На холмах, где водятся демоны

Ночь первая. Полночь. Разведка

— Клянусь господом, единым и нераздельным и четырьмя пророками, да приветствует он их — до чего же обидно будет помереть здесь. В таком месте.

И впрямь, перед глазами у наблюдателей была ёлка, а за нею, проглядывающее сквозь чёрную паутину ветвей — голое белое поле и два округлых, безлесных холма, по какой-то странной игре природы или людей разделённых посередине крутой и чёрной промоиной. Сверху — сизое небо, укрытое облаками как крышкой. В разрыве оранжево-багряным черепом вставала луна. Скрипел снег, в воздухе плыли сырость и дух — другой, странный, цветочный дух, посторонний среди зимнего леса.

Первый из наблюдателей вздохнул, помотал головой в тяжёлой бараньей шапке и озвучил вертящееся на языке определение:

— В жопе.

Другой по-волчьи оскалился, хмыкнул, смахнув сосульку с рыжих усов. Хотел пошутить, да не рискнул — уж больно холодная, недобрая плыла вокруг тишина. По-над холмами мелькнули на мгновение огоньки. Взошла косматая, оскаленная, как череп, луна. Третий голос долетел, разбил тишину — по-девичьи грудной, тонкий и недовольный:

— Судя по карте — это не жопа, а поместье Ас-Холл.

— Ну, кому асс, кому холл... всё едино. Все едино, кому-то придётся здесь помереть, — добавил первый из разведчиков снова — не как догадку или утверждение, а как четкий, богом свыше установленный факт.

Зелёные и белые флаги мира упали, над белым дворцом в Кременьгарде поднялись алые, цвета крови и истины знамёна священной войны. Вольные города юга поднимали свои знамёна — чёрные, с божьим именем и двумя мечами, выгнутыми остриями на запад, знаками правосудия, мести и сердечного устремления. Призывающие и герольды вопили, и крики их плыли над Кременьгардским дворцом, над угловатыми часовыми башнями и шпилями городов юга, над резными теремами помещичьих имений, над луковицами колоколен деревенских церквей. Женский плач заплескался в деревнях по-над реками, на вековых дубах поднялся заполошный птичий грай и сердитый крик чёрных котов — волшебных зверей, заклятых чарами древней царицы. За криком пошли полки и обозы: нескончаемые, они тянулись, скрипя полозьями, за ними шла пехота в лохматых шапках и полушубках и конница на низких степных конях. Они шли полями и через города, шли, сворачивая заборы, загораживая улицы и разбивая в кашу тяжелый предвесенний снег. Шли с песней. Молодухи махали платками из резных окон и плакали на перекрёстках, целуя уходящих к югу бородачей. Старые бабки, закутанные платками на один узел, выходили провожать колонны, по обычаю поднимали руки ладонями вверх. Резные двери в храмах распахнуты настежь, жёлтые огоньки свечек и охрипший, басовый перелив по-над крышами — уставшие дьяконы с сорванными напрочь голосами возглашали: «Супротив бесопоклонников и еретиков божьему воинству одоление». В сером небе, над ажурными решетками грозовых башен сверкали молнии; раздуваясь баллонами, взлетали в ночь пузатые воздушные корабли. Седоусые полковники, стрелецкие и казачьи головы и высокошапочные, многобунчужные аги легкоконных орт читали приказы уставшими, напрочь сорванными голосами, и ряды полков раз за разом отзывались им грозным, раскатистым криком:

— Хай Ираме Ай-Кайзерин!

— Ине джихад!

Воля Ай-Кайзерин. И сердечное устремление.

В приказах тех — сразу над царским вензелем — было написано краткое:

«Не должно демонам ходить по земле».

Где-то далеко, в столичных резных теремах, слыша это, украдкой плакали, или — при слове «демоны» — крутили пальцами у висков. Шептали таинственно:

— Царица сошла с ума.

— Сюда бы этих всех шептунов, — шипел пластун-разведчик, глядя, как мерцают огни вдалеке, как мягко, не приминая снег под собой, ходят вокруг холмов серебряные хищные тени. Дурацкие холмы с неприличным названием, снег, дорога и ночь. Луна, полная, оскаленная, словно череп.

Протяжный крик часовых.

Рыжий огонь — пятнами на обеих вершинах.

А внизу — тихо, не приминая снег, прозрачные и мерцающие радугой в свете луны — вокруг холмов скользили неверные, хищные призраки. Один застыл вдруг на миг, повернув голову. Словно принюхался — искры задрожали и закрутились позёмкой вокруг его головы. «Интересно, там лицо или морда?» — подумал разведчик, пряча голову под кушак, всем телом вжимаясь глубже в серый, подтаявший снег. Из-за спины — тихий звук, мелодичный, бессмысленный, словно мурчание кошки, мышиный писк на снегу, потом сорвались с веток, оглушительно захлопали крыльями большие черные вороны. Закружились, прошли низко над полем, каркая — и тень закружилась, пытаясь поймать их след. Нырнула в снежный провал и исчезла, подёрнувшись радугой.

— Уходим. Я закончила здесь, — вновь голос из-за спины. Тихий, отрывистый, похожий на фырк голодной кошки.

Старший беззвучно отполз назад, оглянулся, пересчитывая глазами свой маленький отряд. Два пластуна из сотни, на вид таких же, как и старшой — оба невысокие, заросшие до глаз длинными разлохмаченными бородами. Лохматые папахи и полушубки делали их похожими на больших сердитых медведей. Третий — рыжий Магни в заснеженной серой дохе, панцирный наёмник из северных «волчьих» земель — тот, что недавно шутил и ругался на еретиков, перепутавших буквы его алфавита. Смотреть холодно, до того у северянина заиндевела сталь панциря на широкой груди. Но упрямый, зубы сверкают, щерятся по волчьи, в усмешке. Этому все нипочём.

И пятый — новенький, приехал в сотню всего неделю назад. Старший облегчённо выдохнул, увидев на дальнем краю, под деревом его фигуру. Высокая баранья папаха, тяжёлая, почти негнущаяся горная бурка с высокими, по орлиному загибающимися кверху плечами делали его похожим на статую. Под папахой — горбоносое, острое и совсем молодое лицо. Только бороды пока нет, и глаза... Большие, чёрные, яркие — даже сейчас, ночью. Большие.

— Эй, Юлька. Поясни молодому за хвост, — брякнул, усмехнувшись, старый пластун, увидев, что глаза молодого Мусы удивлённо смотрят куда не надо.

— Потом... — сердито фыркнула оная Юлька.

Юлия Латышева, полковая Хозяйка зверей. Звук вышел резкий, внезапный, нечеловеческий, будто кошачий рассерженный фырк. Эхом заорала с дерева одинокая птица, невидимая в еловых ветвях, ухнула сердито сова. Запищали и закрутились полевые мыши, серые на сером снегу. Развернулись вокруг Юлькиных ног в полукруг, разом кивнули, встав на задние лапы — по-человечески, отчётливо, жестом, похожим на военный салют. Потом струйками, россыпью ушли под деревья, через поле к холмам. Юлька мурлыкнула совсем по-кошачьи, замахала рукой им вслед. Вскочила на ноги — легко, опять по-кошачьи мягко. У нее были острые уши, упорно вылезающие из-под любой шапки, а полы полушубка раздвигал хвост — лохматый и рыжий кошачий хвост. Отчетливо видный — Муса сморгнул раз и другой, пытаясь понять, как он смог принять его сперва за деталь одежды. Рыжий хвост закрутился, хлестнул на миг по земле. Потом взлетел, подкинув Мусе в глаза поток невесомой, сверкающей снежной пыли. Под рыжей глухой накидкой сверкнули, отразив лунный свет, глаза. Муса не заметил, вертикальный там зрачок или нет. Захрапели, зафыркали отрядные лошади, старшой толкнул его в плечо — мол, не зевай.

Разведка ушла. Медленно, шагом — невысокие кони шли вереницей, пробивая грудью дорогу в глубоком снегу. Неверные тени скользили над головами у них. Когда снижались — невидимые Мусе птицы поднимали отчаянный грай, Юлия фыркала по-кошачьи, и кони без команды сворачивали глубже, в темноту, прячась под еловые ветви.

На востоке сверкнула зарница и тени отстали от них. Вспыхнули всеми цветами радуги напоследок, улетели как-то сразу и вдруг — быстро, и как показалось Мусе, со страхом. Лес поредел, кони выбрались на утоптанное, пошли веселей, рысью. Трижды ухнули под деревьями совы, и сокол переливчато закричал с поднебесья в ответ. Заснеженные ветки, меж них, суровой, будто каменной глыбой — большелобый черный силуэт. Ветки расступались, с глухим треском ломаясь о его грудь. Окрик, на вершине — ждуще сверкнул огонек. Муса схватился за шашку, старшой махнул руками, кликнул глухо: «Свои».

Юлия приподнялась в стременах, приветливо взмахнула рукой.

Муса сморгнул ещё раз, отвернулся, порываясь закрыть лицо рукавам. Стыд и позор — во-первых, и впрямь свои, и во-вторых — как можно принять за гору их же собственного, полкового дозорного мамонта? Вон же отчётливо видно, несмотря на предрассветный туман, и белые бивни аркой над головою, и куполом — широкий, упрямый лоб, заросший космами лохматой и тёплой шерсти. Чёрные большие глаза смотрят по сторонам. Глубоко, внимательно и, как показалось Мусе, любопытно. Платформа на загривке, россыпь ярких боевых амулетов на бивнях и лентах упряжных ремней.

Рыжий Магни, улыбнувшись, привстал в стременах, показалось, что с боевой платформы помахали платком в ответ. Грозный зверь задрал хобот, фыркнул, как улыбнулся. Отчётливо повеяло сухим и добрым теплом. Свой же, знакомый, в теории, зверь. Ракшас, ударный боевой мамонт. И ведь маленький — в холке три сажени всего. Косых, конечно, но принять такого за гору — для горца и воина сердечного устремления дважды позор. И пусть Муса в полку числился всего третий день, а на «сердечном устремлении» — пятый, пусть вокруг темень и первый рассветный час, пусть серое зимнее солнце встает на востоке меж густых черных веток. Пусть свет плывет, скрадывая и делая сказочными все тени и силуэты. Пусть.

Новый окрик прервал его:

— К полковнику, быстро.

Муса чуть не опозорился дважды, едва не спросив: куда? Вовремя опомнился, огляделся и в теснине за ёлками углядел белый, лохматый холм. Со сверкающим амулетом на бивне и алым флагом на войлочном заспинном ремне. Госпожу полковника, индрик-датка Мамаджан, ещё можно было не найти или спутать с кем-то, особенно в тёмном ночном лесу. Зато её снежно-белого, лохматого Бельчонка с его пятью косыми саженями мягкой шерсти, тяжелых бивней, хобота и лукавого добродушия от холки и до земли — перепутать или не опознать было сложно.

Ночь первая. Утро. Совет

Благородным искусством магической визуализации Юлия в свое время овладеть поленилась, местность на докладе изображала подручными средствами — ведром снега, камнями, веточками и десятком мышей, бодро, по еле слышному свисту хозяйки зверей, выкладывавшим из этого всего копию леса, дороги и двух неприличного вида холмов с промоиной посредине.

Индрик-датка Мамаджан стояла напротив и внимательно слушала. Маленькой она казалось только впечатлительному Мусе, и то — только на фоне своего мамонта. Но цветастый халат, тяжёлый тёмно-красный кафтан, стянутый алым кушаком-поясом, словно обнимал её, делал фигуру тонкой и удивительно ладной. Чёрные волосы прикрыты маленькой квадратной шапкой и заплетены по обычаю в сорок тонких струящихся кос, Мамаджан хмурилась, и серебряные монеты на шапке и в косах её, сшибаясь, звенели тонким негодующим звоном. Муса давал ей на глаз лет сорок — возраст мудрости. Люди более внимательные, считали, что меньше, просто последние годы пошли один за три. Правду знали писаря в разрядном приказе — ну ещё хвостатая Юлька, но она обещала молчать. Плеть-волчанка, символ полковничьей власти, небрежно засунута за голенище, на поясе нет-нет, да позвякивал кривой широкий кинжал.

Лохматый Бельчонок поворачивал тяжёлую голову в вышине, негодующе фыркал, кося большой чёрный глаз снизу-вверх, на выкладываемое Юлькою безобразие. Вода шипела — в полковом лагере тушили огни. Серый туман, клубясь, скользил по земле, от него несло теплом, горьким дымом и мокрой, свалявшейся шерстью.

— И что, нам вот сюды лезть? — оскалился первый из подошедших на совещание — Петрович, суровый, седобородый пластунский сотник. Усмехнулся, дёрнул за длинный ус, уточнил: — Вот прямо?

Юлька не обернулась, лишь помотала хвостом, её мыши запищали в ответ — тихо, выкладывая справа и слева от холмов заслон из еловых веток. Лес. С оврагами на одной стороне, глубокими, занесенными снегом.

Сотник тяжело выдохнул, Мамаджан кивнула, ее тугие черные косы взлетели, хлестнув по щекам. С тихим звоном столкнулись височные кольца, звук вышел тонкий, протяжный, как мышиный писк. Бельчонок сурово фыркнул, один из мышей вытянулся и совсем по-человечески отсалютовал. Служу, мол, империи...

— Ай-Кайзерин скажет — и сюда залезем, — сверкнув глазами, сказала Мамаджан. Сурово, но сотник оскалился лишь, закрутив седой ус:

— Ну, мыла нам так и не завезли, так что ощущения будут всем гарантированы...

Юлька — даже под накидкой видно — поморщилась. Мамаджан вздохнула, Юлькин рыжий хвост закрутился, как бы случайно зацепив сотника за нос. Тот опять усмехнулся и кивнул. Мамаджан тоже усмехнулась, резко, как отрубила. Оглядела собравшихся: Юльку, Магни, Мусу — всех, кто ходил на разведку. Потом командиров приданных её пятому бронемамонтовому полку частей — пластуна, атамана лёгкой казачьей сотни, тоже лохматого, похожего на рассерженного медведя. Отдельно пришёл светлый, горбоносый мужик в разболтанном и совсем не военного вида тулупе и высокой бараньей шапке на голове. Горбоносый, хищный, по виду лёгкий... Только глаза тяжёлые — под густыми бровями они сверкали, наливались холодным свинцом. Юрий Долгов, «Ага»... Нет, на уроженца тюркской или восточной чети он был никак не похож, лучше было называть его непривычным европейским манером — майор ездящей пехоты. Хотя и на европейский вариант звания тот обижался порой. Так что лучше звать по обычаю родных Долгову вольных городов. Господином бандмайстером.

Мамаджан криво улыбнулась. Не полк, а ковчег пророка. Мудреная приказная штатная «расстановка» отправилась Юльке под хвост сразу, в первый же день войны. Мамонты, Юлька и сама Мамаджан уже стояли на месте, а штатные сотни усиления — легкую горную конницу и панцирников из боярского ополчения — этих приказные умудрились загнать куда-то совсем далеко. Вместо них Мамаджан забрала под себя первые же попавшиеся на пути части. Пластунскую сотню, лёгких и лохматых казаков, потом пяток тяжелых носорогов с наездниками: «Баталию» ополчения вольных городов. В порядке изощренного издевательства спустя неделю полк догнал одинокий Муса, всадник потерявшейся в пути легко-горной. От своих парень по дороге отстал, формальное место службы нашел, сверкнул от обиды глазами и отказался наотрез уезжать. Буйно, совсем по-юношески горячась и крича, что пока он будет метаться и искать родственников по тылам — война кончится, слава птицею мимо пролетит. Один позор останется. «Это он зря, — думала, улыбаясь сама с себя, Мамаджан, — отослать бы по-хорошему... Да с пластунами, похоже, сработался, и жалко ведь. Это будет прямо сапогом да по такой юной гордости. Только за Юльку как-нибудь разъяснить», — улыбнулась она опять, глядя, как большие черные глаза из-под лохматой папахи нет-нет да косятся на рыжий хвост и острые торчащие уши.

Бельчонок сурово фыркнул, в небесах, где-то далеко, за горизонтом, прогремел гром. Холодный ветер хлестнул, закинув в ноздри едкий молодой дым и влагу — на грудь, за байковые отвороты кафтана.

«Потом», — запахнувшись одним сердитым жестом, подумала она.

Под рукой у неё — три мамонта, пять носорогов — лохматых, шерстистых и неповоротливых, казачьи сотни, пехота и медные пушки вольных городов. И это всё — авангард, острие копья истины в сердце ереси, от которой самого бога тошнит. Сердце, прикрытое лесом, как тегиляем. За лесом — поле, там покажут себя быстрые ноги Бельчонка и Ракшаса. Там можно играть магией, огнем и маневром, крутиться, разворачиваясь то на запад, к еретическим храмам четырех и восьми по-над рекой, то к югу, в тыл магистрам войны и чернокнижникам, всё еще мечтающим собрать демонов и людей скопищем, навалиться и вырезать упрямо стоящие в истине вольные города. Но вначале надо пройти через лес. Через эти два холма с промоиной посредине.

— Доложите, хозяйка зверей... И, кстати, приличное название у этого места имеется?

— Поместье Ас-Холл, — доложила Юлька. Кошачьи уши ее стояли торчком, почтительно, хвост тоже не крутился никуда. Повязка прикрывала всё её лицо, кроме глаз. Откуда и зачем закрывать лицо кошке — полковник Мамаджан знала и глубоко сочувствовала, но все-таки...

По одним ведь глазам и хвосту не поймешь — правду Юлька говорит или издевается.

— До ереси было безымянное, потом барин местный бесам душу продал, переименовал свой дом в честь какого-то древнего демона. Ас — имя, а Холл — это типа дворец...

— Ну да, как же. И всего-то две буквы перепутал, — вновь оскалился сотник Долгов, майор вольной пехоты, хлопнул себя по бедру и захохотал. — К бесам. Одно слово, еретики. Дом цел ещё?

— Уже нет, разобрали. А еретики — есть. Три пехотных роты, половина — с мушкетами. На северном холме еще одна и пушки...

— Какие, сколько? Калибр какой? «Вострые девки» или серпенты? — перебил ее пехотный майор. Сурово, разом собравшись.

Тут Юлька обернулась, стрельнула совсем по-кошачьи глазами в него. И ответила, что мыши у нее без слов замечательные и свой мешок крупы за отличную разведку отработали честно и непременно возьмут, но беда — близоруки слегка и в человеческих пядях и саженях немощны. Так что пушек на северном холме всего три штуки, у одной жерло в два мышиных хвоста, у двух других — в половину. И шесть поскоков от дула и до казны. Впрочем, если у господина бандмайстера найдется лишняя буханка или там мешок чинского сахару — разведчики к нему непременно зайдут. Заодно и мерку с себя снять позволят — пересчитывайте.

Бельчонок фыркнул, обдав людей внизу потоком теплого воздуха. Оскалились, заиграли улыбками суровые казаки. Юлька продолжила, не дав договорить заулыбавшемуся в ответ шутке Долгову:

— В распадке — три рыцарских банера. Эти стоят отдельно, если вместе со слугами и оруженосцами, гуртом будет человек пятьдесят. На значках — волчья лапа.

Долгов как услышал — оскалился. Теперь хищно, светлые волосы выпали из-под мохнатой шапки, сверкнули глаза при свете звезд, ярко, злым и упрямым огнем. Как при виде врага на узкой дороге. Протянул холодное: «Так». Слово зазвенело, пошло по ушам, скребясь холодом стали о ребра.

— Никаких «так», майор, — перебила его Мамаджан, сурово махнула рукой, — Ай-Кайзерин приказала искоренить ересь, а не еретиков. Так что...

— Что, так? — оскалился ей навстречу Долгов. Свел руки — костяшки отчетливо щелкнули на кулаках. Татуировки — сизые острия пик на мгновение уставились прямо в лицо. Зазвенел кинжал на поясе Мамаджан. Бельчонок заворчал в вышине. Как бы случайно махнул над головами людей тяжёлым мохнатым хоботом.

— А то, майор, что даже если сама «Та, что жаждет» выйдет на вас, подняв руки — вы не будете украшать её головой рога ваших единорогов. Вы её по чести возьмете в плен. И далее — все по цареву закону.

Тут полковник на миг прервалась, замолчала, подняв к небу руки — просила у Единого прощения за поминание всуе одного из великих еретических демонов, одной из четырех и восьми. Долгов встряхнулся, убрав руки, но не выдержал, проворчал сердито, снова сверкнув глазами в лицо:

— Ага, как же... И выдать замуж за человека достойного, чтобы любил и наставлял в истинной вере, — сказал он, сурово, но точно цитируя по памяти тот самый закон. Добавил, глумливо всплеснув руками: — Еще и огород нарежете, небось. По жилецкой норме. Имперцы, вы с ума сошли.

— Привыкайте, майор, — оборвала его Мамаджан. Потом обернулась к Юльке и уже нормальным голосом тихо спросила: — Остальное?

— На южном — пехотные сотни и маги. Чернокнижники... а стиля, простите, не разберу. Они там тоже не дураки, в отдельном шатре сидят, кострами обложились и мышеловок вокруг понаставили.

— Ладно, разберемся походу, — сказала опять коротко, как отрубила, индрик-датка Мамаджан.

Лагерь её бронемамонтового заворчал за спиной. Заворочался, зазвенел медью и деревом. Потянуло хлебом — печеным, теплым, и кашей, вкусно, сильно, на мгновение забив в воздухе сырой холод и дым. Даже не надо оборачиваться, и так понятно — из тыла кухня пришла.

И тут взревел зверь. Тяжелым, трубным и басовым ревом.

Юлька закрутилась, взметнула хвост и исчезла, оборвавшись на полуслове. Долгов и сотники, развернувшись, опрометью побежали, каждый до своей части. Бельчонок фыркнул, сердито топнув ногой. Закрутил хобот вокруг талии полковника Мамаджан и аккуратно поднял с земли, закинул наверх, на цветастый ковер у себя на загривке.

Трубил Лихо Корноухое — ещё один боевой зверь полка, четыре добрых сажени от холки до земли и пара сотен увесистых пудов веса, два острых бивня, лохматая, рыжая, как огонь, шерсть и — в голове- куча глупых порой, но всегда добродушных шуток. Зверь он вообще был добрый, нескладный и недотепистый, недаром Варвара Колычева, наездница, звала его порою в сердцах именами тридцати трех несчастий. Но уже месяц как после короткой схватки, стоившей зверю половины уха и добавки к прозвищу — строгий и бдительный во всем, что казалось горгулий, химер и прочей летающей по небесам бесовщины. Вот и сейчас — только что бродил совсем невоенным шагом взад и вперёд, порою трубя, шатая ёлки и разрывая бивнями серый слежавшийся наст... и заодно приводя в отчаяние свою молодую, но строгую до порядка Варвару. И вот он развернулся на месте, взметнув задними лапами снег. Застыл, подняв в небеса все свои полтора чутких уха. Уперся в землю лапами, задрал хобот и затрубил — сердито, резко и негодующе.

Вот белая, ладная и совсем невесомая фигурка у него на спине — Варвара, только что ругавшая свое «горе луковое» на чем свет стоит. Вот она потрепала мамонта по рыжей лохматой холке, выпрямилась, поднесла тонкую свирель к губам. Дунула — в рев мамонта влетел мелодичный, тонкий, но отчетливо слышимый всеми в лагере звук. Три ноты — и ветер, послушный им, налетел, серая пелена облаков над головой порвалась, и в разрыве — медленно скользя в небе по пологой дуге — сверкнули три шара. Зеленые, яркие, отливающие на фоне прозрачной небесной сини таким неуместным там гнилым, тухло-болотным цветом.

Они зависли на мгновение, сверкнув искрами по бокам, потом закрутились, пошли вниз к земле. Под свист воздуха и резкий звук — не поймешь, то ли смех, то ли кашель.

Маги концентрируются каждый по-своему — без разницы, верные, получившие от Единого ярлык на управление силой природы, или еретики, выпросившие того же у своих демонов и четвёрки великих тёмных богов. Но концентрация необходима была всем, и все достигали ее по-своему. Варвара играла на флейте, Нарина с Ракшаса — танцевала, приводя в благоговейное удивление полк. Сама Мамаджан...

Сама Мамаджан уселась, скрестив ноги, на расстеленный на шее Бельчонка цветастый восточный ковер. Потянулась, щелкнула крышкой шкатулки, достала трубку — чинскую, белую с фарфоровой чашей и изящным выгнутым чубуком. Размяла в пальцах щепоть душистого табаку. Набила, щелкнула пальцами — на перстне с тяжелым камнем сверкнул, скользнул вниз огонек. Мир задрожал, входя в резонанс, стал разом большим, многоцветным и ярким.

Разрыв облаков, белесое пятно неба и пикирующие с воплем — зелёные, блестящие болотным цветом — шары. Волшебный, флейтой Варвары поднятый ветер налетел, ударил, порвав их строй. Один из шаров закрутило, подкинуло вверх, выше туч. Там он лопнул, обдав воем безучастные небеса. Черная тень, кружась, упала на землю. Два других сносило к лесу, и ветер прижимал их к земле. Флейта выдула еще три тонких, протяжных ноты, и еще один шар налился радугой, заискрил и лопнул, обдав лес внизу зеленой, дурно пахнувшей слизью. Снег под нею растекся, исходя паром, задрожали деревья, плавясь и меняя свой вид. Мамаджан посмотрела туда, трубка ее выпустила струю сизого, душистого, пряного дыма. Он не растаял — собрался, пошел клубком над землей навстречу зеленой погани. Раздулся, накрыл ее... и сгинул, оставив после себя не деревья и не блестящую, вонючую слизь — одну черную, выжженную до камня землю.

Третий шар сдуло ветром, он пролетел над лагерем, сверкая и злобно шипя. Казачьи самопалы плюнули огнем ему вслед, с амулетов на бивнях Ракшаса сорвался, плеснув алым, язык огня — и ушел мимо, в небо. Долгов вскочил на загривок шерстистого носорога, насаживаясь, закричал своим: не стрелять! Шар пролетел лагерь, потом поляну — насквозь, ударился о сосну и с тонким хрустальным звоном разбился.

День первый. Рассвет. Демоны

Когда Лихо взревел и тревога ударила, разворошив лагерь, Муса подозвал коня свистом и поскакал. Наобум, следуя тени зелёных шаров на земле. По молодости — не туда, куда приказывали скакать атаманы. Опять же по молодости угадал точно — пролетел насквозь лагерь, перескочил высокую, мамонтами наваленную насыпь, и вылетел на поляну. Посередине неё умный конь заартачился, замер, мотая головой и хрипя. Зелёный шар пролетел низко, обдав нос вонью, удар воздуха сдвинул папаху на молодой голове. Закрутился, ударился о дерево на другой стороне, тонко задребезжал и разбился. В ноздри хлестнула серная копоть и вонь, от которой боевая кобыла Мусы зачихала, прянув ушами. Край поляны накрыло облако дыма, и из него встал зверь. Или демон — невиданный, темный, огромный — даже конному, Мусе пришлось смотреть на него снизу-вверх. Двулапый, двурогий, хищный, на морде топорщились выгнутые до несуразности бивни, кривые когти на лапах, по всему телу — острые даже с виду шипы. Кожа переливалась, сочилась зелёным, гнилым огнём. Морда по крокодильи вытянута — одна пасть и глаза. Тупые, блестящие, затянутые кровью как плёнкой, и влага сочилась из них.

Конь дико заржал, замотал головой, Муса потянулся к шашке. Потом к луку, но вспомнил, что не успел натянуть тетиву. Мутные глаза повернулись, сфокусировавшись на нем. Зверь — или демон — тяжко, не по-земному глухо взревел. И завывая, шагнул вперёд, занёс над головой для удара тяжёлую, когтистую лапу.

Если бы не Юлька, Муса мог бы там сразу и лечь, его легконогая кабардинка была хороша, но к демонам восьми путей непривычна. Но Юлька с высоты Бельчонка заметила, закричала, и лесные птицы подхватили, понесли по ветрам её клич. Два красногрудых маленьких снегиря вспорхнули, зависли у ушей лошади, зачирикали, а Муса поймал в их голосах отчетливый кошачий мяв. Кобыла тоже услышала, встряхнулась, заржала и грациозно отпрыгнула прочь. Когтистая лапа прошла мимо, впустую взрыв снег. Демон заревел, захрюкал обиженно, повернулся, заковылял, по-обезьяньи сгорбившись, на двух ногах, помогая себе при беге руками.

Муса обернулся в седле. Ободрившись, поправил съехавшую набок папаху. Его легконогая кабардинка уже явно опомнилась, а гигантская, но несуразная — другого слова у Мусы не нашлось — тварь так же явно была не соперник ей в беге. Вот только в беге куда? В лагерь — явно не дело, и Бельчонок с полковником был далеко... Относительно рядом, возле ограды бродил здоровый шерстистый единорог — лохматый, толстоногий и неповоротливый, ездовой в хозяйстве майора Долгова зверь по кличке Ласточка, шуточной, как поначалу думал Муса. На спине у того — упряжь, а на ней, по обе стороны от шерстяного горба сверкали медью две длинные пушки, развёрнутые в боевое. И дымок в небо тянется — люди вольного города уже зарядили и разожгли фитили. Кто-то из пушкарей — светловолосый и тонкий — закричал что-то, махая руками. Юлькины снегири опять зачирикали, явно подхватив этот крик. Кобыла рванулась — Муса даже не сразу понял куда. Потом только сообразил, когда первая пушка рявкнула, бросив в небо тягучий и сизый дым. Ядро свистнуло, пройдя у Мусы за спиной. Ударило демона по голове, вскользь разнеся гребень на затылке в клочки и сбив с макушки оба кривых, хищно выгнутых рога. Демон опять захрюкал и заревел — как снова показалось Мусе, обиженно и недоуменно — остановил бег и начал поворачиваться пушке навстречу. Медленно. Многопудовую шерстистую Ласточку слегка качнуло отдачей, но она выпрямилась, и пушкари выстрелили снова, уже из второго ствола. Хитиновая пластина на груди у демона треснула, тот сел, ревя и тяжело мотая головой.

Ласточка рванулась, взяв с места разбег — такой, что Муса на миг обалдел, а кабардинка его заржала, одобрительно закивав головой. «А ежели крылья приделаем, так и взлетит», — шутили на стоянках парни с вольных городов. Как выяснилось, даже не сильно шутили. Впрочем, Ласточка не взлетела на этот раз. Демон помешал. Вот и досталось ему рогом, да промеж глаз, всей массой, помноженной на ускорение. А потом сверху — лапами, развернуться и повторить. Бедного демона на глазах у Мусы разнесло, порвало и втоптало тяжёлыми ногами в землю.

Потом единорог тяжело развернулся, вздохнул — совсем по-человечески, тихо. «Ну вот, опять полетать не дали» — мол. Такое Мусе послышалось в голосе зверя. Он скинул папаху, поклонился, не слезая с седла: однорогой Ласточке, потом куда-то в сторону Бельчонка и Юльки. Пушкари помахали ему в ответ. Один показал большой палец — Муса присмотрелся, но не узнал его — так, светловолосый, давно не стриженный человек с непокрытою головой, в тулупе с косым распахнутым воротом.

Над лагерем протрубили отбой тревоги на два голоса, Бельчонка и Ракшаса, протяжно и тихо. Мимо них вдоль ограды прошла Варвара, что-то тихо и строго, подняв палец вверх, выговаривая своему четырехсаженному нескладному Лиху. Лихо виновато прятал глаза, иногда косился — лукаво, у Варьки поверх плеча, шумно нюхал хоботом воздух. Варвара злилась, аккуратная шапочка съехала, поверх белой шубки разметалась рыжая тугая коса.

— Ну вы даёте. По колерам, что ли, их? — протянул, улыбнувшись, старший из пушкарей, дед, вислоусый и бритый.

Младший дал ему по шее, потом потянулся, застегнул распахнутый ворот, пригладил волосы. Потянулся весь. Муса собрался было ругаться... Но тут солнце сверкнуло в разрыве туч. Рыжее... Как шерсть Лихо, как у Варвары огненная тугая коса. При таком свете и впрямь оттенок похожий.

Ласточка с обеими пушкарями наконец повернулась и ушла, тяжело загребая ногами. Муса задержался. Потрепал по гриве свою кабардинку, та тихо заржала, ластясь, поехал шагом, сберегая ноги коня, к мёртвому демону — вонял он противно, но надо, решил Муса, посмотреть. Вдруг в следующий раз пушкарей и Ласточки рядом не окажется?

Подъехал, глянул и обомлел.

Мёртвая плоть шипела и распадалась, мышцы плавились, дымясь и стекая в землю, со стуком крошились и таяли тяжёлые пластины брони. Хитин слоями падал с разломанной головы, отвалилась тяжёлая крокодилья челюсть, повернулась, ударилась о землю под ногами коня. Дунул ветер — и она рассыпалась в пыль. Что-то белое покатилось шаром в этой каше, булькнуло, упав в жижу. Потом выкатилось на серый слежавшийся снег. Шар с черными провалами на месте носа и глаз. Человеческий череп.

— Вразуми, Единый, да как же так... — прошипел Муса, не думая дернув к небу руки. Кабардинка под ним шарахнулась, отступила, держа копыта подальше от зла. — Вразуми, Единый. Что это? Как же так?

— А вот так, — голос Юльки. Подошла со спины, неслышно, на мягких лапах.

Её — даже под накидкой видно — трясло. Острые уши опущены, заметался, обвив ноги, мокрый, слежавшийся хвост. Она потянулась вдруг, обнимая себя руками за плечи. Повторила тихо, дрожащим голосом:

— А вот так. Этот бедолага когда-то был человеком.

— Вразуми, единый, — прошептал также тихо Муса.

Поднял руки. Кобыла под ним снова фыркнула, отшатнувшись.

День первый. Закат. Поединок

О Единый, здесь я, в мире, окутанным мглой,

Я пришла на землю войны,

Где призыв не звучит,

И демоны зла смеются и преследуют верных,

Твоих верных, Единый…

Мамаджан выпрямилась, ополоснула лицо одним коротким, четко выверенным ритуальным движением. Плеснул в глаза последний луч закатного солнца. Он был алый, в цвет развевающегося флага — хороший знак. Для них, а вот для тех, кто засел на холмах, укрытых до времени полосой заснеженного черного леса — не очень. Впрочем, все в руках божьих.

«А нам время начинать…» — подумала она, обернувшись со спины мамонта налево, потом направо. На разворачивающийся строй своего полка. Ее Бельчонок строго по центру, и «захребетники» — ближняя команда, что ездит вместе с мамонтом в бой, собрались, возятся на задней платформе. Только флаг опущен пока, чтобы до времени не тревожить чужих, засевших за лесом магов. Справа спокойно и даже медлительно разворачивались звери долговской «баталии». Шерстистые носороги с пушками и удальцами из вольных городов на спине. Долгов на своей черной флагманской Алде — у той на роге виртуозно выкованное ажурное украшение, на горбу пластины брони и странное, не виданное прежде имперцами стреляло, гибрид из десятка маленьких пушек и тележного колеса.

Ну и сам майор, или как ему приятней, брандмейстер Долгов — вон, он, выпрямился, свистнул, замахал руками. Не пора ли, мол, начинать?

Рано, пусть ждет. Мамаджан кивнула ему сверху, отвернулась, поворотив голову влево. Там разворачивалась цепями пластунская сотня, и рыжее мохнатое облако вышагивало позади нее. Лихо с Варварой. Потом лохматый черный Ракшас — и яркая точка блестела на загривке его. Нарина… Густой лес за ее спиной и темная промоина на вершине холма — прямо, напротив. Там нарыли валов с палисадами, там дымятся фитили тяжёлых мушкетов и пушек, и флаги ереси вьются над вершинами их. Флаги… И три рыцарских банера, с волчьей лапой на черных с кровью флажках. Плохо. Маг, когда колдует — беззащитен, как тетерев на току. Конечно, между холмами и Нариной — пластунская сотня, Ракшас — умнейший зверь, и «захребетная» команда Нарины — рыжий Магни и еще пара его волков-сородичей — в полку лучшая, но все одно. Рыцари, если вылезут, то оттуда, прямо на них. И Бельчонку в ходе боя придется непременно сдвинуться влево, дальше от Нарины, прикрыть Долгова с его единорогами — вон он снова машет флажком, торопыга. На своих бы лучше смотрел — его черная с серебром Алда уже на месте, а еще два зверя — Моня с Веней — отстали, только выравнивают строй. Ласточка вообще по ошибке свернула налево. Кстати, вот это даже и хорошо. Прикроет… Долгов, правда, взбесится… И ладно, пора начинать.

— Разрешите? Разрешите, датка Мамаджан?

Крик снизу, у Бельчонка почти из-под ног. Муса верхом на чёрной как ночь кабардинке, красавец, да чтоб его. Бурку скинул, папаху надвинул на самые глаза, черкеска новенькая, черная с газырями, и вязь по вороту — холодное, блестящее луной серебро. Как на свадьбу.

Гарцевать собрался, малой. И ведь поди откажи…

— Давай. Только крикни им сперва, чтоб сдавались, Муса. И аккуратней, не лезь под чары. Юлька, присмотри.

Последнее — уже в спину, Муса сорвался сразу после слова «давай». Кабардинка заржала, искрою полетела через поле, к холмам. Мамаджан щелкнула пальцами, задымилась трубка, струей пополз в небо тёплый и пряный табачный дым. Бельчонок унюхал, задрал хобот, глухо, тяжело затрубил, и крик его подхватил Лихо, а Ракшас топнул ногою гулко, как в полковой барабан. Алое полотнище знамени, распускаясь, хлопнуло в темнеющих небесах.

Муса проскочил поле, остановился, махнул шашкой — серебристая молния прошла кругом над его головой. Привстал в стременах, заорал:

— Эй, неверный! Эй, хинзир! Хинзир кутык баш! К тебе Истина в гости пришла, чего двери не открываешь?..

Вблизи пресловутые холмы выглядели еще гаже, чем в прошлый раз, когда Муса в разведке смотрел на них из-под ёлок. Глухие, тёмные — ни точки, ни огонька, только серые тучи ходили валами поверху. Даже показалось, что холмы и укрепления на них покинуты, и он, Муса, зря кричит в пустоту. Потом в лицо дунул ветер, и Муса понял, что нет. От северного холма несло свежей гарью и противным духом зажженных фитилей. От южного плыл пряный, цветочный дух, сильный, тяжелый и гадкий — от него даже закружилась на миг голова. В небесах свистнула Юлькина птица, ветер сменился, принес сизый дым из полковничьей трубки. Цветочный запах над полем смялся, отлетел прочь.

Над холмами зажглись белые, переливающиеся огни. Застучало дерево, распахнулся чёрный проём в палисаде, одинокий всадник выехал оттуда навстречу ему. Муса улыбнулся, его кабардинка заржала, слегка подаваясь назад. Пока съезжались, Муса гадал, кого вынесло навстречу ему. Великий маг, чернокнижник и повелитель летающих демонов, черный рыцарь под черным банером, из тех, что приходят ночью, рубят всех, кто не спрятался и выжигают селенья до голой земли? Пока догонял полк, вдоволь наслушался такого от беженцев.

Всадник был один, на сером, тяжелом и мощном коне. В седельных кобурах — два пистолета, на грубой перевязи — прямой и тяжелый палаш с витой гардой. Простая кираса без знаков, латные перчатки, открытый, с гребнем на голове шлем. Длинные светлые волосы струятся из-под него, свиваясь в косу на затылке. И лицо тоже простое, открытое — Муса даже улыбнулся ему.

— Да встретят тебя четыре великих, пришелец. Да отметят благостью восьми путей…

Отметят? Как? Так же, как того бедолагу, чей череп упал под ноги коню вчера, на стоянке? Мусу передернуло, кровь кинулась в голову, ударив гулким звоном в висках. И вылившись в четкий — достойный, как ему показалось, ответ:

— Нет богов, кроме Бога, неверный. А пути демонов ведут в джеханнам.

За спиной сверкнула яркая вспышка, при желтом, качающемся в небесах свете Муса вдруг заметил на всаднике розовое, странное для глаза пятно. Поверх кирасы — шарфик, такой неуместный здесь, розовый с вышивкой. В цветочек, крапинку или что-то вроде того… Звон у Мусы в ушах вдруг улегся.

— Сдавались бы, — сказал он уже спокойнее по завету датка Мамаджан: — Зачем вам идти вслед за ними?

Что-то громыхнуло по-над холмами, на лицо всадника упала тяжелая, темная тень.

— Начнем… — проговорил чёрный.

Глухо лязгнул, вылетая из ножен, палаш. Тусклой стали, с витой гардой и сведенным в иглу острием.

— Начнем, — лихо свистнула, сверкнув в ночи серебром, легкая кубачинская шашка.

Они разъехались, очищая себе место для схватки, шагов на двадцать: еретик — поворотив коня, Муса — отчасти красуясь, отчасти просто опасаясь повернуться спиной к холмам — заставил кабардинку прошагать задом. Потом съехались, с места сорвав коней в бег. Еретик держал клинок для укола, Муса закрутил шашку. На сшибке подбил снизу палаш, и со свистом, лихо привстав в стременах, рубанул на обратном махе. В затылок, целясь между кирасой и шлемом. Неудачно: клинок скользнул по гребню, потом по светлым, заплетенным в косу волосам и, звеня, отлетел от стального наплечника. Противник пытался достать его рубящим и не достал.

Кони разнесли их, развернулись, подняв в небо столбы белого, блестящего снега.

Вторая сшибка. Искаженные лица, тусклый блеск стали, у еретика снова выставленный на вытянутой руке для укола палаш. «Он чего, другого не умеет?» — успел подумать Муса. Мельком, прежде чем их кони вновь сшиблись. Кубачинская шашка вновь свистнула, рассекая воздух, палаш отлетел в сторону, обиженно и глухо звеня. Серый конь пытался толкнуть кабардинку грудью — та легко оторвалась, ударив копытом и издевательски громко заржав.

Конь еретика по инерции проскакал ещё шагов десять вперед. Пытался развернуться и проехал всеми копытами по белому, сверкнувшему под снегом льду. Еретик качнулся, бросил палаш. Потянулся к седлу, к висевшему в ольстерах пистолету.

— Ах так! — кровь снова зазвенела в ушах у Мусы.

Толкнул кабардинку, она скакнула, отпрыгнула, уйдя с места в бег по дуге. Выпустил шашку, та повисла, качаясь, на ремне темляка. Выхватил лук, гикнув, привстал в стременах и — прежде чем еретик успел повернуться и навести пистолет — выпустил три стрелы разом. Первая прозвенела впустую о сталь кирасы, вторая скользнула по шлему, выбив искру чуть выше ремня. Третья загудела, сверкнув ярко искрою на острие, и ударила чуть выше латной перчатки…

Рыцарь качнулся, выпустив пистолет. Уронил руки, завалился, повиснув на луке седла. Шлем упал с его головы. Муса достал было четвертую стрелу — добить. И задержал руку — невольно, сам не зная с чего. Просто так. На шее у еретика размотался, повис комком его дурацкий розовый шарфик.

Кабардинка вдруг подняла голову, заржала, отпрыгнула без команды. Пошла вскачь по стылой земле. Пряный, цветочный запах с холмов надвинулся, ударил в нос кружащей дикой волною. Вслед за ней, обретая на глазах форму, потек слепящий, неверный свет. В полнеба, закрывая холмы, потянулось белое с розовым марево, трепещущее, как вывернутые на ветру лепестки. Цветок розы — или девичье, красивое, но искаженное, яростное лицо. Из цветов, и само как цветок. Цветок задрожал, изогнувшись, закрутился, догоняя Мусу. Кабардинка ударила копытом, в небесах протяжно свистнула птица, над головой прилетел сизый, терпкий дым трубки полковника Мамаджан. И этот дым ударил, с маху отбросив чужую магию прочь. Муса развернулся, поскакал до лесу, к своим. Обернулся на полпути. Заметил серого — уже точкой у самых холмов. Раненого еретика утащили за палисады.

Ночь вторая. Полночь. Первый штурм

— Ах так! — прозвенели глухо медные височные кольца, дыхание Бельчонка качнуло цветастый, расстеленный на его шее ковер.

В руке индрик-датка Мамаджан затрещала трубка с белой чашей и тонким выгнутым чубуком. Затрещала, нагрелась, выбросив искру, и Мамаджан улыбнулась, отслеживая глазами ее полет. Магический удар по Мусе был тяжелым, но по исполнению простым и дурным до боли. Грубая, завернутая в чистые и незамутненные эмоции сила. Цветочный, пряный, кружащий голову дух. Мамаджан даже опознала ее. Напротив — сама «Та, кто жаждет», точнее, кто-то из адептов её. «Царица постелей», как называли на той стороне. Великий демон из еретической четвёрки.

«На каждую силу найдётся сильнейший…» — подумала индрик-датка Мамаджан. Уселась на спину мамонта, скрестив ноги на ярком ковре. Понесла трубку ко рту, затянулась — в глубине резной чашки замерцал багровый огонь, яркая искра, шипя, взлетела в тёмное небо. Мамаджан поймала взглядом её. Та сделала в воздухе круг.

Бельчонок повернул хобот влево, топнул призывно ногой. Слева ударил бубен в ответ. Голос бубна разлетелся по полю. Мерный, тягучий гул, в тон ему полетел мелодичный и тонкий звон меди и серебряных ярких монет. Черный Ракшас на левом фланге замер, упершись ногами в землю, и тонкая фигурка Нарины распрямилась, встала на шее его. Рыжая шуба волною стекла с ее плеч, закачались — ветками на ветру — украшенные браслетами тонкие руки. Бубен поднялся, задрожал у нее в ладони, и медные браслеты зазвенели эхом на запястьях. Нарина качнулась, черные волосы волной растеклись по её плечам. Ударила нежно, бубен издал тонкий, протяжный звук. Первый шаг танца — и рыжие языки огня вспыхнули, пройдясь змейкой вдоль тонких ног, поднялись, закрутились змеей вокруг талии, ластясь прошли снизу-вверх потоком от живота до груди. Закачались вместе с ней в танце, ведя, будто обнимая за плечи. Рыжее, яркое пламя. Нарина топнула ногой, закрутилась, ударила в бубен — и пламя встало, ластясь к ладоням ее. Звон монист, мерный, тягучий ритм танца. Чёрные волосы закрутились, взлетели, качнулись тонкие руки, бедра плеснули морской волной.

Мамаджан улыбнулась, сощуренными глазами, мельком посмотрев на нее. Так же мельком, но от души посочувствовав рыжему волку Магни. От которого долг, честь и усложение мамонтовой службы сейчас требовали отвернуться и смотреть на холодные, злые холмы, совсем в другую сторону.

Трубка в руках индрик-датки окуталась дымом. Нарина закрутилась — и пламя закрутилось вокруг нее, пошло колесом, расслаиваясь на тонкие, блестящие ленты. Удар бубна — снова, теперь это был короткий и резкий звук, глухой, похожий на выбивание пыли. Языки пламени сорвались с места в полет, взлетели по крутой дуге в черное, вмиг ставшее ярким небо. Закрутились там, слившись в двенадцать косматых и рыжих огненных шаров. Под тяжелый, разрывающий душу вой упали вниз, на холмы, накрыв их волной злого, голодного пламени. Почерневшая мгновенно земля, испаренный снег, распавшиеся в пепел бревна крайнего палисада. В небо, шаром — облака белого, жгучего пара. Они закачались на серой пепельной ножке, ветер налетел и унес их прочь. И больше пока ничего — блестели по-прежнему политые водою валы и высокие деревянные палисады. Флаги ереси — синий, чёрный с кровью и белый с золотом — по-прежнему реяли на гребнях обеих холмов.

Их чернокнижник был не совсем идиот, щит вокруг своих поставил сильный и вовремя. Правда, его ответный удар даже слегка удивил полковника Мамаджан. Лента несформированной силы, бешеный выплеск, мешанина лепестков, цветов и не имеющих формы искр. Он пропахал в земле глубокую борозду, скрутил и смял в труху пару елей на границе тёмного леса, изогнулся и ушел в небеса. Удар сильный, но направленный просто, похоже, «куда-то туда, в ту сторону». Никого не достал, лишь Ракшас под Нариной перешагнул с ноги на ногу и оглянулся и удивленно закрутил хоботом.

Потом враг пошел плести «горгулий» и «соек». Дозорные тени, они, мерцая и переливаясь, поднялись над южным холмом. Помчались — призрачные, радуга просвечивала сквозь них — к лесу, откуда летели огненные шары. Твари знакомые, хищные, вроде тех, что гоняли разведку вчера.

Варварина дудка запела, и ветра закрутились, прижимая нечисть к земле. Двух просто размазало и разорвало ветром о колючие ветви, ещё один выкрутился, засверкав радугой, ушел винтом в темное небо.

Юлька махнула хвостом, тихо, призывно мяукнула — с деревьев стаей слетели черные вороны, окружили, порвав крыльями серебристую тень. Лихо затрубил; задрав хобот, фыркнул Ракшас. Звон бубна, удар резкий, похожий на треск. «Божьи искры» опять ушли в небо. Нарина изогнулась, всплеснув руками, дала еще один залп.

Над полем — гарь, копоть и чад. Запах гари мешался с удушливым пряным ароматом цветов. «Божьи Искры» ударили вновь.

Щит над холмами упрямо держался.

Муса, которого молодость и быстрые ноги кабардинки занесли опять не туда — как раз ехал мимо, то надвигал папаху на лоб, то пытался смотреть и думать о чем-нибудь возвышенном или хотя бы достойном. Например, о том, почему свирепое пламя не раскаляет медных браслетов, не жжет Магни, Ракшаса, или саму Нарину. Потом плюнул, решив, что Единому с неба видней, а завеса бешеного, кружащегося пламени — достойный покров для круглолицей и улыбчивой, но строгой, когда надо, Нарины. Если бы оно еще и прозрачным не было, но таких тонкостей ни один из пророков не уточнял. А Магни ему морду набьёт, если что… Если, конечно, дотянется.

«Единый обещал нам победу, но не обещал, что она будет легкой», — улыбнувшись, проговорила индрик-датка Мамаджан.

Сощурилась. Её трубка вновь выдула искру, и искра эта — опять яркая — закрутилась снова над головой. Теперь алая точка полетела направо, мерцая в ночи. Бельчонок под ней качнулся, сердито топнул ногой.

Теперь повернуть голову вправо — и оттуда долетел звонкий, заливистый свист. Майор Долгов вскочил на загривок своего зверя, засвистел звонко и лихо, в два пальца. Его серо-черная лохматая Алда сердито топнула, задрав в небо рог, на загривке поднялся, заплескал на ветру флаг. Черный с белыми линиями — мечами пророка, и Мамаджан внезапно поежилась, поняв, что так и не выяснила — кому и за что идёт мстить бешеный майор. В отличие от имперцев, Долгов и его банда воевали уже десять лет. И явно за такой срок на счету накопилось много. Взмах руки, крик, короткий, как выстрел:

— Славьте!

Отклик — эхом, дробным, в полсотни глоток в небо рвануло суровое:

— Господь велик!

Затрещал безжалостно смятый подлесок, зашаталась — даже Бельчонок почувствовал — под ногами земля. Серо-черная Алда под флагом майора, потом бурый, лохматый Моня и угрюмый Веня с отломанным рогом, брательник его — они вышли из леса, развернулись бронированными головами к холмам. Длинные рыла пушек на их спинах задрались, блеснув желтой начищенной медью, в руках пушкарей задымились, пошли гореть фитили. Тускло-багровым отсветом.

— Будьте так любезны, майор, — проговорила индрик-датка Мамаджан, — уберите с глаз моих вон ту богомерзость.

Свист певчей птицы с-под неба, из-за спины Юлин тягучий мявк. Было видно, как Долгов кивнул. Магия донесла до майора её слова. Жест чубуком трубки — нет, но Долгов и без того понял про богомерзость. Рявкнул, уронив руку:

— Огонь!

Пушки взревели в ответ.

Ядра свистнули, три — с грохотом и столбами взлетевшей в небо земли — пробили щит и ударились в ближние палисады. Еще одно, завывая, косматым облаком пролетело выше, над самой землей. Сбило еретический флаг. Синий, с золотой звездой хаоса неделимого.

Батарея еретиков ответила. С северного холма — две длинные, точного боя «серпенты» и «вострая девка» с широким, кургузым стволом. Юлькины мыши описали их верно. Ядра с обеих сторон полетели, запрыгали в небе косматыми черными мячиками. Лохматому Вене зацепило и второй рог, во флагманскую Алду Долгова попали трижды — дробом и на излете. К счастью, зверя спасла толстая кожа и навешанные беспорядочно пластины брони. Трое пушкарей упали, Долгова ударом сбросило, осколки рассекли руку и бровь.

После третьего залпа с той стороны долетел глухой взрыв и над холмом поднялись шары огня и черные клубы дыма. Из-за спины — довольное «миау» и мышиный восторженный писк. Потом голос Юлии:

— Ой… только Долгову не говорите, датка Мамаджан.

Та усмехнулась, выбила трубку. Забила в чашку щепотку терпкого табака. Прошептала, улыбнувшись уголком глаз:

— Нашли время…

Долгов на поле поднялся, запрыгнул обратно, Алде на горб. Выпрямился, проорав что-то нечленораздельное. Певчая птица, пролетая, поймала взглядом лицо его. Веселое, хмельное от ярости. Боевой клич. Отклик пролетел по рядам, отразившись от елей звонким, раскатистым эхом:

— Господь велик!

— Алда, назад! — крикнула, повернувшись туда, Мамаджан.

Голосом — а магия принесла на птичьих крыльях ответ — эхом. Издевательское:

— Вы уж определитесь там, даме элефантмейстер.

Мамаджан выругалась, хотя это уже могло отвести душу, но не помочь. Повинуясь собственному имени и команде, лохматая Алда повернулась и вразвалку зашагала вперед. Прочие звери баталии пошли уступом за ней. Через поле, вперед, на холмы. Навстречу волною хлынул тяжелый цветочный дух.

Магия против магии — две силы сверкнули радугой, сталкиваясь, Мамаджан пошатнулась, отводя свирепый удар. Бельчонок — почувствовал или принял ругательства за команду — кивнул тяжелой башкой. Повернулся, задрал хобот и зашагал вправо, пристраиваясь носорогам во фланг. Цветочно-пряная, бешеная волна вновь закрутилась, пошла на них от холмов.

Силы вновь сшиблись посреди поля — волна с волною. Люди попадали, разлетаясь, ковер встал дыбом прямо под Мамаджан — даже Бельчонок пошатнулся, присел, встречая свирепый удар на хобот и бивни. Алда, мотая рогатой башкою, упрямо шагала вперед. На северном холме, над палисадами пробежали россыпью искры. В их свете — черные дула, искаженные усатые лица, крики и дробный стук шомполов. Распахнутый в крике рот офицера, падающая с зажатой шляпой рука.

Залп! Сухой звук, будто бумагу рванули по сгибу. Алда качнулась — искры рикошетов пробежали по рогу и могучим плечам. Долгов на ее горбу выпрямился, закричал что-то, показывая стрелкам средний палец. Милосердный ветер налетел, смял и унес прочь слова. Зверь сделал ещё два шага, потом жалобно вскрикнул и замер — розовые цветы вспыхнули, вырастая у его ног. Розовые, сверкающие и верещащие громко цветы. Два человека упали, Алда задрала голову, припала на ногу и закричала — навзрыд, по-человечески громко.

Кайенская лоза. Или роза, бес её побери…

Вместо бутона у неё острый, как лезвие, отравленный шип. Люди Долгова рубили её клинками, лоза верещала тонким голосом, распадаясь, или била шипами в ответ.

Залп за залпом — с палисадов стреляли в них. Новый удар с холмов — наотмашь, магией, не разбирая сил. Неумение начало играть противнику в плюс — рапиру даже в руке мастера можно заблокировать или отвести, а поди заблокируй кувалду в руках старательного неумехи.

Мамаджан выругалась, парируя новый удар.

Позвала, собрав крохи магии в ветер:

— Нарина, помоги!

Нет ответа… Снова — на волне ветра, короткий отчаянный зов:

— Магни, ты рядом, позови Нарину…

— Не могу. Занят.

— Волчара, мать твою так. Чем?

— Умираю.

Мамаджан обернулась, повела взглядом вдоль горизонта — и увидела над холмами лишь один флаг. Белый с золотом. А чёрный, с багровой, кровавой каймой…

Чёрный с кровавой понизу каймой развевался уже слева и далеко внизу, меж елей, за лесом, где Нарина. Рыцарские банеры с волчьей лапой, сами рыцари — чёрные, в вороненых латах в «три четверти» и шлемах, похожих на рыбьи головы или высоких, как башни, на черных гигантских конях. Они проскочили поле — нахрапом, дождавшись, когда все маги увязнут в бою. Отсюда Мамаджан не могла их остановить. Сил на два боя разом уже не хватало.

Чёрное знамя проскочило поле — вихрем, в зазор между залпами, когда воющие «искры» Нарины уже взлетели и не могли повернуть. Прошли сквозь разрозненную линию пластунов. Те стояли редко, опасаясь магического удара, и самопалы были далеко не у всех.

Полоса леса, потом поляна, глубокий — но недостаточно, чтобы задержать конницу — снег. Мамонт развернулся, уставив им бивни навстречу. Пошел пятиться, тревожно замотал головой. У него на шее — как язык пламени, Нарина сияла ярко — вся в танце, не в силах сразу прервать его ритм. Пистолеты в руках всадников рявкнули, лохматый Ракшас, прикрывая хозяйку, задрал голову, затрубил — кровавая роза вспыхнула на хоботе его, ещё две пули, взвизгнув, разбились о бивень.

Магни кубарем скатился у Ракшаса со спины. Выпрямился — огромный, страшный, весь в облаке снега, и огонь плескал алым на кольцах кольчуги, зерцале панциря и стальных пластинах брони. Запрокинул рыжую голову, дернул бородой и завыл — страшно, по-над лесом поплыл переливчатый волчий вой, суровый боевой клич, давший имя его народу.

Шарахнулся и отступил даже Ракшас, а рыцарские кони — те захрапели и сбились в кучу, разом утратив разбег. И сами чёрные — замерли. Уж больно дико, кругами заходило под елками эхо, уж больно страшно, рыжим огненным полукругом, сверкнуло во тьме лезвие двуручного топора. Потом, крикнув, пошли вперед.

Замелькали желтые вспышки, затрещали, залаяли выстрелы. Всадники налетали один за другим, разворачивались, тяжёлые пистолеты в их руках рявкали, окутывая седоков сизым дымом, их кони, храпя и мотая головами, разворачивались, не приближаясь к сверкающему лезвию топора. Острый лёд бил вихрем из-под копыт. Бил ветер — со снегом, со всех сторон сразу, воя под Варварину дудку и сбивая черным прицел. Первые двое налетели, осадили коней и выстрелили — в Магни, в упор, оба мимо.

— Куда же вы, девочки, — засмеялся волчара, перебрасывая из руки в руку топор.

Всадники ускакали, налетели два следующих. Снова разворот, вихрь льда с-под копыт, залп — точно, Магни шатнулся, тяжело отступил на шаг. Еще залп в упор, с разворота — тяжелые пули все-таки достали его. Смяли зерцало брахтерца, сбили наплечник, одна, выбив искру, ушла в рикошет от шлема.

Чертова карусель прокрутилась еще раз, потом замерла, заряженные пистолеты у рыцарей кончились. Но и страшный двуручный топор опустился, хотя Магни — шатаясь, весь в крови, плывущей из-под кольчуги и шлема, на голом упрямстве — остался стоять. Уже опираясь, а не размахивая топором. Рыцарские кони косились, перебирая ногами, зло фыркали, сами чёрные на миг замерли, не зная, что предпринять.

Грохнула пушка, ядро провыло, снеся лошадь со знаменем — тем самым, чёрным с кровавой каймой. Столбы снега и крики — в лицо. На десяток-другой голосов, но Варвара поймала их ветром, закрутила, размножила и бросила волною на черных. Со всех сторон разом, свирепое:

— Господь велик!

Чёрные поворотили коней, и будто и не было их здесь, на поляне…

Тяжелая двурогая Ласточка прошла мимо, неуклюже загребая и оскальзываясь на льду. Кивнула Ракшасу, вздохнула, разметав снег. «Опять мол, взлететь не дали». Ракшас махнул ей хоботом, лукаво сверкнул глазом в ответ: «Что поделать, мол, все одно, погода нелётная».

Пушечный ствол еще дымился на лохматом горбу.

Светловолосый, давно не стриженный парень спрыгнул с носорожьей спины. Наклонился, проверил упавшего-таки на снег Магни, потом, обернувшись, помахал рукой Ракшасу и Нарине. Живой, мол.

Налетел ветер, размотал и сорвал с ветки упавший флаг. Бросил под ноги.

Парень сплюнул, повернувшись на рыцарский след. Проворчал:

— Петушары немытые.

Мир вокруг них вдруг вздрогнул, закачался, неуловимо для взгляда поплыл. Повеяло ветром, приторный цветочно-пряный дух свернулся, уполз куда-то назад за холмы. Слева за лесом что-то оглушительно бухнуло три раза подряд, сухая ружейная трескотня вспыхнула и затихла.

— Похоже, влезли… — прошептал парень, оглядываясь взад и вперед. Уточнил, усмехнувшись, — без мыла.

— Пока нет, но… — словно услышала, в тон ему, эхом прошептала полковник Мамаджан.

Со спины Бельчонка, неуловимо, но она тоже почувствовала вдруг, как изменилась картина боя. Бешеные удары чужой магии стихли, над холмами заколебался, теряя форму, волшебный щит. Вспыхнул радугой, замерцал, плывя в небо. Удары магии стихли, из фарфоровой трубки, мерцая, вырвался огонёк. Он заметался, пошел кругом над полем — кайенская лоза заверещала, замахала шипами, забилась и рассыпалась в пыль. Её лиловый пламень померк, и до палисадов уже всего ничего. Две сотни шагов. По простой, уже без засад и подлянок земле, выжженной в камень, до черноты, «искрами» магии.

— Алда, вперёд! — крикнула Мамаджан.

Эхом, в её ушах прозвенел ехидный до невозможности голос Долгова:

— Да нам два раза повторять не надо.

Отчаянный, в два пальца — свист команды, от палисадов — запоздавший, нестройный залп. Потом — громом топот, оглушительный треск.

Алда, забыв про рану, рванула с места в карьер, разогнавшись, разнесла рогом насыпь и палисады. Земля, бревна, люди — все закружилась, взлетело и попадало с ног. Еретики, кто был близко, шарахнулись, другие бежали навстречу толпой. Крики сержантов, проклятья, огонь вспыхнул рыжим на шлемах и жалах пик.

Долгов засмеялся, странная пушка на горбу Алды закрутилась, выплевывая на все стороны столбы дыма, картечи и свистящего злого огня. Три залпа, потом, после задержки, снова, в упор, проложили в рядах еретиков длинную кровавую просеку. На пятом стреляло заклинило, Долгов выругался страшно, не выбирая слов. Спрыгнул с разбега, через рог Алды, прокатился и встал во весь рост, выхватывая клинок на ходу. Навстречу ему — кто-то непонятный, в шлеме с двумя рогами, по виду шаман или сержант еретиков. Он тряс алебардой, прыгал, завывая на ходу что-то дикое. Ругался или призывал к себе милость ложных богов. Долгов закрутился, отвел саперным тесаком алебарду. На обратном махе подбил ноги еретику. Тот упал. Еще два удара, справа и слева — два столба дыма, щепок и тяжелой черной земли.

Лохматый Моня с братом дошагали до палисадов, пробили их. Люди Долгова прыгали с их боков, без звука смыкались вокруг командира, ломили стеной.

Облаком над их головами — Бельчонок, лохматая, свирепая тень. Хобот задран, имперский мамонт оглушительно и свирепо ревел. Жгучие искры дождем сыпались с амулетов на его бивнях.

Еретики подались назад.

И лавою, с гиканьем, под блеск стали и страшный, рвущий землю топот копыт, сверкая саблями и отчаянно, глухо крича, молнией, со всех сторон разом — полетели на них казаки резервной сотни.

Нет, чужая пехота на северном скате холмов дралась умело и свирепо, их ряды то и дело смыкались, ощетинившись длинными пиками, мушкеты рявкали, калеча людей и коней, а из амулетов темных богов взлетали огненные летучие демоны, сверкая под грозный, оглушительный вой. Но сила сломала солому, истина — заблуждение, и они побежали-таки. По склону вверх, к промоине за которой на южном, отдельно стоящем холме еще веяло белое с восьмилучевой звездой знамя.

Люди Долгова отстали. Казаки, крутя шашки и гикая, гнали коней вдогон. Муса — тоже, они с кабардинкой на пару поймали азарт, скакали наметом по холму вверх, вслед за бегущими. Вынесло на какого-то человека, тот бежал со всех ног, не оглядываясь, прижав руки к груди. Ноги его работали мерно, как жернова мельницы. Вспышка — Муса, подлетая, разглядел бегущего. Высокий, без шляпы — светлые волосы разлетелись волной по плечам.

Короткий, невиданного еще Мусой кроя кафтан — с обрезанными выше колена полами, плечами, надутыми, как шары, и словно набитыми ватой. В разрезах — их было много — сверкала шелком рубашка, все плыло, сливаясь лиловым, алым и белым пятном. Отдельно в глаза бросились узкие, по колено штаны. Одна штанина зеленая, другая — голубая, как небо летом.

Муса как увидел, аж коня осадил. Удержал занесенную для удара шашку, крикнул что-то — хотел сказать вежливо, чтобы странный человек кончал дурить и сдавался, но по запарке из глотки вырвался дикий, несвязанный вой.

Чужеземец обернулся по-волчьи, всем корпусом, крутанулся, покатился через плечо по снегу. Вскочил на ноги быстро, развернувшись лицом к Мусе. Вскинул руку — и медная пластина блеснула в его ладони. Загорелась, засверкала вдруг яркой ослепительной вспышкой.

Кабардинка заржала, отпрыгнула, Муса вслепую отмахнулся шашкой, по руке хлестнуло жаром до локтя, но слепящая вспышка отлетела прочь, визжа, ушла в небо. Чужеземец отпрыгнул, оскалился — острое, с тяжелыми чертами лицо исказилось дико, по-волчьи. Выхватил из ножен клинок. Недлинный прямой клинок с витой рукоятью. На эфесе — кошачья изломанная голова.

— Ах так! — в висках плеснулась ярость с кровью напополам.

Кабардинка заржала и прыгнула, сверкнула шашка — серебристый, сверкающий полукруг. Изогнулась, обходя выставленный клинок, ударила с протягом, наискось, на себя. Как барана — на шашлык, или как лозу дома, в горах по-над морем.

Под рукой тихо хлюпнуло, потом заскрипело, чужеземец рухнул без звука, развалился, половина упала налево от свистнувшего в воздухе клинка, а другая — направо. Кабардинка отшатнулась и захрапела, Муса сморгнул дважды, смотря на то, что он натворил.

Откуда-то сбоку по ушам хлестнул дикий крик:

— Берегись!

Жужжание… Из темного неба над головой в воздухе вновь соткалась рыжая огненная капля. Та самая, уже отбитая один раз шашкой, она сделала круг и летела, снижаясь, пылая и распахнув пасть. Навроде ящерицы или мыши, но с крыльями — Муса едва успел пригнуться — тварь прошла низко, над головой, опалив лохматые бока папахи.

Кабардинка, ударив задом, отпрыгнула, огненная мышь-демон завизжала, разворачиваясь на третий заход. Черная тень накрыла её. Как выяснилось мгновением позже — не тень, котел. Самый обычный чугунный котелок, в котором ещё утром грели воду. Он задрожал, потом начал раскаляться — люто, почти докрасна. Странная тварь рвалась наружу. Люди выпали из темноты, окружили её, заговорили вдруг хором. Тварь непонятно с чего успокоилась. Во всяком случае, котёл перестал трястись и мигать багровым, стал бледнеть, остыл и померк. Потом из снега, косолапя, вышла ещё одна тень, рогатая, длинношерстная и большеглазая.

Вздохнула — Муса узнал лохматую Ласточку с пушками на горбу. Она смотрела печально, должно быть, ей опять не дали полетать. Её наездник осторожно сгреб котелок, запрыгнул обратно. Его Муса тоже узнал — тот же, что и вчера, светловолосый, давно не стриженный парень из вольных городов в тулупе с косым расстегнутым воротом.

Муса снял обгоревшую папаху, как сумел, поклонился ему с седла. Спасибо, мол, вам, мужики. Второй раз жизнь спасаете. С бока Ласточки махнули в ответ: свои, мол, сочтемся.

Свист — переливчатый, долговский, в два пальца — и Ласточка тяжело развернулась и бодро ушагала назад в темноту. Муса пошатнулся, амок схлынул, навалилась усталость и тяжелый зимний озноб.

Чужеземец так и лежал неподвижно в странном костюме и узких, непонятного вида штанах. Позёмка вилась над ним, снег кружился, занося обе его половины.

Глупо вышло, уже ведь не спросишь, откуда он такой взялся, приехал из каких дальних стран, что повидал на дороге, где достал такой нелепый костюм. И какой выдумкой или каким чёрным колдовством свели его с пути ложные боги. Поймали и привели на эти холмы, в снег, под легкую кубачинскую шашку. Не думая, Муса поднял руку к небу, потом чётко, ритуальным жестом ополоснул лицо.

Короткая заминка, но она спасла ему жизнь.

Южный холм будто вспыхнул, радуга обвила его, заиграла, стеною встала до самых небес. Загудело все сразу и вдруг, магия взвыла между ушами, и был страшен голос её — шипящий и булькающий, протяжный звук, от которого кровь стыла в жилах. Мир будто вздрогнул, качнулся, и копыта лошади пошли ходуном. В ушах — нет, сразу между — гонгом зазвенел голос полковника Мамаджан:

— Все назад! Всевышний обещал нам победу. И даст её. Но не сегодня. Назад, во имя Единого!

Ветер ударил в ноздри, принёс дым — едкий, цветочный, удушливый смрад. Чужая магия ожила, накрыла радугой белое с золотом знамя, потом весь южный, пока не взятый имперцами холм.

Её удар был очень и очень силен. Десяток человек, сунувшихся по запарке в распадок между холмами, просто расплющило, потом колдовством хлестнуло по людям Долгова — тут Мамаджан с трудом, но сумела отвести беду. С трудом, отчаянно, на пределе. Хорошо хоть бешеный майор не стал упираться на этот раз. Отвёл зверей и людей вниз к палисадам, укрывшись гребнем холма.

Бельчонок тоже попятился, затрубил, задрав хобот — Ракшас и Лихо ответили, и печаль плыла в голосе их. Команда: «Общий отход».

— Ой… А вы поседели, датка Мамаджан.

Тихо сказали так, ойкнув, голосом Юлии из-за спины. И впрямь, в чёрных тонких косах засверкало, зазмеился иней с серебром. Ерунда. Пройдёт… наверное.

— Курить вредно, — не обернувшись, ответила индрик-датка Мамаджан, выбив, вычистив и аккуратно отложив прочь свою белую, с тонким чубуком трубку.

Ночь вторая. Полночь. Осада

Полковой лагерь разбили в низине за лесом — и достаточно близко, чтобы подать помощь казакам, засевшим на северном скате проклятых холмов, и достаточно далеко, чтобы прикрыться увалом земли от диких, но бессистемных ударов магии с южной вершины. Разбились, разожгли огни и расставили юрты. Поначалу это все дико напоминало Кременьгардский дурацкий дом.

Юлька, распушив хвост и заложив в гневе уши, гонялась за майором Долговым, ругаясь разом на пяти языках — три из них были похожи на человеческие, ещё один явно кошачий, а пятый был полон звуков, шипящих и булькающих, от которых кровь стыла в жилах и вопросы умирали сами собой. Долгов уходил ловко, со знанием дела петляя между зверями и юртами, зигзагом, порою смеясь. Даже воздушные поцелуи послал пару раз, после одного особо чёткого оборота. Юлька по кошачьи шипела, бесилась, а за ней в свой черёд гонялась, оскальзываясь и поднимая тучи снега на виражах, серебристо-черная Алда. Увлечённо топая ногами, мотая рогом, порою трубя на ходу и добродушно похрюкивая, то есть на чистом носорожьем языке, порой с конкретным вольногородским акцентом объясняя той, что все хорошо, нога совсем почти зажила, и вообще, нечего шуметь и тем более шипеть на моего человека.

Когда эта процессия пролетела мимо казаков, кабардинка выкрутилась из рук у Мусы. Вскинулась, дала свечку, заржала, косясь на Алду громко, но выразительно: неприличными, мол, словами при даме не выражаться. А то дама умеет и копытом в лоб…

Корноухое Лихо опять разрыл землю на краю леса, ненароком подкопал дерево, попытался аккуратно поставить на место и повалил. Хорошо хоть не на людей. Но обычно сдержанная Варвара — как выяснил весь лагерь сразу и вдруг — сумела в большой царьградский загиб. И поморским сверху отполировала. На Лихо подействовало слабо, рыжий мамонт делал большие и круглые глаза, кивал и задирал хобот, словом, согласно цареву уложению, изображал лихой и в меру придурковатый вид. И то и дело норовил повернуться к наезднице объеденным демонами ухом. Зато Варварин крик подействовал на Долгова — он даже на миг остановился, заслушавшись. Только Юлька не успела зацапать его.

По ушам — нет, сразу под черепом, магией — хлестнул голос полковника Мамаджан:

«Тишина!»

Бельчонок топнул ногой.

Тишина как-то сразу и вдруг воцарилась.

— Ах ты ж Лихо мое. Ну чем тебе дерево в лесу помешало? — спрашивала Варвара, уже грустно, больше по привычке то грозя мамонту пальцем, то упирая руки в бока.

Лихо мотал хоботом, хитро прищуривался, но не отвечал. Поваленный ясень — тем более.

Муса вытер и вычистил ласкающуюся кабардинку до блеска, улыбнулся и увидел улыбку в ответ, скормил все положенное, посмотрел лошади в большие и честные глаза и добавил честную половинку пайкового лаваша сверху. Заслужила. Та ласкалась, толкала головой в плечо, фыркала, жуя мягкими губами хлеб с чинским сахаром.

Над их головами ходили черные тучи и протяжно, тяжело гремел гром. Зарницы, мерцая алым, летели наискось с севера на запад и юг. Черная точка имперского «Меча Истины» порой мелькала за тучами над горизонтом, его реис лупил по еретикам молниями, следуя наводке индрик-датка Мамаджан. При каждом ударе холм за лесом сверкал тусклой радугой, столбы света взлетали, кружась, в облака. Муса смотрел то на эти вспышки, то на кабардинку, и думал. Чувствовал, что забыл что-то важное за эту сумасшедшую ночь.

Опять прогрохотал гром, потом молния прошила облака над его головой. Магический щит над южным холмом упрямо держался…

Это было странно — в тон Мусе думала уже индрик-датка Мамаджан. В центре лагеря, у себя в юрте, расставленной у Бельчонка прямо под белым лохматым боком. Сидела, прокручивая в голове детали неудачного боя: по всем расчётам, сила у еретиков должна была кончится ещё в середине его. Особенно при таком свирепом и бездумном расходе — ну не весь же чёрный ковен в полном составе засел там, на холмах? Во-первых, делать им там абсолютно нечего, во-вторых — тамошние чернокнижники, разумеется, безумцы и богом проклятые еретики, но дело знают и умеют нечто много и много большее, чем просто «зачерпнуть силы и махнуть ей с размаху и абы куда». Куда-то в сторону, зато от всей широкой чернокнижной души. А в-третьих — устоявший вчера южный холм Юлька проверила дважды — вороньими глазами с высоты и мышиными понизу, да и сама Мамаджан проглядела, подвесив в небе «туманное зеркало»: там те же валы и деревянные палисады, потом солдатские землянки и, у вершины, кольцо огней. Внутри знамя и белый заклинательный шатер. Деталей, конечно, не рассмотришь, только контуры, но все же. Шатер богатый, но маленький, на одного или двух. Весь чёрный ковен туда попросту не поместится.

Был еще один способ проверить — дурной и неверный, но Мамаджан решила, что надо попробовать, раз других вариантов не видно пока.

За пологом юрты снова прогремел гром. С дозой кошачьего сердитого шипения Юлька отловила Долгова и вовсю грабила того на мешок гречки. На нужды сердечного устремления, и именем не меньшим, чем царственной Ай-Кайзерин. Своим мышкам и воронам на прокорм.

Дело хорошее.

Мамаджан кивнула, и по лагерю снова прошёл мысль-приказ: «Тишина». Потянулась — войлок командной юрты мягко, успокаивающе шелестел, теплые ковры на стенах шевелились, ходили волной в такт мягкому дыханию Бельчонка. Щёлкнула крышкой резного, с фениксами, сундука. Достала трубку, опять тонкую с белой фарфоровой чашей и длинным изогнутым чубуком. Аккуратно набила и отложила рядом с собой на ковёр, чуть в сторону до поры до времени. Потом зеркало — аквилейское, в оправе из витой меди. Туманная дымка плескалась по ее краям, но в центре изображение было четким и ясным. Мамаджан скосилась на него — по привычке, просто чтобы убедится, что седина на черных косах сошла и края узких глаз смотрят по-прежнему ясно. Аккуратно поставила напротив себя, на низкий столик с гнутыми ножками. Зажгла свечу и две ароматические палочки — сизый дымок заклубился, пошёл кольцами, щекоча нос. Потом тонкую чарку — подумала и достала вторую, сверкнувшую чернёной вязью по серебру в полумраке. Потом из сундука появилась фляжка, глиняная, с оплёткой из виноградной лозы. Роспись по боку — кресты и тонкая арабская вязь. Хлопнула пробка, в ноздри тонко потёк изысканный аромат. Налила в одну из чарок, подвинула к зеркалу — тени в углах его стали гуще и радуга плёнкой побежала по ним.

Мамаджан усмехнулась: коньяк во фляжке был хороший, переданный через третьих знакомых да прямо в руки, не доверяя почте — из подвалов армянского монастыря на южных склонах некоей горы, отмеченной милостью четырёх разом пророков. Хотя зеркалу сошёл бы и мутный казачий самогон… точнее тому, что до поры скрывалось за зеркалом. Мамаджан коротко усмехнулась, видя, как пляшут искры в тенях. Решила, что гостя надо встречать как следует, да и гоняться за Долговым или казаками ей сейчас лень. Достала третью чашку, потом медную турку и ещё один мешок, тщательно завёрнутый в промасленную бумагу. Под бумагой — закрученная верёвкой ткань, на узле медная бирка с печатью царицы Савской. Кофе и магия как сговорились, появились разом, в один момент. Пенка вздохнула, над медным ободом турки поднялся и лопнул тонкий коричневый пузырек. В зеркале блеснула радуга, потекла, заполнив собой мутное стекло внутри рамки. Потом лопнула, и зеркало вновь стало чистым. Чистым и ясным, но отображала она уже не ковры на стенах и не саму индрик-датка Мамаджан. На заднем плане был яркий — летний, похоже, — лес, а на переднем…

На переднем, трепеща стрекозиными крыльями и водя глазками по сторонам, застыла фея. Ну, или пикси, как ее Магни когда-то давно обозвал, ссылаясь на легенды своего зеленого острова. Демон, хоть и вида вполне человеческого, за исключением радужных крыльев и нечеловечески больших, круглых в пол-лица глаз. В остальном — нос кнопочкой, губы бантиком, волосы светлые, текут по плечами гривой, да такой, что кабардинская лошадь Мусы позавидует. Ещё были тонкие ноги, широкие бедра, едва прикрытые весёленькой тканью с разрезами во всех возможных местах, тонкие руки, полная и высокая грудь, обтянутая так, что Мамаджан ей посочувствовала. На мгновение, но от души. Демон, но мелкий и безвредный — почти. Говорили, этих фей, или пикси, выгнали из царства похоти за бесконечный и бессмысленный трёп в процессе — хотя ростом феечка была в две ладони, какой там, к бесам, процесс… Глаза у феечки были большие, зелёные, но тоскливые.

Она на миг замерла, повела телом, точно целясь на стопку из черненого серебра. Принюхалась, буквально втянув коньячный дух носом, руки её задолжали, а глаза сделались ещё грустнее и жалобней.

Мамаджан погрозила ей пальцем, улыбнувшись, сказала коротко:

— Излагай…

Та вздохнула лишь, кивнула грустно, развела руками, и пошла излагать.

— Последние новости, — сказала она, потом вздохнула, продолжила — голос был тих, невыразителен и монотонен, как стук часового механизма. — Доблестные войска нашей принцессы, да примут её четыре великих, да откроются они ей на восьми путях, успешно сдерживают натиск полчища пришедших с севера орд мракобесов. Тиранша Кременьгарда, так называемая Ай-Кайзерин, подняла страшных зверей и орды дикарей со всех концов своей трещащей от её безумия империи. Они сжирают все на своём пути, но цивилизованным людям и подданным восьми путей беспокоиться не о чем — дикие орды надёжно заперты в великих северо-восточных лесах. Ёлок и мамонтов у так называемой Ай-Кайзерин осталось на две — три недели.

Феечка на миг замерла, вздохнула — глаза у неё задрались, сделались большими и очень несчастными — и добавила:

— Ну, максимум, на пять.

Из царства похоти, говорят, феечек выгнали за лишние разговоры, а вот король лжи — подобрал. Подобрал и приставал к делу: бедолага-фея теперь честно повторяла, что ей задали демоны рангом постарше. Честно, но занудно — голос был монотонный, тоскливый, и в глазах не было огонька. Руки её дрожали. А глаза то и дело косились — то на стопку, то на саму Мамаджан. Та усмехнулась, поймав её взгляд. Для проверки потянулась мыслью, спросила:

— Бельчонок, ты ёлки ешь?

— А надо? — фыркнул тот недовольно.

Дыхание хлестнуло по юрте, заставив медные подвески под крышей жалобно и тонко звенеть. Оторвали бедолагу от смеси алтайских и поволжских злаков и трав с биркою-тамгой на боку и составом, заверенным двойной печатью — разряда и приказа звериных дел. От такого, да на елки — Бельчонок раньше приказных съест. Фея вздохнула… Мамаджан улыбнулась ей.

Поймала ждущий взгляд и спросила:

— Ну врешь же?

— Вру… — кивнула та.

Повела завлекательно, но больше по привычке, бедром. В больших зелёных глазах плавала тоскливая обречённость…

— Ладно, давай, — усмехнулась ей Мамаджан.

Щёлкнула пальцами, искра скользнула с перстня, перелетела на стопку, ее содержимое вспыхнуло — синее пламя кольцом пробежало по серебру. Вспышка, и пламя исчезло, волшебным образом перелетев внутрь зеркала, а серебряная стопка так же волшебно опустела в момент.

Зато Феечка так же вмиг ожила — по краям зеркала вспыхнули, распускаясь алым, синим и лазоревым маревом цветы, у самой феечки по глазам пробежало шалое, изумрудное пламя. Алый румянец заиграл на щеках, поднялись, всплеснули в воздухе руки, а ноги сорвались в танец, безумный и дикий пляс. Повернулась прямо в зеркале, поднялась в воздух на трепещущих, радужных крыльях. Всплеснули руки, светлые волосы разлетелись волной. А блузка, стягивающая высокую грудь, исчезла вдруг тоже самым волшебным образом.

Поначалу имперцы просто били говорящие— точнее, несущие занудную чушь зеркала. Потом кому-то (Мамаджан сильно подозревала, что Магни, даром, что ли, его волчий народ по традиции всегда ходит на войну со своим аппаратом) пришла в голову гениальная мысль: поставить симпатичной, но говорливой фее стакан. Результат оказался волшебным, причём во всех разом смыслах — употребившая волчий самогон фея на время забывала про предписанные демонами разговоры, короля лжи и прочую некрасивую и невкусную чушь и увлечённо пускалась гулять во все тяжкие. А все тяжкие у демона, пусть мелкого и безобидного — ой…

Внутри зеркала зазвенела, запела музыка на три ноты, басовый, но ритмичный напев. Феечка закрутилась, раскинув руки, крылья затрепетали, встали ореолом вокруг неё. Вильнула бёдрами — юбка пошла волной, начала расползаться по разрезам и таять. Мамаджан нахмурилась, погрозила ей пальцем:

— Но-но.

Налила ещё в стопку, по-свойски подмигнула, добавила:

— Давай лучше посмотрим. Красивое.

После третьей, да на «красивое», весёлую феечку не надо было дважды просить. Та радостно взвизгнула, уселась в уголке зеркала на заботливо подставленные цветком лепестки, не забыв кокетливо улыбнуться и свесить ноги. Развернула стрекозиные крылья — они затрепетали, заняв собой все зеркало. Радуга пробежала по ним, потом схлынула, и вместо желтых огоньков свечи и узорчатых стенок-ковров стали отображаться четкие, хоть и далёкие отсюда картины.

Вот дикая степь, саванна и гора со снежной шапкой вдали. Впереди ряды рослых воинов в леопардовых шкурах с перьями на голове. У старшего в руке кувалда, у прочих — широколезвийные острые копья и большие — корытом — щиты. Они мерно взлетали и опускались на землю, кружились в танце под гипнотический барабанный бой. Мамаджан улыбнулась, узнав их. Аскари царицы Савской.

Потом берег моря — зелёного, вечно бурного, чёрные скалы, белые барашки волн кипели, шли на берег стеною и с грохотом разбивались о камни. Звон струны, тонкий, перекрывал этот звук. Дорический строй колонн на переднем плане, виноградная лоза обвивала их. Плывущая в звуках музыки танцовщица. Остроносая родосская галера взлетала с моря, по-комариному тихо гудя. Шесть бумажных крыльев её трепетали, поймавши ветер.

За лентою моря был город, очень древний, зажатый холмами и грязной узкой рекой. Острые кроны пиний, дома с красными крышами, изящные балюстрады и портики, руины цирка и храмы в кольце колоннад — древние, халтурно переделанные под веру, новую и молодую для них. Рим — Мамаджан когда-то заезжала туда проездом и по делам, только каким, теперь уже не могла вспомнить. Ряды солдат под триумфальной аркой что-то кричали, подняв правую руку к солнцу.

Изображение на них задержалось — феечка ахала, глядя на чёрные, блестящие от масла тела, высокие шлемы и латы, медноблестящие, повторяющие узор тугих мышц. Великая чёрная ауксилия.

Аккуратно толкнуть феечку через зеркало, налить ещё стопку, и можно разглядеть, кто принимает парад с балкона дома напротив. Дама под вуалью, высокая и стройная, в белом шелковом платье, в блестящей диадеме на серебряных — нет, седых — волосах. Войска отдавали ей салют, вкидывая руку к солнцу. Она махала платком, провожая их. Слеза каплей дрожала в уголке глаза.

— Машалла… — бросила изображению в лицо Мамаджан, — так пожелал Бог.

Встряхнулась, с усилием — выпустив нагайку из рук. Подняла палец к небу, сказала еще раз:

— Машалла.

Туда, в зеркало: слеза, дрожащая в чёрных и глубоких глазах, почему-то её дико взбесила.

Лициния, Благородная донна Орсе — точно, её сын был очень похож на неё. Был. Последний раз Мамаджан видела его в вольном городе, месяца два назад. Он пел лазаря, сидя на бульваре, под розами, ссохшимися и чёрными по зиме. Повязка закрывала невидящие, слепые глаза. На лбу — печать железом, каленое: «правосудие Ай-Кайзерин». Мальчишки и многие взрослые — кто-то угрюмо, а кто-то и откровенно смеясь — бросали камни в чашу для подаяний.

Феечка ойкнула, прошипев испуганно:

— Идёт…

— Ничего, — весело подмигнула ей в ответ Мамаджан.

Потом налила той ещё стопку «для храбрости». Стоически вынесла ещё дозу «красивого» — то есть бравых мужиков в обтягивающих узких штанах, широких шляпах и куртках с разрезами. Аллеманские ландскнехты, вроде того, что порубил вчера на ломти юный Муса. Эти пока ещё целые — идут строем, бодро распевая весёлые песни. И — судя по вышитым рубашкам встречных по пути поселянок — похоже, уже где-то в земле дождя. Ладно, пока дойдут. А там Муса успеет наточить кубачинскую лёгкую шашку…

Феечка опять затряслась, ойкнула, снова что-то почуяв. Мамаджан опять успокоила её. Подтянулась, переложила поближе к себе белую тонкую трубку.

Изображение задрожало, меняясь — теперь зеркало показывало город, разделённый надвое великой, широкой рекой. Арки мостов, замки на древних холмах по-над водами, площади — просторные и широкие, но покалеченные — на многих постаменты с ногами без туловищ, на других — деревянные стелы со знаками, вызывающими холод и тошноту. Зелёный и яркий — даже сейчас, зимою — парк по-над набережной, величественный, пусть и осквернённый, заставленный лесами и затянутый в полотна со знаками ереси храм.

— Мы тебя освободим, — шепнула ему Мамаджан — торжественно, песней из гимна, рванула ворот — почему-то стало трудно дышать. Вражеская столица в зеркале поплыла, покачиваясь, улицы приблизились — красивые, с низкими домами и деревьями, чёрными и голыми по зиме. Восьмиконечные звезды ереси намалеваны на каждом углу, но стрела единого поступала ещё кое-где под дешёвой, шелушащейся краской.

Картинка плыла — феечка вела фокус по-над рекою, явно нацелилась посмотреть на зелёный остров меж двух берегов. Мамаджан шикнула на неё. Взяла трубку ткнула в зеркало чубуком — давай, мол, сюда.

Высокие, готические башни, вокруг — уютный, аккуратно подстриженный парк. Ворота, арка, по краям статуи — грифоны и медные, навек задремавшие львы. Ностальгия — комком под горло, пейзаж был знакомый: сейчас зеркало показывало знаменитый «сколум адептус майор». Год практики по обмену, когда-то очень давно. Когда тёмные боги спали, и не было ереси, и статуи были целые на площадях. И божий храм не прятали под лесами.

Поворот, смена фокуса, изображение метнулось под крышу аудитории. Узкие стрельчатые окна, витражи, ряды скамеек и парт, тетрадки и книги, прилежно слушающие лектора ученики. На ближней — улыбчивой светловолосой девчушке с кокетливыми ямочками на щеках — шарф, розовый, неуместный и странный.

А лектор, кстати, был ей знаком.

Лука Толстый — когда-то, метр Люциус Торвалд — сейчас. Красивое готическое имя он оформил себе еще в давние времена, потом отрастил седую бороду, стал важным и даже несколько похудел. А шляпа и мантия теперь, кстати, уже архимагистерские. «Как так? — невольно подумала, глядя на него, Мамаджан, — он же по хозяйственной…» Был, выходит, а теперь нет, мантия высшего мага удобно сидела на нем, и вещал он с кафедры привычно, уверенно и вдохновенно, подняв к небу руки. Аудитория слушала его. Хорошо слушала, всех бы так. Затаив дыхание.

— Слушай, а что он там говорит? Можешь дать звук?

Феечка чуть помялась, но таки дала. Лучше бы не давала.

Магистр с трибуны вещал о войне. О мракобесах, которые куда-то идут, и о великой священной войне, на которую предстоит отправиться… Похоже, что скоро и всем. Ибо принцесса ждёт, долг требует и вообще — адепты, оставьте страх, ваши боги ждут от вас подвига…

На переднем плане — светловолосая девушка в куртке адептки. Она вздохнула, украдкой вытерла уголки глаз. Розовым, в нелепую крапинку шарфиком.

А Мамаджан сморгнула от удивления, на мгновение даже изменившись в лице. Подумала: «Он что, охренел?»

За зеркалом — знакомый по старой памяти зал. Факультет литературы и изящных искусств, боевка в Сколум Адептус Майор располагалась в крыле напротив.

Додумать не успела. Феечка ойкнула, изображение в зеркале задрожало, пошло ходуном.

— Идёт! — закричала она, уже не притворно дрожа от страха.

Мамаджан догадывалась, кто и зачем. В одно движение, привычно разожгла трубку, достала зеркало — второе, маленькое, из рукава. Шепнула феечке: «Прячься». Та шустро — лишь искра сверкнула в воздухе — перелетела со стекла на стекло.

В большом зеркале забушевала, закрутилась радуга, страшная морда соткалась из нитей её. Радужный, сверкающий каждой чешуйкой дракон. С оскаленной мордой на длинной, уходящей вглубь радуги шее, с острыми клыками — и раздвоенный язык болтался меж них.

Дракон взревел

— Кто отвлекает слуг короля перекрестков? Кто осмелился прервать работу его герольда? Кто?

— Ну, я, — спокойно ответила Мамаджан. Выдула в оскаленную пасть струйку сизого дыма.

Тонкую, но демона от неё сплющило, закрутило и ободрало. До облика истинного — мелкого, странного существа с телом карлика, тонкими руками и жабьей, сплюснутой головой. Не изменился лишь раздвоенный змеиный язык.

— Говори, — приказала ему Мамаджан. Точнее, начала…

Демон, даже сейчас — ободранный и скрученный магией Мамаджан — умел и знал, как бороться. Язык был оружием его. Тонкий, змеиный язык, извиваясь, пошёл говорить — и голос его поплыл волной по ушам, льстя, заманивая и убеждая. Пресмыкаясь, клянясь в верности, обещая служить, раскрыть страшные тайны, сокрытые до поры, тайные и грозные истины. Не обычные, человеческие, вроде «дважды два — четыре», «Волга впадает в Хавалынское море», «Господь Единый — творец миров, видимого и невидимого», или «их величество Айлин, божьей милостью Ай-Кайзерин, царица и ханша», а колдовские, неверные, свитые из теней и отблесков смысла. Непонятные слова в них сверкали, как изумруды на чешуе, предложения сталкивались и пожирали друг друга, как змеи — каждое следующее противоречило и отвергало предыдущее. Мамаджан знала, что смысла в этом потоке слов нет. Но разум плыл, чувствуя, что понимает… Понимает, и понимание это делает ее особенной, избранной и не такой, как все. Будто и не сама с утра хоронила «особенных» и «не таких» в овраге между холмами.

Спасла, как ни странно, феечка — выглянула на мгновение из мелкого зеркала, увидела, ойкнула, послала луч света. Он прошёл, отразившись от стрелы Единого, висящей на потолке, хлестнул по глазам ярким, ослепительным светом, разом вымывшим морок из головы.

— Дело говори, пёс! — рявкнула на демона Мамаджан. — Что велели тебе говорить про поместье Ас-холл, форпост и местность там, за холмами?

— Король перекрестков есть истина и я глашатай ее, — начал демон. — Никто не…

Мамаджан хлестнула его дымом. Дважды, наотмашь — за воровство титула и просто чтобы не врал. Как же, не приказывают ему. Мастера войны еретиков порой гоняли таких созданий для передачи сообщений — способ неверный, сказав правду три раза, демон начинал беситься и убивать, но быстрый, за что и ценился.

— Итак, спрашиваю еще раз. Что профанам нужно знать про Ас-Холл, холмы и форпост на них?

Демон вздрогнул — похоже, хорошая плюха таки проняла его. Или просто Мамаджан случайно попала в формат вопроса.

— Что мракобесы овладели холмом вчера, перебив всех, кто там есть. Всем мастерам войны, секуристам и храмовым жрецам четырех предписано соблюдать бдительность и задерживать людей, идущих под видом беженцев из этого района.

Взяли? В небе над головою оглушительно бухнуло, вполне выразительно подтверждая чужую ложь. Или не ложь, демон говорил просто, без привычных витиеватостей, да и между «предписано знать» и «было на самом деле» порой разница куда больше Бельчонка, даже если он вскинется на дыбы. А если не ложь, то следующий вопрос надо обдумать и задавать его осторожно — на третьем правдивом ответе демон взбесится. А тогда… Мамаджан задумалась было. Но потом решилась-таки, спросила:

— А когда им надлежит это узнать?

— Послезавтра ночью, не раньше. Нужно набрать силу.

Тут горло демона раздулось, произведя булькающий, непроизносимый человеческим горлом звук, потом опало, и он добавил уже тихо, почти человеческим голосом:

— И пока еще оттуда не все вышли. Скоро выйдут, и вот тогда…

Демон дрожал и шатался — похоже, говорил правду, уж больно его корежило от собственных слов. Потом закашлялся, жалобно изогнулся, посмотрел снизу вверх, в глаза:

— О великая волшебница, вы не могли бы не так сильно курить? Дышать нечем…

— Так не дыши, — спокойно ответила Мамаджан, выпустив в зеркало еще струю дыма.

Демон затрясся, и что-то черное вылетело из него. Упало под ноги. Витое, разлохмаченное — похоже, что кнут или плеть. Судя по испуганному воплю из малого зеркала — вещь хорошо знакомая маленькой феечке.

— Ах ты, сволочь, — рявкнула, вскипев, Мамаджан, уже не сдерживаясь, хлестнула дымом в полную силу.

Ученые и эскулапы из школы Асклепия, что в Пергаме говорят, что эссенция никотина — яд и капля ее убивает лошадь.

Демона просто разорвало в клочки, и клочки эти подхватил и унес сизый дым. Затянул зеркало, и искры заметались в его глубине. Что-то прогрохотало — сильно, похоже на эхо, Мамаджан даже испугалась слегка. Чары, брошенные в сердцах, оказались куда сильнее обычного.

Но потом грохот стих, дым рассеялся и зеркало снова начало отражать юрту, войлок и ковры на стенах. Потом в глубине замерцала маленькая яркая искра — это феечка осторожно перелетела из стекла на стекло. Огляделась. И ойкнула, снова, похоже не веря себе:

— Ой. А где он? Я не чувствую. Его нет. Совсем нет! И господина его тоже нет, а господин господина бежит, я даже отсюда чувствую его страх, слышу, как он дрожит и запирает в панике двери. Больше он уже не сунется сюда, он не осмелится, да. Я, что же, свободна, да?

Мамаджан встряхнулась, поправила волосы — уж больно тяжелой показалась копна из косичек, висящих на звенящих висках. Выдохнула, сказала медленно, соображая:

— Ну, похоже, что да… Нет бога, кроме бога, нет царицы, кроме Ай-Кайзерин. Добро пожаловать в империю. Кого у нас тут только не водится — а теперь, выходит, и феечка завелась. Только ерунду чужую больше не повторяй, ладно?

— Ой, конечно, не буду. А свою можно? И еще надо сказать подружкам. Сейчас же, сразу и всем-всем-всем… И… ой, а как же?

Та замялась, думая — было видно, насколько для неё это тяжелый, с непривычки, процесс. Ладно, освоится. По уму ее надо бы к Юльке сейчас послать. Только у той и так мыши, вороны, мамонты, Долгов с носорогами и вообще живности выше головы… и хвоста. Да и по характеру, в силу некоторых особенностей происхождения — они с феей друг друга поубивают. Или Юлька обрядит феечку в покрывало. Всю, вместе с крыльями, от макушки и до кончиков ног — Мамаджан почесала в затылке и решила, что ей будет жаль. Ладно, решилась она, подмигнула феечке и сказала:

— Лети к Магни, жди, как очнётся. Как очнётся — покажись ему, подними палец вверх и скажи, что индрик-датка Мамаджан велела поставить тебя на довольствие. Хлебное и зелейное… то есть коньячное и спиртовое пока. Будет упираться — скажи, я знаю, где у него аппарат. И вообще… Только фигню больше мне не неси… А то…

«А Юльку я таки к ним подгоню, пусть научит это чудо закусывать, но это я потом, на словах», — подумала, откидываясь на ковры, Мамаджан. Зеркало вновь показывало только войлок, ковры и ее. Феечка, радостно пискнув ещё разок, растворилась в тумане.

Усталость навалилась, сминая мысли в дугу. И все-таки…

Демон явно говорил правду, и эта правда выглядела как звенящая и дикая чушь. Холм взят, и еретики перебиты, хотя вон отстреливаются — слышно, как магия над головою гудит. И флаг, белый с золотой звездой хаоса, упрямо веет над южным склоном.

«Послезавтра». И после этот странный, непроизносимый, булькающий звук. Или она ошиблась, и демон, подчиняясь природе своей, наврал с три короба?

Пока индрик-датка Мамаджан думала на коврах у себя в юрте, Муса стоял в пикете, в трёх сотнях саженей к югу и западу от нее, на склоне северного, захваченного вчера ночью холма. Над полем выл ветер и гнал острый холодный снег. Тот клубился, стлался змейками по выжженной, черной земле, облепляя шапками просыпавшиеся валы и заваливая разломанные, торчащие бревнами и щепой палисады. Вспышки в небе — и черные тени от них метались, скользили по стылой земле.

Муса невольно поежился. Казалось, будто в глубине снежного марева шевелятся и встают порубленные вчера мертвецы. В уши, сливаясь со свистом снега, текло тягучее «слу-у-у-шай»…

Пластуны на гребне перекликались, и Муса откликнулся, когда дошло до него. Оглянулся снова — тени исчезли. Просто морок, недостойный воина бред. Одно осталось — розовое пятно на бревне, нелепое в непроглядно-чёрной и серой каше. Кабардинка потянулась, и Муса смог рассмотреть в подробностях — что там такое висит. Зацепившись за размочаленное в щепу бревно, висел розовый в крапинку шарфик.

Кстати, знакомый — Муса видел его вчера ночью, на поединщике, похоже, уже вечность назад. Размотался, должно быть, пока того несли раненого. Тетеря. Подаренный шарфик, явно парень жалеет сейчас. Он был храбрый, ранен — Муса вчера видел ясно — легко и, должно быть, завтра-послезавтра попадёт в плен. По наитию Муса потянулся, сорвал дурацкий шарфик с бревна. Хотел убрать в сумку, не успел.

Небо над его головой взорвалось, плеснуло огнём, ослепительно белым и ярким.

День второй. Рассвет. Прорыв

Они рванули утром, на рассвете, когда стылый туман заклубился, пошёл волнами от дальних лесов, укутав землю сизой и непроглядной моросью. Рассчитали точно: густые тёмные тучи закрыли их от «туманного зеркала» полковника Мамаджан, а Юлькиных воронов разогнали загодя, и не магией, а пищалкой, имитирующей соколиный, охотничий крик.

Шли с холма, к югу, через лощину по дороге, уходящей в глубокий тыл. Три рыцарских банера под черным знаменем с темной, кровавой каймой. Три колонны темных, закованных в латы всадников, всего человек пятьдесят. Знамя держали низко, шли быстро, но молча, без криков, и даже вороненую сталь доспехов прикрыли накидками, чтобы не давать лишний блеск в небеса. Они шли от холма и к югу, по дороге, ещё свободной от пластунов Мамаджан. Им надо было пройти лощину, потом еловый, густой и заснеженный лес. И они вполне бы могли бы это сделать, если бы не… Если бы не малый, саней в десять, обоз, чей старший выбрал этот же самый туман, чтобы провести на южный холм продовольствие.

Две колонны столкнулись на дне лощины: черные рыцари в воронёной, прикрытой плащами броне, и разномастные, тяжело груженные сани, запряженные лохматыми, взмыленными лошадьми. Те захрапели, увидев черных, обозники засуетились, пытаясь развернуться и уйти прочь с дороги. Наезженный тракт был узок, по бокам двумя стенами стоял глубокий, слежавшийся снег. Обозные кони вязли, ржали, мотая тяжело головой. Глухо скрипели полозья, ругались возчики, оглядываясь на выраставшую из тумана колонну черных. Передний из рыцарей на миг замер, скосился на небо: облака были серы как скатерть и густо, непроглядно плотны. Потом крикнул, выпрямляясь в седле. Медная пластина вспыхнула, зажатая в латной перчатке.

Загудел воздух, пролетела яркая вспышка, взвилась в воздух, прошла вдоль дороги, вертясь и кружа, разбрасывая людей и возы. Снег исчез, пар ударил в небо столбом. Заржали обожжённые лошади, дико, отчаянно закричал раненый человек. Еще две вспышки, и крик оборвался, взлетел на воздух и упал боком переломанный воз. Короткий окрик, команда, и рыцари пришпорили коней, пролетели с маху разбитый обоз по прожженной «саламандрой» дороге. Снег и грязь летели вихрем из-под копыт.

Возчик в лохматом, оборванном треухе вывернулся из-под телеги, потеряв голову, побежал, размахивая руками, прочь, к неблизкому лесу. Оскользнулся, встал, схватил упавший треух руками. Крик, потом вспышка, глухо рявкнул украшенный изломанной молнией пистолет: последний из чёрных всадников повернулся на полном скаку и не думая выстрелил. Возчик нелепо всплеснул руками, пошатнулся, прошёл два шага и упал. Закачались еловые ветви, на землю с глухим рокотом посыпался снег. Заверещала чуть слышно белка, эхом переливчато завыл в чаще волк.

Синий прямоугольник неба над головами — пелена туч на мгновение разорвалась. Чуть видная точка парила там, в вышине… Рыцари увидели её, но сделать уже ничего не успели.

— Черные. Драпают. Много. Все три банера… — прошептала Юлька, переводя пойманное птичьим глазом видение в привычный, почти словесный доклад.

Закрутила мысль в клубок, оформила в птичий свист и послала с синицей, на птичьих крыльях. Доброта и гуманность у Юльки осталась примерно там же, где выдали хвост, так что рапорт улетел на птичьем хвосте не в юрту полковника Мамаджан, а напрямик к Нарине, в спальник на спине Ракшаса. К Нарине, чья доброта и гуманность сейчас лежали вместе с Магни в полковой госпитальной палатке.

— Это те самые. Давай, Нарина!

Гул бубна, вспышка, удар сухой и резкий, будто по ковру прошлись палкой для выбивания пыли. Двенадцать огненных плетей прошили небо, пройдя прямо над головой у Мусы. Высоко, по параболе обогнули магический щит на холме.

И с воем, под стон раздираемого воздуха и свирепый, оглушающий свист, обрушились вниз на лощину. Первый залп лег чуть дальше по краю, испарив снег и оставив тёмные, скрученные столбы на месте разлапистых елей. Стена огня. Черные ещё могли прорваться, их кони были хорошо выезжены и волшебные амулеты, на шлемах и круглых щитах, из восьми сверкающих радугой камней каждый, были заряжены и искрились от напряжения. Сведённые вместе — они могли отбить первый и даже второй огненный залп, тем более что Нарина и так работала на пределе дальности. Но они рассеялись, пытаясь прорваться каждый сам по себе.

Огненные плети визжали и падали, взрывая землю, плавили снег, вода шипела, вставая облаком белого, жгучего пара. Вся лощина сходу превратилась в облако и одну липкую, непролазную грязь. Черные кони вязли в ней, храпели и сбрасывали седоков. Амулеты на щитах взрывались, не выдерживая напряжения, а вслед за ними плавилась, стекая ручьями, броня.

Черные вороны летели низко, метались, хрипло крича, наводили новые удары с неба на уцелевших. Когда Мамаджан выскочила из юрты и — командным, длинным, мамонтовым скоком, да через семь гробов от Ольхона и до стольного Кременьгарда — приказала прекратить огонь, от трех рыцарских банеров остался лишь один человек. И поле, изломанное и выжженное дочерна. Юлькины вороны хрипло каркали, рвали когтями флаг. Черный, с кровавой каймою — брошенный и разорванный пополам, он висел, зацепившись за сгоревшую елку…

Один из рыцарей, впрочем, сумел уцелеть. При первом взрыве он каким-то чудом сбросил с себя броню, бросил щит, кубарем скатился с седла, забился под перевёрнутый воз и затих, лежа в луже крови убитого возчика. Юлькины вороны не опознали его. Сперва. А потом его нашли пластуны, посланные индрик-датка Мамаджан в обход холма, проверить место короткого, но свирепого боя.

***

— Слушай, а как же… — Муса замялся, формулируя вопрос.

С пикета горец сменился, но до лагеря не пошёл — оно было долго и холодно, и маленький рыжий огонек заманчиво замерцал по пути. Это были Долговцы — они уютно устроились между валами, в развалинах палисада внизу. Серый, увенчанный снежною шапкой холм зашевелился, сверкнул чёрным глазом. Муса узнал Ласточку, а та радостно замотала рогом и фыркнула, и кабардинка всхрапнула, махнув ей гривой в ответ.

C горба Ласточки замахали руками: мол, проходи, что стоишь. За рогом зверя — окоп, вернее, просто яма, укрытая войлочной крышей от ветра. Мелькал рыжий, невидимый издали огонек, несло окалиной, шерстью и сухим, приятным теплом.

Муса хотел церемонно, по правилам поздороваться — но все правила как-то сразу вылетели у него из головы. Огненная ящерица плясала в железном, закопчённом котле. Долговец улыбался, кормил ее чёрным углем с руки. Тот самый, виданный уже парень — светловолосый, разлохмаченный и совсем молодой, в тулупе на косой ворот.

Ящерка или мышь, не поймёшь, кстати тоже уже виданная. Вчера, на поле — из медной пластины в руке ландскнехта, огненная, летящая в лицо полоса. Папаха до сих пор пахнет, хорошую полосу тварь в ней прожгла.

Долговец потянулся, скормил еще уголек. Та довольно сощурилась, пустив по спине поток маленьких ярких искр.

— Ничего себе. А как же… «не должно демонам ходить по земле»? — спросил Муса, у которого от удивления вся вежливость напрочь вылетела из головы.

Светловолосый лишь усмехнулся в ответ:

— А мы вон, железяку подстелили. — Да ладно, — добавил он погодя, видя, что удивление у Мусы все не унимается, — оно хоть и демон, а тварь простая, не сложней мышки или там хомяка. Мы-то тут давно живём, прикормили… Кстати, — улыбнувшись, добавил он, — меня Данька зовут. Даниил с-под Ольговки.

Муса замер, давая время договорить. Не может же быть у человека имя и только. А как же отчество, фамилия и род? Но Данька продолжать не собирался, и Муса, прервал паузу, снял папаху — представился в свой черёд. Полностью, с отцом, дедом и всем родом — как оно правильно. Данька лишь тихо, чуть заметно, вздохнул.

Пожали руки, поговорили вежливо, но Муса потом не вспомнил, о чем. Мышь-демон пускал искры, игрался, от него плыло мягкое, сухое тепло. А еще на него можно было поставить решетку и замечательно пожарить лепёшку с зеленью и мягким сыром из седельных сумок Мусы и вольногородский дикий картофель, перетертый с крошеным мясом. Или прокалить заклёпку — покормив Мусу и поев, Данька достал инструмент и пошел чинить разболтавшуюся упряжь на боку Ласточки. Инструмент был хороший, правильный и руки у Даньки, Муса видел, работали хорошо. Заодно спросил, не надо ли и Мусе чего починить. Попросил «на посмотреть» легкую кубачинскую шашку.

Интерес его Мусе был понятен — Данька вольногородский, такое оружие здесь было не в обычае. Вольногородцы носили кривые тяжелые сабли или прямые короткие тесаки с пилой на обухе. А все-таки на мгновение дернулся. Вдруг похвалит — ведь тогда, по обычаю и совести, придется шашку вольногородцу дарить. Оно конечно, по совести, да и Даниил видно, что правильный, отдарится, но его тяжелый пехотный тесак конному Мусе был категорически неудобен. Но тот то ли знал, то ли почувствовал: лишь тихо сказал «ого», глянув на изящную серебряную вязь вдоль рукояти, потом медленно, почти благоговейно пальцем провел по клинку.

— Кто ковал?

— Дед.

— Не знаешь, учеников берет? — отчего-то вздохнув, спросил было Данька. — Когда нить эта война да кончится.

Муса лишь головой помотал — не потому, что не думал, что война кончится, а потому, что почтенный Ибрагим-ходжи взять лохматого Даньку в ученики уже не мог, разумеется. Потому что умер, мирно, в собственной кузне, на девяносто девятом году и в окружении девяти сыновей и девяти раз по девяти внуков. Впрочем, среди сыновей и внуков были мастера и не хуже — только этого Муса сказать не сумел. Не успел.

Где-то рядом всхрапнули, прозвенели копытами казацкие кони, в стылом воздухе пролетел пластунский переливчатый свист. Данька вскинулся, а за ним, перехватив шашку, — Муса.

Казацкий сотник вновь свистнул, из метели прилетел отклик, потом вышли и сами пластуны. Десяток тёмных, занесённых снегом фигур. И одиннадцатая — посредине…

— Хорошо, что ты здесь, Муса. Слушай, пленного до полковника доведи. У вас тут огонь, а мы замёрзли тут как собаки.

Под ухом снова резкий, переливчатый свист. Голос Даньки:

— Что, все бегаешь, майнхерр сердар?

Пленный вздрогнул, задергался, словно пытаясь укрыться за спиной пластунов. Потом огляделся, пересчитал взглядом пластунов и козаков, ободрился — распрямился опять. Даже пытался сказать в ответ что-то. Важно и через губу. Пластуны толкнули его плечами, Муса вскочил в седло. Махнул нагайкой — шагай, мол. Туда. Пленный пошёл.

Оглянувшись, Муса заметил тень у себя за спиной. Лохматую, светловолосую, в тулупе, застегнутом на косой ворот.

День второй. Вечер. Стоянка

Свой полушубок пластуны с пленного сдёрнули, а бурку Муса, помня, как лихо эти чёрные вчера драпали от Магни и Нарины, давать не торопился, пленный шёл голым по пояс, благо недалеко. Он был высокий, по-волчьи поджарый и плотный, тугие мышцы узлами ходили под кожей его. Татуировки плыли разводами, плотно, от шеи до пояса и кистей рук. И не простые, сизые, с женскими лицами, розами под решёткой, минаретами или куполами церквей, на какие Муса уже насмотрелся. Эти были многоцветные, чёткие, выполненные из множества линий — тонких, вызывавших оторопь и тошноту в животе.

Объятый пламенем жук, солнце с паучьими лапами, волчья лапа, рогатая морда с руками-лезвиями. Мороз и связанные за спиной руки не мешали пленному идти мягко, уверенно, и при каждом шаге узоры на коже плыли, жук корчился в пламени, паучье солнце подмигивало, козлорогий шевелил лезвиями или скалил с улыбкой клыки.

Муса сплюнул молча: «вот гадость», достал войлок, накинул тому на плечи. Пленный не повернул головы и даже не дёрнулся, лишь поднял голову и сказал отчётливо: «ха». На его лице прошёл страх, оно стало острым, по звериному хищным и холодным, как лезвие.

Цепочка костров, протяжные крики сторожи — полковой лагерь встретил их первородным, организованным и привычным хаосом. И дела поначалу никому тут не было до них. Пленный остановился руки за спину, покачнулся на каблуках. Повёл глазами из стороны в сторону. Сказал уверенно, голосом хриплым и наглым:

— Ну и кто меня взял?

Муса махнул нагайкой куда-то в сторону лохматой горы Бельчонка, рассудив, что раз пластуны не захотели принять того в плен по обычаю, прямо на месте, то это должна сделать индрик-датка Мамаджан. Но пленный уже не увидел и не слушал его. Напоролся глазом на Юльку, спешившую куда-то мимо, по своим звериным делам. Заметил рыжие уши и мягкий, из-под накидки струящийся хвост. Оскалился вдруг, лицо у него поплыло, исказилось в противной и сальной улыбке.

— Ха, похоже, у меня будет очень нескучный плен, — сказал он неожиданно для Мусы.

Юлька дёрнулась, остановилась на полушаге. Муса видел, как она повернулась, как поникли рыжие уши, как мелко задрожал её хвост. Кровь зазвенела, хлестнула молотом по вискам. А пленный оскалился лишь и продолжил:

— Эй, киска, мне как обычно. Все, как вашему племени царица велела…

Прозвучало глумливо, противно, потом, как на поле боя, защекотал ноздри цветочный, томительный дух. Муса поежился, поняв, что под «царицей» пленный имеет в виду вовсе не ее величество Ай-Кайзерин…

Юлька вся вздрогнула, заложив уши, лицо её — видно и под покрывалом — дернулось, пошло ходуном. Муса, обернувшись, увидел пошло искажённые губы, искривленный в сальной улыбке рот. Она отступила на шаг, вновь вздрогнула, подняв к небу указательный палец — словно искры пробежали по ногтям её. Пленный переступил с ноги на ногу, улыбнулся, открыл рот — хотел ещё что-то сказать.

Муса ударил его.

Сверху вниз, нагайкой, наотмашь.

Это было глупо, подло и против адатов, но уж очень захотелось заткнуть этот глумливо кривящийся рот. Пленный шатнулся — алой линией, надвое разделила лицо его полоса. Напоролся на чью-то ногу в казацком, кованом сапоге. Полетел через голову вниз, под уклон. Скатился — по земле вихрем хлестнул острый снег.

В ушах, гулким громом ударил командный крик:

— Стой!

Голос полковника Мамаджан. Муса честно замер, нагайка свистнула, опускаясь, закачалась, повиснув на темляке. Снег ещё прокрутился вихрем, прошёл змейкой по стылой земле. И тоже замер, опав на неподвижно лежащее тело.

Пленный был мертв. Челюсть, горло — все в кашу, кровавую, и снег пузырился и таял, заметая её. Бессмысленно таращились в небо серые, пустые глаза.

— Говорили ж, майнхерр сердар — не бегай, умрёшь уставшим, — сказал Данька с-под Ольговки.

Сердито сплюнул, почти с вызовом стёр алое с подошвы кованого сапога. Пригладил волосы, оправил съехавший набок тулуп. Сверкнул глазами на подбежавшую индрик-датка Мамаджан.

Та лишь выдохнула, устало махнула рукой.

Хотела сказать и явно: да вашу ж мать. Перевела взгляд с Даньки на взъерошившегося как для драки Мусу, потом на тело — цветные татуировки на нем поблёкли, перестали шевелится и жить. Развернулась, махнула рукой и сказала:

— Майор Долгов, на два слова.

— Спасибо… — как эхо, тихим соловьиным звоном в ушах. Тонкий, по-кошачьи мурлычущий звук. Муса обернулся, нашёл взглядом Юлию — с нее уже спала недавняя странная дрожь. Показалось, наверное. Под покрывалом оно толком не разберёшь, но Мусе показалось, что Юлия ему улыбнулась.

***

Выл ветер, и поземка змеилась, обметая две пары сапог — остроносые красные с изящно загнутыми носками, с бисерным узором и вышивкой, и майорские, грубые, с квадратными носами, крепкие солдатские сапоги, похоже, снятые с вражеского пехотинца. В небе под серыми тучами от холмов плыл тоскливый, протяжный вой. Вражеский маг сплел «морену», туманный призрак о шести крыльях, и она взлетела, пугающе-тоскливо вопя.

Мамаджан подняла голову, поморщившись, посмотрела на неё — крылья были корявые, полупрозрачные, все неравной длины. Тварь взлетела боком, протяжно ухая.

Свистнула дудка — налетел ветер, опрокинул и протащил туманную тварь по земле. Заодно рванул за полы расшитый пёстрый и тёплый халат. Мамаджан оправила его. Обернулась к майору, заговорила:

— Итак, майор, надеюсь вы понимаете — вашего парня теперь придётся сажать?

Долгов хмыкнул, оскалился, наклонив голову. Глаза налились тускло-свинцовым блеском, баранья шапка сверкнула красным верхом на его голове. Проговорил угрюмо и весело, помогая словам кулаками:

— И куда? В Лаллабыланги? Во-первых, там теплее, чем здесь. А во-вторых… А, во-вторых, и по-человечески — имейте совесть, дама элефантмейстер. Данька с-под Ольговки, да вашу ж мать… Чёрные на Ольговку до наступа шли — все, у парня ни семьи, ни фамилии, чёрные с-под Ольговки драпом бежали — так ни села и ни города. Имя, мать-старуха да Ласточка, и усе. Что ему теперь, этого херра сердара в задницу целовать? Кутык, как у вас говорят ему в баш. Нет уж, вы как хотите…

— Не горячитесь, майор. Я не первый год здесь и умею читать еретические татуировки. Мастер лезвий, злое солнце, жук в пламени — богомерзость. Но в мухабарат доложить обязана. А там, сами знаете, закон простой. Один труп, одна плаха.

Долгов выругался — не сдерживаясь, крепко, по-вольногородски, в тридцать три этажа. Сорвал шапку — налетел ветер, взлохматил светлые волосы на голове. Рванул крепко, забив снегом рот. Мамаджан усмехнулась, продолжила, поймав паузу:

— Погодите горячится, я ещё не договорила, майор. Итак, один труп, одна плаха — хороший закон. Для мирного времени, к сожалению, а у нас тут война. Так что, сами запомните и всех ваших накачайте, вплоть до последнего носорога — ни Даньки, ни вас и вообще никого из ваших здесь не было. Сидели на холме, смотрели на гребень, ничего не видели и ничего не слышали, пока из лагеря крик не пошёл. А еретика завалила я лично. Собственными руками. И ногами, но это если тело найдут. Не спорьте. Все. Ещё один лист моё дело не сильно испортит.

— А как же?

— Совру что-нибудь. А, впрочем, и врать не придётся. Юлька доложила — еретик «ту, что жаждет» по их имени упомянул. «Царицей постелей», то есть. Присвоение царского титула по уложению Безумного государя — статья и пункт смертный номер один. Если повезёт, поймаю выговор за недопустимую гуманность.

Долгов споткнулся, выругавшись, выбил камень из шипов сапога. Зачем-то снял шапку, в кулаке алым сверкнул её тканый, суконный верх. Дёрнул головой и сказал:

— Спасибо, дама элефантмейстер.

— Нема за шо, как говорят в ваших краях. И давайте, приучайтесь говорить как положено. Я с Иссык-Куля, это все-таки тюркская чёть, мне европейский титул невместен. Как и вам азиатский, майор. Ладно…

От холмов снова вой, тоскливый и хриплый, ещё одна «морена» соткалась в воздухе, наставив когти, полетела на север, охотится на пластунов. Её подбили дробом из самопала, она завертелась, истекая туманом, упала обратно, на южный холм. Вспышка молнии, гром, потом радуга — Варвара проверила на прочность колдовской щит. «Молодец», — невольно подумала Мамаджан о вражьем маге. Оно было глупо, но крылья у «морены» на этот раз соткались ровно и четко.

— Ещё один вопрос, — продолжила она после паузы, обернувшись к успевшему надеть шапку обратно Долгову, — вы меня не любите, я вас тоже, вы не пряник, и я не червонец и даже не халифов динар. Имеем право. Но все же, какого черта вы вчера выеживались на поле? Думали, Алда пробьёт рогом магический щит? Зря… Только уложили бы ваших носорогов без толка.

Долгов усмехнулся, повернулся, показав рукой на занятый вчера холм.

— Ну почему ж не люблю. Скорее, уважаю. За Аль-Вахида — если бы его муаллим не причесал чёрных молниями по-над Ольговкой, нам бы там пришлось хреново и всем. Говорят, его-таки загнали на Лаллабыланги?

— Рустама? Вернули уже.

— И славно. При случае передавайте привет. И вы… Когда этот пёс Орсе… — Долгов даже не выругался, проговорив имя лорда, просто произнёс его на вольногородский манер, через «б», — когда он клялся, что тут все тихо, никаких демонов и ереси нет и только чернь бунтует против законного господина, вы могли бы и промолчать. Гоняли бы сейчас мамонтов по родной степи… Хотя, по-моему, вы тогда вступились за Юлькин хвост, а не за мою Ольговку.

Мамаджан усмехнулась тоже, коротко дёрнув лицом. Сказала, перебив Долгова на полуслове:

— К делу, майор.

— А дело простое. Вы, маги, привыкли бодаться сила на силу. А тут… Видите, подножье холма, на нем вал, остатки палисада. Видите, левее — промоина. Земля осела, еретики закрыли дыру валом и бревнами, но наспех. А щит, он тогда тянулся поверх. Алда своротила бы землю и бревна и спокойно прошла понизу, под ним. И мы за ней. Десять лет воюем уже, глаз наметанный.

— Наметанный, ага…

Под ухом у Мамаджан что-то бухнуло, раздались гулкое топанье и трубный мамонтов вой. В лицо — вихрем, острый и колкий снег. Мамаджан поежилась, невольно призывая силы к себе. Подумала сперва, что Лихо пропустил воздушный удар или чернокнижник на южном холме научился-таки колдовать по целям с закрытых позиций. Трубный вопль Ракшаса, топанье — и, внезапно, звонкий заливистый смех.

Мамаджан замерла, не зная, плакать или ругаться, когда снежный шарик, сверкая, пролетел мимо её головы. Никто никуда не ударил, просто Нарина с Ракшасом играли на поле в снежки. Ракшас, дурачась, распускал уши и громко топал, зачерпывал снег хоботом и ловко крутил шары. Потом отправлял в полет. Нарина уворачивалась или отбивала их магией, смеялась — и посылала ответ. Попала на глазах у полковника дважды. Долгов тут не выдержал, скинул шапку, рванул лохматый тулуп на груди…

— Ах ты ж маленьких обижать, — засмеялся он, наклонившись, полез, смеясь, в снежную гущу.

Судя по направлению полёта снежков, «маленьким» у лихого майора был Ракшас, а обижала его Нарина.

«Это не полк, и даже не чёртов зверинец. Это ж детский сад…» — подумала про себя Мамаджан, не зная, плакать или смеяться.

Решила посмеяться — плачем в этом дурдоме все одно никого не поймёшь. Ладно, и Нарина смеётся, а раз смеётся, значит, Магни очнулся и пошел на поправку. Уже хорошо.

Тут под ухом заржала лошадь, скрипя, прошли копыта по льду. Муса ехал мимо, куда-то, судя по виду, так просто, не по делам. Его кабардинка заржала, подавшись боком, заиграла, подняв хвостом снежный вихрь. На Долгова, обваляв его белым от шапки и до сапог. Заржала снова, помахав гривой засмеявшейся Нарине. Долгов тоже засмеялся, запустил снежок в кабардинку и не попал. Муса лихо гикнул, красуясь, прокрутился в седле. Пятно розового цвета лентой мелькнуло у него на руке. Лишнее на фоне чёрной черкески, бурки и строгих, серебряных газырей. Нелепо смотрящееся здесь вещь.

Розовый в крапинку шарфик…

— Стоять! — с непонятной самой себе оторопью рявкнула датка Мамаджан. Во весь голос, насаживаясь, и магия хлестнула поверх.

Все встали, Муса выпрямился, коротким, у долговцев подхваченным жестом вскинул два пальца к виску.

— Откуда это у вас? — спросила его Мамаджан.

Уже тихо, нормальным голосом. Муса моргнул два раза вначале — не сразу понял, о чем идёт речь. На поле найденный шарфик — Муса обмотал его вокруг рукава и забыл. А теперь, на джигитовке, он выкрутился. О чем Муса немедленно и доложил.

Мамаджан поежилась — холодный ветер просочился под одежду, пошёл трепать за ворот её халат. Видение в зеркале феечки, пленный демон, убегавшие сломя голову рыцари, радужный щит над южным холмом. Зараза, он только сильнее стал за сегодня. И еще этот дурацкий в крапинку шарфик.

Все складывалось, и Мамаджан поежилась, запахнув плотнее любимый расшитый халат. Поняв вдруг, насколько ей не нравится то, во что это «всё» сейчас складывалось.

Голые ветви елей, за ними, на фоне серого, чёрной линией верхушки холмов. И впрямь ведь похожи, эти холмы… на свое дурацкое имя, данное пышным, но неграмотным еретиком.

И хода мимо них нет.

— Муса, позовите сотников, будьте любезны. Майор Долгов…

— Да?

— Холм надо взять. Сегодня взять, завтра может быть поздно уже. Сразу после вечерней молитвы. Как раз и закат придёт. Готовьте своих.

— Простите, даме… индрик-датка… Как?

Мамаджан что-то шепнула, Муса вначале не разобрал, что. А Долгов сдвинул шапку, потёр затылок… Посмотрел внимательно на чернеющие между ёлок холмы. И рассмеялся вдруг.

Кивнул, сказал коротко:

— Сделаем.

Ночь вторая. Вечер. Второй штурм

Удар был гулкий, протяжный и долгий, как вздох. Потом ещё. Большой полковой барабан пророкотал и затих, взбаламутив заваленный лагерь и тёмный заснеженный лес. В тон ему закачались, замахали чёрными лапами ели. Гора зашевелилась, сверкнула бивнями — луч заката окрасил их алым, тусклым огнём. Белая громада Бельчонка качаясь, прошла наискось, заряженные боевые амулеты на сбруе его трещали, сверкая белыми змейками искр.

Сбоку и вровень топал серый с чёрным холм Ракшаса, и язык пламени трепетал на загривке. Рыжее Лихо сосредоточенно возился под деревьями где-то совсем в другой стороне. Скрипели по насту алые, остроносые сапоги — Варвара, перекинув косу на плечо, сердито шла через лагерь. По привычке уперев руки в бока и набирая воздуха в грудь, чтобы опять поругаться. Лихо скосился, словно подмигнул ей. Рыжее бревно хобота закачалось, махнуло призывно. Иди, мол, сюда. Варвара подошла. Забытый воздух встал комком в горле. Зверь подмигнул своей наезднице. Лохматый и тёплый, как летнее облако, он протрубил ласково, погладил — осторожно провёл хоботом по голове. Рыжим по рыжему, плечи Варвары обняла, окутала мягкая шерсть. В снегу глубокая яма, разрытая хоботом до чёрной земли. А в ней…

— Ой, Лих… Спасибо… — на одном долгом выдохе прошептала Варвара.

Вышло не сразу, воздух в груди стеснился, упрямо не хотел уходить. А в глазах поплыло, защипало — она сморгнула, выдохнула, повторила, собравшись, проморгав соленые почему-то глаза:

— Спасибо…

В чёрной яме, под снегом на самом дне дремала, дожидаясь весны, троица весенних подснежников, нежно-голубых, тонких, белых, словно струящийся свет. Каким чудом здоровый и недотёпистый Лихо унюхал их здесь, под ёлками и здоровым, в рост человека, сугробом, зачем разрыл клинками бивней и хоботом снег, и как не раздавил это чудо в процессе, Варвара не знала, да и не хотела сейчас узнать. Просто потянулась, поцеловала лохматого зверя в хобот.

Снова эхом над их головами пророкотал полковой барабан. Земля закачалась, и с еловых веток брызгами пошел падать за шиворот снег. Долговцы прошли колонной, пристраиваясь Бельчонку во фланг. Сам майор сидел на Алде, развалившись на ее серебряно-чёрном горбу. Высвистывал в такт звериным шагам. Мотив тягучий, и его подхватили: песня разлетелась, размножилась в такт стучащим по земле сапогам. Колонна пластунов прошла, затянув хриплыми голосами свою залихватски-тоскливую песню.

— Лихо, спасибо. Они красивые… — вновь выдохнув, медленно проговорила Варвара.

Погладила лохматый хобот, с тихой грустью посмотрела под ноги, на лазоревые с белым, цветы. Помахала ладошкой и им. И сказала:

— Лихо, прости, что ругалась. Только прикрой их снегом пока. Пусть подождут весны. Пусть дождутся. Она придёт, и падут демоны, но пока не сейчас. Пока нам пора. Пора…

Словно соглашаясь, ударил в третий раз барабан. Лохматый рыжий мамонт вздохнул. Тяжело. Барабан ударил снова, потом уже без остановки пошёл бить и бить. Над снежно-белой лохматой горой Бельчонка взвился, затрепетал на ветре алый боевой флаг. Под ним багровым — маленькая с такой дистанции точка, и сизый дымок уже вьётся, уходя в небо струёй.

Индрик-датка Мамаджан скосилась направо, потом налево — опоздавший Лихо как раз занял место в строю между Бельчонком и Ракшасом. Рыжая гора посреди, прямо между чёрной и белой. Как обычно, Варвара сидела у него на спине, скрестив ноги, и ветер трепал ярко-медные волосы, воротник белой шубы и края платка. Флейта в руке…

«Что ж, и вправду пора», — подумала индрик-датка Мамаджан.

Поднялась на шее Бельчонка, обернулась, крикнула, подняв ладонь вверх:

— Славьте!

На сотни голосов, эхом, качнув ветви и подняв заполошный, испуганный птичий грай — хлестнул в небо отклик:

— Господь велик!

Бельчонок задрал хобот и затрубил, Лихо и Ракшас взвыли тоже, добавив грома. Над южным холмом замерцала, переливаясь, радуга, встречный ветер ударил, принёс запах стали, чужой магии. И хриплую песню — оттуда, слов неслышно, лишь переливчато-тоскливый мотив. И дробный, раскатистый стук шомполов.

— Высока стена домов заблуждения, мощны крепости демонов и крепки шеи у поклонников их… — невольно, строкой из гимна, прошептала сама себе Мамаджан.

— О Единый, пусти трубу пошатать, — это Долгов снизу откликнулся, шутник, мать его.

Слышно, как он рассмеялся, поймав эхо мысли на птичьем хвосте. Мамаджан кивнула, и алая искра закрутилась, вылетела из трубки ее. Мир под ней закачался чуть слышно. Бельчонок пошел вперед. Вдоль леса, держась левее от гребня холма. На поле вчерашнего боя.

* * *

Вторую атаку Мамаджан начала просто, без вызовов и джигитовки — Бельчонок вышел на поле, и с амулетов на его бивнях сорвались, разбившись о магический щит, две ветвистые ярко-белые молнии.

Ответный выпад — под верещание, и тяжёлый, оглушительный громом, волной приторного розово-цветочного марева. Он прошёл по касательной, многопудовый зверь изящно сделал шаг влево на месте, пропуская чужую магию мимо себя. В лесу затрещали, ломаясь, деревья, рыжее пламя загорелось меж обломанных чёрных стволов. Потом они рухнули, и гора воздвиглась на месте их. Чёрная, лохматая, с танцующей на шее его Нариной. Ракшас задрал хобот в небо, красуясь, ударил бубен — огненные плети завертелись и полетели веером, выжигая землю вокруг холма. Белёсый пар рванул в небо столбом. Розовые цветы кайенской лозы заверещали кое-где, встали из-под земли, раскрывая ядовитые лепестки и целя острыми жалами в языки пламени. Пламя закружилось, завыло, обняло их. Они закачались вновь, взвыли и почернели, рассыпаясь в прах. Варвара дунула в дудку, ударил ветер, подхватил и унес пыль в небо. В этот раз враг промедлил, опоздал ударить в ответ. Ракшас мелькнул на гребне, напротив холма и ушел, цветочно-розовое колдовство «той-кто-жаждет» стянулось и упрямо рвануло вперед, но вспороло лишь и так обожженную землю. Потом Лихо вышел из лесу еще левее, между деревьев свистнула дудка, промелькнула огненная, рыжая шерсть. Ответный выпад — Варвара приняла его на пенье дудки и стену из холодных ветров, а Лихо качнулся, взмахнул хоботом, унося свою волшебницу прочь.

«Неуверенно как-то, сегодня рыжик сам на себя не похож», — подумала, заметив это всё, Мамаджан. Бой забирал в сторону, звери то показывались на гребне, то скрывались в тёмном непроглядном лесу, били по очереди, обходя оба холма по дуге. Так и было задумано, но… Уж очень красиво играла дудка Варвары сейчас. Уж больно протяжно, томно трепетал её напев в воздухе. Слишком тонко и филигранно для обычного ветрового щита даже в исполнении Варвары Колычевой. Ощущение было смутным, почти на грани, но всё же Мамаджан взволновалась, и Бельчонок почувствовал, его мышцы заходили под ней ходуном. Сейчас он шел задом, на вторую линию, потом развернулся, нужно было обогнуть поле, держась по лесу за гребнем, и выйти на новый заход. На всякий случай Мамаджан приказала выйти поближе к Лиху и держаться рядом. Бельчонок все понял, задрал голову, тяжело и долго кивнул.

Крик снизу:

— Разрешите, датка Мамаджан!

Как и вчера ночью, Мамаджан даже поймала то, что медикусы земли франков зовут дежавю. Хотя кричал в этот раз не Муса. Долгов, мать его… Мог бы и не спрашивать уже, и так уже они с Алдой вылезли на самый гребень.

— Давайте, майор.

Алда… А потом разворот — и снова «алда», но, пожалуйста, на этот раз в нужную сторону.

— Сделаем в лучшем виде, индрик-датка, — ответил тот.

Алда махнула рогом, фыркнула и рванула вперед. Со всей скорости, что давали мощные лапы, под вой ветра, и оглушительный даже не грохот, а плеск… Из-под лап столбами летела земля и снег. Чёрная земля, серый снег — всё в кашу, она взлетала, вырываясь вихрем из-под рвущихся лап. Алда проскочила поле до середины, вражеский маг даже опешил слегка, и свитый из цветочных лепестков и видений кулак закачался, подвиснув в воздухе, потом пошел опускаться, но Алда вдруг припала к земле, выгнулась, подогнув переднюю лапу, припала к земле плечом. Задние ещё рвались вперёд по инерции, тяжёлое тело накренилось, пошло боком, по кругу — казалось, зверь опрокинется сейчас, полетит, раздавив Долгова и прочих.

Поток острого цветочного запаха. Вспышка, по земле пошли вихрем лепестки роз — магический кулак грянул, расплескав землю, но Алда была уже далеко от него. С палисадов дымным облаком — искры, стрелки еретиков дали залп. Долгов выпрямился на спине Алды, бешеный — погрозил в их сторону кулаком. Завертелась, пошла рявкать органная пушка, посылая столбы огня в темноту. Огня, дыма и визжащей картечи. Вновь закрутилось облако — розовым, магический кулак вновь закачался у Алды над головой. Та вновь качнулась, подогнув ногу, снова с места ушла в лихой разворот под тяжёлое фырканье и истошный визг раздираемой тяжёлыми ногами земли. Струя серого дыма налетела, сплелась в воздухе с розовым маревом, порвала и отбросила его прочь.

Алда фыркнула напоследок и, взмахнув хвостом, ушла в стену леса, за гребень. В птичьем пенье над ухом её Долгов услышал усталый, но отчетливый голос:

— Вы умеете не выёживаться, майор?

— Пробовал, ерунда получается.

Слитно взвыли пушки на горбах носорогов, провыл в воздухе залп. Ядра пролетели мячиком, прошли вспыхнувший радугой щит, ударились и покатились по земле. Часть упала, потеряв энергию на радужной пленке щита, часть, взвизгнув, отлетела от обледенелых валов и сгинула без вести в небе.

Казачье гиканье, волчий переливчатый вой… Волки, правда, на этот раз не серверные, а настоящие — лесные, подряженные Юлькой на «повыть перед валом немного». За дохлую лошадь и торжественное обещание убрать цветочно-вонючую гадость из леса куда подальше. Подействовало. На холме за валами замигали тревожно огни, послышался топот ног и команды — истошно, криком. Подействовало. «К концу идет», — улыбнувшись, подумала про себя Мамаджан. Рыжая искра вылетела из её трубки. Ушла в небо — Лихо и Ракшас затрубили, приветствуя. Пошли на второй заход. Рыжий Лихо шел левее, держась боком к лесу и тёмной лощине, выжженной вчера Нариной. Ракшас забирал вправо, Нарина танцевала на его холке. Выл бубен, и искры уходили в небо, визжа. Лихо шагал спокойно, по краю поля, обходя проклятый холм по дуге.

Чёрная стена леса раздвинулась, деревья встали кругами, их корни дыбились, будто пытаясь отползти от чего-то невидимого на тёмной земле. Поплыл запах — резкий, перебивая влажную сырость и копоть, тянущуюся от холмов… Бельчонок под индрик-датка занервничал, без команды ускорил шаг. Лихо всхрапнул, отшатываясь, земля под его лапами вздыбилась, пошла ходуном. Запах — тоже цветочный, но приторный, непохожий на нежный дух, что плыл от подснежников всего вечность назад. Земля рванулась в небо чёрным, шатающимся столбом. Опала, складываясь и принимая гротескную, неверную форму, и ветры Варвары разбились, бессильно отлетев от нее. Лихо шарахнулся, пошел задом, мотая головой и трубя.

По поляне — глухой стук и скрежет камней. Тускло-багровым под корнями-веками загорелись глаза. И сама тварь сложилась, обрела форму и стать. Две руки, изломанное, змеиное тело, несуразная, ни на что не похожая голова. Даже Мамаджан такого прежде не видела, только Долгов видел — и сейчас его взяла холодная, противная дрожь. Тварь-демон, сложенная из грязи, земли и камней. Тварь куда больше летающей туманной морены и даже химеры, что подстрелили недавно Данька и пушкари. Голем. Или Бармаглот, как его звали в родных для Долгова краях. Тяжёлый городоломный демон.

Тварь махнула лапой, и кривые когти алмазами засверкали на ней. Лихо отпрыгнул, его нога поехала, застряв меж еловых корней. Вырвался, пропустив страшный удар по плечу. Отбил второй бивнями, зашатался, и Варвара закричала, дудка выпала у нее из руки. Белым облаком — Бельчонок, у того на шее, как пятно крови, алый халат датка Мамаджан. Зверь и чудовище сцепились с грохотом, только гул пошел по ушам. Бельчонок ударил хоботом, Бармаглот отмахнулся, походя снеся вековую толстую ель. Взревели оба, сшиблись ещё раз. С разворота — бивнем под ногу, потом Бельчонок шарахнулся, потянув демона на себя. Тот зашатался, взвыл снова — его голос был трубный, как рокот обрушившегося камнепада. Демон шатнулся, еле удерживаясь на ногах, в свою очередь вцепился лапами в бивни мамонта. Навалился, пошел давить массой, прижимая голову Бельчонка к земле. Тот упирался, бил хоботом, потом упёрся — подцепил бивням, начал тянуть врага вверх. Зверь и демон сцепились…

Долгов замер, застыл на месте, не зная, что предпринять. Могучие ноги Бельчонка стояли прямо, а вот земля под ними… Земля под ними расплывалась, текла, белый могучий зверь уходил по колено в чавкающую, темную жижу. Долгов сморгнул еще раз, пытаясь понять, почему не колдует датка Мамаджан. Раненый Лихо шатался, Варвара крутилась у него на спине — искала свою флейту и не находила. А сцепившегося с демоном Бельчонка трясло сейчас так, что любой маг концентрацию потеряет. Даже датка Мамаджан.

— О, черт, — выругался Долгов, увидев, что руки его уже работают, разворачивая органную пушку.

Два крайних левых ствола — на демона. В них вроде еще остался заряд. Алда под ним взревела, уперлась, нагнув вперед рог. Оно глупо, конечно, такого гиганта картечью даже не поцарапать, но…

— Эй, тварь, это мое начальство! — неожиданно сам для себя рявкнул майор.

Алда сурово фыркнула, майор пригнулся, аккуратно дунул на тлеющий в рукаве фитиль. Мир вокруг них вздрогнул и зашатался, по ушам музыкой прошел тонкий, хрустальный звон. Потом стук камней, отчаянный вой потерявшего опору Бельчонка. Бармаглот-демон распался, стек на землю кашей черной грязи, земли и камней. Бельчонок шатнулся, по инерции пролетел вперед на пару шагов. Выпрямился, встряхнулся — по деревьям картечью хлестнула черная грязь. В ушах птичьим свистом родился голос полковника Мамаджан.

— Холм взят, майор. Поздравляю. И спасибо, — мгновение — длинное, на два вздоха, потом голос прилетел снова на птичьем хвосте: — Пленных принять по описи, опись предоставите писарю, больных и раненных до эскулапа. И чтоб без самодеятельности мне. Опись в трех экземплярах.

— Чего?

— Не «чего» — а «за что», майор. За грехи…

Майор оглянулся, не веря ушам. Но над холмом и вправду — одно чёрное небо, яркий радужный щит растаял и испарился в ночи. Ласточка и Веня с брательником ломали рогами палисады, и никто за ними не бегал и по ним не стрелял. В проломах мелькали казацкие лошади и красные, высокие шапки пластунов. По воздуху — свист, лихое гиканье и крики «царев»…

— Царёв…

— Во имя господа Единого, творца и господина миров, видимого и невидимого.

Царёв холм. То есть их величества Айлин, божьей милостью Ай-Кайзерин, царицы и ханши языков и четей пути прямого.

— А то у нее своей жопы нет, — угрюмо подумал майор, некстати вспомнив прицепленное холмам невпопад имя. Бывшее уже.

Знамя ереси зашаталось и упало с вершины. Нарина дала в небо вспышку, и в её свете Долгов увидел, как на вершине вспыхнула светлая, яркая полоса. Как символ. Майор даже потянулся, перекрестился, потом понял — все просто, там кто-то поднял саблю над головой. Запела дудка Варвары. С ветром, на птичьем крике снова прилетел голос полковника Мамаджан. Принес тихое, донельзя удивившее его:

— Спасибо.

Ночь вторая, полночь, холмы

Южный холм и вправду был взят. Человек двадцать еретиков, стоявших на дальнем конце палисадов, ушли — через лощину на юг, сомкнувшись, с мушкетами на плечах, неся двоих раненых на плащах и знамя, примотанное к обломку пики. Их не преследовали. Нарина выдохлась, а у пластунов и казаков нашлись другие дела. Прочие еретики, лишенные магического щита, и видя свои ряды рассеченными натрое, с неведомым врагом позади и чёрно-огненной громадой Ракшаса посредине, оценили все правильно и сдались.

Казаки и Долговцы собирали и складывали в кучу длинные пики и тесаки, тяжелые аллеманские самопалы с сошками, прямые франкские шпаги, сабли, берендейки с зарядами и пояса. Казавшихся подозрительными без слов раздевали до пояса — по уставу, искали розу Азура, бурбоны, руки-лезвия или прочую татуированную цветными линиями богомерзость. Ничего не нашли, плюнули. Владельцы еретических татуировок и знаков посвящения обычно держались при храмах или в дворянской коннице, среди этих пехотинцев — землисто-серых, измотанных, явно вчера от сохи — им было категорически нечего ловить. Мамаджан шла по холму, хмурилась, глядя на все это. Лица, уставшие донельзя, зелёные даже — явно много больных.

Их офицер долго и тоскливо ругался, расстегивая портупею, сплюнул сквозь сжатые зубы и сбросил широкую шляпу с седой головы. Швырнул свой широкий палаш под ноги Долгову. Тот присвистнул, поднял с земли брошенное оружие. Осмотрел, скривился — сталь была дерьмовая, баланс еще хуже, одно слово — дрянь. Отбросил прочь. Поднял глаза, посмотрел, вновь скривился, словно увидев знакомого. Лихо присвистнул:

— Ну что, здорово, сосед. Помогли тебе демоны?

Тот дернул лицом, обернулся, посмотрел тоскливо, — вначале направо, на черный, лохматый бок Алды, потом под ноги — там медным блеском сиял перекрученный, не сработавший вовремя амулет. Махнул черной от пороховой сажи рукой и сказал только:

— Как же, помогут они. Вы вон каких зверей понагнали…

Лохматый Лихо прошёл мимо, трубя и припадая на раненую ногу, Бельчонок сердито фыркнул, водя хоботом над головами людей. Мамаджан уже подобралась, чтобы вмешаться, но Долгов лишь выдохнул сквозь сжатые зубы. А потом долго, устало махнул рукой. В сторону колонны пленному: давай, мол, шагай.

Пленный и зашагал. На пути обернулся вдруг, крикнул:

— Эй, а мои там как?

Долгов пожал плечами, ответил — и голос его был печален и тих:

— Живут, чего им сделается.

Бельчонок потянулся хоботом, спустил на землю индрик-датка Мамаджан. Деловито раскопал сено на крыше землянки, скривился совсем по-человечески — тоже, мол, дрянь. Мамаджан достала из сапога плеть-волчанку, привычно погрозила ему.

Прозвенели под ухом копыта. Кабардинка проскакала мимо них, заржав весело — а из тьмы ей навстречу вышел Муса. Черкеска в грязи, рукав порван, чем-то багровым переливаются на ней строгие серебряные газыри. Но живой, подтянут и собран, серьёзен, только улыбнулся широко при виде коня. Кабардинка подбежала к нему, заиграла, ластясь, обнюхала, заглянула в глаза. Скосилась и фыркнула, тряхнув гривой. Долгов аж засмеялся, аккуратно, чтобы не обидеть, отвернувшись и в рукава. В интонациях у той явно слышалось бессмертное: «Ты где шлялся»?

Мамаджан махнула парню. Муса оправил черкеску, вмиг подтянулся — подошел, встал ровно и доложил:

— Холм взят. Вражеский маг взят тоже, живым. Как и сказали, только…

— Только, что?..

Муса замялся — сказать хотелось сразу и многое, только не было понятно, с чего начать. Как мерзли и ждали заката, скрываясь за гребнем взятого накануне холма, как спускались в промоину, скрытые под неверным пологом первой закатной тьмы. Как ползли по земле — осторожно, идя вслед за мышиным писком мимо мерцающих плетей кайенской лозы. Как рубили топорами обледенелые бревна заграждения, как замирали, вжимаясь лицами в землю, когда смертельная радужная пелена мерцала, дыша, как живая, ходила прямо над головой. Как оглядывались, вылезая на ту сторону, как слушали землю и — змеями, от тени к тени — ползли по скату наверх. Как обходили, прячась в темноте еретические заставы и патрули, слава Единому, редкие. Основная их масса стояла строем на палисадах, на противоположной стороне холма — с пиками, впустую паля фитили, ожидая атаки волков и мамонтов. Как сцепились во мраке с незамеченными вовремя еретиками, как рубились — молча, во тьме, раздираемой вспышками рыжего небесного пламени. Как сверкало жало пики, летящее в неприкрытую грудь, как она треснула, ломаясь, под ударом тяжелого вольногородского лезвия. Как разбрасывали ногами колдовские костры, кричащие и горящие синим удушливым пламенем, как туманный демон налетел из тьмы, вереща, и умер, поймав грудью кинжал, но так и не дотянувшись когтями до затылка лохматого Даньки. Как затрещала ткань под ударом трех клинков разом, как рухнул распоротый и подбитый в опорной балке шатер. Как… Вот с этого Муса и решил в конечном итоге начать. Вскинул ладонь и сказал:

— Индрик-датка, она сдаться хотела…

Мамаджан хмыкнула, заминка в голосе не укрылась от нее. Подняла голову, поймав глазами взгляд Мусы, уточнила:

— Хотела или сдалась?

— Ну… — опять замялся Муса.

Вообще-то он не стал тогда выяснять, что означают вскинутые наверх руки боевого мага. Просто качнулся, уходя с линии возможного колдовства, рывком сократил расстояние и вырубил того эфесом по голове. А все остальное выслушал уже потом. Когда схлопнулся радужный щит, и царские мамонты, задирая хоботы и торжествующе громко трубя, вступили на холм с неприличным названием.

— Ладно, — сказала просто датка Мамаджан. Улыбнулась, явно заметив его метания. Добавила, сказав после паузы вновь: — Ладно, пошли. Разберемся.

Ветер крутил поземку, снег шипел и таял, не долетая до обожженной огнём с неба земли. По склону вверх, до вершины, где еще горело разорванное и уже безопасное кольцо огней.

Копыта кабардинки звенели, хлюпали, оскальзываясь на грязи красные, вышитые сапоги. За спиной запели — тоскливо, захлюпали шаги вразнобой. Казаки построили пленных, погнали по дороге обратно, куда-то на север и на восток, за леса, и ветер стучал по затылкам, их подгоняя.

— Хоть для кого-то война кончилась, — пробурчал себе под нос майор Долгов. Ни с того, ни с сего, просто.

Алда фыркнула под ухом, ластясь, толкнула его мохнатым и тёплым плечом. Не расслабляйся, мол, мне, командир. Нам-то с тобой ещё бегать и бегать…

Ночь вторая, полночь, допрос

— Варя, солнышко, ветерок нам сюда подгони. Южный, да потеплее, а то я что-то промёрзла, — проговорила датка Мамаджан себе под нос, а точнее Юлькиной птице, парящей над ней в вышине, и даже не сомневаясь, что она перенесет куда надо её голос.

Поднявшись на вершину холма, окинула взглядом разваленное логово чужого мага. Здесь гулял ветер налетая разом со всех сторон. Разорванное, прогоревшее кольцо костров, располосованная клинками палатка, кучи непонятного мусора — казаки и Долговцы постарались, ломая все, похожее на алтари, пентаграммы и прочий чернокнижный инструмент. На совесть, крепко так, от души. Солдатскими коваными сапогами. Посреди кучи валялась кипа тетрадок с книгами, придавленная тяжёлым и чёрным камнем — их рвать и калечить не стали, оставили до взгляда датка Мамаджан. Листы шелестели под ветром, загибались, словно пытаясь вырваться и взлететь. Ещё одна палатка — рядом, хоть и вне колдовского круга костров. Эта стояла целая, и казаки даже поставили к ней караул. Впрочем, на пологе у неё змея, овившаяся вокруг чаши, резкий запах плыл именно от неё. Характерный — тяжёлый, острый и давящий. Палатки табибов и эскулапов воняют одинаково, что у верных истине, что у еретиков. Сами казаки стояли кругом, и круг этот развернулся при виде датка Мамаджан. Развернулся, открыв пленного посредине.

Нет, Мамаджан догадывалась и ожидала увидеть девчонку, но чтоб такую молодую — вот тут она удивилась, даже споткнулась на полушаге. Пленная услышала, вскочила — резко, в округлившихся чёрных глазах плескалась упрямство с ужасом напополам. Невысокая, круглолицая, ладная. Казаки не стали её раздевать — незачем, замучивший всех за два дня острый и приторный цветочный дух и так плыл от неё, говоря о владельце лучше любых татуировок. Даже накинули полушубок, который она сейчас скинула с плеч. И зря — все амулеты с неё сорвали при взятии, включая и тепловой. А зимний ветер не упустил своё — налетел, рванул белую рубашку, юбку — синенькую с разрезом, нелепо-игривым и неуместным здесь, размотал гривой густые чёрные волосы. А шаровар под юбкой нет, и рубашка тонкая — девицу сразу и вмиг затрясло, тонкие губы посинели, пошли дугой и скривились.

Тут, по счастью, в небе цивикнула птица, запела дудка и ветер сменился, понёс сухое тепло. Уж где его Варвара поймала, такого приятного и ласкового, и как уговорила прилететь из южных краёв сюда, в холодную зиму, Мамаджан не знала, хоть и догадывалась. Главное, что у пленной дрожь прекратилась и губы вернули нормальный цвет. На время, увы. Потом за спинами их кто-то поворошил палкой костер. Вспышка — и девица задрожала опять. Теперь уже точно от страха. Нет, оно понятно — сама Мамаджан, с её цветастым халатом, алым, в цвета имперского флага кафтаном и вышитым кушаком, азиатскими узкими глазами, высокими скулами, косами и монетами, звенящими вокруг шапки, была совсем как «страшный имперский дикарь» с дешевого лубка. Из тех, что во множестве ходили по пограничью. Только съеденного младенца в зубах не хватает, а так — точь-в-точь. Неделю назад как раз перехватили партию в приграничной деревне — и распространителем, к удивлению Мамаджан, оказался чистый человек, без следов демонического влияния. Очень испуганный, очень честный и искренне не понимающий, что такого он совершил, чего нарушил и почему казацкий сапог так и норовит воткнуться под ребра. Ладно, триста листов собственной продукции, съеденных насухую под бдительным взором майора Долгова, Бельчонка и Алды, обидевшихся за данное им «по грехам» начальство, по идее, должны были добавить распространителю ума. Ну или убить, краска-то на листах свинцовая, ядовитая. Ладно, пёс с ним. А пленная…

— Как зовут? — спросила её Мамаджан, подходя. Улыбку сдержала, чтобы не пугать еще больше.

Девчонка вскинула голову, блеснула глазами — большими и серыми, в них плавало упрямство со страхом напополам:

— А я с кем разговариваю?

Голос прозвенел четко, глаза сверкнули — нет, упрямства будет больше-таки. Молодец, держится. Мамаджан оглянулась, посмотрев на исполосованное магией поле. Да и вообще — молодец.

— Взята ты есть по воле Господа Единого и единственного индрик-даткой Мамаджан, на имя Айлин, Ай-Кайзерин, Царицы и Ханши земель и четей пути прямого…

И прочее, прочее… Полный титул, официальная формула принятия в плен. Вряд ли девица поняла, а паре оскалившихся за ее спиной казачин быстро дали по шее старшие товарищи.

— Катрин фон дер…

Ну да, как же, «фон дер». Звонкое «Р» так раскатисто звучит только в русской чети, да и сама она… Лицо простое, круглое, щёки милые, с ямочками — похоже, дурацкая убежденность, что европейская четь чем-то лучше трех других, стоила девочке кучи денег. За имя, точнее, за писарскую завитушку на справке, что новое имя ей действительно принадлежит… Мамаджан улыбнулась, сказала:

— Ладно, милая, только я твоё «фон-дер» своим восточным горлом не выговорю. Мама тебя как звала?

— Катькой… Катериной, в смысле… ой…

— Ну, точно, что ой. Кому служишь, Катерина?

Вопрос риторический — вполне характерной силой от девчонки и так несло за версту. Ой, не того покровителя ты себе выбрала, девочка… Впрочем, остальные в этой кодле еще хуже. А спросить надо, хотя бы из-за…

— Цар… ой!

Плеть-волчанка свистнула в воздухе, Катька шарахнулась — тонкой линией вспыхнуло алое у нее на лице.

— Нет бога, кроме Бога, нет царицы, кроме Ай-Кайзерин! — сурово, торжественно провозгласила датка Мамаджан. Плеть-волчанка свистнула еще раз. Уже просто так, в воздухе, сворачиваясь змеей и убираясь обратно, за пояс.

Мамаджан усмехнулась и добавила — обычным тоном уже:

— Подбирай слова внимательно, девочка.

Та вздрогнула, оглянулась, затравленно — вначале вокруг себя, потом бросила взгляд, долгий и томительный, влево, на госпитальную палатку; короткий и испуганный — в небо, и на госпитальную палатку — опять. Будто свою богиню в гости ждала. Но та не явилась, а жаль. У индрик-датка Мамаджан и к ней накопились вопросы.

— «Той, что жаждет», — Катька решилась, ответила наконец.

Молодец опять, правильно. И под царёв закон не подставилась и сходу палец вверх тянуть и называть бывших богов по-матерному не стала. Нейтральное имя своей богине подобрала. Такое, что можно и у их секуристов, и в царевом мухабарате сказать, не рискуя на «оскорбление величия» нарваться. Соображает. Молодец. Ладно…

— И как, жалует?

— Я стараюсь… Получается только не очень…

— Вижу, что не очень. И это славно, даже здорово. У кого "очень", девочка, те давно на осинах висят… Ладно, вопрос следующий — одна здесь была? Из магов, в смысле?

— А если скажу, что одна?

— Скажу, что ты врешь, как хинзир или ципса. «Кайенская лоза» на поле и засада из голема в лесу — это мастерский уровень. Голем даже на грандмейстерский потянет, и то — из ваших смогут не многие. Щит был силен, но элементарен — мастера таким обычно не пользуются, зато его первым делом ставят ученикам, чисто чтобы показать, как оно в принципе делается. Тела демонов — тех, что дозор несли, были свиты искусно, а вот те, что потом в бою появились — каша, хоть святых выноси. Хотя «морена» у тебя вполне ладная получилась, наше счастье, что с третьей попытки и под самый конец. А вот те удары, что в бою на поле на нас сыпались — вот это, милая, было днище. Элементарная техника, база. По меркам Кременьгардского высшего — третий, по меркам «школума» — четвертый максимум курс. На пятом ваш Лука уже, по идее, обязан был объяснить, почему так делать не надо. Ты с какого курса?

— Как раз с пятого, ой…

— И что на экзаменах было?

— А не было их у нас… Сокращённый курс, ускоренный выпуск без экзаменов, Лука… Ой, то есть их высокосветлость архимаг Люциус так и сказал — езжайте, мол, дети мои, ваш мастер вас на месте доучит.

— Хинзир твой Лука… Мессир Люциус хинзирхунд кутыкбаш, ой, извини, девочка. Мастера-то тебе он хоть выдал хорошего?

— Самого лучшего! Красивый, умный, а знает — у-у-ух, сколько. И латынь, и даже по-арабски, и книги старые у него есть. А голема вообще на еврейском заклинал, не уверена, что сам архимаг так может… И всё-всё-всё обещал показать. Если бы успел — вас бы сейчас здесь не было.

— Повезло. А звали-то его как?

— Лад… ой, то есть их светлость Ладислав мессир Эстерхази…

— Ого, светлость. И даже цельный Ладислав… Из фамилии Эстерхази, давно ее не слышала, да. Высокий, худой, волосы чёрные, борода без усов, очень аккуратная, клином, и шрам поперёк лица. Длинный такой, наискось, от левого виска к правому уху. Он?

— Вроде да. Только совсем не худой, и волосы уже чёрные с проседью. А шрам вправду есть. Вы что, его знаете?

— Вот как. Ну да, мальчик, выходит, хорошо кушает… Да, случалось, только уже очень и очень давно. Вот, значит, кто тут с тобой был. А почему его сейчас, с тобой — нет?

— Уехал он…

— Сказал, что беспокоиться нечего, и что помощь он приведёт. Вот только раненого навестил и уехал.

— Раненого?

— Ну да, Лоренцо, он в пехоте был. Надпорутчик Солдайского пикинерного, ваши его перед боем на поединке ранили. Рыцари-то не поехали, сказали, что им невместно, так он и вызвался на поле, за честь постоять. Уж очень горец ваш обидно ругался.

Пауза, в стылом воздухе — длинное, отчётливое:

— Ха!

Долгов подошёл, оскалившись, хлопнул Мусу по плечу. Гордись, парень, мол. От тебя три рыцарских банера по кустам прятались…

— Из пехоты?

— Ну да. Он из поморских, пришел по зову принцессы, в армии три дня всего. Не обижайте его, пожалуйста, он хороший.

— Хороший… Ой, Катька, ой… Не обидим, не бойся. Только, выходит, что этот твой Ладислав… их светлость учитель и мастер уехал уже после того, как начался бой? Вспомни, наши знамёна тогда уже были на гребне?

— Ну, да… Ой… Вправду. Он сказал, что ничего страшного. Помощь привести обещал.

Мамаджан вздохнула — тяжко, медные кольца зазвенели, сталкиваясь, на её голове.

— И как, Катенька, — сказала она, и рот её страшно, испугав Катьку, скривился, и восточные глаза ее сузились тоже страшно, как на лубяном еретическом изображении, — тут вправду ничего страшного? Юль, ты тоже посмотри, пожалуйста, звериным глазом, спешит добрый мастер ученицу свою выручать? Подмога нашей Катерине идет? Или, может, темные мастера подкрепление своей адептке прислали?

Юлька честно мявкнула, в ответ с неба — заполошный вороний грай. Он пролетел кругами над лесом, эхом загремел прямо над головой. Отчётливое «ни-хре-на» в нем услышали все, даже не знающая птичьего Катька. Вот тут она сорвалась — мгновение, и Мамаджан обнаружила ту рыдающей у себя на плече. Заполошно, трясясь и обнимая за плечи. Первые попавшиеся, других ближе у девочки не нашлось. Ладно, пусть себе поревет — халат как раз для того, он мягкий, удобный…

— Да что ты, девочка, ладно. Обманули и обманули, чего другого от бесов и их поклонников ждать. Жива, руки-ноги целы, а жизнь — длинная. И ты, Катька, у нас человек, не баран, умеешь не только думать, но и иногда передумывать. У нас в империи тоже люди живут. Разные. Вон глянь.

Почти силой повернула ей голову — Катька ойкнула, увидев Юлины уши и рыжий, задранный хвост. Сморгнула. Юлька фыркнула, показала той указательный палец — наверх. Катька ойкнула снова, но слезы у неё прошли. Похоже, просто от удивления. Мамаджан вздохнула, потянулась, с непонятной самой себе нежностью погладила по голове. Сказала:

— Ладно, соберись. Все будет… — а потом добавила, уже резче, собирая разбежавшуюся было мысль: — Только последний вопрос. Так как ты кидалась на поле чарами — я ж не с дури сказала, что так делать нельзя. Очень затратно по силам, даже если таланта бог дал с избытком и своих некуда девать — все одно. По всем законам ты должна была лечь в кому максимум на середине первого штурма. Но не легла. Как?

Катерина вздохнула, расслышав этот вопрос. Потрясла головой. Заговорила — явно честно, но вначале медленно, думая, а потом все быстрее и быстрее, постепенно срываясь на крик:

— Не знаю. Правда. Силы и вправду убывали. Таяли, точно как вы и говорите, да. А потом голова закружилась. А силы вдруг словно волной пошли. Они прибывали и прибывали, а Лоренцо было все хуже и хуже, и остальные начали заболевать. Раз за разом, я не знала, что делать. И эскулап умер, и рыцари… Я просила их не уезжать, а они…

— Сама-то не уехала почему? — спросила, прервав её, Мамаджан.

Та ойкнула, ответила, округлив глаза, медленно, гадая явно, как вроде бы нормальным и понимающим людям могла прийти в голову такая странная мысль:

— Так Лоренцо же… Как на койку положили, так и лежал, так и не приходил в сознанье. Я ж не знала, можно его перевозить или нет. Потом ещё больные пошли. И раненые. Только не трогайте их… А сила все не заканчивалась, и я не знаю почему. Я не знаю, меня не учили! — вновь, почти сорвавшись на крик.

Мамаджан передернуло, она отвернулась, силой оторвав Катерину от себя. Обернулась на запад, бешено крикнула в снежную темноту:

— Лука, хинзирхунд, их светлость петух неощипанный, иди сюда, я тебе уши отрежу! Ты вообще её хоть чему-то учил?

Нагайка хлопнула в воздухе. Но и крик сгинул, завязнув в непроглядной заснеженной тишине. Налетел ветер, ударил моросью по лицу. Их светлость Лука… То есть мессир архимаг Люциус Торвалд, наверно, спал сейчас. Или пил чай в уютной зале своего схолума и явно не торопился за-ради недоученной адептки тащить уши под кривой клинок датка Мамаджан.

На юге пророкотала зарница, подсветив низкое небо и изломанную, зубчатую стену лесов вдали, стук казачьих копыт, усталое, недовольное фырканье Лиха и носорогов. Зеленая искра прошла в небесах наискось от горизонта до горизонта — с юга на север, «химеры» опять работали по городам. Ветвистая молния ударила с неба навстречу им.

От пленной адептки уже ничего нового не получишь, а полк сам собой вперед не пойдет. Загадка с нетающей магией, конечно, останется — хотя, по идее, ей обязан заниматься мухабарат.

Ветер закрутился, пробив Варварин тепловой полог, хлестнул снежной змейкой по сапогам. Тихий шелест бумажных листов — из-под камня, там лежали Катькины, затрофеенные казаками конспекты. Кривая до ужаса схема призыва «морены», сбоку — сердечко, дурацкое, совсем неуместное здесь. Латинские К и L. «Господь Единый, — подумала Мамаджан, ежась от внезапно накатившего холода, — мы здесь героически взяли в плен детский сад». Ветер опять подул, принёс запах — тяжёлый и безысходный дух от госпитальной палатки. Она встряхнулась, втянув носом его. Проговорила, задумавшись, вновь:

— Лоренцо? Солдайский пикинерный, ещё один герой. Всё хуже и хуже, и в сознание не приходил, говоришь? Странно, не настолько его Муса наш тогда на поле пришиб.

Замерла, смерив взглядом окружающий мир. По-собачьи чутко втянула в себя стылый, тяжёлый воздух. С теплом пришла сырость, земля дымилась, исходя паром — он шипел и уходит струйками в чёрные небеса. Цветочный приторный запах той-кто-жаждет, кстати, почти прошёл. Зато поплыл, потянулся с ветром тяжёлый, безнадёжный дух госпитальной палатки. Засохшая кровь, холодный, тяжёлый запах застарелого пота. Он тянулся и, кстати, нёс что-то ещё, что-то, что Мамаджан навскидку определить не рискнула.

— Ладно, — проговорила она, — давай посмотрим…

Быстро — решившись, Мамаджан не медлила уже. Миг, и под короткое «ой» Катерины — из тьмы неслышно подошли Бельчонок и Ракшас, двумя хоботами, в одно движение сорвали полог под знаком змеи и чаши, раскачали и выдернули палатку из мерзлой земли. Аккуратно, людей внутри не повредив и даже не потревожив. А Варвара дунула вновь в свою дудку, и южный ветер прилетел, накрыв лежащих вповалку людей завесой сухого тепла. Мамаджан прошла по рядам — осторожно, медленно, по-собачьи втягивая носом воздух. Кто был без сознания, кто бредил — люди не замечали её. Только Катерина дрожала и Муса хмурился, порой опуская на рукоятку кинжала ладонь. И тут же отдергивая её.

— Ничего, — подобравшись, сказал ему на ухо Долгов, — индрик-датка знает, что делает…

Мамаджан медленно прошла по рядам — тёмные, впалые лица, резкие, обтянутые восковой кожей скулы, зёленые даже — свет плыл неверный, чудил, расчерчивая узором теней изломанные, бессознательные лица. Все — без сознания, лишь грудь шевелится, и дыхание слабо плывет — хриплое, оно складывалось в тоскливый, булькающий звук, непередаваемый человеческим горлом. На восковых лицах лежали тени — крестом…

— Лоренцо — он? — коротко бросила она, замерев у одной из коек.

Не обернувшись — по сдавленному крику сзади — поняла, что да, он. Тоже без сознания, лицо восковое, зелёное даже — тени плясали, прятались в складках кожи. Рана на руке — странно, на вид почти зажила. Даже если криво и с лихорадкой — был бы жар и бред, а не такая смертная, восковая бледность. Дыхание — тихое, шипящий и булькающий звук.

Мамаджан откинулась, воспроизведя горлом его. Испуганно фыркнула кабардинка, казацкие лошади эхом заржали вдали. Зелёная искра пробежала по телу, пряча в складках грязных бинтов. Мамаджан откинулась, натянула перчатку на правую руку — тяжелую, кожаную, с медными пластинами и кольцами на пальцах. Не поворачиваясь бросила коротко:

— Варвара, готовь ветер. Клетку, всеми сразу, на полный, будто самого Иблиса ловить собралась. Нарина, готовсь…

В левой свободной ладони внезапно сверкнул кривой нож. Истошный крик сзади:

— Вы обещали! — вопль Катерины, но Юлька придержала девушку за плечи. Вроде бы мягко, да не вырваться.

Муса было дернулся и обнаружил свою руку сжатой в ладони майора. Крепко, как кузнечные клещи. Мамаджан не обернулась, провела лезвием вдоль груди раненого. Разрез неглубокий, но тот вдруг забился, судорожно, глубоко вздохнул.

Мамаджан откинула голову — из горла рванулся странный, шипящий звук. Поплыл дикий запах — противный, в разрезе вместе с кровью забулькала, запузырилась зеленая слизь. Потекла дымом в воздух, а рука в перчатке ухватила и потащила слизь на себя. Вспышка, отчаянный крик Катерины, голос Мамаджан — ругательство, потом суровое:

— Варвара, клетку давай!

Что-то взлетело в воздух — зеленое, извивающееся. Оно билось, хрипело и дергалось, зажатое в крепкой руке. Медные кольца на перчатке раскалились и зашипели, запела что-то дикое дудка, завыли свирепые — все сразу — ветра. Новая вспышка, еще ярче и зеленей.

Муса невольно закрыл глаза. Когда открыл, перед костром в ветровой клетке билось зеленое, бесформенное существо. Билось, собираясь и стекая по стенам, ее кожа пузырилась, мерцала, меняя цвет и объем. Мамаджан устало стянула перчатку с руки.

Проговорила, уставив на чудо-юдо узкие, злые глаза. Голосом тоже злым, холодным, звенящим:

— Охарактеризуйте демона, адептка Катерина фон-дер как-вас-там. Хоть этому в Сколум Адептус Майор вас учили?

— Ой… Это же… ой… — проговорила та, застыв завороженно и поднося руки ко рту. Узнала, явно просто выговорить не смогла — слова встали у нее комком в горле.

— Это Нурглинг, герольд владыки чумы… — договорила за нее Юлия.

Встряхнулась — её тоже взяла мелкая дрожь.

— Песец, — сердито сплюнул под ноги стоящий сзади Долгов. — Хороши были бы мы, отправь эту заразу в тыл по приказу.

Мамаджан не ответила — снова запрокинула голову, воспроизведя странный, долгий, шипящий и булькающий звук, подслушанный вчера у демона в зеркале. Нурглинг забился, ударился в клетку, в буквальном смысле вывернулся наизнанку и внезапно заговорил. Голос был тонок, пискляв, но, неожиданно для Долгова, понятен:

— Эй, отпустите. Не имеете права. Я герольд Владыки сада, у меня миссия. У меня… — он булькал и пузырился, и слова улетали будто разом со множества языков: — Важная. У меня…

Долгова внезапно пробило на любопытство, он аккуратно шагнул к Юлии и тихо, шёпотом, спросил ее, наклонившись к острому кошачьему уху:

— Он слепой или тупой?

— И то и другое, — тихо, не повернув головы, ответила Юлия.

Вновь бульканье, потом тишина на мгновение, и снова голос датка Мамаджан:

— И что же за миссия у тебя такая, красивый?

Демон завертелся, забулькал — и впрямь тупой, раздувшийся от собственной важности:

— Жить! Размножаться, жрать носителей, собирать с них силу, делиться… С магичкой, господин сказал ее не трогать, беречь на конец. Не трогать, скрываться, напитывать силой исподтишка. Пока защищает… Если не защитит — затаится, копить силу, а потом жрать. Миссия…

— А если защитит?

— Тогда господин обещал награду, и награда будет велика… Магичка… юная, сильная, глупая, живая… Взять, соединиться, изменить… стать сильным…

— Это как? — Долгов снова не утерпел, осторожно шепнул Юльке на ухо.

Та не ответила — кошка вся побелела, её била крупная, холодная дрожь. Катерину — он увидел, повернув голову, — тоже. Демон снова вывернулся, закрутился, забулькал, и голос его стал мутен, совсем неразличим. Мамаджан выругалась, спросила — снова, с трудом вернув голосу тихий и ласковый тон:

— И что за господин поручил тебе такую… важную миссию?

Приблизилась, опустила голову, надеясь лучше услышать ответ. Ошиблась: демон разглядел ее, забился, пузыри по его телу пошли яркой, ядовитой волной. Бросился вперед, извиваясь, Варвара крикнула — истошно взвыла, теряя мелодию, дудка, Мамаджан отшатнулась — зеленый язык прорвался сквозь прутья, едва не оцарапав ее. Отшатнулась, крикнув отчаянно:

— Жги, Нарина!

Удар с неба — короткий и слитный, как треск рвущейся ткани.

Ослепительная вспышка упала, залив непроглядной тьмою глаза…

А потом — тишина. Острая, звенящая тишина. Когда развеялось — от демона осталась только дыра в земле. Черная, дымящаяся дыра, холм, прожженный до скального основания. Мамаджан шаталась, искалеченная перчатка выпала у нее из руки.

— Ну вот и хана твоей миссии, — устало, тяжелым голосом проговорила она, — только кто же только тебе это все поручил?

Обернулась, внезапно услышав голос из-за спины. Тихий, чуть слышный, но четкий ответ:

— Ладислав, мессир Эстерхази. Я слышал, как он читал заклинания надо мной.

— Лоренцо! Очнулся! Живой! — закричала Катерина, и крик её забил все.

Тот, первый раненый, с порезом поперек груди — Долгов увидел, что он очнулся. Хоть и бледный, но на скулах снова заиграла, засветилась розовым жизнь. Катерина заплакала, побежала его обнимать. Муса шатнулся вдруг. Прошептал что-то, грозно сверкнув глазами, никто не услышал что. Стащил с себя бурку, подошел к Катьке, и снова никто не успел его удержать. Накинул той на плечи. Бурка была большая, баранья, почти негнущаяся — маленькая Катька сразу утонула в ней. Качнулся снова, свистнул чуть слышно, и кабардинка подбежала, ласкаясь к нему. Муса с места вспрыгнул в седло и, прежде чем кто-то успел ему что-то крикнуть или сказать, рванул с места в карьер, под звон и грохот копыт исчез, растворился во мраке.

— Стой! Стой, дурак! — крикнула ему Мамаджан, но крик растворился, растаял в звенящей, холодной ночи. — Казаки, догоните его, — медленно проговорила она.

Шатнулась, нога за ногу, без звука начала заваливаться на бок. Долгов прыгнул, подхватил под руку, и Бельчонок протянул хобот — удержали, не дали, упасть. По черным косам её заструилось, поползло к вискам тусклое серебро.

— Казаки… Долгов, не стойте, догоните его, — шептала, закрыв налившиеся мешками глаза. — Убьется же. Или простудится.

Без времени. Полночь. Развязка

Казаки Мусу не догнали. Он вернулся сам, через день, когда полк уже снялся и шёл по тракту на юг, оставив позади поле, выгоревшую лощину и два холма — теперь уже без названия. Была опять ночь, чёрная, с серыми облаками, подсвеченными снизу мерцающей рыжей каймой. Огненный столб крутился на востоке, за зубчатой лесной стеной. Химеры еретиков достали-таки клыками «Меч Истины». Воздушный корабль горел, выбрасывая в тёмные небеса столбы пламени из пробитых баллонов. Мамаджан завернула туда пластунов под прикрытьем рыжего Лиха — вытащить контуженый экипаж. Развернула поперёк дороги Бельчонка, укрыла в лесу по сторонам Алду и долговских носорогов. И сама спустилась, оглядев с земли изломанную линию горизонта. Юлькины вороны летали взад вперёд по-над лесом, кричали хрипло — ничего не видели, судя по обиженному хлопанью крыл. Все равно, если у еретиков неподалёку есть не замеченная вовремя кавалерийская часть, они пойдут. По единственной дороге, прямо на пламя, пытаясь достать оглушённого реиса и экипаж.

Тихо мявкнула кошка, потом из пластунских цепей полетел окрик и звонкий, переливчатый свист. Муса вышел из леса, ведя коня в поводу. Они оба, вдвоем с кабардинкой, шатались, полуживые от чёрной усталости, оба до глаз в каше из серого снега и тёмной, размотанной в вязкую жижу земли. Горец шатнулся, но все-таки выпрямился, увидев Бельчонка и стоящую рядом датка Мамаджан. Стянул папаху с головы, стряхнул грязь. Проговорил тяжело, упрямо ворочая челюстью:

— Простите, датка Мамаджан. Не догнал. Думал — догоню, у еретиков кони — дестрие, они быстрые на рывок, но их отдыхать часто надо. А он и коня бросил…

Муса качнулся, лицо его дернулось, по нему плыли снег с грязью напополам. Чёрный и серый снег, поверху его плясали рыжие, злые отблески далекого пламени. Мамаджан сперва задумалась — бой за холм уже потускнел её в памяти, сознание не сразу вспомнило, что там было за «он». Из-за спины долетел звонкий, чуть слышный голос: из палатки табибов, вчерашняя пленная, Мамаджан почему-то не отправила её с обозом в мухабарат. На лице у Мусы опять сверкнуло рыжее, яркое пламя.

— Да как же так… — проговорил он шатаясь. Замялся, потом снова блеснул глазами и повторил: — Да как же так. Великие маги, повелители летающих демонов. Отважные рыцари, грозные, в глухой и страшной броне. Они все сбежали, когда мы пришли. А держала нас пехота и девчонка, ни черта не умеющая. Не должно ж так быть, датка Мамаджан…– проговорил он медленно, потом замер, шатнулся еще раз. С трудом устоял на ногах, потом встряхнулся, упрямо сверкнул глазами, добавил: — Не должно демонам ходить по земле.

— Давай грейся иди, — сказала ему Мамаджан, — на тебя смотреть страшно. До Ракшаса — я скажу Нарине баню нагреть. Отогревайся давай.

Она подняла глаза к небу — облачная крыша раздвинулись, в разрывах одиноко сверкнула звезда. Кивнула, принимая решение, монеты и височные кольца эхом прозвенели на голове. Проговорила:

— Этот демон не будет ходить по земле.

— Обещаете, Мамаджан Искандеровна?

— Да, обещаю…

Муса молча кивнул и пошел… Мимо, к пластунской колонне — Бельчонок фыркнул, провожая взглядом его. Мимо палатки, даже мимо разложенного пластунами костра. В обоз, чистить, кормить и гладить свою, уставшую так же, как он, кабардинку.

* * *

Опять ночь, и белый свет луны ложится на исчерченную тенями землю. Только вода и лёд блестит серебром: весна приходила, растопив серый, слежавшийся снег, и ушла, оставив в прогалинах лужи тёмной воды и ледяную, блестящую серебром корку. Чёрные ели, крылья воронов в небе по-над их кронами — тоже чёрные, они летали над поляной кольцом, оставляя на земле густые, изломанные, плывущие тени. С востока над елями мелькнул серый хобот, по поляне пролетел трубный, протяжный звук — голос мамонта. Он пролетел, разбившись эхом о высокие сосны на западной стороне. В ответ звонко, тоже с эхом, разбередившим лохматые ели уже на северной стороне, пролетело громкое, прозрачное и чистое пенье. Рыцарский рог и трубный глас мамонта перекликались ещё трижды, потом умолкли, и тени распались на западной стороне. Чёрный конь фыркнул и махнул гривой, прозвенели копыта, захрустел лёд, чёрная вода захлюпала и пошла кольцами. На поляну выехал рыцарь в черной глухой броне. Простой и гладкой, без знаков, только золотом восьмилучевая звезда ереси сверкнула у него на плече. Посреди поляны конь замер, рыцарь снял шлем, прислушался. Луна заиграла серебром в его волосах. С востока из тени тяжёлых, разлапистых елей долетело кошачье фырканье — неверный и призрачный звук. На ветвях мелькнула рыжая точка, развернулась, обратившись в уши и лохматый кошачий хвост. В густой тени под елью мелькнуло желтым пятно — шёлк накидки. Юлия вышла навстречу, и рыцарь кивнул ей. Та замерла, щурясь, встала в полосу лунного, неверного света. Небрежно помахала укутанной в накидку рукой:

— Привет, Вальтер.

Рыцарь кивнул, усмехнулся, тоже медленно поднял руки в латных перчатках на свет. Подальше от прямого меча, мирно висевшего в ножнах. Потом усмехнулся и тоже медленно проговорил:

— Привет и тебе, Кошь. Что, обратно собралась? В царицыны сады, да на шелковую подушку?

В ответ — палец кверху и четкий, чисто кошачий рассерженный фырк.

— Не дождется, — ответила Юлия. — Ты как? Не надоело за бесов помирать?

— Тоже не надоело, — усмехнулся в бороду рыцарь. Помедлил, потом спросил: — С чем пришла?

— Привет тебе, Вальтер, принесла. От индрик-датка Мамаджан. Привет и подарок.

Взмах рукой, потом голос мамонта и движение в темноте за рыжим хвостом. Две фигуры вышли на лунный свет. Две шатающиеся, поддерживающие друг друга фигуры. Мятая шляпа на одном, колет с нашивкой солдайского пикинерного — Вальтер ее увидел и дернул лицом. Лоренцо чуть оклемался в обозе имперского бронемамонтого, но всё равно был пока слаб, шатался, и Катерина поддерживала его. Когда проходили мимо — шепнула тихо, и кошачьи уши поймали ее слова:

— Спасибо.

Юлия вновь фыркнула, отвернулась, ответила зло, мяукнув совсем по-кошачьи:

— Ещё сама передашь.

Чёрный конь переступил с ноги на ногу, рыцарь на его спине тяжело усмехнулся:

— Отдариться только нечем, не везёт мне пока.

— Ну почему же нечем… Тебе как раз есть чем. Есть на вашей стороне некто Ладислав, мессир Эстерхази — слыхал о таком?

Рыцарь усмехнулся, и чёрный конь замотал головою, повторив его жест. Лязгнуло стылое железо, лязгнул в воздухе голос — ответ:

— Х-м-м… Достопочтенная Мамаджан Искандеровна интересуется Ладиславом Эстерхази. Интересно. Но передай ей, что сейчас она конкретно попутала берега. Если сегодня я меняю вам пленных напрямик, мимо наших секуристов и царского мухабарата, то это не значит, что завтра я начну сдавать вам своих.

— А ты людей-то ваших прими, чаем напои, да послушай внимательно. А потом реши, свой оно тебе, или не свой. Решишь, что свой, воля твоя. Только тогда прими мои соболезнования, — речь Юлии сбилась, ушла на сердитое кошачье шипение.

Короткий мявк, шелест снега, накидка хлопнула, и Юлия растворилась во тьме. Катерина обернулась, но заметила лишь еловые ветви, чёрные, качающиеся в темноте. Рыцарь кивнул ей, показал ладонью на запад — идем, мол. Посмотрел к востоку — небеса были глухи и сурово, непроглядно темны. Накинул на голову шлем.

— Решу, — усмехнулся он про себя.

Развернул на месте коня, поехал. Медленно, шагом.

* * *

А весна всё-таки пришла в этом году, и сменилась летом, таким же холодным и свирепым, как и весна. Листья зазеленели, скрутились и пожелтели до срока, осенние ветры рвали их с веток и уносили прочь, в никуда. Потом вновь пришёл снег, превратив улицы города над великой рекой в серую, непролазную кашу.

Впрочем, на этой окраине дорога была мощёной, каменной и вполне приличной, даже по зиме. Ладислав, мессир из древнего и достопочтенного готического рода Эстерхази любил свой дом, и дорогу отсюда и до него всегда держали в порядке достаточном, чтобы с комфортом проехать в карете на рессорном ходу. Изящной, с лакированными, резными боками и верхом, крытым меховой шкурой. Мессир Эстерхази как раз ехал внутри. На соседней подушке сидел чёрный облезлый кот, по какой-то странной причуде судьбы подобранный мессиром на поле последнего боя.

Война так и не закончилась, поля продолжали гореть, города — гибнуть и разрушаться под когтями химер, каменными руками големов и огненными каплями имперских «искр» и «слёз Господа». Шли тяжёлые, украшенные алыми флагами мамонты, пехота еретиков все также зубами цеплялась за степные засеки и наскоро сбитые из брёвен форпосты в лесах. Выли, взлетая, демоны и «слезы бога» свистели, падая на соломенные крыши городов и предместий. Рыцари храмовых орденов рубились на перелесках с казаками и гибли, впадая в амок на улицах чужих и своих городов. Война гремела, но пока далеко к востоку и югу от города, разделённого надвое медленной, великой рекой. Совсем не здесь. Здесь была окраина, с широкими улицами, заросшими и зелёными — подарок Владыки сада своему верному — деревьями и яркими цветами. По обеим сторонам от проезжей части стояли тихие и чинные двухэтажные особняки. Крашеные в зелёный или лазоревый цвет, их красные треугольные крыши и колонны белого мрамора — всё сверкало и переливалось зелёным от украшений: на носу Новый Год.

Чёрный кот жевал рыбу, сосредоточенно и серьёзно урча. Вообще-то Ладислав собирался совсем другой подарок дарить. Но…

Заскрипели ворота, карета прогремела, сворачивая на ходу с мощёной улицы на гравийную дорожку, в тенистый, заросший и запущенный парк. Ещё даже не остановилась, просто замедлила ход. Задумавшийся был мессир вздрогнул, услышав звонкий голос под ухом:

— Ой, котик… С-с-спасибо, папа, — это дочка, не утерпев, вскочила на подножку, прямо на ходу.

Ахнула: кот развернул лохматую, тяжёлую голову и мурлыкнул ей. Тихо, как улыбнулся. Карета остановилась, Ладислав вылез — тяжеловато, сказывалась война и лишние, во славу Владыки наеденные бока. Скосился на небо, быстро, по-волчьи, повернувшись всем телом. По привычке, подхваченной за последний военный год.

Небо было низким, свинцовым, по нему с юга шли волной облака. Стальные, серые — крышкой, а под ними мерцала поднятая храмами Четырёх защитная радужная сеть. Всё в порядке, но проверить надо. Неосторожных давно достала бешеная Мамаджан.

Дочка гладила шкурку и играла с котом. Ладислав потянулся и достал из кареты заготовленный подарок. Накинул дочке на шею — девочка немного, чуть видно, как скривилась. Явно рассчитывала на что другое, а не на очередную книгу с непонятными буквами или сверкающий камень-амулет. Что поделаешь, единственная дочка была ещё мала. Но росла быстро — скоро ей заинтересуются боги, и тогда…

«Тогда сила ей будет не лишней», — подумал Ладислав.

Любая, даже такая — сведённая и сцеженная тайком у юных дурёх, что гнали потоком ускоренные курсы школума. Сколько Ладислав повидал таких за последний год в городах и на форпостах близ линии? Не упомнить уже. Ну и пусть, зато его дочь войдёт в мир Четырех великих богов не как мелкая служанка и даже станет кем-то важнее, чем отец. И в любом случае — не безголовой, мурлычущей на ложах сада чудес кошкой Царицы Постелей.

Чёрный приблудный кот вдруг фыркнул. Закрутился, выкрутившись из тонких дочкиных рук. Мявкнул, широко раскрыв пасть. Задрал хвост и ускакал стремглав в кусты, куда-то вглубь тёмного, тревожно шелестящего парка. Дочка вскочила, обернулась, посмотрев на отца.

— Догоняй, — сказал ей Ладислав.

Невольно улыбнулся, до того задорно взвизгнула девочка, удирая следом за котом в парк. Развернулся, зашагал по дорожке в сторону дома. Дорожка, аккуратно выметенная и выложенная жёлтым кирпичом, цветочная, зелёная даже зимой арка, потом резная деревянная дверь меж колонн под треугольной крышей.

Острый запах хлестнул ему в нос. Колючий, тягучий, удушливый. Он обернулся — опять по-волчьи, бросив в небо холодный и быстрый взгляд — и увидел разорванную и скрученную защитную сеть. Бездонно-синее небо в разрыве туч. Яркий огненный глаз со зрачком — чёрной точкой посредине.

Капля отделилась от него, чистая и яркая, как слеза.

«Слеза господа», как имперцы называли её.

Увидеть вспышку мессир уже не успел.

Услышать взрыв — тоже.