На этой стороне от бездны

(не)Розовый пони [рассказ]

В одном далёком мире, где трава зелёная-зелёная, а ветерок ласков и игрив, где по утрам смеётся солнце, а по ночам улыбаются три румяные луны, живут розовые пони. День их полон игр и веселья, а ночь тиха и пролетает незаметно: среди пушистых розовых снов, уютных и простых.

В том мире у мамы-пони родился крошка Хэн-На. С детства это был немного странный жеребёнок: он плохо спал ночью и был сонным все утро, он стремился играть с другими малышами, но его принимали неохотно, из-за чего Хэн-На очень расстраивался. Иногда одиночество не было бременем, и Хэн-На проводил часы над какими-то своими занятиями (которые мало кто из взрослых понимал) или же просто сидел и смотрел на плывущие по небу облака. Что жеребёнок там видел? «Это же просто облака! Дождя сегодня не будет, грозы тоже – так зачем следить за этими белыми кучками непонятно чего?» – недоумевали взрослые и дети. А Хэн-На смущался и молчал. Он не мог объяснить: у него будто не находилось слов для этого.

Хэн-На часто задавал чудны́е вопросы об окружающем мире: «Почему птицы летают? Куда девается и что делает солнце ночью, а лу́ны – днём? Почему все пони розовые? Почему снятся сны? Что происходит с пони после смерти? Нет, не с самим пони, а с той частью, которая думает и всё воспринимает?» и много-много других, на которые мама-пони не могла ничего ответить кроме тех истин, что твердили старейшины: «Пони должны быть скромны, пребывать в радости, играть и резвиться весь день, а ночью – спать и видеть беспечные розовые сны. На радости розовых пони держится этот мир! И тяжёлые раздумья могут принести в мир Хаос и Страдания». Хэн-На опускал морду, пряча разочарование, и год от года задавал всё меньше вопросов. Про свои не-розовые сны он тоже перестал рассказывать, особенно после того как мама-пони перепугалась и отвела Хэн-На к старейшинам, а те долго суетились, спорили и в итоге заставили жеребёнка целый летний цикл есть какую-ту ужасно противную на вкус траву. Не-розовые сны сниться от этого не перестали, а от любой травы, даже обычно-привычной кормовой Хэн-На ещё долго тошнило.

Хэн-На всё реже искал понимания у других пони и всё больше старался не выделяться, быть как все. Резвился и играл – даже когда было грустно и хотелось спрятаться в уютной сумрачной пещерке (его тайном убежище) и просидеть там весь день. Хэн-На знал о непростом периоде взросления, когда пони перестают слушаться мам и старейшин, и объяснял перепады настроения именно этим – переходным возрастом.

С каждым годом быть «я-как-все-пони» получалось всё лучше, но Хэн-На чувствовал: что-то не так. Он не мог объяснить это для себя, не мог облечь это в слова, но чем искуснее Хэн-На играл роль послушного и скромного розового пони, тем хуже становилось внутри. Это было похоже на чёрную бездну – огромную и пустую, на дне которой застыло нечто настолько жуткое, что Хэн-На боялся туда заглядывать даже мельком. Он старался не обращать внимания ни на эту бездну, ни на монстра внутри неё, ни на растущее необъяснимое беспокойство.

Со временем Хэн-На перестал тайно убегать по ночам, чтобы смотреть на звёзды и слушать ночные лесные шорохи; начал быстро забывать свои странные сны, столь фантастичные и непонятные и привносившие в жизнь море радости и утешения. Хэн-На создал и поддерживал на себе маску идеального розового пони и даже не заметил как эта маска вросла в него, заменив кожу, окрепла и затвердела, став прочной будто камень. Хэн-На больше не замечал её, считая маску своим истинным «я».

Так и жил Хэн-На среди других розовых пони, стараясь ничем не выделяться. Времена года сменяли друг друга, рассветы и закаты слились в одно неразличимое пятно одинаковых дней. Хэн-На следовал всем традициям пони, и мама-пони так им гордилась, говоря всем какой у неё сын уже взрослый, самостоятельный и добропорядочный. А потом мама-пони внезапно заболела. Сначала это была растущая усталость, потом появились боли. Старейшины лечили как умели и могли, но непонятная болезнь не уходила. Тогда старейшины обратились за помощью к Мудрому Филину, который жил далеко в горах на севере от земель розовых пони. Умная птица проухала свой неутешительный вердикт, дала рецепт как облегчить боли и посоветовала не ждать слишком долго: уйти в Долину Смерти в первые дни весеннего возрождения.

Хэн-На было очень грустно от этих вестей, но он не плакал и помогал маме-пони изо всех своих сил. Он даже праздновал со всеми и улыбался, провожая маму-пони и других уходящих в Долину Смерти. Пони верили: за Долиной их ждёт радуга и путь в розовые облака, где пони будут продолжать играть и радоваться, чтобы продолжать оберегать этот мир от Хаоса. Хэн-На твердил себе, что это правильно, что старейшины никогда не ошибаются. Он даже забыл о том, как старейшины пытались излечить его от неправильных снов, ведь в конечном итоге им это удалось, пусть и та мерзкая на вкус трава была совершенно ни при чём.

После ухода мамы-пони Хэн-На продолжал жить как раньше, ведь маска, вросшая в его кожу, безупречно играла свою роль – роль «правильного пони». Хэн-На даже не понял когда всё пошло наперекосяк, когда маска стала давить будто стальные оковы, когда улыбаться и играть стало невыносимо, когда бездна внутри обрела своё сознание и впервые взглянула на Хэн-На огромным чёрным глазом. Когда стало пусто и страшно. Одиноко и больно. Другие пони смотрели на Хэн-На с подозрением и уже хотели отвести его к старейшинам, но Хэн-На, не в состоянии больше находиться среди пони и притворяться счастливым, сбежал в своё тайное место, в котором не был с самого детства: укромную пещерку на границе тёмного леса и северных гор. Хэн-На свернулся там клубочком и уснул – провалился в кошмары, столь чёрные и беспросветные, как сама богиня Мёртвой Луны.

В одном из череды кошмаров огромная мрачная бездна съедала маленького розового пони. Хэн-На проснулся в холодном поту и долго вспоминал где он и что с ним.

В тот день Хэн-На стал чёрным пони без единого розового пятнышка.

Прежнего Хэн-На взволновало бы это: ведь так пони открывал двери Хаосу, через себя впуская его в этот мир. Но Хэн-На было всё равно: он почти не ел, много спал или, наоборот, не спал сутками, подолгу размышлял, вспоминал прошлое. Но чаще всего Хэн-На тонул в чёрной бездне внутри себя, на дне которой таился ужасающий монстр: чернее самого Хэн-На и самой тёмной тени, страшнее самого мрачного сна-кошмара. Монстр доводил Хэн-На до безумия и отчаяния, но вместо того, чтобы бежать, пони замирал, застывал, сворачивался в комочек. И каждый раз, когда монстр тянул к Хэн-На когтистые лапы, маска Хэн-На покрывалась всё более глубокими трещинами. Её розовый цвет давно выцвел до блёклого серого, каменная твёрдость превратилась в известковую хрупкость. Кусочки откалывались и опадали, обнажая незащищённую плоть. Иногда от этого было так больно, что Хэн-На выл как раненый волк, кричал, терял сознание.

«Смотри! Слушай! Вспоминай и переосмысливай!» – шептал чёрный монстр, и Хэн-На, не в состоянии сопротивляться, прокручивал в голове события из детства, и горе-тоска по маме-пони и друзьям вдруг превратилась в злость и обиду. Хэн-На яростно рыл копытами землю, носился по лесу ломая ветки и кричал-кричал-кричал. Однажды он споткнулся и упал, чуть не сломал себе ногу и долго лежал и плакал, не в силах подняться. Ему было плохо. Его раздирали боль и гнев, обида на тех, кто не принимал и не любил просто так, без условий. Почему Хэн-На не мог быть собой, не мог оставаться таким же странным? Почему его презирали за это и любили только когда он был «идеальным розовым пони»?!

Маска продолжала осыпаться, и Хэн-На внезапно осознал, что не знает себя – какой он, настоящий, без этой маски? Хэн-На настолько привык считать её истинным отражением, что забыл каким родился. Забыл так крепко, что уже не мог вспомнить. Слова мамы-пони, старейшин и друзей были ложью, маска была ложью, вся жизнь розового пони была ложью. Но где правда?.. Что осталось от Хэн-На без этой лжи? Какой он на самом деле, без всего этого притворства?

Внутри Хэн-На было темно и пусто, и только монстр смотрел из бездны. И тогда Хэн-На сам потянулся к этому монстру внутри себя. Коснулся осторожно, будто бы это – самое хрупкое и ранимое в мире существо и самое драгоценное, что осталось и когда-либо было у Хэн-На.

– Кто ты? Покажись. Я не обижу тебя, не причиню боль.

Из бездны потянулись щупальца чёрного тумана, и монстр осторожно выглянул наружу: это оказался маленький, хрупкий, истощённый жеребёнок. Всё его тело было покрыто язвами и ранами, а из глаз катились крупные капли слёз. Хэн-На бережно обнял это маленькое существо.

«Это я? Я всегда был таким? Сколько же боли может выдержать этот «Я»? Как же ты выживал всё это время?» – вопросы появлялись и исчезали: ответы не требовались. Хэн-На понимал всё без слов и плакал вместе с жеребёнком.

Бездна внутри стала меньше – такой крошечной. Хэн-На всё ещё было больно, но эта боль постепенно уменьшалась, таяла. Хэн-На снова стал помнить свои странные сны, и постепенно они стали ярче, живее и придавали Хэн-На сил. Он вспомнил, что любил смотреть на звёзды. Он вспомнил, что любил наблюдать за облаками и мечтать о полёте. Вспомнил как чудесны рассветы и закаты, как прекрасно пахнет трава после дождя. Мир снова стал цветным. И пусть моменты отчаяния возвращались иногда, это не причиняло столько страданий Хэн-На, как было раньше.

Иногда Хэн-На думал о возвращении к розовым пони, но каждый раз понимал, что будет там чужим. Он всегда был чужим, а сейчас, когда маски нет, чуждость уже не скрыть и не спрятать. А такого, какой Хэн-На есть, пони не поймут и не примут. Хотя мечтать об этом было приятно: вдруг однажды всё изменится? Но если нет – обманутые надежды глубоко ранят Хэн-На. Поэтому лучше не ожидать перемен от тех, кто меняться не хочет. Лучше быть одному.

Так Хэн-На продолжил жить в лесу. Внутренний «монстр»-жеребёнок стал единственным другом и союзником, шёпот ветра – понимающим собеседником, шелест дождя – утешающей колыбельной. В душу Хэн-На возвращался мир и покой, а сердце болело всё реже. Хэн-На привык и смирился с жизнью отшельника.

Однажды Хэн-На, гуляя ночью по лесу, заметил отсветы костра и рядом – странное двуногое существо, укутанное в гладкую, бликующую как вода шкуру. Хэн-На было боязно, но и очень любопытно. Пони осторожно подкрался к неизвестному созданию и стал наблюдать. Создание перебирало травы и некоторые из них кидало в котелок. Движения были спокойными и чёткими, лицо – необычным, покрытым мелкими морщинками и белёсой щетиной, грива тоже была светлой, но не очень длинной и собранной сзади в пучок. Старейшины когда-то рассказывали о подобных существах и называли их колдунами, поучая маленьких пони бежать как можно быстрее и дальше от этих жутких зверей. Но Хэн-На не чувствовал опасности, а из котелка приятно пахло мятой и чем-то уютно-пряным.

– Иди сюда, малыш, – внезапно сказал колдун и посмотрел в сторону Хэн-На.

Взгляд серых глаз был добрым, и Хэн-На выбрался из кустов, за которыми прятался.

– Вы колдун?

Незнакомец сипло рассмеялся:

– Нет, я простой скиталец по мирам. Человек, дом которого среди звёзд, – улыбка, тронувшая губы, была искренней, но немного печальной.

– Мирам…?

– А ты думаешь, что этот мир – единственный?

Хэн-На задумался, вспоминая свои сны, потом мотнул головой.

– Подойди ближе, не бойся. Ты любишь чай? Я собрал немного трав, должно быть вкусно.

– Почему вы здесь? – спросил Хэн-На вместо ответа.

Человек сказал непонятно:

– Встроенный гаситель сломался, а для естественного гашения двигателя нужно время. Станции поблизости нет, это слишком отдалённый от трасс уголок Галактики… – он прервался, заметив озадаченный вид Хэн-На. – Если проще, я тут застрял. Но я предпочитаю считать это внеплановым отпуском.

Хэн-На подумал, что это даже хорошо, что незнакомец никуда не спешит: в голове пони вертелось столько вопросов, которые так и хотелось задать Страннику – так Хэн-На решил называть этого не-колдуна. Потоптавшись на месте от нетерпения и неуверенности, Хэн-На наконец спросил:

– Что это за шкура? Никогда не видел ничего похожего.

– Шкура? А, это скафандр. Здесь можно было бы и без него, но я привык к нему настолько, что ношу почти постоянно. Однажды я его не надел: планета считалась безопасной, но это закончилось не очень хорошо. Выяснилось, что тир-а-бииты выпускают облачка ядовитых спор, если случайно их напугать, – так Странник начал свой первый рассказ из череды многих.

Странник и Хэн-На встречались почти каждый день, сидели у костра или рядом с космическим кораблём, похожим на огромное металлическое яйцо, и человек делился историями из своей жизни, а пони слушал. Странник почти всю свою жизнь перемещался он из одного мира в другой, видел многое: и похожие, и очень разные планеты – большие шарики, летающие в Космосе среди звёзд. На некоторых была жизнь, на некоторых – нет, а порой жизнь была настолько чуждой, что её невозможно было понять простому человеку. Хэн-На слушал раскрыв рот от удивления, особенно когда узнавал в описываемых мирах те, что видел в своих снах. Хэн-На подумал, что он тоже немного путешественник, пусть и перемещается в иные миры по-своему.

Хэн-На было интересно проводить время вместе со Странником и без этих историй: даже просто сидя рядом и глядя на ночное небо, они будто чувствовали необъяснимую общность – нечто, не требующее слов для понимания и взаимности.

– Поделись и своей историей, малыш, – попросил Странник в последнюю ночь перед той, когда его корабль был готов улететь.

– Она не такая интересная, как ваши.

– Нет неинтересных историй, все они по-своему удивительны. Поверь.

Хэн-На заколебался: рассказывать о своей жизни – наверное, это странно? Впрочем, Хэн-На сам странный, ему можно делать всё как он хочет – какая разница кто что подумает? Здесь нет ни старейшин, ни других розовых пони, и никто, кроме этого человека его не осудит. А Странник не станет осуждать – в этом Хэн-На был уверен. И пони начал рассказ. Историю жизни с самого начала и до этого момента. Сперва Хэн-На немного смущался, но потом забыл обо всём, кроме самого рассказа, и когда закончил, то оказалось, что костёр почти погас, а за деревьями на востоке небо стало светлеть.

Странник молчал, Хэн-На тоже. Внутри было пусто, но как-то по-хорошему пусто, а не как когда там разверзала пасть чёрная бездна. Молчание не тяготило, и Хэн-На прикрыл глаза, улыбаясь тишине внутри себя.

Странник заговорил не скоро:

– Это была чудесная история. Лучшая из всего, что я слышал и видел в своей жизни.

– Не может быть! – не поверил Хэн-На. Такая простая жизнь маленького пони – ничто против целых миров и сотен фантастических созданий!

Странник печально улыбнулся:

– Ты прошёл сложный путь, а для встречи с внутренними монстрами нужно больше смелости, чем с внешними. Мне вот в своё время не хватило отваги, и я потерял очень важного для меня человека… – он вздохнул. – Но не жалей ни меня, ни себя. Прошлое нельзя изменить, только принять.

Хэн-На кивнул и спросил то, что волновало его уже давно:

– Почему Хаос так и не обрушился на этот мир, когда я перестал радоваться со всеми пони? Старейшины всех обманывают или сами тоже верят в неправду?

– Ваши старейшины верят в то, что считают правдой, а у каждого она своя. Правда, которая создаёт мир, только вот без неё мир не перестанет существовать, а человек или пони – может.

– Это как?

– Сознание определяет бытие, – ответил Странник. – Если ты во что-то веришь, то оно становится твоей реальностью, но если это чуждо твоему существу и твоей внутренней правде, то рано или поздно всё рухнет, что и произошло с тобой. Тогда и приходится искать свою правду, через себя и своё сердце, а не через внешние догмы.

Хэн-На начал понимать о чём говорил Странник.

– Тогда почему старейшины заставляют всех верить в одну правду? Почему хотят, чтобы все думали одинаково?

– Хороший вопрос, малыш. Я знаю слишком мало о твоём мире, чтобы рассудить, но причины могут быть разными, и мне приходит на ум только страх: страх потерять власть и страх перед непохожими существами. Природа любит разнообразие, но вот некоторые разумные расы до безумия боятся его, поэтому уничтожают всё и всех, кто отличается от большинства, – Странник помрачнел и показался Хэн-На очень старым и уставшим. – Мне трудно понять эту жестокость, хоть я и прожил долгую жизнь и видел немало…

– Это значит, что старейшины плохие и их вера тоже?

– Они не плохие. Они просто не похожи на тебя, как ты не похож на них, – сказал Странник. – И каждый имеет право жить как хочет, имеет право быть собой.

– Но я тоже розовый пони! Почему я отличаюсь?

– Пони – да, но розовый ли? – Странник хитро прищурился и достал из кармана шарик, который вдруг развернулся в большой зеркальный диск. – Взгляни на себя.

Хэн-На посмотрел в отражение и обомлел: огненно-рыжая грива и хвост, переливчатое сине-фиолетовое тело, по которому змеился жёлтый узор-татуировка. Как такое может быть?! Неужели Хэн-На всегда был таким?! И как он не замечал этого?!

– Ты очень сильно хотел быть как все, чтобы тебя принимали и любили. Но маску нельзя любить искренне, ведь это только маска. А когда маска была разрушена, то осталось только истинное «Я». Тебе ещё предстоит узнать себя, и это очень интересный путь. Не менее интересный, чем путешествовать между мирами.

Хэн-На с удивлением и восторгом изучал своё отражение, потом, чтобы убедиться, что ему не кажется – посмотрел на передние копыта: они были тёмно-фиолетовыми, а на синей коже проступали жёлтые узоры. Всё в точности как в отражении. Чудеса! И как можно было не замечать всего этого?!

И тут Хэн-На понял: это пыль. Пыль от разрушенной маски, под которой таился настоящий облик. Пыль слетела, когда Хэн-На рассказал Страннику свою историю. Это был последний шаг в освобождении от болезненной иллюзии.

Тогда Хэн-На решился:

– Я хочу увидеть звёзды, – сказал пони, смотря на небо, на котором таяли последние ночные искорки. – Но не так, как сейчас, а ближе. Возьми меня с собой, пожалуйста.

– Ты уверен? Возможно, ты никогда не сможешь вернуться домой.

Хэн-На задумался: пугает ли его это? Нет. Он никогда не чувствовал себя здесь как дома, он только старался изо всех сил себя в этом убедить: тянулся к маме-пони за принятием, к сверстникам – за пониманием, к розовым пони – за общностью. Он даже надел на себя маску, которая чуть было не убила его. Но Хэн-На чувствовал себя дома только во снах – в этих странных и пугающих других пони, но не его самого, мирах. И Хэн-На сказал:

– Я уверен. Мой дом – среди звёзд. И я хочу наконец вернуться домой.

______________________

* Хэн-На – созвучно японским словам 変な [hen na] и означает «странный».

(июнь – июль 2024 г.)

Глава 3. Boys from the Hell [черновик]

Тьма то сгущалась, то рассеивалась под вспышками софитов. По углам сцены клубился дымный багрянец, с задника скалил клыки вампирский череп, и временами казалось, что внутри его глазниц вспыхивают красные огоньки. Шаман воодушевлённо лупил по тарелкам и бочкам, в такт потряхивая дредами. Басист Лихо, больше похожий на эмо-боя, чем на мифическое воплощение зла, скакал по сцене вдоль и поперёк, будто очумелый кролик. Кощей, облачённый в длиннополый кожаный плащ, виртуозно играл одно соло за другим, меланхолично улыбался и подпевал Думу[1]. Вокалист давно скинул шипастую косуху и расхаживал по сцене в сетчатой майке, сквозь которую были хорошо заметны татуировки. Угольные волосы Дума топорщились хаотичными колючками, подводка на глазах размазалась мягкими полутенями, лоб блестел от капелек пота. Голос – глубокий, низкий, с приятной хрипотцой – вплетался в музыку и зачаровывал, как танец языков пламени. Он владел залом, сердцами и умами. Фанаты, опьяневшие от гипнотической магии голоса и музыки, подчинялись её волнам, сливаясь в единое целое – нечто слегка безумное и (эйфоричное?).

Зал резонировал и дрожал, и Олеся чувствовала, как через её тело прокатываются мощные волны энергии и несутся кругами от эпицентра дальше: за пределы зала, за границы здания. Прорываются наружу огненным цунами и мчатся по городским улицам, снося прохожих, транспорт, фонари, дома, города, страны, континенты. Охватывают всю планету, взрываются над Землёй и яркой кометой мчатся в Космос. Чтобы скитаться по Вселенной в поисках родной души и однажды стать спутником красного гиганта – большого и неповоротливого дракона, мирно спящего в клубке из пламенной чешуи…

Олеся с трудом опомнилась, стряхнула с себя магические оковы музыки. Концерт близился к концу, и пора было двигаться в сторону служебного входа. Она жестами позвала Юлу за собой. Вход, конечно, был заперт, и пришлось ждать пока парни не исполнят на бис ещё одну песню, а фанаты не покинут зал. Только потом дверь открылась, из неё высунулась дредастая голова и, счастливо улыбаясь, сказала:

– Ой, девчонки. Вы к нам? А мы и не ждали!

Юла щёлкнула парня по носу.

– Ай!

– Ты нас впустишь или нет? – Юла старалась казаься суровой, но смешинки в глазах выдавали её настроение.

– Заходите, – Шаман раскрыл створку пошире и, как только запер дверь за подругами, тут же обнял Юлу, подхватил и закружил.

Юла смеялась и просила её отпустить, Миша-Шаман только улыбался во весь рот и продолжал кружиться. «Они вертят земную ось», – пронеслось в голове Олеси. Странная мысль, и от неё было странно неприятно, непонятно, тяжело. Больно – внутри, из-за вихря эмоций – снаружи. Чужих эмоций. Чуждых эмоций. Хотелось себя возненавидеть: ведь так неправильно реагировать, так не должно быть! Олеся отвернулась и зашагала в сторону гримёрки. К горлу подкатил ком. Отвратительно поступать так, только вот Олеся не знала что с этим делать, разве что ненавидеть себя за эти чувства и реакции.

В гримёрке царил настоящий бардак: разбросанная всюду одежда, чехлы от инструментов, вывороченные сумки и рюкзаки, гора оборудования и несколько мотков кабелей, пустые и полные бутылки, на столике меж диванами – коробочки с запасными струнами, разноцветные медиаторы, пустые и ополовиненные пачки с чипсами, одинокая барабанная палочка и надкушенное сморщенное яблоко. Воздух пропитался въедливым запахом пота и сигарет настолько сильно, что кислятина от вскрытого пива как-то терялась во всём этом амбре.

Олеся постаралась сдержать кашель, надеясь, что скоро «принюхается» к этому букету не-из-цветочков.

– Привет, а Юлька где? – Кощей, он же Костя, бережно укладывал свою гитару в чехол. Как он мог выносить этот хаос вокруг себя дольше пяти минут с его-то аккуратностью – для Олеси всегда было загадкой.

– Она там, с Ми… – Олеся всё-таки не выдержала и раскашлялась. По спине прилетел лёгкий шлепок:

– Нуб[2]! – Миша проскочил мимо, утягивая за собой Юлу вглубь комнаты. – Вот я не курю, но могу свободно этим дышать!

– Ты куришь, – возразил Дум, который сидел на диване и доставал из пачки новую сигарету. – Пассивно. Но я бы причислил тебя к злостным курильщикам.

– Эт почему?

– Эт потому, что ты дышишь всем тем, что мы выдыхаем, – Дум демонстративно запалил сигарету, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону Миши.

– Опять умничаешь! – фыркнул ударник и плюхнулся на диван напротив Дума. Юла мгновенно устроилась рядом. – Скажи, почему такой умный чел закончил всего лишь девять классов школы и задрипанный колледж? А мы тут все с высшим…

– Неоконченным высшим, – прервала его Юла.

– Да какая разница?

– Существенная, – вставил своё слово Костя.

– Дум – непризнанный гений, – едва слышно хихикнул из тёмного угла Лихо. Энергия, фонтанирующая из него на сцене, как обычно, иссякла к концу выступления, и теперь эмо-бой был тихим и неприметным.

– О, кактус в кадке заговорил! Лекс, вылезай из своего угла, ползи сюда, будем пить! – Миша протянул в сторону басиста бутылку пива.

Лихо неохотно и очень медленно приблизился, взял банку и сел прямо на пол, игнорируя свободное место на диване.

– Кощей, Олеся, садитесь! И берите пиво! Сегодня был улётный концерт и надо это отметить! – продолжал распаляться Миша. Источник энергии этого парня, похоже, не иссякал никогда.

Жажда мучила всех уже давно, поэтому пиво было откупорено в считанные мгновения. Олеся лучше бы выпила воды, но выделяться не хотелось: и так уже обозвали нубом.

– За адски крутой концерт! – Дум приподнял свою бутылку.

Все согласно прокричали в разнобой. Звякнули, выпили. Олеся сделала глоток, поморщилась и отставила бутылку подальше. К жажде добавилась ещё и тошнота. В голове загудело, словно это был огромный тяжеленный колокол, который вот-вот взорвётся.

Олеся терпела это сколько смогла, а потом не выдержала и выскользнула из душной гримёрки. В коридоре было пусто, и только изредка показывались люди, торопящиеся завершить свою работу. Они не обращали никакого внимания на Олесю, а для неё они были неясными тёмными силуэтами, мелькающими на периферии зрения. «Мы существуем в разных реальностях, мы – лишь тени для кого-то, точно так же как и кто-то – лишь тени для нас», – подумалось Олесе, и гул в голове усилился. Вырос до размеров двухметрового кокона и уплотнился, сдавливая голову и скручивая сами мысли в пёстрый уродливый клубок. В ушах засвистело ультразвуком, сквозь который пробивались обрывки музыки, чьих-то разговоров и шагов. А потом вдруг прозвучали странные стихи, неумело сложенные, но от них почему-то задрожало всё тело:

Иди сквозь тьму на берег этот,

Где свет нашёптывает лету:

«Я здесь – ищи меня скорей,

Среди лесов, среди полей,

Среди туманов по утрам.

Я тайный шёпот всем ветрам,

Я тихий стон последней веры,

Я проникаю сквозь пределы,

Я – то, что жизнью дорожит,

Тебя в тоске твоей смешит.

Я смертью за тобой бреду,

Я – серый прах в твоём гробу.

Я – твой любимый и родной,

Я – враг и недруг самый злой.

Я – мир, и всё во мне прекрасно!

Проснись душой – увидь мир ясно!»

(09.08.2024)

И тишина. Всё разом прекратилось: и тошнота, и гул в голове, и посторонние звуки. Олеся медленно присела на корточки, опершись спиной о стену. Мыслей не было. Олеся слушала своё дыхание и постепенно успокаивалась. Рядом послышались шаги. Кто-то присел рядом. Воздух наполнился запахом сигаретного дыма, за которым едва угадывался горьковато-хвойный аромат туалетной воды.

– Помощь нужна? – спросил Дум.

– Нет… я в порядке… Просто там… душно… – Олеся произносила слова с трудом и чувствовала, что оправдывается и вообще говорит не совсем правду, но промолчать было бы ещё хуже.

– Тебе с нами некомфортно?

Олеся посмотрела в серые глаза Дума – серьёзные и спокойные – и честно ответила:

– Я чувствую себя лишней.

Дум не стал переубеждать или смеяться, он просто тихо сказал:

– Чужой среди своих.

«Среди чужих я тоже не своя», – подумала Олеся и её вдруг прорвало:

– Я не курю, не люблю пиво, у меня голова болит от слишком громкой музыки, я не ношу косухи и шипастые браслеты, я не умею тусоваться, у меня нет парня, я всегда сдерживаю эмоции. Я серая мышь, которая только и умеет, что сидеть за учебниками, и к которой не хотят приближаться даже другие серые мыши. Для меня будто нет места нигде, и мир меня терпит лишь потому, что сам не знает что со мной делать.

Дум молчал. Олеся уже начала раскаиваться в своей неожиданной откровенности. Встала слишком резко, от чего в глазах на секунду потемнело.

– Извини, мне не нужно было говорить…

Вдруг её пальцы охватили и легонько сжали. Олеся недоумённо посмотрела вниз. Дум всё так же сидел на корточках, смотрел куда-то вперёд, а его рука держала Олесю. От ладони шёл жар, но он не обжигал, а хотел согреть. Утешить?

Мгновение затянулось на долгие несколько секунд, потом Дум отпустил пальцы Олеси, поднялся и просто сказал:

– Пошли к остальным. Зал скоро закроется, нужно собираться.

Веселье в гримёрке продолжалось, и, казалось, прекращаться не планировало. Из-за кипеша всего двух человек – Миши и Лекса – в комнате было шумно и людно, как на дискотеке. Очень дурной и пьяной дискотеке. Ну, или как в детском саду в момент активной игры. Дети пиво не пьют, конечно, но зато так кривляться умеют очень хорошо.

– Поберегись! – проорал Миша, проносясь мимо Дума и Олеси с видом «ковбой на коне». Конём была швабра, и её кислотно-зелёная грива прыгала в такт скачкам. Проорав что-то воинственное, Миша перепрыгнул через диван, чуть не снёс столик и, споткнувшись, рухнул на Костю. Второй диван смягчил падение, но со стороны казалось, что расшиблись оба, а группа теперь останется без ударника и гитариста.

– Живы? – только и спросил Дум. Он был спокоен, только чуть улыбался.

– Пусто только попробует сдохнуть, иначе я сама его убью! – рассмеялась Юла. И как Миша её не зашиб, перепрыгивая первый диван?..

Лихо, скачущее всё это время на своём воображаемом коне, в очередной раз допрыгал до Дума и внезапно врезался в него.

– Таранная атака! – прохихикал он, едва не свалив с ног своего противника.

– Лекс, чтоб тебя! Какого лешего… – Дум внезапно замолк, выражение его лица начало медленно меняться с просто возмущённого на яростное. Олеся никогда не видела его таким: злой, взъерошенный, будто волк с вздыбленной на загривке шерстью.

Дум схватил Лекса за грудки, встряхнул и прорычал ему в лицо:

– Ты опять принял эту дрянь?! Больше никогда! Ещё раз увижу как ты глотаешь колёса или куришь травку, то я точно засуну тебя в дурку! Там тебе точно вправят мозги и отучат делать глупости!

Смех Лекса из весёлого превратился в скулёж, а потом и вовсе перешёл в слёзы.

– Дум, ты чего? Отпусти этого оболтуса, – Миша тоже чуть не плакал и выглядел немного испуганным. Он тоже не видел, чтобы Дум так выходи из себя.

– Прости-и-и! – проныл Лекс, давясь слезами. – Я обещаю! Честно… Не буду…

Дум ещё подержал басиста, а потом резко отпустил. Бросил: «Собирайтесь!» – и вышел из гримёрки. Дверь за ним закрылась с громким хлопком, от которого все вздрогнули. Лекс, продолжая рыдать, осел на пол и свернулся там клубочком.

– Чего это с ним? – спросила Юла, не уточняя кого имеет в виду.

Миша только пожал плечами, Костя промолчал. Настроение у всех резко испортилось, и веселиться дальше расхотелось. Начали собираться – все, кроме Лекса: его пересадили на диван и дали рюкзак вместо подушки-обнимашки. Парень продолжал тихо всхлипывать, дрожа всем телом. Олеся собирала мусор и чувствовала неловкость: оставить Лекса как есть или подойти и посидеть с ним рядом? Но ведь они никто друг другу, даже друзьями сложно назвать: толком никогда не общались, и диалог типа «передай мне пачку чипсов» не считается.

– Костя, а с Лексом точно всё будет хорошо?

Гитарист вздохнул:

– Он не в первый раз балуется дурью, но впервые Дум так остро отреагировал.

– Почему?

– Не знаю, – как-то быстро ответил Костя, отводя при этом взгляд.

«Или знает, или догадывается?» – подумала Олеся, но допытываться не стала. Если не хочет говорить, то для этого должна быть веская причина. И эта причина – не для посторонних ушей.

– Чужой и среди своих, и среди чужих, – прошептала Олеся. В ответ раздалось эхо: «Иди сквозь тьму на берег этот…» Дыхнуло жаром и холодом – попеременно. Олеся вздрогнула и тряхнула головой. В ад всё! Лучше просто сосредоточиться на простом деле: раз бутылка, два бутылка – будет весело; раз окурок, два окурок – будет пепельно, раз пакетик, два пакетик – будет мусорка…

– Черти! – заорали хриплым басом от двери. – Вы настоящие черти!

Плотно сбитый, бородатый и патлатый мужик, который формально числился у группы менеджером, а фактически отвечал только за пиар и рисковые идеи, расхохотался в голос.

– Бык, чего припёрся? – недовольно, но без злобы спросил Миша.

Менеджер осмотрел комнату, задержав взгляд на Юле и Олесе, а потом прогрохотал:

– А главный чёрт где? Мне надо одно важное дельце…

– На парковке поищи, – не дал договорить Костя.

– Лады! Всем хорошего хэви-мэтла! – цапнув недопитую бутылку, Бык уковылял в коридор, бубня под нос какую-то песню.

– Давайте быстрее, а то этот чёрт нашего чёрта в конец замучает, – сказал Миша.

– Или же Дум его просто прибъёт, – так спокойно и холодно произнёс Костя, что все мгновенно ускорились и через пять минут уже выходили через чёрный ход на парковку.

Ночное небо было ясным: тускло светила половинка луны, а звёзды, приглушённые городской иллюминацией, только угадывались. Весенний ветер приятно холодил лицо и руки. Олеся вдохнула полной грудью и чуть не раскашлялась: после накуренной гримёрки уличный воздух казался пронзительно чистым.

На парковке стояли только потрёпанный жизнью седан, чей-то красный джип и размалёванная черепами буханка[3]. Признаков убийства нигде заметно не было: ни трупа, ни крови на асфальте. Дум курил, прислонившись спиной к череповозу.

– А где Бык?

– Ушёл, – лаконично ответил Дум, затянулся в последний раз и выбросил окурок. – Поехали.

В буханке попахивало бензином и было зябко, как в промороженном подвале. Юла прижалась к Мише, и тот накинул на девушку половину своей необъятной куртки. Олеся, немного позавидовав подруге, засунула руки в рукава пальто и поёрзала на жёстком сиденье. Ехать спиной вперёд было не слишком удобно, но зато рядом была крышка крохотного столика, на которую можно было облокотиться. Лекс не пожелал ехать спиной вперёд на оставшемся свободном месте и втиснулся третьим рядом с Мишей и Юлой. Костя сел вперёд, рядом с Думом.

Мотор завёлся только с четвёртой попытки, крякнул, закашлялся, словно туберкулёзник, и наконец зарокотал ровно и бодро. Череповоз дёрнулся и вырулил со стоянки на пустую дорогу.

Лекс к этому моменту успокоился и будто бы забыл всё, что произошло совсем недавно: он уткнулся в смартфон и постил новые фотки с концерта. Миша поглядывал то в телефон Лекса, то в окно, то на сонную Юлу, улыбался и поправлял сползающий край куртки. Олеся едва сдерживала зевки: хотелось поскорее попасть из трясучего и ледяного череповоза в тёплую постель, в которой так уютно и мягко…

Качка и мелькание фонарей усыпляло, и вскоре Олесе стало безразлично, где она и что с ней. Сквозь дымку сна она наблюдала будто со стороны, как «буханка» свернула на узкую улицу, остановилась у въезда во двор и выгрузила Лекса и Костю. Слышала, как гитарист сказал Думу: «Не злись на него, он всегда такой… немного ребёнок. Ему нужна поддержка друзей, а не опека и надзор. Он перебесится, дай ему время. Покажи, что веришь в него, я же знаю, ты это умеешь».

Череповоз покатил дальше, а Дум долго рылся в бардачке, ругаясь тихо и невнятно, а потом снова закурил. Вместо привычного крепкого табака потянуло ментолом. Наверное, это были сигареты девушки Дума. Их запах казался таким чужим – и для череповоза с его разношёрстной коллекцией черепов, и для тех, кто эти черепа собирал, клеил и рисовал. Что-то фальшивое и приторное было в этой сладкой мяте, что так неумело притворялась натуральным ароматизатором. Дум будто и сам это почувствовал, потому что вскоре запах ослабел и развеялся под напором из приоткрытого окна. Олеся успела подумать, что сейчас уж точно окончательно замёрзнет, но внезапно уснула.

Проснулась от резкого толчка и чудом удержалась на сиденье, едва не слетев на пол. Дум выругался жёстко и неприлично: таких слов от него Олеся ещё не слышала. Миша, вытянув шею смотрел на дорогу, Юла сонно моргала и не могла понять, что случилось.

Олеся развернулась, насколько получилось, и взглянула на дорогу. Перед самым капотом стоял человек. Белизну его кожи не маскировал даже тёплый свет уличных фонарей, а чёрные вьющиеся волосы и одежда только подчёркивали эту мертвенную бледность. Со скуластого лица смотрели крупные миндалевидные глаза – жуткие, как бесконечный кошмар наяву, как существование на дне колодца – без малейшей надежды на спасение. Эти глаза, будто чёрные дыры, втягивали в себя свет, тепло, радость, жизнь. Холод в «буханке» казался теперь летним зноем, но всё же никак не мог согреть: иголочки инея уже коснулись сердца, чтобы остановить его навсегда…

«Нет!» – вспыхнуло ярким оранжевым пламенем заката, нежным мерцанием золотой осени – и вытеснило из сознания тьму.

Чёрный человек вздрогнул, лицо на миг исказилось в гримасе отвращения. Взгляд скользнул с Олеси на водителя. Губы растянулись в злой усмешке. Человек медленно развернулся и зашагал дальше, пересекая дорогу наискосок, не обращая внимания на светофор и дорожную разметку, словно был в пустом поле, где все направления свободны и безопасны.

– Вот псих, – прохрипел Дум, сплюнул и только с четвёртой попытки завёл заглохшую буханку.

– Что случилось? – спросила Юла без особого интереса.

– Какой-то критин выскочил прямо перед череповозом, – пояснил Миша.

– А-а-а…

– Носит же таких земля… – пробурчал Дум. – Высадить вас где обычно?

– Да. Спасибо, – быстро ответила Олеся, а у Миши спросила: – Тебе тот человек не показался странным?

– Чмошники, вроде него, вообще мрак и ужас. Прикинь, если бы Дум не успел затормозить? Кровища и мозги по асфальту. И по фиг, что мы не виноваты. Всё равно всем хана.

Значит, он не заметил. Ничего не заметил. Олеся откинулась назад и прикрыла глаза. Под веками плясали рыжие пятна, будто отсветы заката. За ними дрожали размытые очертания бледного лица, и холодная тьма его глаз больше не могла просочиться за оберегающий ореол. А ведь в той усмешке кроме злобы было и почти невероятное: боль и одиночество. Такие, когда хочется кричать, но крик застрял в груди и растёт, растёт, растёт… а потом уже нет сил сдерживать скопившуюся боль – и она медленно разрушает, ломает, коверкает, уродует душу. Заставляет причинять боль другим, чтобы отомстить за своё несчастье, которое уже стало родным, въелось в плоть и кровь, и жизнь с ним так же невозможна, как и без него.

Какими путями чёрный человек пришёл к нынешнему «я»? Что могло оставить рану, которая разрослась в столь огромную пустую пропасть? К горлу подкатил комок, в глазах защипало: собственные воспоминания всплыли так неожиданно и так живо, что Олеся едва сумела вырваться из их оков и не разрыдаться у всех на виду. Давние обиды были давно прощены, но, похоже, не до конца, если сумели воскреснуть так внезапно и с такой силой. Олеся попыталась отвлечься хоть на что-то, но Миша и Юла дремали, а за окном мелькали однообразные дома и однообразные улицы, уравненные гирляндами фонарей. В жёлтом свете всё казалось равноценно безликим и напоминало декорацию, слепленную из янтарно-чёрного гипса: всё такое геометрически правильное и ненастоящее, искусственное. И люди тоже ненастоящие – только тени, мрачные призраки в пустом городе, над которым никогда не взойдёт солнце…

Череповоз резко качнулся, затормозив у обочины. Олеся вылезла наружу, втайне опасаясь, что город и вправду ненастоящий, а нарисованный. Но под ногами оказалась твёрдая тротуарная плитка, а ветер доносил слабый запах канализации – и вот это уже было слишком реалистично для скетча.

Все распрощались и пожелали друг другу спокойной ночи. Буханка уехала. Олеся и Юла поплелись домой. В переулке наконец заменили лампы, и прежняя тьма отодвинулась за гаражи и кустарник, спряталась в подвалах и робко выглядывала из теней, не осмеливаясь показаться целиком, во всём своём мрачном величии. Она даже не щекотала затылок невидимым взглядом, как было лишь однажды, и Олеся думала, что уже забыла о том случае, но сейчас машинально обернулась. Конечно, позади никого не было. А ведь тот «взгляд из тьмы» был словно ярко-синяя вспышка света. Как маленькое солнце, редкая звёздочка в черной бездне Космоса. Такая могла бы глядеть с восточной стороны небосвода, чуть затронутой ночью, на Олесин уютный осенний городок и оранжевое зарево заката. Стать гостьей или поселиться навсегда, если звезде понравится. Иногда она сможет спускаться и гулять по улицам, роняя синие искры на тротуары и вплавляя свои следы в брусчатку топазами и сапфирами, а Олеся потом будет идти по этому многоточию и ловить призрачные мысли звезды. Странные, непривычные, совсем нечеловеческие, но оттого такие интересные…

____________________________________________________

[1] Дум – имя вокалиста группы, от англ. слова doom (судьба, рок).

[2] Нуб – новичок, неопытный в каком-либо деле (сленговое, обычно используется в сфере компьютерных игр).

[3] «Буханка» – так был прозван УАЗ-452 за форму кузова. Внедорожник, семейство советских и российских полноприводных грузопассажирских автомобилей повышенной проходимости, производящихся на Ульяновском автомобильном заводе. «Парни из Ада» называют свой УАЗ-ик череповозом из-за рисунков на автомобиле и декора внутри салона.