На краю и за краем

Кости Змея

Летняя ночь горела яркими огнями и звенела струнами кантеле на людной площади. Столы ломились от щедрых яств, по кругу гуляли тяжёлые братины, в самом центре так же кругом двигались в танце парни и девушки, пришедшие не столько пировать, сколько приглядеться друг к другу. Над головой чернела бездна неба, усыпанная звёздами, тонкий серп луны серебрился над островерхими крышами домов, увенчанных деревянными щуками. В чаше переливалась золотом крепкая медовуха из запасов самого ярла, но пить не слишком хотелось. Счастье и так лилось через край, заполняло собой, не оставляя место хмелю и даже выслушиванию хвалебных речей.

- Это ведь ты Ольфстейн, который ходил на Кости Змея? - Вопрос прозвучал совсем близко, и Ольфстейн обернулся на звук. Обернулся и опустил взгляд, не сразу найдя собеседника.

Он был невысок и худ и, судя по поношенному серому плащу, намотанному на плечи - не из местных. Да и волосы с бородой так коротко мужчины здесь не стригли.

- Да, так уж вышло. Даже не думал, что столькие откликнутся. - Улыбка появилась сама собой от мысли, всё ещё не до конца осознанной, что всё это - правда. И их крепкий драккар, что они строили дни и ночи напролёт, и семеро крепких парней, готовых поддержать его в его безумии, и то, что они вернулись все до единого живые и здоровые, увенчанные успехом и славой - правда.

- Слышал, вас туда два десятка отправилось.

- Ты погоди, к концу застолья и все три наберётся. А там, глядишь, и про сражённых морских змеев услышишь, и про морских дев с зубами между ног, и про то, что зубы нам не помеха.

- А что, такое правда бывает? - Собеседник широко раскрыл блёклые глаза, окончательно выдавая в себе чужака, причём издалека. Может, он и море впервые видел, а потому и принимал всё услышанное на застолье за чистую монету.

Ольфстейн невольно засмеялся и покачал головой, заплетённые на висках светлые косы качнулись у лица. Широким жестом опустил руку на костлявое плечо человека и кивнул в сторону стола, где румяная девушка разливала по чашам золотую медовуху.

- Пойдём выпить тебе налью и расскажу, как всё было. Сам-то не местный, поди?

- Да, из Перепутья. - Человек последовал за Ольфстейном, стараясь держаться за его спиной, пока тот прокладывал путь между гуляющими людьми. Голос его звучал тихо, как будто бы говорить громче ему стоило каких-то усилий.

- О, далеко. - Ольфстейн обернулся через плечо, - А здесь какими судьбами?

- Сестра замуж за торговца вышла прошлой весной, в Скъёлгард с ним уехала, вот и еду к ним повидаться, из дома вести привезти.

- Хорошее дело. Скъёлгард - славный город, большой. И торговать там сподручно, со всего света товар привозят. Долгих лет сестре твоей и её супругу. - Ольфстейн, пользуясь высоким ростом и длиной рук, ловко ухватил со стола чашу и протянул чужестранцу. - А звать тебя как?

- Унферт. Нехорошо вышло, замешкался совсем. - Человек протянул руку. Несмотря на тепло, до самых пальцев скрытую рукавом и худую настолько, что Ольфстейн пожал её осторожнее, чем обычно, боясь сломать.

- Ну, будем знакомы. Я Ольфстейн, как ты уже слышал. Наверняка теперь и прозвище какое получу, но это они сами придумают. - Он кивнул в сторону своих спутников. Те, собравшись за одним столом, наперебой рассказывали разливающим медовуху девицам о своих похождениях, отчаянно жестикулируя и едва не сбивая со стола собственные чаши. Девицы краснели, отмахивались, но не уходили. Мешать им не хотелось, да и рассказа в таком гомоне бы не вышло, и Ольфстейн отвёл Унферта подальше, на покрытую дёрном завалинку возле одного из домов.

- Это все? - Унферт, привстав на цыпочки, с лёгким удивлением смотрел на немногочисленную компанию.

- Да, всего восемь нас было. Хотя в таком деле я и троих набрать не рассчитывал. Но эти парни - бойцы что надо, с ними в огонь и в воду пойдёшь и вернёшься. Повезло мне с ними, очень повезло.

- Да уж. - Унферт отпил из чаши и покачал головой. Лицо у него тоже было худое и болезненное, блеклое, с не слишком густой светлой бородкой и впалыми щеками. - Так как вы... туда отправились? Я хоть и издалека, но про эти Кости Змея многое слышал. Слава дурная идёт по всему континенту. У нас в Перепутье торговцы с побережья сказывали, что это место проклято. Люди там видят всякое, с ума сходят. Подбирают золото с берега, набивают полные карманы, а потом смотрят - а это острые камни и битые ракушки. Вот с ума и сходят. А то и вовсе... собой быть перестают. Да и девки морские...

Ольфстейн помолчал, собираясь с мыслями, вдруг чувствуя, как тяжело ему становится описать то, что было всего три дня назад. Здесь его встречали радостно и шумно, обнимали, восхваляли, хлопали по плечу и пили за его здоровье. Даже ярл, принимая из его рук трофей, не ждал большего, чем хотел услышать. А рассказывали о славных подвигах куда лучшего его спутники. Наверное, потому что здесь всё было проще, и своим не надо было объяснять того, что было неведомо чужестранцу.

- Проклятое. - Наконец кивнул Ольфстейн. - Правду ты слышал. Я и сам с детства знал, что добра оттуда не жди. И отец мой морем ходил, и дед. Оба видели, как над теми скалами небо всполохами переливается, и как на чёрном берегу золото отблёскивает. И женщину на берегу видели, что руки протягивала и манила. Потому и говорил я, что троих не думал набрать. Не ходят туда наши.

Унферт смотрел в ожидании продолжения, забыв о чаше с мёдом у себя в руках.

- Я бы и сам не пошёл, будь другой способ о себе заявить. Так-то я корабельщик, а время сейчас мирное. Таить не буду, мастер я хороший, но... - Его взгляд обратился в сторону стола, выставленного на высоком крыльце дома ярла между резными столбами.

- Славы не сыщешь?

- А без славы - её. - Ольфстейн улыбнулся, уже в который раз не веря в реальность происходящего и заворожено глядя на светлую фигуру возле ярла. Сигурн шла плавно, как будто бы плыла. Пять толстых золотых кос, перевитых лентами и нитями мелкого речного жемчуга, лежали на спине, на висках сияли золотые кольца, а её глаза манили сильнее, чем морская даль.

- Дочь ярла? - Унферт уловил его взгляд.

- Да. Единственная. Она и сама за меня хотела, но кто такой обычный корабельщик, когда к ней сватались сыновья правителей и воины, каких поискать. Она два года всем отказывала, но не век же ей ждать. - Ольфстейн сделал глоток, впервые за вечер чувствуя желание выпить. - Отец её ещё не слишком стар, но был болен. А в наших краях не может ярл быть слабым, если ему не на кого опереться. Потому и хотел он дочь замуж выдать за того, кто сможет его дело принять и стать вместо сына. Говорил я с Сигурн. Любит она отца, плакала. Замуж за другого не хочет, но и отцу поддержка нужна. Сказала, что хочешь делай, но приди к отцу так, чтобы он не смог отказать. Помню, такая тоска тогда накатила... Нет походов, где славу стяжать, и даже твари нечистые нас в последние годы не тревожат. Пожалел я тогда, что не лекарь. Знать бы, как вылечить его - всё бы сделал. Да куда мне, когда тут и лекари приезжали, и жрец помочь пытался, и шаман из леса приходил - не было толка от их знаний. И вот зашёл я на постоялый двор, сижу, брага в глотку не льётся, и на душе кошки скребут. Здоровье бы мог своё отдать - отдал бы, право дело, лишь бы ярл был здоров, во мне друга признал и Сигурн за меня выдал. Власти-то мне его и не надо. Так вот, сижу я, думу думаю, как быть. И тут подсаживается ко мне человек. - Ольфстейн отпил медовухи и облизнул усы. Память, затуманенная счастьем и мёдом, плохо сохранила его облик, мысль неизбежно натыкалась на пустоту, стоило подумать о тогдашнем собеседнике. - Не местный, с материка сам. И имя чудное какое-то... Ну да не суть. Разговорились мы. Он весь из себя учёный, всё премудрости всякие говорил про науку и истинную природу вещей. Книжкой перед носом крутил. А там - про травы и лишаи какие-то целебные. Язык не наш, но картинки хорошие, яркие. Я-то в травах не смыслю, но он мне тогда так умно рассказывал, что я аж загорелся. И вот он - сразу видно, учёный человек - так толково мне про всё рассказал. Что мол есть на островах один лишай, который, если приготовить правильно, все хвори лечит. Он-то сам как раз за ним и приехал аж из самой Меззы, хочет новое лекарство изобрести и народ лечить. Да одна беда - растёт он на Костях Змея.

- Так нечистое же место... - Унферт недоверчиво подался назад.

- Да. - Ольфстейн вздохнул. - Но камни там обычные, вода тоже, так что трава и лишаи растут, как и везде. Так он мне сказал, а я... Да говорю я, я тогда за любую соломинку бы уцепился. Скажи он, что ярла водой с вершины гор исцелить можно - полез бы и туда. Выпили мы и разошлись. Он мне от широты души даже нарисовал, как этот лишай выглядит. Сказал, что если рискну, и для него набрать.

- А сам с вами чего не пошёл?

- Да где ему. Учёный он, а не мореход. Обещался тогда к нашему возвращению в городе быть. И не подвёл, в срок с ним встретились. - Безликость человека вновь белым пятном прервала мысль, и Ольфстейн мотнул головой, гоня её прочь и пытаясь сосредоточиться. - Боги ему в помощь. Хороший человек, многим помочь сможет. В общем, решил я рискнуть. Весна тогда ещё только началась, и как море успокоилось, был готов драккар. Небольшой, быстрый, любой шторм выдержит. Сам не заметил, как товарищи, что со мной его строили, решили и в дорогу одного не отпускать. Я им честно сказал, что иду ради Сигурн. Что моё это дело, и что сгинуть могу. Но они сказали, что раз моё дело - то и их тоже, и что не бросят одного в пути. На том и порешили. Отправились мы поутру. Как положено, вознесли матери нашей Утне молитвы, чтобы в пути хранила и ветер попутный послала. Отцу Химмалу помолились, чтобы молнией поразил всякую нечисть, что попытается с пути нас сбить. Ибо не ради золота идём, ради ярла. Благое дело, хоть и место проклятое. В одном, правда, душой мы покривили: ушли тихо, чтобы до жреца не дошло, куда мы идём. Он старик строгий, не понял бы. Да и никто не понял бы...

- Вот дела... - Унферт повёл выцветшей бровью. - Слышал, туда народ за золотом ходил, за головами чудовищ, но чтобы за лекарством...

- Золота и чудовищ и в иных местах хватает, если уж неймётся. Если бы знал другое средство ярла исцелить, не пошёл бы туда и людей не повёл. Если бы не добрая цель, не помогли бы нам боги.

- А там что было?

- Там... - Ольфстейн прислонился к стене дома. Взгляд, блуждая по пёстрой толпе, скользил по лицам. Все веселились, в центре площади кружилась в танце молодёжь. Его друзья, захмелев, поутихли и несколько стеклянно смотрели на праздник. Возможно, в мыслях возвращаясь туда же, где были всего три дня назад. Он поговорит с ними после, когда все отдохнут. Один раз, чтобы потом всем вместе прийти к согласию никогда об этом не вспоминать, как сговорились они не рассказывать о готовящемся походе.

- Правду говорят про рвущееся небо, голоса, чудовищ и дев?

- Правду. - Ольфстейн ощутил, как лицо окаменело. - Там не небо, там сам мир рвётся. Словами не описать, на что похоже. Море тихое было, день и ночь мы шли. А потом... Знаешь, чувство такое, будто через что-то густое проходишь. И оно тебя до костей пронимает. Вдыхаешь потом, но всё не то, что здесь. Как будто бы воздух другой. Тёплый такой и морем не пахнет. Вообще ничем не пахнет. Ничем знакомым. Страшно стало, молиться начали. Ибо хоть и странное место, но всё море, а море - обитель Утны, что всем нам мать. - Рука сама собой потянулась к маленькой серебряной щуке, висевшей на шее на крепком кожаном шнуре. Заметив интерес в глазах Унферта, Ольфстейн показал ему амулет. - Когда морской змей Ругн сбросил солнце с неба в воду, Утна послала щуку, чтобы та его достала. Это её знак. А с ним ничего не страшно. Уж кто защитит лучше родной матери? Да и Химмал с небес всё видит обоими глазами, одним днём, другим ночью. Мы как воззвали к ним, так сразу полегчало. Наши предки чудищ истребляли, не боялись, нельзя их срамить своей трусостью. Нет трусам ни жизни, ни смерти достойной. - Он сделал ещё один глоток, пытаясь теплом медовухи прогнать вдруг накативший холод. - Там всё не так. Море теплое и густое. Совсем немного, но когда всю жизнь у него живёшь, сразу видно, что не бывает оно таким. И берег... Пристали мы, вышли, а он как будто бы звук шагов глушит. И небо. Вроде, день был, солнце в зените даже через облака видно. А тут - мутно-розовая хмарь, а в разрывах - звёзды. - Вдруг живо вспомнив увиденное, Ольфстейн поёжился и передёрнул широкими плечами. - Не наши звёзды. Вообще не те, которые должны быть. Я сызмальства их знаю, иначе в море никак. А тут... Все увидели. Сказал я им не смотреть в небо, а под ногами лишаи искать. Нечего лишний раз разум смущать, да ещё в таком месте. Но они всё парни толковые, сами всё понимают.

- Холодно? - Участливо спросил Унферт, когда пауза в рассказе затянулась.

- Да как вспомню, так не по себе. - Честно признался Ольфстейн. - Знаешь, я как в тумане с тех пор, как оттуда отчалили. Такое счастье, что вернулся, и свадьба скоро, что думать некогда. А тут рассказывать начал и накатило. - Он посмотрел на друзей, тоже притихших и оцепеневших. - Парни вон набрались уже. Видать, тоже помнят эту жуть. Знаю, звучит оно не страшно, но там через час уже... Хотя какой час. Время там то ли замерло, то ли нет. Как во сне. Шаришь руками по камням, ищешь лишайник - а под пальцами то и дело золото блеснёт. Раз, второй. И вот уже кажется, что бери да копайся себе в пески, карманы набивай. Но я-то знаю, что ложь это всё. Да и не золото мне нужно. Пришлось выше подниматься. Там тропинка между камней на скалу, а там наверху - каменистая равнина. Только камни странные. Как будто бы ржавые. Знаю, не смотри так. Не ржавеют камни. Но эти какая-то порча ест и крошит. И голое всё. Я уж тогда грешным делом подумал, что обманул меня тот учёный, да деваться уж некуда. Искать до последнего, пока разум цел. И гнать от себя всякое...

- Всякое?

- Ругн его знает, что такое. Наваждение, явь ли... Но помню, что иду, спотыкаюсь, встаю - и вижу храм. Высокий, каменный, из плит размером вон с тот дом. И руны на колоннах. - От воспоминаний в горле встал ком, и Ольфстейн опрокинул в себя остатки содержимого чаши. - Не наши руны. Впервые вижу, но чувство такое, что они старше самого мира. Сложные, в узор складываются, на него смотришь - и взгляд сам к нему липнет, ищет начало и конец. Понимаю я, что недоброе это, прошу у Химмала защиты. И тут понимаю, что небо-то здесь не наше. Не его. А чьё - даже думать не хочу. И так страшно тогда стало, что я глаза закрыл. Стою, кутёнком слепым себя чувствую, и тут - рука на плечо. Маленькая. Не моих ребят. Я, не глядя, её беру - а она женская. Тёплая, живая. Тут я сам дурак, обернулся. А там - она.

- Такая, как сказывают? В чешуе и с глазами змеи?

Ольфстейн качнул головой и прикрыл глаза. Недавнее прошлое, замутнённое ослепительным счастьем, неумолимо оживало в памяти, и он уже сам был не рад, что начал этот рассказ. Но остановиться не мог, невысказанные слова рвались на волю, суля облегчение после того, как он закончит.

- Чешуи нет. Обычная девка. Полуголая, всё тело в рунах вроде тех, что на колоннах. А глаза... Не змеиные, но не то в них что-то было. Выцветшие какие-то. И смотрят прямо в душу. - Он вдруг ощутил подступающую тошноту. - По два зрачка в каждом, вот что не то. Смотрит на меня и улыбается. И зубы такие мелкие, острые. По плечу гладит и с собой зовёт. Говорит, любить меня будет, как ни одна женщина не может. Что хорошо мне с ней будет. А у самой губы не шевелятся, только смотрит так мерзко и зубы скалит. Я тут разозлился, руку её скинул. Говорю - отстань по-хорошему. Сигурн я люблю, и нечего мне голову морочить. Ради неё сюда пришёл, ради неё и тебе шею сверну, если ещё раз тронешь. А не будешь лезть - так и уйду с миром. Ибо не надо мне ни тебя, ни золота твоего, ни знаний, и даже чудищ твоих убивать не хочу. И помощи твоей не надо, мне мои боги помощники везде, хоть на моей земле, хоть на твоей. Сам говорю, одной рукой амулет держу, а второй - за топором тянусь. Она посмеялась, голову наклонила, посмотрела еще и... даже не знаю. Как будто ушла куда, а как будто дыру какую в воздухе прорезала и шагнула. И поминай как звали. Я отдышался, из фляги воды глотнул, тогда и полегчало. Земля-то пусть там и не наша, зато вода - отсюда, с берега, что матушка Утна хранит. И никакие твари этого не отнимут. И ради Сигурн я бы и храм этот поганый разнёс, не то что знаки на нём разбирать. - Ольфстейн облизнул пересохшие губы и, нащупав рукой холод чаши, выпил ещё. - Не помню, как я от храма ушёл. Или сам он пропал. Но вижу - камни без ржавчины и лишайники растут. Те, которые нужны. Я на колени упал и начинаю их собирать, в сумку засовываю. Уже не злюсь на учёного того, благодарю от всей души. И молюсь, чтобы они и правда целебными оказались. Набрал их полную сумку, поднимаюсь - и вижу, тень на горизонте. От земли и до самого неба мутный такой силуэт. Я даже не знаю, на что похоже. Тварь такая, что на материке не сыщешь. И идёт. Медленно ноги переставляет, и все разные. И отростки какие-то по спине. В наших сагах про всякое есть, но про такое - нет. Его даже словами не опишешь, на что похоже. Оно - как тот храм. Древнее. Настолько, что я даже бояться его не смог. Просто стоял и смотрел, пока оно не исчезло, как и та девка. Ушло. Меня и не заметило. Оно и тысячу лет не заметит, не то что меня.

Праздник продолжался, но вокруг Ольфстейна и Унферта образовалась тишина, отделяющая их от толпы. Чужеземец слушал, глядя немигающими прозрачными глазами и уже не задавая вопросов, а корабельщик всё молчал, переставая различать мелодии, под которые гулял народ. Строри за их общим столом сидел так же молча, и по его лицу блуждала тень пережитого, сводя судорогой мышцы. Хельм, перебрав с выпивкой, держался за голову и крупно вздрагивал. Всё слилось во что-то неразборчивое, и только светлый силуэт Сигурн на крыльце дома ярла оставался прежним. Она склонилась, наливая отцу мёд, но взгляд её блуждал по толпе. Ольфстейн знал, что она искала его, и мысленно потянулся к ней, как тянулся там, под чужим небом среди ржавеющей пустоши. Её голова повернулась спустя мгновение, и на ярких губах заиграла счастливая улыбка, светлая, как нежданный луч солнца в густой ночи. Гримаса, до боли сковавшая мышцы лица Ольфстейна, сошла, и он смог улыбнуться в ответ. Через три дня город снова будет гулять, но теперь уже на их свадьбе.

- Сжал флягу с родной водой, а в голове кроме Сигурн ничего не было. - Уже легче продолжил рассказ Ольфстейн, когда Сигурн исчезла в дверях дома. - И лишайника полная сумка набрана. Тогда я и понял, что мне уже ничто не страшно. Что нечего этим проклятым землям мне предложить, я всё сам взял, а на остальное - воля моих богов. И тогда рассудок прояснился. Смотрю - и море близко, и драккар на месте. И мои молодцы все рядом. Хоть и не по себе им, но живы-здоровы. Разве что Строри со склона скатился да ободрался, ну да то мелочи. Там тропинки крутые. Сели мы на драккар, отчалили и налегли на вёсла, чтобы от проклятого берега уйти поскорее. Как вышли в наше море, сразу полегчало, но до самого дома мы не смыкали глаз. Чем дальше оттуда, тем спокойнее. - Ещё один глоток из чаши окончательно прогнал подступивший холод. Ольфстейн потянулся и расправил затёкшие плечи, хрустнул мощной шеей. - А как прибыли, так сразу тот учёный появился. Рад был, благодарил. Он снадобье и сварил для ярла, да уехал сразу. Тот выпил - полегчало сразу. Вот, сам видишь, пир устроил, народ созвал. У нас такого давно не было, город как будто бы вместе с ним болел. Ну да ничего. Теперь заживём. Долгих лет ему. - Ольфстейн высоко поднял чашу.

- Долгих. - Прошелестел Унферт. Его блеклые, выцветшие глаза смотрели на ярла неотрывно, а рука не поднялась в ответном жесте. В ней вообще не было чаши. В ней был клинок. Чаша, ополовиненная, обнаружилась в руке Ольфстейна, в то время как его опустевшая лежала на примятом дёрне.

Ольфстейн не успел задать вопроса. Сквозь гул толпы, сквозь музыку и гомон он вдруг услышал треск костей. И ещё что-то, чему не было названия, как не было названия твари, блуждавшей на горизонте межу чужой землёй и чужим небом. И Ольфстейн знал, без вопросов и ответов знал, откуда это доносится и чьи кости начали ломаться, сдаваясь перед чем-то инородным, прорастающим изнутри.

- Ты хороший человек. Сильный. Я тебя не трону. Но мне жаль. - Унферт поднялся и закатал рукава, обнажая худые и жилистые руки, обвитые татуировками. Знаками, древними, как мир. Древними, как храм и как тень на горизонте. Теми же знаками, что покрывали его узкий и острый клинок. - Жаль, что не всем твоим друзьям хватило веры ничего оттуда не принести.