На круги своя

Глава 1

Пронизывающий ветер срывал с верхушек снежных дюн льдинки и хлестал по лицу Прокопия Саввича.

Втягивая дым махорки, он смотрел, как городничий с помощником переворачивают мертвеца. Сам того не заметив, попятился назад. То ли от скрипа снега, то ли от увиденного по его спине пробежал холодок.

— Окоченел давно.

Услышав городничего, он перекрестился. Шапку снял, но быстро надел ее обратно на голову. Холодно.

Прокопий отвернулся в сторону, где над лесом за полями зарождался новый день, окрашивая розовым привычную черно-белую жизнь этого края.

Шмыгая носом, он старался прогнать навязчивую мысль. С тех пор, как всем домашним стали сниться похожие кошмары, тревога совсем не отпускала.

Найти покойника накануне столетки — это точно не к добру.

Старик вздрогнул, когда подошел городничий.

— Стало быть, тут и лежал? — спросил он, выдыхая пар.

— Так и лежал, — ответил Прокопий Саввич, кивая.

— Не встречали никого? Может, попутчик при нем был?

— Не видал. Как и говорил, Викентия Андреевича отвез, он меня к вам и послал. Велел сообщить о находке и показать место. А больше-то никого и не было.

— Не сам же Прошка тут катался. Ну, будет. Помоги-ка нам его на сани поднять. В холодную отвезем.

— На моих санях? — возразил Прокопий.

— А коня его ты словишь?

Прокопий посмотрел на следы, уходящие в поле.

— Дык где ж ее теперь сыщешь? Вы же, господин городничий, сами видите, нечистое тут приключилось. Если конь так понес, что из упряжи вырвался, дуга треснула, постромки оборваны.

— Ты мне эти разговоры брось. Не желаю я слушать про столетки да суеверия ваши.

***

Среди окрашенных в черный цвет домов, нависающих над узкой улицей так, что почти касались над головой козырьками, шел молодой человек. Он резко выделялся из окружающей его толпы. Высокий, худощавый, на вид около тридцати пяти лет. Одет он был не по-здешнему. Вместо привычных для местных полушубков он был одет в темное пальто из добротного сукна с меховым воротником. Каракулевая шапка, тонкие кожаные перчатки и обувь также выдавали в нем человека, который, собираясь в путешествие, абсолютно не знал, с чем столкнется на севере.

Наблюдая за ним, двенадцатилетний Савка, наморщив нос, думал, кто этот щеголь и как можно с него поживиться.

Сплюнув под ноги, он толкнул младшего брата.

— Яшка, не зевай, чистоплюя упустим.

Тот спохватился и засеменил за братом, протискиваясь сквозь толпу.

— Вам гостиницу надобно? — спросил Савка, обогнав мужчину.

Мужчина остановился, едва не наступив на мальца, выросшего будто из-под утоптанного снега.

Окинув его взглядом, он спросил:

— И с чего ты решил, что мне требуется гостиница?

— Видно же, что приезжий. Вот и подумал помочь. Город-то у нас непростой.

— Это я уже успел заметить. Долго брожу и никак не найду, где остановиться. Надо полагать, помощь твоя не безвозмездна?

— Батя говорит: время денег стоит.

— Что ж, справедливо. Веди.

Савка еще раз глянул на приезжего, проверяя, не передумал ли тот платить, и повел мужчину завитками узких темных улиц.

Яшка шел позади, не упуская брата из виду. Чуть что — приведет помощь.

Савка с «щеглом» вышли через ворота и стали подниматься к гостинице.

Несмотря на черный цвет, крыша и фасад здания были украшены резьбой. По коньку бежала острая гряда, напоминая спину дракона, который, поблескивая круглыми глазами-окнами во флигелях, следил за городом.

Добравшись до гостиницы, Савка, запыхавшись, оперся о перила и вопросительно посмотрел на незнакомца.

— Я свое сделал, — Сказал Савка

Тот взглянул на него.

— Постучи да позови кого-нибудь. Я ведь еще не внутри.

Савка поднялся на крыльцо и несколько раз ударил кулаком в дверь. Спустя время лязгнул засов, и дверь приоткрылась.

— Савелий? Ты чего тут забыл?

— Я вам постояльца привел.

Дверь распахнулась шире, и наружу шагнул высокий плечистый громила. Глянул на пришедшего, но не успел открыть рот, как тот неожиданно спросил:

— Могу я войти внутрь?

— Да чего ж нет? Проходите.

Мужчина привычным жестом поправил пальто, стряхнул с шапки снег и, кивнув мальчишке, кинул ему монету. После чего быстро прошел внутрь.

Савка ловко поймал заработанное и тут же сжал кулак.

— Кыш отсюда. Мамка уже, поди, дома вас обоих потеряла, — сказал ему дворовой.

— Да ладно тебе, Еремей. Дай чего-нибудь от поварихи. Пирожок, может, выпросишь для нас?

— Ты свое получил сполна. Беги домой, радуйся.

Только сейчас, заметив хитрый прищур Еремея, Савка разжал ладонь и, глянув на монету, ахнул.

На варежке лежал новенький полтинник.

Дворовой, который ловким глазом понял, сколько летит в руку мальцу, подмигнул ему.

— Давай, давай, беги. На рынок еще успеешь. Мамке не скажу.

— Спасибо, Еремей!

Бросил Савка уже через плечо.

Сбегая по ступеням, он аккуратно спрятал монету во внутренний карман и побежал вниз по склону к ждущему его брату.

Бегущий вниз по склону Савка перебирал в мыслях, что они с братом купят первым делом, как только доберутся до рынка, и не заметил, как нога поехала на укатанном снегу.

Он плюхнулся на бок и, открыв рот, словно рыба, проехал вниз добрых десять шагов.

Поднявшись, даже не стал отряхиваться и со всех ног помчался дальше. Яшка, завидев брата, уже бежал ему навстречу.

— Заплатил?

— Еще как!

— Неужто десять копеек? — радостно воскликнул Яшка.

— Полтинник!

— Врешь!

— Сам смотри!

Савка сунул руку в карман.

И вся радость мигом исчезла с его лица.

Карман был пуст.

— Нету… — только и смог выдавить он.

— Не прикидывайся, Савка. Показывай.

Тот лихорадочно начал расстегивать пуговицы и ощупывать полушубок изнутри. Потом проверил другой карман. Прощупал шарф. Потряс обе рукавицы. Ничего.

— Потерял? — недоверчиво спросил Яшка.

— Я же упал! Там он! На дороге лежит! Бежим, пока не стемнело!

Они быстро нашли место, где Савка упал, и даже след, который он оставил, проехав вниз по склону. Но монеты нигде не было.

Братья до самой темноты рылись в снегу замерзшими руками, но так ничего и не нашли.

— Пойдем домой, — разочарованно сказал Савка младшему брату.

Уходя, он оглянулся на гостиницу, в которой уже зажгли огни. Она все так же наблюдала за ними с вершины холма.

***

Войдя внутрь, гость остановился и огляделся.

После темных улиц, черных домов и заколоченных досками узких проходов гостиница оказалась совершенно не похожей на окружающий мир.

Дорогая мебель отражала свет ламп и бронзовых светильников. По стенам, отделанным дубовыми панелями, висели картины в резных рамах. Полы укрывали ковры. Все вокруг было вычищено и натерто до блеска.

Гость негромко присвистнул.

— Умеет удивить Север.

Гордо вытянувшийся Еремей пробасил:

— Это все хозяина рук и ума дело. Да и праотцов его тоже. Из поколения в поколение тут строилось.

— Вас как величать?

— Лаврентий Аввадонович Крафтовский. Журналист и писатель. Держу путь к северным приискам. Надеюсь восстановить силы в ваших краях и провести здесь несколько дней.

— Лаврентий Кра… — запнулся громила.

На губах гостя мелькнула улыбка.

— Лаврентий Аввадонович Крафтовский. Запомните?

— Теперь запомню. Вы пока обождите здесь. Присядьте к камину. Я сообщу управляющему и мигом вернусь.

Лаврентий Аввадонович кивнул и опустился в кресло возле камина, задумчиво наблюдая за огнем.

Еремей вернулся спустя несколько минут.

— Прошу вас пройти в кабинет. Викентий Андреевич уже ожидает.

***

Кабинет управляющего был заметно скромнее самой гостиницы. Несмотря на дорогую отделку, в нем чувствовалась почти аскетическая сдержанность.

— Викентий Андреевич. Управляющий гостиницей.

— Здравствуйте, Лаврентий Аввадонович.

Крафтовский пожал протянутую руку, но садиться не спешил.

— Скажите, а вы всегда принимаете у себя новых гостей?

— Простите?

— Новых людей. Путешественников. Случайных проезжих.

Викентий слегка прищурился, словно пытаясь понять, к чему ведет собеседник.

— Нет, конечно же нет.

— Вот как?

— Просто мне доложили, что вы достопочтенный журналист и писатель. А я, признаться, питаю большую страсть к книгам и захотел познакомиться лично.

Крафтовский улыбнулся.

— Весьма польщен.

— Прошу, присаживайтесь ближе к огню. Дорога в наши края редко бывает легкой.

Тот опустился в кресло и обвел взглядом кабинет.

— Признаться, я ожидал увидеть многое. Но не это.

— Что именно?

Он слегка развел руками.

— После увиденного на улицах я чувствую себя почти как в Лондоне.

Управляющий невольно расправил плечи, но почти сразу вернул себе привычный сдержанный вид.

— Мы стараемся поддерживать определенный уровень. Даже здесь, на краю света, человек должен оставаться человеком. Иначе вокруг слишком быстро начинает воцаряться дикость.

— Да, вы совершенно правы.

Крафтовский задумчиво улыбнулся.

— Этого правила я придерживаюсь уже очень давно.

— Какого именно?

— Сохранять человеческий облик.

Несколько мгновений он смотрел в огонь, а затем негромко рассмеялся.

— Поверьте, это бывает важнее, чем принято думать.

Викентий растерялся и, не найдя что сказать, предложил:

— Могу я вам что-нибудь предложить? Поужинаете? Чай? Кофе?

— Нет, благодарю вас.

— Значит, вы действительно прибыли писать о нашем крае?

— Именно так. Артель золотопромышленников поручила мне подготовить материал о приисках, людях, которые там работают, и о самом пути на Север.

— Тогда вам предстоит немало увидеть.

— Уже увидел.

— И должен признать, ваш город довольно необычен, а гостиница впечатлила настолько, что я непременно упомяну ее в своей статье. Многие путешественники были бы рады узнать о таком месте.

— Это приятно слышать. Я… мы стараемся изо всех сил, чтобы гости были довольны.

— Я говорю совершенно искренне.

— Уверен, хозяин города… простите… хозяин гостиницы будет весьма признателен за подобный отзыв.

Крафтовский слегка приподнял бровь.

— Хозяин города?

Викентий кашлянул.

— Оговорился.

— А я уже решил, что разговариваю с хозяином гостиницы.

На одно короткое мгновение глаза управляющего вспыхнули. Он поправил и без того ровно лежащую стопку бумаг.

— Нет, — он отвел взгляд. — Я управляющий.

— Хозяин последние дни нездоров…

Викентий замолчал.

— Вот как. Возраст?

— Да… простите. Не мне об этом говорить.

— Уверен, он будет рад познакомиться с вами, когда ему станет лучше.

— В таком случае я непременно окажу ему это удовольствие. И знаете, я уверен, что после него гостиница обязательно должна перейти к вам. Вы так много сделали, бьюсь об заклад, любой человек в городе это подтвердит.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Только дрова в камине потрескивали.

Викентий отвел взгляд.

— Если пожелаете, завтра я лично покажу вам город, — сказал он, возвращаясь к прежнему тону.

— Буду весьма признателен.

— Тогда после завтрака распоряжусь приготовить сани.

— Прекрасно.

Крафтовский поднялся с кресла.

Викентий тоже встал.

— Ваш багаж?

— Прибудет завтра с помощником.

Тот кивнул.

— В таком случае Еремей проводит вас в комнату.

— Благодарю.

Они обменялись рукопожатием. Спустя минуту дверь кабинета закрылась за спиной Крафтовского.

***

Единственная лампа под потолком покойницкой тускло освещала обшарпанные стены помещения.

Городничий Григорий Чернов бывал здесь не раз. Осмотр покойников был для него рутиной, как разбор жалоб или написание отчетов. Но сейчас он с трудно скрываемым беспокойством смотрел на четыре деревянные лавки, на которых под серой мешковиной лежали тела.

Чернов переводил глаза с одного тела на другое.

— Четыре?

— Да, господин городничий, — ответил сторож, переминаясь с ноги на ногу.

— За доктором послали?

— Да-да, конечно, с минуты на минуту должен прибыть.

Старик замялся.

— Можно мне в сторожку? По нужде надо.

Чернов поднял на него глаза.

Страхом от старика несло сильнее, чем холодом от покойников. Уже весь город им пропитался. Стоило кому-нибудь вспомнить про столетку, как начинались шепотки, кресты и нелепые суеверия, от которых его воротило.

— Пшел вон, — сквозь зубы бросил Чернов.

Сторожу не потребовалось повторять дважды. Он так поспешил к выходу, что плечом ударился о дверной косяк.

Охнув, выскочил наружу, впустив вместе с собой порыв ледяного воздуха, от которого лампа начала покачиваться, и желтый свет заплясал по стенам.

Дверь захлопнулась.

Чернов остался один. Достав из-за пазухи фляжку, он отошел в тень подальше от окна и сделал несколько глотков.

Поморщился. Горло обожгло. По телу побежала очередная порция тепла.

Вдруг пол под ногами слегка завибрировал. Лампа качнулась, свет заплясал по мешковине. Из глубины земли донесся короткий глухой гул.

— Опять... — тихо выругался он и сделал еще несколько глотков.

Шмыгнув носом, он спрятал фляжку обратно, потер ладонями лицо и принялся мерить шагами покойницкую, дожидаясь доктора и стараясь не замечать скрип деревянных половиц.

Четыре за день, — думал он. — Это больше, чем за последние пять месяцев.

Войдя в покойницкую, доктор стряхнул с тяжелой дорожной шубы, крытой сукном, снег и, сняв ее, повесил на один из крюков.

— Добрый вечер, Григорий Семенович.

— Здравствуйте, Арсений Николаевич.

Городничий пожал протянутую руку.

Доктор подошел к стене, снял с крюка фартук, надел его и протянул второй Чернову. Тот жестом отказался.

— Ну что ж, начнем? — предложил доктор.

— Да, пожалуй. Ну что скажете?

— Кроме того, что все они умерли? — усмехнулся доктор.

Он подошел к первому столу и снял мешковину.

Мужчина лежал в рубахе и кальсонах. Чернов сразу узнал возницу, которого сам привез утром.

Остальных он тоже знал. В небольшом городе все были на виду.

— Из предположений — все умерли от сердца. Ран на телах нет. Выглядят так, будто умерли во сне.

— Вот только возница точно не спал бы в телеге, — запротестовал Чернов.

— Ну почему же? Мог и уснуть. Но вы правы, в мороз и в ночной дороге такой опытный, как Прошка, не стал бы.

— Остальные тоже? Без повреждений?

— Осмотрел лично каждого. Ничего нет.

— А это что?

Чернов указал пальцем на шею женщины. На белой коже виднелся небольшой красноватый след.

— Будто комар укусил.

— Да, видел. Могла серьгой уколоться. Или когда шила.

— Все разного возраста и в один день умерли от сердца во сне?

— Со слов мужа Сорокиной, ее нашли в гостиной, распростертой на полу. Дочь услышала шум, нашла матушку и позвала на помощь. Когда прибыл, толпа зевак уже была вокруг дома. Все знали, что утром умер Прошка. Потом главный конюх. Люди шептались о столетке.

— Люди всегда шепчутся о чем ни попадя. Им только повод дай.

— Согласен.

Арсений Николаевич задумчиво потер подбородок.

— Отравить их могли?

— Хм… Может и могли. Только от большинства известных мне ядов люди умирают тяжело. В муках. А тут…

Он обвел взглядом покойников.

— Будто просто уснули.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась.

На пороге появился запыхавшийся мужик.

— Арсений Николаевич…

Доктор обернулся.

— Что?

Мужик снял шапку.

— Еще один.

***

Утреннее солнце уже поднялось над горизонтом. Сквозь круглое окно в покои хозяина проникал свет и освещал его сморщенное лицо.

Старик сидел в кресле с большими деревянными колесами. На коленях лежал медвежий мех. Пальцами правой руки он водил по резным узорам подлокотника.

Глаза его, несмотря на возраст, были ясными. Цепкий взгляд не отрываясь смотрел на черное пятно внизу среди белоснежных полей.

Его город.

Поблескивая черными крышами, он выглядел как свежее нефтяное пятно на снегу.

Вся его жизнь. Все, что он построил своими руками практически на пустыре.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войди, — ответил старик, не поворачивая головы.

— Савватий Прокофьевич, можно?

— Входи, Викентий.

Управляющий вошел в комнату и, когда старик жестом указал ему на кресло рядом, сел.

Некоторое время они молчали.

— Знаешь, Викентий… как из руин я поднимал этот город? Сколько Вороновых родил и новых фамилий?

— Да, знаю.

— Ты из Воронцовых. Твоя бабка, моя сестра, вышла замуж за приезжего. Я дал им такую фамилию. Они были первые. А сколько сейчас?

Старик усмехнулся.

— Целый птичий город. Не считая цветных фамилий. Те уже седьмая вода на киселе.

Он перевел взгляд на город.

— А я… старый ворон. Привязан к этому креслу в своем родовом гнезде. Скоро мне лететь. Но я еще хочу пожить. Не вижу пока кому оставить все дела.

Викентий молча кивнул. Затем достал из кармана платок и промокнул лоб.

— Может, поделить обязанности? Кто-то гостиницей будет заниматься, кто-то городом управлять. Кто-то внешними делами, как сейчас…

— Я давал тебе слово?

По спине Викентия пробежал холодок.

— Нет. Простите.

— Вот и помолчи.

В комнате снова воцарилась тишина.

— Ты вот столько лет мне служишь и живешь в этом городе, а до сих пор ничего не понимаешь.

Старик снова посмотрел в окно.

— Это особенное место. Оно дает нам все, что мы имеем. Эта земля кормит нас. Мы растем на ней.

Он помолчал.

— Думаешь, я не знаю, что ты мечтаешь стать хозяином гостиницы, продать ее какому-нибудь хлыщу из Петербурга, с которым учился в институте, и улизнуть из города?

Викентий вздрогнул.

— Только ты забыл, кто оплатил тебе эту учебу.

Викентий сглотнул и оттянул воротник рубашки. По носу скатилась капля пота и упала на брюки.

— Докладывай. С чем пришел?

Викентий откашлялся.

— В городе все спокойно. Патрули на местах. Новых людей, кроме журналиста, не прибывало.

Старик поднял руку.

Викентий замолчал.

— Выяснил, что ему нужно?

— Да. Пишет статью для артели золотодобытчиков. Сказал, что хочет написать и о городе. Гостиницей остался очень доволен. Я предложил показать ему наши места.

— Покажешь.

Старик кивнул.

— Пусть смотрит. Пусть пишет.

Губы Воронова дрогнули в слабой усмешке.

— В конечном итоге здесь я решаю, кто и когда покинет город.

Он перевел взгляд на Викентия.

— Дальше.

— За день пять смертей.

Старик медленно сжал челюсти.

— Кто?

— Ваша двоюродная племянница, Ольга Сорокина.

Воронов кивнул.

— Главный конюх Епифан. И несколько цветных.

— Кто?!

Старик неожиданно рявкнул так громко, что Викентий вздрогнул.

Подавшись вперед и опираясь на подлокотники кресла, он вдруг стал похож на старого ворона, готового ударить клювом.

— Краснов Прошка. Извозчик и посыльный.

Старик молчал.

— Серова Катерина. Дочь одного из дозорных учетчиков.

— Кто пятый?

— Брат Чернова. Святоша.

Воронов медленно откинулся обратно.

Сложив руки, он подпер ими подбородок.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Собери старших.

— Сегодня?

— Сейчас.

Викентий выпрямился.

— Будет исполнено.

— Усилить патрули.

— Да.

— И с журналиста глаз не спускай.

Старик поднял взгляд.

— Лично отвечаешь за все его перемещения.

***

Еремей стоял, опершись о резной столб на крыльце гостиницы. От трубки в его руках тянулся сизый дым. Неспешно затягиваясь, он выпускал его в морозный утренний воздух.

Когда на крыльцо вышел Викентий, Еремей даже не повернул головы.

— Теряешь бдительность. Так тебя и врасплох застанут.

— Ты, что ль? — усмехнулся громила. — Я тебя по шагам узнал еще от кабинета.

— Где гость?

Еремей кивнул в сторону двора и снова затянулся трубкой.

Выдохнув дым, он окутал им и себя, и Викентия.

— Ты, Еремей, за неделю прокуриваешь больше, чем городовой за месяц получает.

Тот только хмыкнул.

— Не мне же платить.

— Мне, — отрезал Викентий.

Поправив воротник шубы, он направился к Крафтовскому.

— Лаврентий Аввадонович! Доброе утро.

Крафтовский обернулся.

— Викентий Андреевич! Рад вас видеть! Утро действительно доброе!

Он стиснул протянутую руку.

— Готовы взглянуть на город?

Викентий остановил взгляд на кожаном футляре с лямкой, висевшем на плече журналиста.

— Да, мой помощник уже приехал и привез багаж еще на рассвете, — ответил тот, поймав его взгляд.

Викентий оглянулся на Еремея и мысленно выругался.

— Помощник ваш? А где он?

— В соседней комнате. А-а, вы не в курсе? Простите, он спит с дороги.

— Понятно… Тогда едем в город?

— Постойте. Я хочу сделать еще один снимок.

Он достал из футляра фотоаппарат, раскрыл его и под внимательным взглядом управляющего сделал несколько снимков.

— Ну вот. Теперь можем отправляться.

Уже через несколько минут подали сани, и они отправились к городу.

На спуске им встретились несколько всадников и трое саней, которые чуть ли не галопом следовали к гостинице.

Заметив вопросительный взгляд Крафтовского, управляющий пояснил:

— Хозяину стало лучше. Многие спешат его навестить.

Лаврентий понимающе кивнул.

До стен города они доехали меньше чем за пять минут.

Приближаясь к нему, казалось, что это не город, а провал в бездну. Будто вот-вот поглотит все вокруг.

Возница подвез их к въезду в город.

Ворота были закрыты — обитые железом и выкрашенные в черный цвет. Кирпичные стены домов тянулись сплошной линией, создавая ощущение настоящей крепости.

— Сам батюшка царь, наверное, не так защищен, как у вас тут.

Викентий хмыкнул.

— Ну не дворец, конечно. Но все-таки строили в старое время и неспокойное.

Крафтовский достал блокнот и что-то записал. Викентий напрягся, но возражать не стал. Подошел к воротам и постучал.

Небольшая дверь открылась. Охранник внимательно посмотрел на Викентия, кивнул и впустил их.

Внутри управляющий расписался в книге посетителей. Журналист тоже вписал свою фамилию.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Просто меры предосторожности. Врач опасается распространения болезни. Решили подстраховаться.

Проходя между темными домами, Крафтовский отметил, что путь изменился.

Вчера ему казалось, что они с мальцом свернули к воротам гораздо раньше. А теперь многие проходы между домами оказались заколочены.

— Мне вот интересно, а зачем город так заколотили? Проходы между домами в некоторых местах закрыты. Выглядит как лабиринт.

— Да, вы правильно заметили. Дело в том, что мы живем посреди открытого поля. Зимой ветра нас не щадят. Так мы спасаем город от сквозных ветров и сохраняем тепло.

— Интересно, а грешным делом подумал, чтобы никто не убежал, — рассмеялся Крафтовский.

Викентий несколько секунд смотрел на него.

Потом тоже рассмеялся.

— Ну вы и шутник, Лаврентий Аввадонович.

— А стены почему такие черные?

— Чтобы солнце нагревало дома. Теплее так.

Журналист снова что-то записал.

Дома нависали так, что свет едва освещал дорогу, по которой они шли.

Изредка доносились крики скотины и птицы.

— Что мне здесь у вас нравится, так это свежий воздух. Не Москва с ее фабриками. Пахнет всегда как после грозы.

— Это наша гордость. Некоторые говорят, под городом много ценных ископаемых. Будто от них воздух здесь чище. Но я думаю, просто место такое. Ветра удачно ходят. А люди любят придумывать.

— Что же это вы так о людях-то, Викентий Андреевич?

— Это как?

— Люди — создатели прогресса. Все мы винтики больших систем. Кроме того, именно управляющему приходится разбираться в людях.

— Не без этого.

— Люди, на мой взгляд, самый ценный ресурс, что существует на свете.

— Любопытный взгляд для журналиста.

Неожиданно все вокруг завибрировало. Из-под земли донесся глухой гул. Где-то в домах заскрипело дерево.

— Иногда бывает. Мы уже привыкли, — спокойно сказал Викентий.

— Будто кто-то ворочается под этим снежным одеялом, — пошутил Крафтовский. И сделал запись в своем блокноте.

Вскоре они вышли к торговой площади.

Викентий с интересом наблюдал за реакцией Крафтовского и почувствовал гордость, заметив удивление на лице журналиста.

Фасады домов, выходившие на площадь, были цветными. Витрины и лавки пестрели красками. Между ними стояли аккуратные деревья и подстриженные кустарники. Сама площадь была вымощена камнем, отполированным до блеска.

В середине площади стоял большой колодец с крышей и резьбой на столбах, возле которого люди набирали воду, терпеливо дожидаясь очереди.

На прилавках уже лежала свежая выпечка, сахарные головы и другие сладости.

Крафтовский с интересом наблюдал, как продавцы раскладывают меха, ткани и мясные изделия. Больше всего его удивило то, что здесь были и турецкие ткани, и китайский чай, и табак всех видов.

— Невероятно! Я обязан это запечатлеть.

Тут же достав фотоаппарат, он сделал несколько снимков с разных концов площади.

— Halleborus! — произнес журналист, остановившись и делая запись в блокноте.

— Простите, что? — спросил Викентий.

— Морозник. Это такой цветок. По краям он обрамлен темными листьями, иногда почти черными. А в середине яркий, будто светящийся. Ваш город с высоты птичьего полета, несомненно, выглядит похожим на этот цветок.

— Мне нравится такой образ. Да вы поэт, Лаврентий Аввадонович.

— Вы мне льстите. Благодарю вас. А я так и запишу в статье. Про морозник. Это будет прекрасно.

— Хотите чего-нибудь? Хозяин попросил вас выбрать себе подарок и не думать о сумме. В знак уважения к вашему труду.

— Пожалуй, соглашусь, — ответил журналист.

И прямиком направился к лавке с табаком.

Продавец долго показывал ему разные сорта, и наконец Лаврентий выбрал турецкий.

— Вы только понюхайте, как замечательно пахнет!

Викентий из вежливости вдохнул пряный аромат.

— Бьюсь об заклад, ваш дворовой курил точно такой же табак сегодня утром. Очень мне понравилось.

У Викентия задергался глаз.

Но, натянув дружелюбную улыбку, он ответил:

— Отличный выбор. У вас определенно есть вкус.

И расплатился за табак.

Крафтовский наклонился к нему и тихо шепнул:

— Я думаю, господин Воронов в свое время брал от жизни что хотел. Без сомнений и нерешительности. Именно такие люди добиваются власти и богатства. Вы так не думаете?

— Я думаю…

Но на полуслове его оборвал крик со стороны колодца.

Не раздумывая, журналист направился туда.

— Покайтесь! Покайтесь, пока не поздно!

Кричала старая женщина в черной одежде, опершись о столб колодца.

Ее сморщенное лицо было таким усохшим, что казалось почти младенческим.

Вокруг начала собираться толпа.

— Этот город погряз в грехах! Ночью наступает столетка! Услышьте меня!

— Заткнись, старая! — крикнул кто-то из толпы.

Люди перешептывались.

Но старуха не унималась.

— Крестный ход за северные холмы спасет вас от кары! Я пережила прошлую столетку! Поверьте мне, люди!

Кто-то крутил у виска. Женщины уводили детей подальше. Кто-то плюнул и сказал:

— Совсем уже умом тронулась.

Из толпы донеслось:

— Она права! Столетка уже грядет!

— Все правильно! И трясти стало чаще!

Люди тревожно зашептались.

Сквозь толпу к старухе вышел городничий.

— Чего столпились? Заняться нечем? Расходитесь!

Люди не шелохнулись.

Он подошел к старухе.

— Матушка, тебе пора домой. С Егором надо проститься. Пошли. Ты людей пугаешь.

Старуха посмотрела на него.

— Пугаю? Да вы посмотрите на этот город! Это же гиблое место! Я сколько лет вам говорю, что надо уходить отсюда!

Она тяжело дышала. Слова давались с трудом.

Чернов подхватил ее под руку и уже собирался увести, когда из толпы вышел мужчина с каким-то предметом в руках и раздалось несколько щелчков.

Старуха замерла.

— Ты…

Чернов остановился.

Старуха оттолкнула сына и пошла к журналисту.

— Убирайся отсюда! Тебе тут не место! Уходи из этого города!

Лаврентий опустил фотоаппарат.

Чернов зло подхватил мать и почти поволок прочь.

— Зло уже здесь! Зло уже здесь…

С этими словами старуха лишилась чувств.

Викентий вышел в центр толпы и оглядел собравшихся.

— Представление окончено. Расходитесь.

Люди начали расходиться почти сразу.

Обернувшись, он не увидел журналиста.

***

Савка шел с площади пустыми коридорами среди темных стен, с трудом ориентируясь.

Новые пути, которые колотили всю ночь, еще не уложились у него в голове.

Сворачивая в очередной закоулок, он неожиданно врезался в кого-то и, не удержавшись, упал.

Поднимаясь, увидел перед собой протянутую руку.

Савка глянул на стоявшего перед ним и ахнул.

— Господин?

— Привет, Савелий. Какая неожиданная встреча.

Крафтовский улыбнулся.

Савка протянул руку, и тот легко поднял его на ноги.

— Не ушибся? — заботливо спросил Крафтовский.

— Немного. Ногой ударился.

Савка потер колено.

— Ничего. До свадьбы заживет. Или до столетки.

Хлыщ подмигнул ему.

От упоминания столетки Савка немного съежился.

— Спасибо за помощь. Мне пора.

Он уже собрался идти.

— А-а-а, ну чего ж ты, голубчик, так быстро уходишь? Да еще и один. Смеркается уже. А по улицам и вовсе темно. Пути все переделали. Позволь теперь я тебя провожу. И не переживай, не буду водить тебя так же долго, как ты меня вчера.

Крафтовский снова подмигнул.

— Хорошо.

Савка ответил неуверенно, не зная, что делать.

— Меня зовут Лаврентий. Можешь меня так и называть. Будем с тобой друзьями? Обращайся ко мне на ты.

— Приятно познакомиться.

Мальчик прихрамывал рядом.

Он никак не мог понять, почему мужчина так уверенно идет по новым проходам.

— Боишься столетки? Только честно.

— Очень. Мама говорит, что может произойти что-то страшное. Охрана везде ходит. Людей всех проверили. Всех чужих переписали несколько раз за день. Она говорит, в крестный ход надо нам пойти. Но отец запретил. Сказал, выпорет.

— А отец твой сегодня в охране будет?

— Да. А откуда вы… ты знаешь?

Шмыгнув носом, спросил мальчик.

— А кто же не знает вас, Вороновых? Вся безопасность города на вас. Твой отец много сделал для развития города, Савелий. Можешь им гордиться.

— Да-а. Только меня он никуда не берет. Мелкий я и худой. Не в него пошел. В маму.

— Зато ты умный. А умные сильнее сильных. Знаешь почему?

— Не-а.

— Потому что умные могут управлять всеми. И сильными, и слабыми. Твой прадед-то не сильный. Но смелый и умный. До сих пор всем управляет.

— Дело говоришь.

— Вот ты, Савка, куда потратил вчерашний заработок?

— Я… я его потерял на спуске.

Грустно ответил тот.

— Какая жалость. А знаешь почему?

— Нет.

— Потому что ты не взял его. Ты сам не поверил в свои возможности, Савелий. Иногда надо не просто радоваться, а твердо брать свое и держать крепко-крепко, не отпуская.

Лаврентий сжал кулак.

Когда он разжал пальцы, на ладони лежал полтинник.

У Савки загорелись глаза.

— Забирай! Чего смотришь?

— А что надо делать?

Растерялся мальчик.

— Так это твой!

— Как это?

— Мы по пути в город шли, и он на солнце лежал, отблескивал. Я сразу подумал, что кто-то потерял. А теперь уверен, что ты.

Савка взял полтинник, не веря своим глазам.

— Твой он?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Савка сжал монету в кулаке и твердо сказал:

— Мой! Не отдам!

— Вот и хорошо. Вот это уже больше похоже на деда. Так держать. Ну вот мы почти пришли.

Он указал вперед.

— За этим поворотом свернешь направо — и там твой дом.

Немного помолчав, он улыбнулся.

— Дать тебе совет, Савка?

— Ага.

— Иногда на земле лежит много полтинников. Просто надо брать и не думать. Тем более когда никто не видит.

Савка ничего не понял.

Но сказал:

— Спасибо за совет. И за то, что проводил.

— Пожалуйста. Береги себя. Ты вот что, возьми брата и мать и пойдите в крестный ход. С отцом я поговорю. Тем более я сегодня со старым вороном встречаюсь. Уверен, он повлияет на отца. Ну все, бывай.

Он пожал мальчику руку и пошел обратно.

Савка завернул за угол и споткнулся обо что-то. Едва удержавшись от нового падения, он оглянулся. В тусклом свете фонарей разглядел пьяного мужика, спавшего у стены.

Савка ругнулся про себя и заметил, что снова потерял полтинник. В кулаке его не было. От досады захотелось пнуть мужика. Но он сдержался и начал шарить по брусчатке. Ничего.

«Иногда на дороге валяется много полтинников».

Савка подошел к спящему. Стукнул по карману и услышал звон монет.

«Особенно когда никто не видит».

Рука мальчика скользнула в карман. Савка сжал монеты в кулаке.

— Мое.

Твердо сказал он, едва шевеля губами.

***

Молодая девушка, сидевшая в железной клетке, с ужасом наблюдала за незнакомыми людьми. Ее хозяйка лежала на полу, будто уснув.

К клетке подошла седая женщина. Одна сторона ее лица была обезображена. Вместо глаза виднелась затянувшаяся кожа. Складка на ней напоминала прищур.

— Все закончилось, милая, — добрым голосом сказала она. — Ты свободна. Можешь выходить.

Девушка попятилась и вжалась в стену клетки.

— Понимаю. Я тоже боялась. Они много раз отпускали меня и обманывали. Подстраивали побег, а потом устраивали охоту. И так до тех пор, пока даже мысль о свободе не начала вызывать ужас. Ничего. Хочешь ты этого или нет, сегодня покинешь этот город.

Один из мужчин подошел к лежавшей на полу женщине и вытащил из ее шеи тонкую иглу.

— Хватит зарядов на всех, кого нужно усыпить? — спросила женщина со шрамом.

— Да, матушка. Яда достаточно. И воздуха тоже хватит.

Он рассмеялся и потряс духовой трубкой.

— Хорошо. Будьте готовы. Что бы ни случилось, начинайте вовремя. Много людей ушло в крестный ход?

— Десятков пять. Еще выходят понемногу. Ворота закроют через полчаса.

— Хорошо. Как выйдете из города, направляйтесь к заброшенной церкви и доведите дело до конца. Эту столетку я сама им устрою. Без всяких суеверий.

— Да, матушка, — ответил ее сын.

Женщина со шрамом развернулась и вышла из дома.

Опираясь на посох, она медленно поковыляла к городским воротам.

***

Викентий вошел в гостиницу запыхавшийся, несмотря на то что приехал с возницей.

Не обращая внимания на сидевшего в кресле Еремея, охранявшего лестницу в покои хозяина, он скинул шубу на перила и быстрым шагом направился наверх.

Еремей поднялся и преградил ему дорогу.

— Пусти, дурень. Забываешься, — сквозь зубы прошипел управляющий.

Детина ехидно усмехнулся и снова уселся в кресло.

— Уже яму в нем продавил, — процедил Викентий и пошел дальше.

Постучав в дверь, он, не дождавшись ответа, вошел в кабинет.

Старый Ворон сидел за столом и что-то читал.

Подняв взгляд, он посмотрел на Викентия.

— Что случилось? Докладывай, чего ты опять недоглядел.

Викентий на мгновение сжал челюсти.

— Журналист пропал. Ни его, ни помощника. В городе затерялись. Никто их не видел.

— Скверно, Викентий. Очень скверно. Единственное твое задание на сегодняшний день было следить за гостем. Тебе нельзя доверить живых людей. Ты бумажный человек.

Губы Викентия сжались в тонкую полоску.

— Что теперь?

— А ничего. Думаю, не сменить ли тебе фамилию на Скворцов? Может, тогда начнешь шевелить мозгами. Я пережил столетку. Взял на себя ответственность за всех, кто остался, едва мне исполнилось четырнадцать. Сам все взял в свои руки. А твои тяжелее пера ничего не держали.

— Вот и я возьму сам, — тихо сказал Викентий.

Его руки сомкнулись на шее старика.

Воронов захрипел. Его цепкие, но уже слабые руки отчаянно хватались за все, до чего могли дотянуться. Викентий уворачивался от тонких пальцев, тянувшихся к его лицу, и продолжал душить.

В правом глазу старика красными пятнами начали расползаться лопнувшие капилляры.

Махнув рукой, он задел стоявшую на столе хрустальную чернильницу.

Та с грохотом упала на пол и разлетелась вдребезги.

По дорогому персидскому ковру поползли черные пятна чернил.

Старик уже синел.

Викентий душил его с такой ненавистью, что не услышал, как в кабинет вбежал Еремей.

— Убью! — заревел громила.

Викентий обернулся и отскочил назад, едва не налетев на стол.

По иронии судьбы руки Еремея тут же сомкнулись на его шее.

С выпученными глазами Викентий начал колотить громилу по рукам. Не дотягиваясь до лица, он в последний момент стал шарить рукой по столу, ища хоть какую-нибудь надежду.

Еремей стальной хваткой сжимал ему горло.

Последние удары Викентий наносил уже в агонии, оседая на пол.

Тело управляющего шмякнулось на ковер прямо в чернильные пятна.

Подняв хозяина с пола, он осторожно усадил его в кресло.

— Савватий Прокофьевич? Вы живы, хозяин?

Воронов открыл глаза.

Взглянул на Еремея. Потом на лежащего на полу Викентия.

Тело Викентия осталось лежать на ковре среди растекшихся чернил.

Еремей тяжело дышал.

Некоторое время в кабинете слышалось только потрескивание дров в камине.

Старый Ворон смотрел на бывшего управляющего без злости.

— Заслужил, — прохрипел он.

Поморщившись от боли в горле, добавил:

— Пить.

Еремей быстро налил воды и подал стакан.

Старик сделал несколько глотков, закашлялся и вдруг застыл, глядя в окно.

Еремей тоже посмотрел туда.

И выпрямился как струна.

Не веря своим глазам, он подошел вплотную к стеклу.

В городе полыхали пожары.

В разных его концах горели крыши домов.

Языки пламени вздымались высоко в небо и лизали густую тьму.

— Подожгли. От ворот подожгли, чтобы никто не вышел.

Старик молча смотрел на город.

Еремей вдруг почувствовал холодок внизу и опустил взгляд.

Возле сапога собралась небольшая лужица.

Он наклонился, ткнул в нее пальцем и попробовал на вкус.

Кровь.

Громила тут же обернулся к хозяину.

— Вы ранены?

Но, осмотрев старика, понял, что ошибся.

Только тогда он заметил тонкий нож для вскрытия писем, торчащий из его бедра.

— Вот же сучий потрох. Он меня ножом достал.

Разозлившись, он ухватился за рукоять и выдернул нож.

По ноге хлынула горячая кровь.

***

Старый Ворон смотрел в окно на свой город, полыхающий во тьме.

Во всей гостинице он остался один.

Услышав стук шагов, старик вздрогнул.

Подняв взгляд на седую женщину, он сперва решил, что пришла сиделка.

Но, заметив шрамы на ее лице, понял, что видит ее впервые.

— Кто ты? — хрипло спросил он. Горло все еще болело.

— Не узнал меня, Савватий Воронов? А ведь двадцать лет я просидела в клетке у вашей семьи. Твой личный трофей. Помнишь, как ты вместе со своим вороньем вырезал все наше племя?

— Я много кого убил. Аборигены, черные старатели, торговцы. Всех не упомнишь, — сухо ответил он.

— Не важно. Теперь ты смотри, как твоя семья горит в огне. Все до одного. Мои мальчики обо всем позаботились.

— Давно вы в моем городе завелись?

— Лет десять как. Все работали на тебя. Цветные, естественно. Кто в конюшне, кто на воротах. Чтобы открыть их, когда придет время, и закрыть для остальных.

— Все ты предусмотрела, уродина. Все да не все.

Он с трудом сглотнул.

— Ты про церковь? До нее тоже доберемся. И внуки твои там сгинут.

— Нет. Про ворота. Я отдал приказ после закрытия заблокировать их так, чтобы открыть мог только мой человек.

Старик усмехнулся.

— Так что смотри. Смотри, как твои дети горят вместе с моими.

Он засмеялся. Хриплый смех больше напоминал карканье.

Женщина подошла к окну.

Город, словно огромный факел, был окружен ее племенем.

— Что же я наделала?..

Она схватилась за сердце.

— Что же я наделала… Сыночки мои…

И рухнула навзничь.

Женщина лежала неподвижно.

За окном продолжал гореть город. Где-то далеко с грохотом обрушилось здание.

Старик прикрыл глаза.

На мгновение ему показалось, что он снова слышит тот самый гул под землей, который сопровождал его всю жизнь.

— Я вижу, у вас тут разыгралась нешуточная драма.

Старик сразу узнал голос.

— Ты?

— Рад тебя видеть, Савватий. Сколько лет, сколько зим. Дай угадаю… сто? Точно.

— Ты совсем не изменился.

— А ты, напротив, постарел. Если честно, я не думал, что ты дотянешь до следующей столетки.

Старик смотрел на мужчину, который когда-то дал ему первую крупную монету и сказал:

«Бери все сам. Не возьмешь ты — возьмет кто-то другой».

— Кто ты?

— Не важно, Савватий.

В комнату вошел второй мужчина, одетый точно так же, как Крафтовский. На мгновение Воронову показалось, что у него двоится в глазах.

Не обращая на старика внимания, Крафтовский взял его трость и разбил окно. Вместо холода в комнату ворвался жар.

Отбросив трость, он сложил пальцы рамкой и некоторое время смотрел на пылающий город.

— Отличный кадр.

Достав из футляра фотоаппарат, он сделал несколько снимков.

— Ну вот и все. Мы закончили. Уверен, ты все понял и справишься на своем месте.

Мужчина кивнул.

— Тогда прощай. Мне осталось еще две столетки. И наконец разрешат умереть.

Крафтовский пожал ему руку. Тот молча вышел.

— Кто вы? Это возмездие? — прохрипел Воронов.

— Возмездие? Нет. Возмездие подразумевает справедливость.

Крафтовский посмотрел на пылающий город.

— Будь ты хоть святым, Савватий. Тому, кто пожинает столетку, безразличны и грешники, и праведники. Для него вы все одинаковы.

Он обвел взглядом горящий город.

— Отличный ты город вырастил. Столько надежд и страданий...

Воронов тяжело вздохнул.

Последний раз.

Голова его откинулась на спинку кресла.

***

Петербург.

Молодой плотник Никита Смирнов держал в руках газету.

Фотографии сначала процветающего, а затем сгоревшего города заставили его прочитать статью.

«Из Воронова, расположенного в дальних пределах Севера, поступают скорбные известия.

Еще несколько дней тому назад сей город, который известный журналист и писатель Лаврентий Крафтовский сравнил с цветком морозника, распустившимся среди снегов, служил редким примером благополучия и человеческого усердия в суровом краю. Ныне же значительная его часть обращена в пепел вследствие страшного пожара, причины коего до сих пор устанавливаются.

По имеющимся сведениям, бедствие унесло множество жизней. Точное число погибших пока неизвестно.

Спастись удалось лишь немногим жителям, находившимся во время катастрофы вне городских стен и участвовавшим в крестном ходе к старинному храму за северными холмами.

По Высочайшему повелению Государя Императора Николая Александровича в пострадавший край направлена помощь. Также принято решение о восстановлении храма, послужившего убежищем для уцелевших.

Наследники покойного Савватия Воронова объявили о намерении возродить город на прежнем месте. Уже производится набор плотников, каменщиков, кузнецов и прочих мастеровых людей, коим обещано щедрое жалование и содержание.

К месту трагедии начинают стекаться богомольцы и паломники, усматривающие в спасении выживших особое проявление Божьего промысла.

И как сказано в Книге Екклесиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться». Всё возвращается на круги своя».

Никита сложил газету.

— Поеду, — подумал он.