говорил и скажу ещё: вухур, если такой существует, не обитает, а живёт. Это человек, на человека нельзя охотиться.

– К несчастью, можно, – Дзз-э вздохнул. – К тому же, мы не собираемся убивать вухура. Нам приказано, во что бы то ни стало, поймать его живым.

– Кем приказано?

– Князем.

– С каких пор житель моря слушает княжеские приказы?

– У него в плену мой брат. Княжеский отряд сумел подкрасться незаметно, многие были на берегу. Дружинники убили несколько человек, а моего брата схватили и увели с собой.

– И после этого ты пошёл на службу к князю?

– Князь сказал, что отпустит Пшухха, если я сумею достать живого вухура.

– И ты поверил князю?

– Он обещал.

Марцун безмолвно поник головой. Возражать и объяснять что-то было бессмысленно. Есть ещё в мире народы, для которых данное слово важней жизни. Почему-то такие люди считаются среди лживых умников дикарями.

– У леснака такая же история?

– Не знаю, я не спрашивал. Но, наверное, такая же.

Немного помолчали, потом Марцун сказал:

– Не думаю, что вы сумеете изловить вухура, но в любом случае, твой брат должен быть на свободе. И родной человек леснака – тоже. Когда ваш поход закончится, я найду вас и постараюсь помочь. Я не князь, но это я обещаю.

Не дожидаясь ответа, Марцун улёгся, закрывшись плащом с головой.

– Сейчас надо спать. Завтра у всех будет много дел.

Марцун умел просыпаться от любого самого неприметного шороха. И сейчас он насторожился оттого, что почувствовал – рядом есть кто-то. Открывать глаза не стал, всё равно вокруг беспросветная темень.

– Слушай, – сказала темнота. – Они спят.

– Знаю, – ответил Марцун одними губами.

– Если припереть дверь твоего дома корягой, а потом поджечь дом, никто не сможет выбраться наружу.

– Я не стану этого делать.

– Почему? Там враги.

– Во-первых, не все они враги, но даже будь они врагами все без исключения, сейчас они мои гости, а гостей жечь нельзя.

– Жаль. Ведь они не остановятся, а пойдут дальше.

– Ты боишься? Неужели ты не сумеешь уйти от них?

– Я ничего не боюсь, – ответила тьма. – Я просто не хочу, чтобы они расхаживали по моей чаще.

– Чаща не бывает чьей-то. Она всеобщая.

– Я знаю. И, всё-таки, жаль, что ты не хочешь сжечь чужаков. Мы бы поставили тебе новый дом.

– Мне не нужен новый дом. Мне хорошо в этом.

Ничто не шелохнулось в ночи, не хрустнула ни единая ветка, но Марцун знал, что ночной гость исчез также беззвучно, как и явился.

Утром началась привычная предвыходная суета. Кашу варить не стали, и кашевар, без зазрения совести, выгреб остатки сушеных лепёшек и порубленного глухаря, оставив Марцуна безо всего. Тот не возражал, пусть всё забирают, лишь бы поскорей ушли.

Оставшись один, Марцун занялся делом. Свежим веником вымел пол – удивительно, сколько сору натащил десяток солдат! В тлеющий очаг кинул пучок душицы, чтобы удалить чужой дух. Потом тонкой жилкой принялся зашивать набитую мохом кожу глухаря. Через полчаса работа была закончена. Марцун прижал чучело к груди, пригладил перья. Глухарь вздрогнул, пару раз неуверенно тэкнул и вдруг взорвался дробью щелкоток и скрежетом, какой только весной во время тока можно услышать.

– Что, брат, – спросил Марцун, продолжая прижимать к сердцу воскресшего глухаря, – трудно тебе пришлось? Тяжело было вот так-то помирать? Но ты извини, не было у меня выхода. Как бы я объяснил, зачем в лес убежал? Леснака так просто не обдуришь, ему надо добычу представить. Да и любому бывалому охотнику – тоже. Я же не знал, что среди них леснак есть. Но удачно поберёгся. Вот скажи, куда такой сборный отряд собрался? Неужто и впрямь вухура ловить для княжеского зверинца? Ох, не верится мне…

Глухарь продолжал самозабвенно токовать, словно собрался пропеть всё недотокованное в прежней жизни.

– Ладно, лети. Набирай новой крови и плоти, да меня не забывай.

Глухарь расправил полутороаршинные крылья и с громким «шурх» поднялся в воздух. Через минуту он затерялся среди елей, словно и не было здесь никогда величественной князь-птицы.

На лес опустилась, наконец, живая тишина, переполненная самыми мирными звуками. Ни один из них не возмущал слух и казался частью извечного молчания. Тем более странно и болезненно прозвучал вскрик Марцуна, по-прежнему недвижно сидящего около дома. Крик короткий, тонкий, но проникающий в самые глубинные закоулки чащобы. Кому подражал Марцун, кто из лесных жителей так кричит – неведомо. Люди редко слышат этот вопль и не знают, чей голос возмутил тишину. Но охотники и дровосеки, те, что опытней прочих, немедля бросают дело и уходят в мелколесье или на поляну.

– Что это было? – спросит новичок.

– Сердится. Уходить надо.

– Кто сердится? Леший, что ли?

– Тьфу, на тебя! Кто этого лешего видал? Но сердится. Останешься, где был, так там тебя деревом задавит.

– И что теперь? Делянку бросать?

– Зачем же?.. Завтра вернёмся, всё будет тихо. А на сегодняшний день – шабашим.

Кто так кричит, не знал даже сам Марцун, но он умел подражать любым голосам и использовал это умение всякий раз, как нужно.

В ответ на призыв с ветки слетела крикливая сойка, доверчиво опустилась на подставленную руку. Марцун наклонился к сойке и зашептал тише даже, чем разговаривал ночью с явившимся голосом. Сойка слушала, склонив голову набок, словно разглядывала что-то соблазнительно вкусное, но вызывающее сильные опасения, что касаться этого опасно.

– Всё поняла? Умница. На, вот, тебе…

Марцун протянул на ладони пару тёмных зёрнышек. Сойка быстро склевала угощение, слегка ущипнув дарующую ладонь, склонила головку на другой бок, испытующе поглядывая в лицо Марцуну.

– Больше не дам, – отрезал Марцун. – Опьянеешь.

Сойка застрекотала – не понять, довольно или нет, и, мигая лазоревыми зеркальцами на крыльях, исчезла среди ёлок.

– Вот и всё, – сказал Марцун, верный привычке одиноких людей, разговаривать сам с собой. – Теперь остаётся только ждать. Схожу-ка я, покуда на ручьевину, покопаю корней аира. А то совсем без хлеба – скучно.

Глава 2

* * *

Вторую неделю небольшой отряд пробирался чащобами бескрайнего леса. Светлые сосновые и мрачные еловые боры остались позади, местность полого спускалась к заросшим озёрам, где среди жирных трав кормились гигантские бобры, давно вымершие в иных местах, и ворочались в жидкой грязи вовсе несусветные допотопные чудища. Деревья здесь не вырастали, а, кажется, только засыхали, немощные, облепленные паутиной. Птицы в этой местности не пели, лишь иногда над верхушками низкорослых деревьев с меланхоличным «кра-кра» пролетал ворон. И ещё какая-то безумная сойка преследовала отряд, изводя всех громким стрёкотом.

– Предупреждает, что люди идут, – объяснял леснак. – Сойка – птица вредная, привяжется, всю охоту испортит.

– Пристрелил бы ты её, – посоветовал кто-то из дружинников.

– Ты её есть будешь?

– Вот ещё, гадость такую. В рот не возьму.

– Значит, и стрелять нечего.

Воин отошёл, бормоча что-то про дикарские нравы.

Потом леснак объявил, что где-то поблизости имеется человеческое жильё. Пахло дымом, причём не пожаром и не костром, а смирным огнём очага.

Сразу выяснилось, кто действительно командир в отряде. Отец Агор разделил отряд на две части. Девятерым дружинникам было велено сидеть затихарившись, огня не жечь, между собой не говорить, чтобы всё было так смирно, что даже сойка не заподозрила бы дурного. Сам Агор вместе с леснаком, рыбоедом и тем дружинником, что поздоровей, отправился проведать жителя, засевшего в этакой дали. Полулюдям, как их презрительно звали в столице, были даны особые указания, а дружинник, как обычно оставался на подхвате.

Леснак быстро обнаружил забившуюся в самую крепь избушку, крытую пластами берёсты. Это была не землянка, а вполне приличный домок, в одиночку такой не выстроишь. Кто помогал строить келейку, откуда пришли помощники, куда потом делись, рассказывают по далёким деревням, и рассказы эти сильно разнятся. Одни врут, что трудились в пустыне мужики из окраинных деревень, и плачено им золотом и божьим благословением, другие брешут, будто обитатель кельи привёл мастеров, что ладили княжий терем, и больше этих людей живыми не видели. Поди, разбери, где истина, где молва, если никто не знает, где в чащобе стоит келья и какова она собой.

Теперь избушка-невеличка въявь объявилась перед путешественниками.

Отец Агор дал знак спутникам отойти подальше, и ударом ноги сбил дверь. Навстречу монаху казалось, вышло его зеркальное отражение: такой же измождённый худой человек в длиннополой серой рясе и тяжёлых калигах на кожаных ремнях.

Никаких переговоров, никакого словесного объяснения не было, вместо этого сразу вспыхнул огонь. Противники стояли, выставив ладони, словно катили друг на друга огненный шар. Спокойные позы, отрешённые лица – ничто не указывало бушующего напряжения.

Потом раздался неторопливый голос:

– Ты ослаб, Агор. Праздная жизнь в княжьем тереме не пошла тебе на пользу. Через минуту ты не выдержишь, и я сомну тебя.

– Ты поглупел, Мантир, – ответил монах. – Одинокая жизнь в чащобе не пошла тебе на пользу. Чтобы смять тебя, мне не потребуется и минуты.

Сбоку от бойцов протиснулись леснак и рыбоед. Взмах двух рук: когтистой и с перепонками между пальцев, и шея отшельника оказалась сдавлена тонкой, но прочной серебряной цепью. Тот, кого звали Мантиром, захрипел, упустив огонь, ухватился за цепь, пытаясь сдёрнуть её, но пересилить леснака и рыбоеда не получалось.

Теперь отец Агор мог бы, не торопясь, сжечь отшельника, но он опустил руки, и огненный шар погас.

– Вот так-то… – произнёс монах. – Ни один простой человек не сумел бы подойти к нам во время поединка, но в мире есть ещё и не простые люди. Они и накинули на тебя узду.

Мантир захрипел, дёрнулся, стараясь высвободиться.

– Не мучайся зря. С цепью на шее ты не сможешь колдовать, а вот придушить тебя для любого из нас проще простого.

– Зачем дело стало? – просипел пленник.

– Ты не поверишь, но мне просто хочется с тобой поговорить.

– Так и говорил бы.

– А ты мне позволил? Ты напал прежде, чем я успел раскрыть рот.

– Ты рассчитывал на что-то иное? Я ушёл из монастыря, покинул город, забился в лесную пустынь, а ты явился за мной с воинской силой. Что я мог подумать, и что должен был делать? Я знаю, что всех, бежавших от твоей страшной власти ты сжёг. Я последний из настоящих отшельников. Что мне оставалось делать? Только защищаться.

– Логично, – признал отец Агор. – И всё же, прежде, чем я сожгу тебя, пойдём поговорим.

Закованного отшельника вывели из кельи. Леснак вбил свою рогатину в расщелину старой ивы, затянул на рукояти конец цепи, Дзз-э вогнал в другой ствол гарпун, которым был вооружён, накинул на него серебряную петлю. Агор проверил, хорошо ли затянута цепь.

– Как, Мантир, не слишком жмёт? Колдовать ты не сможешь, а я могу удавить тебя в любую минуту. Вы, трое, – обратился он к помощникам, – ступайте к засидке, скажите остальным, чтобы шли сюда. А я пока побеседую со старым приятелем.

Выждав минуту, чтобы свидетели отошли подальше, отец Агор ещё раз подёргал цепь и произнёс с улыбкой:

– Так мне нравится беседовать. Ничуть не хуже, чем в застенке, в присутствии глухонемого палача. Значит, ты бежал из монастыря, не желая войны со мной. Замечательно. Примем, как рабочую гипотезу. Хотя ты мог просто покориться, и никакой войны не было бы. Особенно это важно сейчас, когда столице и всей стране угрожает напасть. Ты это знаешь? Или ты называешь её другими словами, скажем: беда или погибель… Вижу, что знаешь. И сразу твой благородный поступок обретает иной смысл. Признайся, ты бежал не от меня, а от напасти, зная, что в этой глуши она тебя не достанет. Решил пересидеть в пустыни лихое время, чтобы потом остаться единственным обладателем силы.

– Даже если так, в том нет преступления.

– Согласен. Как видишь, я всегда соглашаюсь с разумными доводами. Но тут есть ещё одна тонкость. Маленькая, тоньше волоса, но способная вновь всё изменить. Напасть копится где-то за пределами нашего мира, и рано или поздно она прорвётся сюда, уничтожив страну. Это может случиться через несколько лет, а может – хоть завтра, если её немного подтолкнуть. Сделать это могут лишь два человека: я и ты.

– Как видишь, я этого не сделал.

– Такой поступок делает тебе честь. Я благодарен тебе за него. Поглядеть небрежным взором, так ты не колдун, а агнец. Несовершённое злодейство – как это красиво! Да, ты не вызвал всеобщую гибель, но что может взбрести в твою голову одуревшую от одиночества? Я не имею права рисковать.

Отец Агор вздел руки долу, словно произносил проповедь перед паствой. Скованный Мантир молча, ждал.

– Самое занимательное, в нашей истории, что с напастью можно довольно легко справиться, хотя такой способ вызовет недовольство многих. Пять чистых сердец, и напасти как не бывало. Но тут нельзя брать кого попало: в пятёрку обязательно должны входить леснак, рыбоед, вухур – да-да, я знаю, что вухуры существуют и живут где-то здесь… Кроме того, два обычных человека: мужчина и женщина. С дикарями дело обстоит просто: среди них полно народу чистого сердцем. Но, чтобы не рисковать, следует выбирать тех, кто помоложе. Молодые леснак и рыбоед у меня есть. Сюда я пришёл за вухуром, и ты поможешь его поймать.

– Если я откажусь или не сумею помочь?

– Тогда я придушу тебя, а вухура поймаю сам. Просто это будет труднее и дольше.

– Ну а если я расскажу всё, что знаю о вухурах? Ведь на охоту ты меня не возьмёшь и с цепи не спустишь. Помочь я могу только словом.

– Если твой рассказ окажется полезным, ты останешься жить.

– Это уже что-то. В конце концов, мне незачем хранить тайны вухуров, и я расскажу, что знаю.

– Рассказывай. Я дал слово, ты будешь жить.

– Здесь неподалёку есть заросшие озёра…

– Знаю. Как раз туда я собирался идти.

– Северное озеро, самое большое из всех. Посреди озера – остров, хороший, сухой. На этом острове – деревня вухуров. Сколько их там, не знаю, но много. Так просто на остров не попасть. Полагаю, что вас вухуры давно соследили и, когда вы подойдёте к озеру, они уведут вас дальше на север. Лодки, на которых они переправляются на остров, вухуры утопят или угонят куда-то. Вплавь до острова тоже не доплыть, сам понимаешь, озеро заросшее: сплошная трава и вязкий ил. Впрочем, от деревни вам проку немного, там останутся только старики и дети и ни одного воина. Воины станут заманивать вас на север в совсем уже непроходимые чащобы, и что вас там ожидает, я не знаю. Два года назад сюда приходил отряд: охотники и дружина. Меня они не заметили, а к озёрам вышли и двинулись по следам вухуров. Назад не вернулся ни один.

– Теперь ясно, куда делась ватага, посланная два года назад. Жаль, что они погибли, там были лучшие следопыты и воины.

– Там не было леснаков.

– У меня тоже только один леснак.

– Всё равно, я не понимаю, как ты собираешься пленить молодого вухурского воина, да ещё чистого сердцем. Такие в плен не сдаются.

– Мне не нужен воин, мне нужно только сердце, а в какой груди оно бьётся, не так важно. Сойдёт и детёныш, лишь бы он понимал, что происходит. Я не буду посылать их в битву, их надо всего лишь принести в жертву, а в этом случае куда проще иметь дело вовсе с юнцами. Воин может сопротивляться, а среди сопляков некоторые сами согласны погибнуть на алтаре.

– Интересно, кто?

– Прежде всего, рыбоед. Этот считает, что лучше сразу умереть, чем жить в плену. А ещё – ты не поверишь! – девушка! Не так просто было её найти – лучшую из женщин. Но я нашёл. Видел бы ты, как она хороша! Будь мне лет хотя бы на пятнадцать поменьше, я бы не упустил такую красотку.

– Ты случайно не забыл о монашеском служении?

– Оставь. Покаяние придумано специально на этот случай. Но я сейчас говорю о другом. Девица считает, что должна погибнуть ради спасения всего народа. Она с восторгом представляет жертвенный алтарь, усыпанный цветами, и прочую вполне бесполезную красоту. Если у меня найдётся время, я постараюсь сделать для неё эту малость. На самом деле всё будет куда проще. Палач, а вовсе не жрец, вспорет грудь всем пятерым и вырвет сердце. Мне придётся постараться, чтобы никто не умер прежде времени. Жертвы должны быть живы и в сознании. Им надо всё видеть и понимать. Они увидят, как великий князь пожрёт трепещущие сердца. После этого светлейший исполнится силы. Ему не придётся даже сражаться с напастью, она сама скукожится и исчезнет. Ты давненько не видал нашего государя. Тридцать лет назад то был удалой красавец, заправский сердцеед, разумеется, в переносном смысле. Сегодня он превратился в скорченного сморчка, который еле таскает ноги. Но именно сейчас он станет сердцеедом в самом прямом значении этого слова. Не правда ли, забавно?

– Не понимаю, зачем ты рассказываешь мне эти гадости, – сморщился Мантир.

– Видишь ли, я не знаю, что тебе известно, а что нет. Неопределённость – самое отвратительное состояние, она всегда чревата неожиданностями. Зато теперь, я знаю всё, ты знаешь всё, и князь тоже знает всё.

– В народе говорят: что знают трое, знает и свинья.

– Зачем же, сразу – свинья. Животное, умеющее только хрюкать и валяться в грязи. Куда лучше было бы сказать: птичка. Например, вот такая…

Отец Агор вскинул руку, с жёлтого ногтя сорвалась искра, и сойка, сидевшая неподалёку на ветке, не успев вскрикнуть, упала на землю комком смятых перьев.

– Вот так, – довольно произнёс отец Агор. – Теперь кое-что знает и тот, кто послал сюда своего соглядатая.

– Неужели в живых остался ещё кто-то из колдунов?

– Что ты… Обычный человек. Просто он слишком долго живёт в чащобе подобно отшельнику, а такое ни для кого не проходит даром. В результате он соприкоснулся с природной магией, вернее, природная магия соприкоснулась с ним. Но он возомнил о себе много и полагает себя хозяином леса.

– Зачем ему знать твои гадкие тайны?

– Я думал, ты догадаешься сам. Я же говорил, чтобы изничтожить напасть, нужно пять чистых сердец. У меня есть юный леснак, точнее, лесначка, есть рыбоед, а со дня на день появится вухур. Есть даже лучшая из женщин. Но у меня нет чистого сердцем мужчины! Это та малость, которой соглядатай не должен знать. Выбор слишком велик. Мне не нужен случайный обормот, вообразивший себя героем. В жертву годится только самый лучший из мужчин. Так вот, ежели недоделанный отшельник теперь, когда ему стало кое-что известно, бросит свой скит и отправится спасать своих, предназначенных в жертву, товарищей по несчастью, значит, он и есть лучший из мужчин. Я не намерен ему мешать, он явится в мои руки сам. И нечего морщиться. Ты можешь сказать, что я негодяй, палач и убийца, что не выживший из ума князь, а я – истинный людоед. В чём-то ты будешь прав. Но противу твоей правды скажу, что убив пятерых невинных, я спасу многие сотни людей, спасу город, спасу государство! Подумай, что важней, а потом можешь проклинать меня.

Подошли дружинники, оставленные ожидать в засидке. Один из них, помимо обычного в походе снаряжения, тащил деревянные колодки, необычного вида. В отряде считали, что они нужны для вухура, которого собирались взять живьём. Однако пыточной приспособе нашлось иное применение. Отшельника забили в колодки, так что при всём желании он не смог бы достать цепи. Особо следили, чтобы не было в цепке слабины, но и, чтобы не придушить пленника ненароком.

Мантир не сопротивлялся, лишь заметил словно между прочим:

– Кто-то обещал меня отпустить.

– Не было этого, – возразил Агор. – Я обещал сохранить тебе жизнь, и я её сохранил. Разве ты умер? Думается, что нет. А отпустить тебя на свободу? Этого я не обещал и не будет такого никогда.

Как ведомо всякому палачу, да и каторжнику тоже, колодки на смиряемых набивают трояким способом. На ноги – тогда колодник сидит на земле и не может двинуться. На руки – способ более мучительный, но некоторые ловкачи умеют от ручных колодок освободиться. И наконец, когда колодки набивают на шею – самый изуверский способ, не пытка даже, а медленная казнь. Мучимый может ходить, придерживая дьявольский инструмент руками, но не способен лечь, да и сесть толком деревянный воротник не позволит. Именно так и сковали отшельника, а цепь на этот раз закрепили на колодке там, где достать её было совершенно невозможно.

– Видишь, сколько трудностей ты мне доставил, – пожалился отец Агор. – Куда как проще было придушить тебя – и дело с концом. Но я обещал, и ты будешь жить. Придётся волочить тебя в княжий град. Но и там я не посажу тебя в подвал. Ты будешь прикован к стене в одном из покоев моей скромной кельи, чтобы я мог всякую минуту любоваться тобой. Ты будешь сидеть смирно, а вздумаешь орать или ругаться, то на этот случай существует кляп.

– Ты всегда был добр, – просипел Мантир перехваченным горлом.

Пленника привели в хижину, привязав вдобавок длинным ремнём, чтобы он не убрёл куда ненароком. Отец Агор выделил двух дружинников, которые должны были кормить и поить Мантира, поскольку сам он достать рта не мог. Надлежало также выносить поганую кадушку и особо следить, чтобы серебряная цепка не ослабла, но и не задавила отшельника.

Сам Агор вместе с остальными членами отряда отправился к заросшим озёрам, расстилавшимся примерно в двух днях пути.

Вода в заросших озёрах была буро-красной из-за множества гниющих трав. Берега заболотились, выход к воде покрывал плывун, колыхавшийся при каждом шаге. Чувствовалось, что под тонким слоем мха и переплётшихся трав находится живая вода, и плавают рыбы. Лишь в одном месте, где возле берега поднимался песчаный пригорок, к воде был удобный подход. Именно там, сухую почву испещрили следы. Следов было много и разных. Очевидно животные, которых немало водилось в окрестностях озёр, ходили к удобному спуску на водопой. Чаще всего на иловатом урезе воды отпечатывались копытца кабанов. И здесь же, причём не у самой воды, а чуть выше, среди кабаньих копанок чётко отпечаталась нога, удивительно похожая на человеческую, но вдвое шире, какой ни у одного человека не встретишь. Ступня глубоко впечаталась в разрыхлённую почву, так что удавалось разглядеть пять пальцев, один в один как у человека.

– Медведь, – заключил пожилой дружинник, увлекавшийся прежде охотой. – Только он может этакую ногу оставить. Вона, пятка какая, у других зверей такой не бывает.

Леснак склонился, пристально разглядывая след и, кажется, даже обнюхивая его.

– Это не медведь. Таких следов прежде мне не попадалось. Возможно, это вухур.

– Почему он не подошёл к воде? – спросил монах.

На этот раз леснак явно нюхал воду. Потом брезгливо сморщился и ответил:

– Потому что вода отравлена. Упаси вас лесные боги этой воды рукой касаться, а не то, чтобы пить. Рыбьей привады там понасыпано – у встреченного охотника с десятую долю столько не было.

– Где, в таком случае, заморная рыба?

– На лодках подплыли и сеткой всё выгребли.

На этот раз пришла очередь рыбоеда брезгливо морщиться, но он ничего не сказал.

– А этот след зачем? – продолжал допытываться отец Агор. – Видно же, что нарочно оставлен.

– Именно затем и оставлен, чтобы мы его заметили и пошли вдоль следов. Уводят нас, не хотят, чтобы мы куда не надо совались.

– Понятно… – протянул отец Агор, припомнив предостережение отшельника и судьбу прошлого отряда.. – Делимся здесь на две группы. – Ты, Ждан, – обратился он к бывшему охотнику, берёшь шестерых дружинников и идёшь по следам. Особо не геройствуйте, тропите след с опаской. Вухуры там будут ловушки ставить. Но тревожить их нужно постоянно, чтобы они не вздумали назад поворачивать. А я с остальными сунусь туда, где они не хотят нас видеть.

Отряд быстро разделился, Ждан повёл своих искать смерти, разбирая следы, так похожие на медвежьи, а Агор с двумя недолюдками и одним дружинником отправился вдоль заросшего берега на поиски переправы на остров, хорошо различимый, благодаря купе деревьев.

Прошли не так много, когда леснак указал, что в одном месте плывун примят и даже прорван. Значит, здесь ходили. Отрава до этого места не дотекла, и рыбоед первым ступил на проминающийся моховой ковёр. У самого края, где пышно разрослась осока, он осторожно сполз в свободную воду и без всплеска нырнул. Появился через минуту, шумно выдохнул и сказал:

– Там лодка притоплена. Попробую достать.

Второй раз возился гораздо дольше, зато вынырнул, держа в зубах конец грубой верёвки. Кинул его ждущему дружиннику, приказал:

– Тяните, только осторожно. Челнок не прочный, можно нос обломить.

Чтобы вытащить находку, пришлось впрячься в работу даже отцу Агору, но, в конце концов, склеенная из коры, лодчонка была вытащена на мох. Перевернув, вылили из неё грязную воду и ил, спустили разом полегчавшее судёнышко на воду и переползли в него. Вёсел в лодке не оказалось, но рыбоед улёгся на нос и принялся грести ладонями. Сразу стало понятно, что недаром у него между пальцами перепонки. Лодка побежала, как не у каждого с вёслами пойдёт.

Через две минуты причалили к острову и скрылись в кустах. Неподалёку на берегу сохло несколько перевёрнутых лодок. Сверху на них были набросаны охапки камыша, чтобы с того берега не было ничего видно.

Одну лодку спустили на воду. Она была и прочней и ходче той, на которой приплыли. Кроме того, в ней оказались две пары вёсел. Остальным лодкам дружинник споро пробил дно. Теперь, если успеть отчалить, можно не опасаться погони.

Крадучись, пошли вглубь острова. Домов и отсюда видно не было. Но не в норах же ютятся вухуры. Скорей всего, копают землянки. Высокий, сухой остров позволяет такое.

До посёлка, каким бы он ни был, четвёрка не дошла, поскольку встретилась с местным жителем.

Девчоночка с двумя пустыми бадейками в руках вприпрыжку спускалась к озеру. Сколько ей лет сказать бы не мог никто. Судя по росту – лет пять, но раз девочку отпускают одну по воду, значит, она уже большенькая. Кто их разберёт, это же вухурка, а не просто дитя.

Босые ножки с силой ударяли в землю, из-под пяток летел песок, и даже отсюда было видно, что таких ног у обычных детишек не сыщешь: велики да и косолапы. А в остальном – девочка, как девочка, несмотря на жару обряженная в пушистую шубку. И лишь когда вухурка подбежала совсем близко, стало ясно, что никакой шубки нет, а есть собственная шелковистая шёрстка.

– Хватай! – выдохнул Агор.

Леснак призрачной тенью скользнул наперерез девочке. Последовал мгновенный бросок, кадушки упали на землю, однако ни единый звук не сопровождал нападение. Как похититель умудрялся прятаться на открытом месте, оставалось его тайной, но через полминуты он появился на берегу и первым впрыгнул в лодку. Вторым был рыбоед, который сразу схватился за вёсла. Едва все четверо очутились в лодке, Дзз-э в несколько могучих гребков пересёк открытую воду, и лодка, притопив полосу высокой травы, ткнулась в плывун. Вёсла были брошены на мох, наподобие хилой гати, мокрый Агор переполз по ним на плотное место. Затем перебрался дружинник и леснак с пленницей на руках. Дзз-э задержался на полминуты, чтобы продырявить лодку и затопить её. Разумеется, плывун оказался смят и истоптан, так что лишь слепец мог не заметить место высадки. Но в посёлке ещё не хватились пропавшей девочки, и у похитителей было время уйти подальше.

Бежали молча, не особо заботясь, чтобы скрывать следы. Остановились через полчаса, когда отец Агор начал ощутимо задыхаться. Рыбоед, не бросивший свою острогу, забрал у леснака и его рогатину. Оружие охотника бросать нельзя, а доверить товарищу – можно. Леснак перехватил девочку поудобнее, и теперь держал её словно собственного ребёнка. Вухурка уже не вырывалась и не пыталась кричать, но смотрела зверёнышем, что у неё замечательно получалось.

– Кусается, – сообщил леснак, разглядывая укушенную руку.

– Сейчас рот ей заклею и ноги свяжу, – произнёс отец Агор.

– Не надо. У меня не сбежит, и кусаться я ей больше не позволю.

– Святой отец, – спросил дружинник. – А как же второй отряд? Ведь они там остались.

– Боюсь, они уже не вернутся, – ответил монах, – но они должны отвлечь на себя вухуров, чтобы погоня за нами не началась как можно дольше.

Видимо, Агор знал, кого выбирает себе в напарники, поскольку дружинник больше не интересовался судьбой товарищей.

От кельи отшельника до заросших озёр добирались два с лишним дня, а назад домчали за сутки. С точки зрения отца Агора в келье царил совершеннейший порядок. Отшельник с колодкой на шее сидел на цепи, караульщики отдыхали, маясь бездельем.

– Как дела, друг мой? – приветствовал Агор поверженного врага.

– Плохо. Вели своим приспешникам, чтобы кто-нибудь мне затылок почесал. Иссвербился, сил нет, а не достать.

Монах лишь усмехнулся в ответ, но Дзз-э склонился над пленником.

– Бр-р!.. Да у тебя полная башка вшей. Они тебя вусмерть заедят. Где только разжился таким богатством? Вроде, туда шли, ничего такого не было.

– Так это не я! Это вот он, гнида паршивая! – отшельник кивнул на одного из стражей.

– Ну-ка, подержи, – произнёс леснак, передавая вухурку напарнику. – Гляну я на эту заразу.

Из котомки леснак добыл кисет, насыпал в хозяйскую чашку едко пахнущего порошка, плеснул воды из корчаги, размешал пальцем и, ухватив дружинника за лохмы, принялся мазать ему голову.

– Ты чево, чучундра немытая? – закричал дружинник, тщетно пытаясь высвободиться. – Кто тебе, грязной твари, позволил человека хватать?!

– Кто из нас грязный? – прошипел леснак. – Ходил бы в баню чаще, не было бы вшей. Когда парился последний раз?

– Вошь тепло любит, а чистоты не боится, – отбрехивался дружинник.

– Вот и хорошо… – улыбка у леснака оказалась широкой, а зубы острыми. – Сейчас пойдёшь и будешь голову мыть в ручье ледяной водой, чтобы не было тепла твоим вшам.

– Ты чо, с глузду съехал?! – завопил служивый.

– Давай, давай! А я пока пленника помажу, а там и его помою холодной водицей.

– Надо ли на такое время терять? – спросил отец Агор.

– Не избавимся от насекомых, будем не ходом идти, а чесаться на каждом шагу, как свинья, когда её слепни заедают. Догонят нас по счёту три. Впрочем, этот чистюля может голову не мыть, всё равно воши передохнут. Только кожа у него с головы на третий день слезет вместе с волосами. Будет остаток дней плешивым красоваться.

Намазанный едкой мазью дружинник кинулся вон из хижины.

– Золы в очаге нагреби! – крикнул вслед леснак. – С золой волосы мыть способней!

Не обращая больше внимания на завшивевшего воина, леснак принялся замешивать новую порцию мази, рассуждая как бы про себя:

– Вошь да чесотка, бывало, целые армии изничтожали. А нам надо до княжьего града в целости дойти, чтобы вухуры нас не догнали, и ребёнка донести живым и здоровым.

Отец Агор согласно кивал головой, хотя ему очень не нравилось, что недолюди называют вухурку не зверёнышем, а ребёнком или девочкой, как только настоящих людей можно звать.

– Теперь тебя подлечим, – сказал леснак, направляясь с чашкой к отшельнику. – Ну-ка, пригни голову, сколько сможешь. – А потом я тебя тоже к ледяному ручью свожу.

Избавившись от паразитов,побежали по чащобе ходом, не останавливаясь ни на днёвки, ни для охоты. Вухурку леснак и рыбоед в очередь несли на руках, отшельник с оковами на шее поспешал что есть сил, понимая, что если догонят вухуры, то разбираться не станут, порешат всех. Единственное спасение – добраться к тракту; за пределы чащобы вухуры не выходили никогда.

Дорогу выбирал леснак, и его решение принималось всеми беспрекословно. Иной раз путь был не самый прямой, но ни разу путники не вмазались в болото, не забрели в непрохожее буреломье или частое мелколесье, где отшельник со своими колодками не сумел бы сделать и шага.

Единственное место, куда Агор велел непременно зайти, была заимка человека со странным именем Марцун. Леснак не знал, зачем это нужно, но согласно кивнул, тем более, что и сам хотел ещё раз поговорить с этим человеком.

Увы, лесная избушка оказалась пустой. Хозяин ушёл неведомо куда, оставив открытый дом и бросив всё хозяйство.

Зато Агор таким положением дел остался весьма доволен. Осмотрел дом, сунулся кой-куда и велел отправляться дальше.

Так или иначе, догнать бегущих вухуры не смогли, и отряд, потерявший больше половины своих членов, вышел в населённые места к тракту, ведущему в княжий град. В первом же попавшемся селе изъяли у мужиков лошадей и две повозки и задали такого драпаля, что никакие вухуры догнать не смогли бы, и Марцун, идущий пешком, остался далеко позади.

Княжий град широко раскинулся по берегу реки Дайновы, посады, слободки и пригороды встречались задолго до земляных валов, обозначавших город. Малый вал окружал терем с немногими пристройками, большой окружал весь город, за исключением предместий. На самом видном месте, на холме возвышался терем, слаженный из столетних сосен, в три разряда, да ещё с башенкой над тесовой крышей. Терем красовался гордо, окружённый дубовым тыном с воротами окованными железом. За этими воротами всякий мог полагать себя в безопасности.

Вухурку и связанного отшельника отец Агор передал молчаливой монастырской братии, обитавшей в доме неподалёку, но шаставшей по всем княжеским покоям.

Рыбоед и леснак терпеливо ждали обещанной награды.

– Ты первый, – отец Агор кивнул леснаку. – Идём.

По узкой лестнице они поднялись на самый верх, где в боковом крыле располагались хоромы, которые отец Агор называл своей скромной кельей. Там, в небольшом зальце они увидели прикованного отшельника. Колодки уже были сняты с многострадальной шеи, а серебряная цепь намертво приклёпана к крючьям, вбитым в стены.

Агор при виде поверженного врага, довольно заулыбался, а тот подарил его мстительным взглядом.

По переходу скрытому ткаными занавесями, прошли в княжьи покои, занимавшие два разряда из трёх. Лестницы здесь были широкими, с резными балясинами. На втором этаже располагался огромный камин, сложенный иноземными мастерами, в котором тлело несколько цельных брёвен. У огня грелось чуть не две дюжины гридней, которые с подозрением глянули на леснака, хотя и не умели отличить его от обычного человека, просто оборванного и заросшего диким волосом. Леснак, которому, прежде чем зайти в терем, пришлось оставить внизу свою рогатину, чувствовал себя неуютно среди чужой роскоши, но безропотно шёл за провожатым.

Спустились вниз. Широкие двери, ведущие на улицу, были заперты и охранялись двумя стражниками с бердышами. И вновь отец Агор свернул в неприметный боковой проход, закрытый потайной дверцей. За ней не было шёлковых занавесей и резных мраморных и деревянных болванов. Наклонная галерея вела в подвалы, стены которого были сложены не из брёвен, а из грубо обтёсанных гранитных валунов и плит столбца. По правую сторону тянулся ряд глухих дверей. Леснаку в голову не могло прийти, что он видит темницу, слишком уж велик был контраст с роскошью, царившей совсем рядом.

Коридор терялся во тьме, лишь у самого входа на стене коптел факел. Агор вынул его из кольца и пошёл, подсвечивая себе тусклым пламенем. Остановился около последней двери, отпер её хитроумным ключом. За деревянной дверью находилась вторая, не дверь даже, а стальная решётка. Там в непроглядной темноте скорчилась живая фигурка. За решёткой сидела девушка-лесначка.

Агор поднял засов, который можно было двинуть лишь снаружи.

– Вот твоя награда.

Леснак бросился к сидящей, желая помочь ей встать. Сзади громко клацнул запор.

– В чём дело? – потребовал леснак.

– Я запер решётку, чтобы пленница не сбежала, – любезно ответил отец Агор.

– Князь обещал отпустить её!

– Ошибаешься. Великий князь обещал отдать твою невесту тебе. Вот она. Можешь её забирать. А выпустить её на волю никто не обещал.

– Ты солгал!!!

Голос у леснаков обычно тонкий и тихий, иной раз с хрипотцой, но на этот раз он обратился в дребезжащий визг. Леснак ринулся на монаха, всем телом ударившись о решётку. Напрасный труд, с тем же успехом можно пытаться пробить каменную стену.

Отец Агор осуждающе покачал головой и прикрыл деревянную дверь, отрезав крик.

Через пятнадцать минут он точно также запер в соседней камере, где уже сидел молодой рыбоед, простодушного Дзз-э. Теперь оставалось дождаться, чтобы человек Марцун явился и сам угодил в расставленную на него ловушку.