Нала

Глава 1

Парень на колоде был из пекарских: мука въелась ему под ногти так, что не вытравить ни ночной страже, ни страху. Из городских кухонь только начинало тянуть луком и топлёным жиром, а он уже в третий раз объяснял, что шёл к девушке.

— Башмаки у тебя зашнурованы наспех. Обувался у неё или дома?

— У неё.

— Вот и хорошо. Мастер твой к полудню придёт и заплатит, а девушке я ничего не скажу. Что ты знаешь такого, за что я тебя сегодня отпущу?

Парень сглотнул и выдал, что мельник с Кривой улицы подмешивает в муку мел. Это знал весь нижний ярус, и мельник знал, что все знают.

— Посиди до мастера.

Перо Мирена скрипнуло и замерло.

— Записал. У булочницы сегодня с печёнкой, я с утра спрашивал.

— Печёнка у неё вчерашняя. А чуешь, откуда тянет? С Кожевенной. Там кашу на сале ставят.

— Далеко.

— Зато честно.

Дальше пошло как всегда. Вдова сдала жильца без квартального знака, возчик сдал соседа, который разбавляет брагу, старик-лудильщик долго вспоминал, кто в прошлом году продал ему краденый котёл. Вист выслушивал каждого до конца, задавал свой последний вопрос и никого не отпускал. Обрывки были дешёвые, и люди сами это понимали. Несли их, как на рынок несут битые яйца: авось покупатель не заглянет в корзину.

Вельдца привели шестым. Он шёл босиком, на полусогнутых, и ставил ногу только на середину плиты. У порога стражник толкнул его древком в спину. Вельдец не шагнул, а принял толчок плечом, качнулся и всё-таки поставил ступню посреди следующего камня.

Вист это отметил, как отмечал всё.

— Орс, — прочёл Мирен. — Вельдский. Приписки нет. Взят ночью на постоялом дворе у северных ворот. Под настилом.

— Сапоги верни. Пол тянет.

— Пальцы поджал, значит, всю ночь мёрз. Сапоги где сняли, во дворе или уже здесь?

— Здесь.

— Здесь и отдадут. А под настилом у тебя что, Орс?

Большой палец правой руки прошёлся по суставам левой, по каждому, как по чёткам.

— Бечёвка. Уронил.

Вист посмотрел на этот палец и спрашивать дальше не стал.

— Бечёвка так бечёвка. Мастер за тобой не придёт, у тебя его нет. К девятому колоколу тебя свяжут ещё с двумя и увезут, а сапоги останутся здесь. Ты это знаешь не хуже меня. Что ты знаешь такого, за что я тебя сегодня отпущу?

— Цена какая?

— Дверь. И сапоги.

— Плащ у одного. Чужой. С чужой меткой.

— У кого?

— Имя стоит скалу.

— Не стоит. Дальше.

— Возчик. С Хлебного конца. Двойное дно.

— С двойным дном весь тракт ездит. Дальше.

Орс молчал. Вист тоже молчал и смотрел ему на руки: тяжёлые, в дорожной гари, с толстым сломанным ногтем. Под колодой пальцы босых ног сжались, будто хотели в кулак. Мирен не скрипел. С Кожевенной тянуло кашей, и Вист подумал, что там её, наверное, уже снимают с огня.

— Баба есть. В охране. Караванной.

Вист ждал.

— Молодая. Двадцать лет назад видел. Такая же.

Перо у Мирена стояло над листом, и с него капнуло.

— Двадцать лет назад тебе было восемнадцать, а охранницы в дорожной пыли все на одно лицо.

— Не все. Близко видел. Тюки ей вязал. Тогда. И вчера.

Палец лежал на колене и не двигался.

— Где вчера?

— У Котелка. Кашу ела.

— Имя?

— Не знаю. Не спрашивал.

Палец не шевельнулся и теперь.

— Караван чей?

— Не знаю. Тюки знаю. Вязали на выход. Сегодня уходят. До вечера.

В любой другой день Вист положил бы это рядом с плащом и возчиком: такое рассказывают у костра под третью кружку. Но такие рассказы в Лоране не оставляли до завтра. Не отпустить вельдца значило не поверить ему, а раз не поверил, слух пойдёт в общую сводку, и там его прочтут дня через три, когда караван будет за перевалом. Отпустить значило поверить при писаре, своим словом. И тогда к вечеру нужна охранница, живая и настоящая. Иначе в книге до конца его службы будет стоять: отпущен вельдец без приписки за байку.

Мирен уже макал перо.

— Я ещё не сказал, Мирен.

Мирен покраснел до ушей и положил перо.

— Теперь пиши. Отпущен за сказанное. Сапоги вернуть.

Орс не встал. Он смотрел на Виста снизу, из-под лба, и Вист понимал, чего тот ждёт.

— Настил твой сегодня трогать не будут. Сегодня, Орс.

Вельдец долго выдохнул через нос, и лицо у него сразу стало деревянным.

— Считай, не было.

Стражник вывел его. Орс шёл к двери, как по льду, мимо каждого стыка.

Вист встал, подошёл к тазу и вымыл руки, хотя мыл их час назад. Рукава он и не опускал: они были закатаны ровно на два оборота, как всегда.

— Остальных пусть поднимают после колокола. Я быстро.

— А обедать?

— Обедать и иду. К Котелку.

Мирен посмотрел на окно, потом на Виста.

— Колокол ещё не бил.

— Не бил. Тебе чего принести?

— Горячего чего-нибудь. — Мирен помялся. — Корнелий... Это правда бывает, чтобы двадцать лет и такая же?

— Вот и узнаю.

За двенадцать лет, что Мирен сидел за этим столом, Вист ни разу не ходил обедать раньше колокола.

У Котелка пахло тем же, что Вист слышал с утра через окно допросной, — луком и топлёным жиром, только гуще: жир здесь был бараний, и поверх тянуло подгорелой ржаной коркой. До колокола в зале сидели одни возчики, которым скоро ехать, и было ещё не шумно. Вист выбрал стол у стены, откуда видны и стойка, и дверь, сел основательно и положил руки на столешницу.

Клеменс заметил его сразу. Вытер руки о фартук, потом ещё раз и только тогда пошёл, переваливаясь на больных коленях. По дороге он отодвинул табурет, который кто-то бросил у самого порога.

— Господин Вист... Рано нынче. Колокол не бил, а баранина у меня, знамо дело, только с вертела...

— С вертела и хорошо. Колено у вас опять к сырости, Тор. И мальчишка у очага новый, прежний был повыше. Сбежал?

— К обозникам. Вечерять к ним бегал, там и прикормили.

— Бывает. Несите баранину. И сядьте, посидим.

Клеменс сел на край лавки. Тряпку из рук он не выпустил.

— Вчера у вас кашу ела охранница с каравана, — сказал Вист. — Молодая. Один человек двадцать лет назад вязал ей тюки, вчера вязал снова и клянётся, что за это время она не постарела ни на день. Караван её сегодня уходит. Вот я и пришёл обедать до колокола.

Клеменс поднёс запястье к виску и потёр рубец, будто стирал с него сажу.

— Посудите сами, господин Вист... Через двор за девятидневку три каравана, при каждом бабы с железом, все в пыли, все на одно лицо. Которая кашу, которая похлёбку, которая одно пиво...

Все на одно лицо. Утром Вист сказал то же самое вельдцу, и тогда это звучало не лучше.

Разносчица поставила перед ним миску. Баранина лежала на репе, разваренной в кашицу, жир стекал в горячее, пар поднимался прямо в лицо. Вист не взял ложку.

— Ешьте, пока горячо. Кастрюля не врёт, сколько положишь, столько и булькает. Дрова нынче сырые, берёзу с тумана не просушишь, я поварёнку говорю, подкладывай, а он, стало быть...

Вист ждал и смотрел на его руки. Одна мяла тряпку, другая ушла в карман фартука, и под холстом пальцы перебирали монету.

— Сколько они вам должны?

— Кто?

— Караван.

Клеменс помолчал.

— Сорок шесть скалов. Постой и овёс.

— Отдадут, когда тронутся. Понимаю, Тор, я бы тоже ждал. — Вист отодвинул миску на палец от себя. — Только уйдут они с вашими деньгами или без, а я их всё равно найду. На тракте, за перевалом, где угодно. И там спросят, где они стояли и у кого ели, пока я их искал. Ели они у вас.

— Дык я разве прячу? Я похлёбку варю. Кто ест, тот ест...

Тряпка пошла по столу, по чистому, у самой миски, у самых рук Виста. За соседним столом двое возчиков перестали жевать. Скажи он одно слово громче, и к тому часу, как он дойдёт до стоянок, на каждой будут знать, что канцелярия ищет бабу, которая не стареет. Каждая фраза про берёзовые дрова стоила каравану лишних шагов по тракту, а Висту — строки в книге.

— Я вам, Тор, день портить не хочу. Но если к колоколу я не буду знать, где она стоит, к вечеру я закрою Котелок и перепишу всех, кто у вас ел и спал. Возчиков тоже. И двор посмотрим, и подвал, раз уж придём.

Тряпка остановилась.

Клеменс смотрел в миску.

— Нала. Северный караван, четыре фуры. Стоят в боковом кармане, за складом с сушёными плодами. В ушах железо, кольца простые. Не спутаете.

— Запрягают?

— С утра. К третьему колоколу хотели выйти.

— Спасибо, Тор.

— Только не у меня, господин Вист. И не говорите, от кого.

— От вельдца. Вы мне баранину подали, больше ничего.

Вист встал. Жир в миске побелел по краю, репа осела. Он положил рядом монету.

— Это заверните моему писарю. Горячим не донесу, так хоть сытно.

Клеменс кивнул, не то ему, не то монете. От двери Вист оглянулся: трактирщик перебрался к стойке, сел там на лавку и тёр тряпкой сухое пятно на стойке, где ничего не натекло.

Широкий Тракт в этот час весь стоял в солнце: от белых плит било в глаза, с жёлтых крыш било сверху. Из лавок тянуло жжёным сахаром и печёным солнечником, сладко, до приторности. После бараньего жира у Котелка Висту от этого запаха стало нехорошо. На углу у склада он взял двух стражников из обхода. Те ни о чём не спросили.

Карман за складом с сушёными плодами оказался тесным. Мостили его тем же белым камнем, только здесь камень затоптали до серого. Четыре фуры стояли увязанные, вьючники переступали в упряжи, а у стены уже ждал уборщик с ведром: смыть за ними, когда уйдут. Караван собрался. Не хватало одного человека.

У задней фуры на мостовой было её место: скатанное одеяло, седельная сумка и миска с кашей, подёрнутой по краю жиром. Ложка торчала в каше стоймя.

На задке фуры сидел сухой сутулый старик в сером суконном подряснике и считал тюки, шевеля губами. Ночью его взял караул у Южных ворот за мелкую кражу, к утру отпустили, и вот он опять сидел при караване. Пальцы у него были в чернилах, большой палец правой руки распух в суставе и не гнулся.

— Тюки у вас увязаны, а вы всё считаете. Не сходится?

Старик поднял голову. Левая бровь сидела у него выше правой, и казалось, что он всему заранее не верит.

— Сходится. Караван при бумагах. Всё по описи.

— Не сомневаюсь. Я не за тюками. Мне нужна Нала.

Старик сжал губы в нитку и повёл подбородком на одеяло.

— Это я вижу. А сама она где?

Подбородок снова ушёл к одеялу.

— Ушла. За расчётом.

И провёл большим пальцем по левой брови, от переносицы к виску.

Вист посмотрел на миску. За расчётом не уходят от горячей каши, не доев. Уходят, когда кто-то прибежал с вестью. Он вспомнил двух возчиков у Котелка, которые перестали жевать.

От передней фуры подошёл старшой, широкий, в пыльном плаще.

— Нам к третьему колоколу в ворота. Гед, что тут?

— Ничего, — сказал Гед. — Запишите: караван при бумагах.

— Запишем, — сказал Вист. — Приписка у вас есть, Гед?

Гед молчал.

— Нет, значит. Вещи она оставила, стало быть, вернётся. Куда, вы знаете. Когда, тоже знаете. Скажите мне, и сидите на своей фуре дальше.

— Караван при бумагах.

Дорог было две, и обе плохие. Уйти, как пришёл, и ждать у ворот бумагу на досмотр, которую напишут к вечеру, если вообще напишут. Или взять старика сейчас, без всякой бумаги, и тогда к её возвращению здесь не останется ни одного, кто промолчит. Она узнает. Но она узнает и так: возчики у Котелка уже знают.

— Забирайте, — сказал Вист стражникам. — Аккуратно.

Гед слез с фуры сам. Ступил на мостовую боком, враскоряку, мимо стыков. Второй такой за день. Первый стражник взял его за локоть, и тут Гед вывернулся, вцепился левой рукой в спицу колеса, а правой прижал к груди подкладку подрясника, словно под ней было сердце.

— Не пойду. Без бумаги не пойду. Где бумага?

Второй стражник перехватил руку у спицы и рванул. В плече у Геда глухо щёлкнуло, как сустав на колоде у отца, и рука повисла из рукава длинная, неправильная. Гед не закричал. Сипло выдохнул своё «э-э» и осел на камни.

Вист шагнул и встал так, что стражник попятился.

— Я сказал, аккуратно.

— Так он же держался, господин...

— Держался. Старик с чернилами под ногтями. Держался.

Он наклонился и поправил Геду сбившийся ворот. Потом посмотрел на плечо, как отец смотрел на лопатку, прежде чем взяться за нож. Вставить её можно было прямо здесь, за три вздоха. Здесь он этого делать не стал.

— Руку не трогать. Поднимите под здоровую и ведите к моей двери. Шагом.

Старшой так и стоял у колеса.

— А нам как?

— А вам к третьему колоколу в ворота, как собирались. Если соберётесь.

Старшой посмотрел на скатанное одеяло, потом на Виста и ничего не ответил.

Гед шёл между стражниками, левая рука висела вдоль бока плетью, и он не наступал на стыки. Вист пошёл следом. Кашу в миске он оставил: чужая.

Узелок из Котелка Вист, войдя, положил на край Миренова стола, поверх стопки листов. Мирен развязал тряпицу, съел свою половину в три укуса, пока стражник усаживал Геда, а вторую завернул обратно и подвинул к краю. Баранина давно остыла, жир схватился на ней белой коркой, но в палате всё равно пахло ею, а не чернилами.

— Я вам оставил. Холодное уже.

— Потом.

Вист вымыл руки, вытер их насухо и повесил полотенце на крюк. Гед сидел на колоде. От него несло улицей, потом и дорожной пылью, засохшей на подряснике белёсыми разводами. Левая рука лежала на колене ладонью вверх, будто её положил туда кто-то другой. Правой он держался за подкладку на груди. На вороте было семь пуговиц, одной не хватало.

— Гед, — прочёл Мирен. — Приписки нет. Ночью взят у Южных ворот, утром отпущен.

— Утром отпустили, к обеду опять тут. Два раза за день, Гед, это много даже для писаря. Плечо, как у колеса вывернули, так и не отпускает?

— Караван при бумагах. Запишите.

— Мирен, не пиши.

Мирен положил перо и сложил руки на столе.

— Давайте я расскажу, как у нас заведено, — сказал Вист. — К девятому колоколу тех, за кого не пришёл мастер, связывают по трое и увозят. За вами мастер не придёт. Караван, может, и при бумагах, а вы при нём нет. Утром на этой колоде сидел один вельдец. Сказал мне нужное и ушёл в своих сапогах. Скажете и вы, и тоже уйдёте, держать вас мне незачем. Куда ушла Нала и когда её ждать?

Гед сжал губы в нитку и повёл подбородком к окну.

— Это я видел. Словами, Гед.

— Возчик с Рыбного ряда. Бочки. Под селёдкой соль без пломбы. Запишите.

— Дальше.

— Погонщики. Двое. Беглые. Спят у красильщиков в сарае.

— Дальше.

— Склад за мостом. Три тюка. Бечёвка резана свежая.

— Вы мне, Гед, до вечера весь тракт продадите, а про кашу так и не скажете. Каша недоеденная, ложка стоит. От горячей каши за расчётом не ходят. Кто-то прибежал и сказал. Кто?

Большой палец правой руки оторвался от подкладки и прошёл по левой брови, от переносицы к виску.

— Не видел.

Вист не ответил. Он смотрел Геду на руки: на правую, которая снова легла на грудь, и на левую, которая лежала на колене и уже синела у ногтей. Мирен не шевелился. Стражник у двери перехватил древко, и железо стукнуло о камень. Гед вздрогнул всем телом, плечо ответило ему, и он зажмурился.

— Лекарь будет к вечеру, — сказал Вист. — К вечеру мясо вокруг сустава сведёт, тянуть придётся вдвоём, и рука потом год не поднимется выше пояса. А сейчас я вставлю сам. Меня отец учил, на бараньих лопатках. Ну-ка.

Он встал, обошёл стол и переступил свинцовую черту. Стражник даже не шевельнулся. Вист взял левую руку Геда за локоть и за запястье, где старый рубец был содран до сукровицы, и повёл её вбок и вверх, медленно, как ведут дверь на тугих петлях.

Гед выдохнул своё «э-э» и замолчал.

— Вот здесь она и встаёт. Ещё на палец. — Вист держал. — Когда, решайте сами. Я подержу, мне не к спеху.

— Пусти...

— Отпущу, я же обещал. Куда она ушла?

— Э-э... рука.

— Чья?

Подбородок дёрнулся к окну.

— Левая. Позавчера. На перевале. Ножом, от локтя вот досюда. До кости.

— Кто шил?

— Я. Дратвой. Э-э... семь стежков. Вечером шил.

— Дальше.

— Утром нитки. В одеяле. Кожа розовая. Как не было. — Правая рука вцепилась в подкладку и к брови не пошла. — Запишите. Слово в слово запишите.

— Мирен, пиши.

Перо заскрипело. Вист довёл руку на оставшийся палец. В плече глухо стукнуло, будто кто-то постучал изнутри в дверь, и Гед обмяк на колоде, мокрый и серый.

— Вот и всё. Пошевелите пальцами. Хорошо. Где её ждать?

— Одеяло для вас. — Подбородок повёл к северной стене. — Ворота. До темноты.

Вист вернулся за стол и сел. Позавчера, на перевале, дратва, семь стежков: такое не рассказывают у костра под третью кружку, такое проверяют, закатав человеку рукав. Только проверять надо сегодня. Бумагу на досмотр напишут к вечеру и прочтут завтра, а к вечеру Нала будет за воротами. Взять её без бумаги значило взять по слову старика, купленному его же плечом. И в книге это слово будет стоять рядом с именем Виста.

— Бегом к Северным, — сказал он стражнику. — Старшему караула от меня. Охранница, железо в ушах, левая рука от локтя. Брать сразу. Живую и целую, насколько получится. К Южным пошли второго.

— А бумага, господин?

— Бумага потом. Иди.

Стражник ушёл. Мирен поднял голову.

— Как писать? Основание какое?

— Пиши: взята по моему слову. И колокол поставь. Гед отпущен за сказанное.

Гед поднялся, придерживая левую руку правой. У двери он обернулся.

— Не говорите. От кого.

— Скажу, от вельдца. Их у меня сегодня много.

Гед пошёл боком, мимо стыков, и за решёткой его шаги скоро стихли.

Вист встал к тазу и вымыл руки второй раз, долго, до запястий. Мирен смотрел на узелок.

— Поедите?

Жир на баранине лежал белый и плотный, как в брошенной миске у Котелка.

— Вечером, Мирен. Посидим ещё.

К вечеру палата опустела. Дневных узников увели к девятому колоколу, Мирен дописывал лист за Геда, и узелок с бараниной так и лежал на краю его стола. Лязгнула решётка. Мирен поднял голову и отложил лист недописанным.

Её ввели двое с Северных ворот. У одного был срезан ремень, у другого под глазом наливался синяк. Нала шла сама, невысокая, сухая, в дорожной пыли по колено. Губа у неё была разбита, на скуле темнела ссадина, левую руку она держала под правой. Железо в ушах звенело на каждом шаге, и в пустой палате его было слышнее шагов.

— Дралась, господин. Двоих уронила, пока взяли.

— Вижу. Нож где?

Стражник положил нож в ножнах на край стола.

— Железо из ушей снимать?

— Оставь.

Нала села на колоду сама, толчка не дождалась. Взгляд её прошёл по решётке, по окнам, по двум засовам за спиной Виста и вернулся к нему.

— Корнелий... — Мирен понизил голос. — Бумага на неё будет только утром. Ночной придёт после колокола. Может, её до утра вниз? И вы бы поели.

Вист посмотрел на ссадину, на разбитую губу. Всё это говорило только о том, что она дралась, а дерётся каждый, у кого есть нож. Рана, дратва, семь стежков оставались пока словами старика в Миреновой книге. Отправить её вниз значило отдать ночному охранницу, взятую по слову Виста без бумаги, а ей самой отдать целую ночь. За ночь человек успевает решить, что будет говорить.

— Потом поем.

Он вымыл руки, вытер их и обошёл стол. Пуговиц на её куртке не было, одна шнуровка, затянутая до горла, и ворот сбился набок. Вист протянул руку поправить.

Нала отдёрнула голову, быстро и далеко. Древко у двери ударило в камень.

Вист опустил руку.

— Как хотите.

Он вернулся на своё место, сел основательно и положил ладони на стол. Их разделяли три локтя и свинцовая черта.

— Губа у вас разбита, а каша ваша так и осталась на стоянке. С утра ничего не ели?

— Не дали.

— Поедим ещё. Сперва посидим.

Мирен взял перо и не макнул его. Вист смотрел на её руки: длинные кисти, сухая кожа, левая всё так же под правой.

— Сколько вам лет, Нала?

Она подняла правую руку к уху и тронула кольцо. Железо тихо звякнуло.