Музыка ветра

Сова с человеческим сердцем

Странная сказка о людских чувствах

Есть два способа прожить жизнь:

или так, будто чудес не бывает,

или так, будто вся жизнь — чудо.

«Мир, каким я его вижу»

А.Эйнштейн

Иногда случается так, что человек решает жить без сердца. В этом нет ничего необычного: бессердечным жизнь кажется проще и стабильнее. Может даже почудиться, ненароком, что отказаться от собственных чувств – разумно и правильно. Однажды кто-то на земле, в очередной раз, всерьёз и без сожалений отказался от своего сердца, заменив его серым камнем, льдинкой или кусочком мохнатого мха… Вот тогда-то оно и отправилось в волшебный лес: плюхнулось неуклюже на опавшие листья, да застучало почти неслышно.

Попалось оно на глаза двум ночным охотницам: лисице и сове. Последняя была проворнее и схватила ещё трепещущую добычу первой.

– Повезло тебе, соседка, – сказала лисица и шмыгнула в кусты.

Все звери знали: стоит съесть подобную находку незамедлительно. Тогда любой хищник станет хитрее, коварнее и удачливее.

Однако, сова не стала спешить. Возможно, дело было в том, что той ночью ей уже довелось плотно отужинать. Будь это не так голод не оставил бы времени на раздумья, заставив броситься на лакомство тут же. Может, было ещё что-то, что куда сложнее объяснить. Так или иначе, усевшись на ветку высокого бука, она принялась разглядывать диковинку.

Людей ей видеть никогда не доводилось, но много сова о них слышала: сказки, легенды, байки и песни жителей леса не редко описывали невероятные встречи с человеком. Птица была ещё молода. Ежедневные заботы, да размеренный порядок жизни не успели заглушить в ней любопытство. Люди – создания странные, в этом совпадали все истории о них. В двуногих не было той природной гармонии, которая жила в животных и растениях. Им не хватает заведённых издревле правил, чтобы жить легко. Люди не доверяли ни чутью, ни интуиции, часто не верили в волшебство, даже если оно маячило прямо перед их носом. В то же время, их род ставил себя выше прочих, хотя мудростью особой и не отличался.

Главное: человек умел, по легенде, чувствовать так, как никто. Да к тому же – всё и одновременно. В нём мог разом уживаться и страх, и любовь, и счастье, и печаль… Так говорили, но верно ли?

Сова так и не смогла никогда узнать, что за странная такая сила внушила ей безумную идею проверить правдивость легенд! Не лучше ли было, право, и впрямь трофей съесть на месте, получив свою заслуженную удачу на охоте?

Птица сделала совсем иное: раздвинула оперенье на своей округлой груди и поместила сердце в самый её центр. А оно, полное волшебства и желания жить, пустило там корни и скрылось внутри маленького тельца непредназначенного для него. Случилось это так стремительно, с такой яростью человеческое сердце вцепилось в свою нечаянную спасительницу, что даже времени передумать не осталось.

О содеянном пернатая пожалела сразу же, да очень сильно. Но отныне странная находка не собиралась покидать занятого места, а корни росли, росли, росли… Это было очень больно. Настольно, что птица не удержалась на ветке и упала в низкий подлесок, корчась, жалобно ухая. Прочие хищники лишь завидев её убегали прочь, боясь подхватить невиданную заразу, так мучавшую их соседку. Никто не видел, что сотворила сова, никто не знал, что виновата не болезнь, а нечто совсем иное.

Внутри всё горело и плавилось, остывало до жгучего мороза и вновь горело. Сердце меняло своё новое пристанище по своему разумению. Птица была уверена: ещё минута этой пытки –земной путь её окончится. Но минута эта всё длилась, и длилась.

Две ночи сова мучалась от последствий своей ошибки. Не нашлось у неё даже сил спрятаться от жгучего дневного света, когда сумерки сменялись ослепляющей зарёй… На третью ночь всё прекратилось.

Тогда птица осторожно открыла глаза и не поверила им. Знакомый с рождения пейзаж, залитая лунным светом поляна, дрожащие капли росы и багрянец спелой рябины – всё было новым, ярким, завораживающим. Хищница, которая до этого не знала ничего, кроме голода, азарта охоты и радости полного желудка, вдруг, обрела что-то ещё… Кажется, ей даже было знакомо это, очень смутно, ещё с тех времён, когда она была птенцом. Может, ей чудилось, что она уже ощущала нечто подобное в тот миг, когда мать возвращалась в гнездо? Это было так давно, что уже не скажешь с уверенностью: было ли.

На ветке дерева было куда приятнее, чем на земле. Она долго чистила перья, подставляла крылья лунному свету и глядела вокруг. Наверное, она бы ещё полюбовалась новизной привычного мира, вслушиваясь в новый ритм, бьющийся теперь в груди, но в голову пришла мысль: а не взлететь ли над кронами деревьев? Не посмотреть ли, что изменилось ещё? Птица и раньше была любопытной, но теперь просто отмахнуться от желания что-то узнать было и вовсе невозможно. Она полетела.

Открывшаяся картина была удивительна! Как можно было раньше не видеть, как затейливо подмигивают ей яркие звёзды, казавшиеся бессмысленными белыми точками? Кроны деревьев ясная ночь окрасила в сотни оттенков серебра. Прежде это ничуть её не волновало: лишь писк мышей, да дела других животных имели смысл.

Сова была голодна. Новое её сердце ничуть не сделало это чувство приятнее. Время для охоты настало. Быстро её чуткое ухо уловило писк мыши, пирующей в корнях бука. Но когда когти её схватили крохотное, полное жизни тельце, когда ухо её уловило не только полный ужаса крик, но колотящееся в предчувствии смертного часа крохотное сердечко, что-то внутри самой птицы жалобно заныло, а после – воспротивилось жестокости, которой должен быть принесён в жертву её крошечный обед.

Как-то сами собой разжались когти, лишь бы унять это страшное ощущение.

Сова не знала таких слов, как сочувствие, совесть, вина, но помнило их её новое сердце, столь чуткое, что стало невыносимой ношей для бывшего владельца. Умелая охотница растерянно смотрела, как убегает её несостоявшаяся добыча, а в ней самой страх разгорался так неистово, как раньше не бывало.

Она провела остаток ночи в ветвях того самого дерева, у которого нашла злополучную мышь. В голове была пустота. Новые эмоции заполнили крохотное тельце до самого края, не оставив места даже для крохотной мысли. Наступил день. Птица забилась в щель меж сдвоенными ветками, но не смогла уснуть. Ей очень хотелось есть, но стоило лишь помыслить об охоте, становилось тошно. Будто неведомая болезнь поразила её когти, клюв и желудок. Раньше воспоминания о свежей плоти, о тепле ещё текучей и алой крови, лишь вызывали сладостное предвкушение или удовлетворённость. Но теперь…

Сова не могла это описать точно. Схожие чувства вызывал в ней запах гниющей падали: ей было мерзко.

Следующей ночью она вновь попыталась охотиться. Лёгкие крылья и тонких слух не подводили её, но и эта попытка обернулась тем же, что и предыдущая. Мысль о голодной смерти посетила птицу, но даже она не смогла помочь ей свыкнуться с необходимостью убийства. Её сердце, слишком большое и могущественное, было сильнее её инстинкта.

Сова отныне не была хищницей, но тело её не перестало нуждаться в пище. Голод отнимал силы. Уже к полуночи птица вновь не могла взлететь на ветку дерева. Тогда села она прямо на кучу сухой палой листвы и поняла: здесь ей суждено и остаться.

Ей больше не было страшно. Лишь печаль тлела внутри, как угли догорающей осины. Кто она теперь? Не птица, нет, не с её невозможностью охотиться, не с её непонятными чувствами, победившими инстинкты. Не такой её природа задумала. Теперь, когда она из праздного любопытства с ней поспорила, нет сове, видимо, места: ни в лесу, ни, вообще, на Земле.

Она ошиблась. Вынуть бы из груди это глупое, чуткое и брезгливое сердце, разорвать бы его на мелкие клочки острым клювом. Но оно на диво крепко вросло в её плоть, и не поймёшь, где кончается одно и начинается другое.

Скоро всё закончится, так что сокрушаться-то на пустом месте? Ждать-то недолго осталось, она это очень хорошо понимала.

Почему в этот скорбный миг, вдруг, стала подмечать малозначительное? Как же сладко было чувствовать, как лёгкие наполняет вдох, как приятно пахла прелая листва, как сверкал бочок желудя на веточке, упавшей подле... Сова приблизилась к ней, укрыла крыльями, решив: пусть, раз уж смерти ей не миновать, её изуродованное тело послужит доброму делу. Она напитает заключённую в желуде жизнь. Пусть звери и птицы дальше обходят её стороной, боясь заразиться, зато из праха её проклюнется росток, вырастет большое дерево, которое простоит в этом месте дольше тысячи совиных жизней! Как ни странно, мысль эта утешала. Думала ли она раньше о том, что будет с миром, когда не станет в нём её самой? Нет. Это тоже виновато глупое сердце!

Близился рассвет. Стоило первому лучу солнца коснуться совиных перьев, что-то произошло. Тепло ласковой улиткой проползло по совиному крылу и накрыло птицу целиком. Когда свет достиг её глаз, он не ослеплял: просто теперь всё окрасилось в новые оттенки, куда ярче ночных теней. Самым странным было то, что свет исходил не только от солнца над верхушками деревьев, но и от крохотной дубовой веточки, ночевавшей под ей крыльями, как птенец.

Особенно ярко сиял желудь, было в его мерцании что-то необъяснимо живое! Стоило сове лишь убрать крылья, чтобы рассмотреть его лучше, веточка поднялась в воздух, напоминая огромного августовского светляка.

Как именно птице удалось понять, что желудь куда-то её зовёт? Как поняла, что мелодичный звон его голоса был настоящим, не померещился от голода и усталости? Где нашлись силы, чтобы раскрыть крылья и лететь?

Она не знала ответов. Только чистое ликование поднялось в её груди: происходило нечто действительно хорошее! Сомнений не было! Птица летела за волшебным желудем, позабыв о голоде и усталости. Путь их вёл в глубокую чащу, где ей раньше не доводилось бывать.

Когда-то все леса на Земле были волшебными… Тогда и люди были мудрее, а чудеса никого не удивляли: все знали, что это лишь ещё одна часть мира. Разве не является чудом, выросший из крохотного семечка раскидистый клён? Потом в лесах зазвучал стук топоров, а люди стали подвергать сомнению всё, что их окружало. В былые времена, у каждой чащи была душа, заключённая в большое дерево в самой её середине. Сейчас, подобных лесов очень мало осталось, но сова жила именно в таком. Случись ей родиться где-то ещё, была бы она самой обычной. Не было бы ни странной находки, ни встречи с волшебным желудем. Скорее всего, даже звери и птицы, жившие рядом, потеряли бы способность рассказывать друг другу легенды и петь песни. Жила бы тогда сова одним предчувствием добычи…

Огонёк вёл её туда, куда сама она бы войти не осмелилась без веской причины. Вот и конец пути стал виден: маленькое озеро, а в середине – островок. На нём – большое дерево! Ствол его был столь широк, что сова не могла даже предположить сколько времени оно наращивало такие бока!

Это был дуб? Не совсем. Чем ближе сова была к сердцу леса, тем очевиднее было то, что дерево это совсем непростое… Вот уже под крыльями водная гладь. Вода прозрачная, как в весеннем ручье, над каменистым дном снуют разноцветные рыбки. Наконец, огонёк остановился у одной из ветвей, вновь превратился в веточку с желудем и парой листьев, да прирос на место, будто никогда не падал, не становился светляком. Сова тоже села на ветку и ощутила то, что раньше ей было неведомо: она была дома.

Душа леса не была ни дубом, ни каштаном, ни лещиной, но ими всеми одновременно. На каждой ветви росли плоды и листья всех трёх растений. К тому же, они обладали свойствами уж совсем необычными. Потому, сова могла питаться каштанами и орехами, поселившись здесь. Но это было не всё. С каждым съеденным плодом всё больше человеческое сердце и птица понимали друг друга. Менялась пернатая и внешне: пух её теперь серебрился, точно лунный свет запутался в нём, а глаза стали золотыми и больше не боялись света дня, но и не потеряли способности видеть ночью.

Древнее дерево охотно делилось с совой знаниями. Устроившись в его ветвях, она видела сны о том времени, когда все леса были волшебными, когда люди ещё помнили их уклад и жили под зелёными сводами. Ей виделось не только прошлое, но и настоящее, а, порой, грядущее.

Однажды, она обнаружила, что понимает язык ветров и земли. Вскоре, весь лесной народ, от могучего медведя до самой крошечной феи, приходил к ней за советом. Ибо по праву она считалась самой мудрой из волшебных созданий. Кто знает: может, однажды, и кто-то из людей предстанет пред ней в поисках полного истины слова?

Такова история совы с человеческим сердцем. Птицы, сумевшей остаться частью дикого мира, но познавшей всю силу настоящих людских чувств.

Конец

Музыка ветра

Любови.

Спасибо, что ты всегда была верна

значению своего имени.

Мне в детстве часто слышались тихие, неясные шепотки. То в шорохе древесной листвы, то в сквозняке, свистевших меж старых оконных рам. Они были частью моего мира всегда, а я не придавал им значения. Вы же не удивляетесь стрёкоту трамвая, проезжающего мимо, птичьим трелям или стуку дождевых капель о карниз? Вот и я нет.

Впервые я понял, что мой личный мир звуков отличается от обыденного, когда мама принесла в дом музыку ветра. Дешёвый сувенир: четыре металлические трубочки, да плоские фигурки карусельных лошадок над ними, неаккуратно раскрашенные. Но что это была за вещица!

Я часами мог сидеть подле неё и глазеть на металлические трубочки, подвешенные к кухонной люстре. Но главное в них – не внешний вид, а то, что происходило, лишь откроется окно или двери, впуская порыв свежего воздуха в помещение. Кухня заполнялась музыкой, состоявшей из мелодичного перезвона, детского смеха и пения дивных голосов!

Песня ветра, скажу я вам, ни на что не похожа. Именно в ней я сумел расслышать впервые отчётливые слова и понять их смысл. Этот язык не был человеческим, я понимал его чем-то внутри, у самого-самого сердца. Попросите меня повторить дословно – не смогу. Это, мне кажется, вовсе невозможно! Но смысл мне был понятен. Говорилось в песне о солнечном свете, искрящихся дождевых каплях, о путешествиях и свободе, которая была ветру по вкусу.

–Мама, правда красивая песня?!–спросил, однажды, я.

–Красивая, – ответила мама, – только песней эту мелодию нельзя назвать: в ней же нет слов.

Но ведь они были! Совершенно точно были!

Со временем я всё чётче научился различать слова, что несёт за собой ветер. Я всё больше понимал: только я слышал сокрытые голоса. Музыка ветра для мамы звучала лишь весёлым перезвоном; шелест листвы для других детей был лишь шелестом листвы; свист сквозняка для бабушкиных ушей оставался лишь неприятным шумом, напоминавшем о необходимости делать ремонт и менять оконные рамы.

То, что я слышал чуть больше других в этих повседневных звуках стало моим секретом. Ведь слышать голоса – не очень нормально, верно? Для меня же это было личным чудом.

Однажды, я возвращался со школы в зимнюю пору. Это был холодный солнечный день после недавней оттепели. Было скользко, приходилось больше смотреть под ноги, а не по сторонам. Ветер звучал беспечно и весело: лёгкий мороз явно пришёлся ему по вкусу. Внезапно его голос изменился. Так на моей памяти он ещё не звучал, но я сразу догадался, что он означает: опасность, беда, убегай! Я побежал, чуть не упав на ледяной корочке, покрывавшей тротуар. В следующий миг здоровенный кусок льда разбился о землю там, где я до того стоял. Мелкие осколочки разлетелись далеко, парочка даже больно поцарапали руки без перчаток.

–В рубашке родился! – воскликнула дворник, видевшая всё это.

Наблюдая, как она жеманно и не очень-то искренне крестится, я подумал: «Может, и правда в рубашке…».

В тот день я впервые задумался: может ли ветер понимать меня так же, как и я его? На что похожа моя человеческая речь, когда он слушает? Я не мог знать наверняка, но вечером, открыл окно (новое, сквозняков не пропускавшее) и прошептал в темноту:

–Спасибо!

Что со мной было не так, вот всё-таки интересно? Шутка ли это природы? Странная ошибка эволюции? Мутация? Чудо? Жил вместе со своей тайной, с невидимым другом, готовым всегда быть рядом. Мой секрет ничуть не тяготил меня , даже наоборот. Единственное, что не давало мне покоя было продиктовано, скорее, любопытством, а не чем-то иным. Неужели, я и правда единственный на свете, кто умеет слышать ветер? Неужели?

Было бы так здорово разделить с кем-то из людей эту тайну. С кем-то, кто не посчитает меня сумасшедшим, стоило лишь заикнуться о том, что я слышу голоса. Став старше я смирился, что не найду того, кто на меня похож.

Однажды, я гулял в парке. Мне было шестьдесят три, за руку меня держала внучка. Вцепилась в мой палец маленькой ручкой. Я так любил это козявочку! Эти ямочки на щёчках, каштановые кудряшки и губки-сердечко. Ей было шесть лет. Всё время она пританцовывала, когда ходила, что-то напевала под нос. Летний день был тёплым и солнечным. Над аллеей мягко шептались ивовые листья.

Маленькая уличная лавчонка со всякой детской ерундой, притянула мою спутницу, как сверхмощный магнит. Она указала пальчиком на разноцветную вертушку из фольги.

–Деда, давай купим, моему другу понравится!

–Это какому? Как его зовут?

Порыв ветра качнул колокольчики, развешанные под козырьком лавочки. Раздался перезвон, затем – голоса. Ветер рассказывал в песне о волнах, которые вздымались над заливом, о стрекозах, летавших вместе с ним над осокой, о чайке, скользившей в небе по его путям…

–Красивая песня, – сказала внучка.

–Красивая, – согласился я, – но это не совсем песня: ты ведь не слышишь там слов.

–Конечно слышу! Про море, про стрекоз, про чайку! А ты –нет?

Я не мог поверить в произошедшее! Мне столько нужно было ей рассказать, столько хотелось с ней обсудить, стольким поделиться!

–Слышал, конечно, слышал. Только давай, это будет нашим секретом.

Я вёл малышку домой, девочка напевала что-то себе под нос, крепко сжимая в кулачке новенький керамический колокольчик.

Светило солнце, ветер беспечно шептался в листве, я был счастлив.

*Сокращённая версия рассказа была напечатана в журнале "Качели" осенью 2021 года

Дикие гуси

Вот, Я посылаю пред тобою Ангела [Моего]

хранить тебя на пути и ввести тебя

в то место, которое

Я приготовил [тебе].

Исх.23.20

–Мама, а куда улетают гуси?

Тамара смотрела на пролетающий над головой косяк галдящих птиц и думала о своём, потому не сразу ответила дочери.

–На юг, Ульяна, туда, где зиму легче пережить.

Девочка замолчала на секунду. Тамара знала это задумчивое выражение на хорошеньком личике. Ульяна всегда так хмурила бровки и закусывала верхнюю губу, когда сталкивалась с чем-то непонятным.

–А это далеко? – спросила она маму, дёргая маленькими пальчиками завязки розовой осенней курточки.

–Очень далеко, – ответила Тамара, – иногда даже в другие страны.

–Как же они не сбиваются с пути?

Тамара не знала. Она, в общем-то, любила общаться дочерью, но вот когда та задавала вопросы, на которые ей было сложно ответить, тревожилась. К тому же, она не выспалась, отмывая накануне пятно от морковного сока с ковра пол ночи, а большой палец натирал свежий шов на заштопанных колготках. Не было сил отвечать на бесконечные вопросы дочки, потому она только пожала плечам, да попыталась перевести тему разговора:

–Всё, пошли в магазин, долго гуляем…

–Но, всё-таки, как они находят дорогу? – Не унималась девочка.

–Сказано же: не знаю!

Простое любопытство дочери повлияло на молодую маму не лучшим образом. Будто где-то внутри прорвало трубу, в которой бурлила и пузырилось смесь из раздражения и усталости. Стало себя попросту жалко и неловко оттого, что она не знала ответ на вопрос дочери. Недоучка-домохозяйка в заштопанных колготках – вот кто она такая. И в который раз в голове закрутились вопросы. Разве именно так должно было быть? Разве она не была лучшей ученицей в классе? Может, её жизнь уже давно идёт не по тому пути?

Стало так трудно удержаться от резких слов или непрошенных слёз.

–Наверное, дорогу показывают ангелы.

Голос дочери будто солнечным лучиком проник в сознание Тамары, разгоняя тяжёлые мысли.

–Ангелы? – переспросила женщина.

–Ну, у всех же есть свой ангел. Значит, и гусей на юг провожает такой. Специальный, который знает дорогу. Ангелы всегда помогают.

Тамара невольно улыбнулась и с удивлением почувствовала, что тугой узел эмоций, сжимавший её сердце, куда-то испарился. Ульяна всегда умела сказать нечто такое, отчего мир начинал казаться совсем простым и понятным. Ей шесть лет, она её любимая доченька. Вот, идёт перед ней пританцовывая, дёргает завязки на курточке…

–Вы уронили, – послышалось откуда-то сзади.

Седой, хорошо одетый мужчина протягивал Тамаре её перчатку.

–Спасибо, выпала из кармана, наверное…

–Наверное, – с улыбкой произнёс незнакомец, – всего вам хорошего, до свиданья.

Они разошлись в разные стороны. Тамара и Ульяна не предадут значения ни событием этого дня, ни разговору об улетающих на юг птицах, ни случайной встрече с незнакомцем, подобравшем потерянную перчатку. Постепенно, эти события потускнеют, не запомнятся, останутся лишь зыбкой ассоциацией где-то в уголке памяти. Столь далёком, что не добраться.

Не знали они того, что седоволосый мужчина слушал весь их разговор от начала до конца и улыбался.

Туманная дымка клубилась над усыпанной листьями дорожкой, клин галдящих диких гусей летел на юг – к теплу, солнечному свету и изобилию.

Никто не видел, как полы плаща мужчины оборачиваются крыльями, а седина – лёгкими серыми перьями. Как большая птица взлетает в небо – догонять улетающую стаю….

Кто сказал "ВОЛК"?

Нет в жизни смысла,

когда ты один.

"Одинокий волк" G.O.N.G

Желтые глаза смотрели сквозь ветки ежевики. На самом деле колючие кусты не особо злились на тех, кто знал, как к ним подойти. Едва ли они собирались жалить влажный чёрный нос, обладатель которого притаился среди шипов, листов и налитых соком ягод.

Там, за окраиной зелёной завесы, обозначившей границы тенистого леса, лежали земли тех, кто именовал себя человеческим родом… Необъяснимо прекрасными казались эти таинственные края! Что-то неутомимо влекло туда обладателя жёлтых, похожих на остывающие искорки трещащего костра, глаз. Он решился.

Кусты над ним зашуршали, будто пытаясь предостеречь, будто хватая своими пальцами-ветками шкуру на боках и загривке, они пытались остановить того, кто привык ловко прятаться в тени их листьев.

Лес остался позади, а всего в двух шагах от него, на расстоянии, которое он преодолел бы за миг (он мог настичь зазевавшегося зайца одним долгим прыжком), сидели они – люди. Да! Сейчас он поймёт, что же чарующее и прекрасное таится в их непонятном и далёком мире!

Но они не были готовы открыть свои тайны: камнями и палками они гнали его прочь. Назад, в лес, где ему было самое место!

Проходило лето, а он не осмеливался больше приблизиться к человеку, хоть и едва уловимое чувство, тянувшее его туда никуда не делось. Среди журчащих ручьев, топких болот и высоких деревьев, он был ловок и проворен, но, чем ближе была осень, тем чаще он оглядывался назад, будто проверяя: идёт ли кто-то очень важный вслед за ним? Поспевает ли за лёгкой поступью зверя? Но, когда он оборачивался, никого не было позади. Лишь его собственные следы одиноко бежали по пройденной дикой тропинке.

И наступила осень, а затем и первые заморозки, и всё чаще голод и холод наведывались к нему тёмной безрадостной ночью. И он осмелился вновь приблизиться к человеку. То ли он искал тепла, то ли влекомый вкусными запахами, а может, он нуждался в чём-то другом, чему названия не знал? Он подошёл к светлому и уютному человеческому жилищу. Что-то внутри сладко затрепетало, что-то правильное виделось ему в том, чтобы переступить порог дома. Лечь у ног его хозяина, щенком припадая на лапы, скулить, умолять, просить. Лизать ему руки тёплым и влажным языком, благодарить за близость, повторять, как волку нужен человек!

Но человеку волк был не нужен. Грохот страшнее грозовых раскатов преследовал его, а он бежал так быстро, как никогда, задирая продрогшие косматые лапы. Он знал, что за его спиной свистела и полыхала острая, точная и быстрая смерть, которой не было у лесного народа в служении. Она была верна только людям.

Осень сменилась зимой. Тоскливо становилось так сильно, так гадко было на его лохматой, пахнущем зверем душе, что, порой, хотелось просто лечь под густые еловые лапы и так и остаться там навсегда, пока вьюга не заметёт даже малый след того, что он когда-то был на этом свете… Но что-то заставляло его подниматься, отчего-то он всё ещё ждал весны…

Она пришла. Всё ещё белая и холодная, но это была весна!

Среди капели, журчания оживших ручьёв, хруста сучьев, больше не скованных снегом и льдом, волку вновь довелось встретиться с человеком. Он увидел его под деревом – маленького, дрожащего, но не было никаких сомнений, что это существо именно человек.

Волк испугался: будут ли его и теперь, в безопасном и знакомом лесу, гнать палками, будут ли в него кидать камнями и грозить жалящим огнём? Только то самое, необъяснимое, то самое, что заставляло его раз за разом идти в мир, где были ему не рады, не дало ему просто убежать. Волк остался. Волк наблюдал.

Темнота заструилась над лесом, медленно поднимаясь на небосклон в высоких ветвях, вслед за соскальзывающим с неба солнцем. Становилось зябко. Скоро холод стал и вовсе безжалостным: ранней весной зима ещё правит ночью. Зверь всё наблюдал. Человек никуда не уходил, и никто не пришёл за человеком. Только прерывистое дыхание, да жалобный, тихий скулёж выдавали в нём присутствие неугасающей жизни.

Люди не умели быть одни – волк знал это точно. Никогда он не видел, чтобы они ходили по лесной опушке в одиночестве, не видел он и тех, кто совсем один селился где-то далеко от сородичей. Волк тоже не любил одиночества. Ему стало жалко этого маленького замерзающего человечка, и пусть он кинет в него камень, но подойти к нему зверь попробует.

Осторожно и бесшумно он вышел из своего укрытия под еловыми лапами. Человек его не замечал. Страшно было подумать, какая беда с ним могла случиться здесь, в лесу, с таким-то слухом и слабым чутьём! Волк ткнулся своим засохшим от холода носом в острую коленку. Тогда его увидели, но дикого зверя в нём, казалось, не признали. А, может, дело было в том, что это оказался людской детёныш?

Малыш обвил покрытую густым мехом шею, будто ища защиты, и затявкал что-то на своём малопонятном языке. Волк сумел различить одно слово, отчего-то показавшееся ему важным: «Собачка!» И, вдруг, пустота внутри него заполнилась самым прекрасным теплом, какое только есть на свете! Будто внутри тела, под шерстью и кожей, где-то чуть выше места, где часто вспыхивал страх, зажглось маленькое солнышко. Он будто почувствовал себя вновь щенком, а хвост странно и счастливо дёрнулся, метнувшись из стороны в сторону. Он засомневался: а был ли он тем диким зверем, которого гнали прочь люди.

Волк грел детёныша собственным теплом, не смыкая глаз до самого утра: берёг сон своего маленького человека. Утром, когда солнце только коснулось своими робкими лучами верхушек лохматых и тёмных деревьев, за детёнышем пришли. Целая стая людей искала его, они были друг у друга, а волк завидовал им. Щемящая тоска заполнила его душу, а маленькое солнце внутри почти потухло. Но, как ни странно, люди не спешили уходить прочь, не гнали его. Самый большой и лохматый из людей, наверное, важак, смотрел на него пристально, и Волк прижал уши, припал животом к холодной земле, выражая покорность. Он просил отпустить его, не обрывать его жизнь за то, что он прикаснулся к человеческому детёнышу, за то, что сам пропитался чудесным человеческим запахом, за то, что их дитя теперь пахло диким зверем.

Когда вожак склонился к нему, Волк ожидал боли, грохота ружья, смертельного забытья. Было так страшно, что звериные глаза закрылись. Каково было его изумление, когда вместо того, чтобы ударить, гладкая пятипалая лапа ласково потрепала волчьи уши! А потом поманила его за собой!

Тогда всё встало на свои места: зверь понял, что так влекло его к этим нелепым, так не похожим на него самого существам. Он бежал вперёд, навстречу миру, в который его, наконец-то, впустил хозяин; оборачивался, и диким восторгом наполнялась его душа, когда он видел, что люди всё ещё идут вместе с ним.

Он бежал, задирая косматые лапы, резвясь как щенок, разбрызгивая лужицы талой воды. Туда, где он переступит порог уютного, пахнущего теплом жилища. Там, он ляжет у ног хозяина, будет защищать, просить, лизать его руки тёплым и мягким языком, благодарить за то, что он больше не один. За то, что у него есть свой собственный, самый настоящий человек.

Теперь он знал то, чего не мог знать прежде: каждый волк мечтает, однажды стать собакой.

*Первый черновик рассказа был написан около девяти лет назад в очень счастливый день. Пусть прошло много времени с тех пор, но я всё также вспоминаю волка, который мечтал обрести своё место в мире людей. Вспоминаю и улыбаюсь.

Сердце горного бога

Добрые духи приходят с гор, злые – с моря; капли дождя быстрее стремятся к земле, а пар над горячей чашкой супа–в вверх, к небу; боги, которым мама приносила ежедневно дары на домашнем алтаре любят цветы, фрукты, табак и сладкий дымок горящих палочек благовоний. Старый дворовый пёс неизменно радовался ласке и лаял на проходивших мимо чужаков, хоть был уже глух и слеп. Вайан жил в простом и понятном мире, где всё было легко объяснить, а духовное и земное переплеталось гармонично, не вызывая вопросов.

Вайан не помнил отца. Они с матерью жили в доме целителя, который приходился им какой-то роднёй. То ли дядей, то ли кем-то ещё. В доме беззубого старика они жили неплохо: всегда был запас риса, а по двору бегали пёстрые упитанные курочки. Мальчик любил наблюдать за матерью, когда та приносила дары богам и молилась. Было в этом нечто совершенное. Ещё он любил слушать легенды и сказки. Ему не нужно было верить, что правды в них куда больше, чем вымысла, он просто знал это, так же как и другие жители острова.

«Сердцем горного духа завладеешь – беда обойдёт твой дом десятой стороной, но коли желания твои эгоистичны, талисман этот станет причиной больших бед. Потому только святые монахи, несущие обет не владеть ничем и есть лишь то, чем одарят их люди могут без страха касаться такой редкости…»

Мама рассказывала, а Вайан запоминал, потому ничто на свете не было для него непонятным. Когда над островом бывали сильные бури – это драконы затевали в небесах резвую игру; когда на море были высокие волны– дух океана делил ложе со своей небесной супругой.

Шло время. Вайан превращался в юношу, дядя его перестал вставать с постели, а мать неумолимо превращалась в старуху. Ему повезло чуть больше, чем остальным и жизнь его было чуть легче, чем жизнь других мальчиков, росших без отцов. Мама часто повторяла: нужно быть благодарным за то, что имеешь. У Вайана была пища, кров, семья, он даже выучился читать, писать и говорить на языке чужеземцев, которые, порой, появлялись на их пороге, ища совета старика-целителя. Юноша был благодарен, искренне, но всё же…

Однажды случился неурожайный год. Такое бывало время от времени. Жителям деревни приходилось всё дальше уходить в лес в поисках пищи, а рыбаки брали вдвое за свой дневной улов. Так и вышло, что юноша ушёл из дома собирать в заплечную корзину целебные растения и дикие фрукты, да ставить силки на мелкое зверьё. Трёхдневный поход его завёл к подножью горы. Здесь нужно было держать ухо в остро: всякое могло случиться, ведь места эти были непростыми и много легенд сложено было о тех, кто не проявил осторожность да и поплатился за это. Тогда-то Вайан и встретил его: то ли духа, то ли бога, то ли кого хуже.

Он висел на дереве, запутавшись в ловчей сети. Видимо, перепутал приманку с подношением, какие, порой, охотники на удачу оставляли у корней деревьев. Вайан без труда понял, что существо это из мира призраков. Белый филин отчаянно пытался разорвать путы клювом и когтями… Нет, уже не филин, а лис, через миг – огромная ящерица. Существо меняло облик легко и быстро, но это мало ему помогало. Сеть была прочна и не поддавалась его усилиям. Вайан вытащил нож и разрезал путы даже не задумавшись.

Существо вспорхнуло не дерево, а там юноша увидел его уже в облике ребёнка в белом одеянии.

–Спасибо, ты спас меня. Знай: эту сеть благословил святой человек, иначе бы она меня не удержала. Проси, чего хочешь.

Редкая удача–заслужить такую благодарность. Вспомнив сказки своей матери. Вайан пожелал:

–Хочу владеть твоим сердцем.

Дух казался удивлённым. Ему было не по душе неожиданное требование непрошенного спасителя, но ослушаться он не мог. Он вытащил сердце из свое груди, в руке Вайана оно стало сверкающим самоцветом. Но в тот миг, когда существо отдало его юноше, глаза его потемнели. Он обратился вепрем и умчался в лес.

Неурожай – не последняя напасть, что случилась в тот год. Однажды с гор спустились страшные тучи и разразился ураган. Многие дома были разрушены, скот разбежался. Затем волны унесли в море десятки рыбацких лодок, иные – вместе со своими неудачливыми владельцами, но и это было не самым страшным. Однажды в деревню прибыли незнакомцы, а вместе с ними – война. Они увели многих молодых мужчин и юношей, толком не объяснив какой долг зовёт их сражаться. Не Вайана, его и вовсе будто никто не замечал.

Шли месяцы. Соплеменники Вайана не возвращались. Голод и болезни уносили всё больше жизней. Умер и целитель, его взяла старость, но Вайан с матерью всё так же были здоровы. Это было удивительно, но соседи не задавались всерьёз вопросом, отчего их дом не трогали беды, когда весь мир перевернулся с ног на голову. Может, тому причиной женщина жившая там, её неустанные молитвы и палочки благовоний неизменно тлевшие на их алтаре?

Юноша же подозревал, что это его талисман не давал опасным мыслям поселиться в головах людей.

Мать Вайана не была знахаркой, но кое-что успела перенять от почившего родича. Оттого в их дом продолжали приходить люди со всякими хворями, а потом – беженцы. Эти грязные и нищие спутники были угрюмыми и молчаливыми. Это было хорошо, потому что от их рассказов становилось страшно. Часто Вайан слышал истории о странных туманах, пришедших с гор, да об оползнях и толчках, от которых земля содрогалась; об облаках, принимавших форму лиц людей и морд животных. Говорили о злых духах, о прогневанных божествах, принимавших облик голодных диких собак; о бешеных вепрях, врывавшихся в селения по ночам.

Сердце горного духа, хоть и каменное на вид, оставалось тёплым. Вайан хранил его при себе и никому не говорил о том, чем владеет. Дом его оставался в безопасности. Порой его посещала пугающая мысль о возможных причинах всех этих бед, но он гнал её. Юноше ведь честно заслужил свой талисман, когда освободил духа из сети, разве нет?

Однажды группа монахов появилась на пороге дома его матери. Они шли в горы: там был древний храм, место, где многие века назад жили те, что отказались от человеческой своей сути и ночами, под звуки трещоток и пение приносили жертвы ветру и камням. Странники хотели помолиться там, чтобы равновесие мира наконец восстановилось. Путники делали это во всех священных местах, о которых слышали.

Их пытались отговорить: в горах опасно, люди там пропадали, особенно молодые женщины. Монахи были непреклонны, да где, нынче, безопасно? Согласившись с этим, Вайан пошёл с ними, надеясь, что талисман защитит в таком случае и этих святых людей. Заросшая горная тропа не встретила их опасностями, а храм оказался давно заброшенным. Статуя божества, что обитало в нём, была разбита, а в груди его зияла дыра. Монахи были напуганы, а их провожатый сразу догадался, в чём тут дело. У него даже мелькнула мысль, а не вернуть ли то, что тайно лежало в платке под его рубашкой? Правда, эта идея пробыла в его голове недолго.

То, что случилось в горном храме, узнали все. Дурное знамение: бог этих мест не имея сердца не способен был ни сочувствовать, ни созидать, только рушить, да носиться по земле в исступлении и ярости. Больше монахи в их краях не появлялись. Говорили даже, что святые люди считали земли их нечестивыми.

Разорительная война кончились, но разразились дожди столь сильные, каких не помнили ни деды, ни прадеды. Всё же у людей деревни надежда была: ведь именно в их селении был дом Вайана, святой дом целителей, где можно найти убежище, когда везде царила разруха.

Мать Вайана, да и сам юноша, охотно помогали всем, кто приходил к ним в час нужды. Взамен, люди приносили им то немного, что у них было. Рис, яйца, фрукты диких растений, плетёные корзины и домотканые полотна.

Вайан взрослел и стал мужчиной. Пришла, пора, он полюбил и женился. Девушка была из беженцев и пришла в их дом на ночлег вместе с хворой матерью и младшей сестрой. Непонятно было, любила ли она Вайана, но когда тот предложил ей стать его супругой – согласилась без колебаний.

У них были сыновья, не знавшие ни страха, ни нужды, у них была дочь, ловкие руки которой легко перенимали целительское ремесло своей бабушки и знания из знахарских книг, что остались от лекаря, который жил и умер в этом доме ещё до её рождения.

Вайан прожил много лет, до глубокой старости, а удача обладателя талисмана распространялась на всех, в ком текла его кровь, кто был ему дорог. Но её уже не хватало никому другому. Целое поколение жило и не знало спокойных дней.

Смерть пришла к Вайану ночной порой. Тихой поступью приблизилась она к спящему, чтобы коснуться поцелуем его сухих старческих губ. Не грянул гром, не содрогнулись небеса, не поднялись в море волны выше звёзд. Просто сердце его перестало биться, но смерть была не единственным невидимым гостем в эту ночь. Был и другой, пришедший следом и оставшийся незамеченным. Он чёрным горячим дымом влетел в комнату, пепельной тенью осел на пол. Бесформенный и озлобленный, но желавший вернуть былую чистоту. Горный бог пришёл вернуть своё сердце. Стоило лишь вложить камень в тёмную дыру его груди – он вновь стал светлым, прекрасным, благим.

Белой совой хозяин гор вылетел из дома Вайана, не оставив за собой и следа. Отныне он старался не попадаться на глаза обычным смертным людям, какой бы облик ни приняло его зыбкое тело, согретое биением сердца.

В ту ночь кончилось беспокойное время. Ураганы больше не были столь свирепыми, волны столь огромными, а голод таким вездесущим. Дух больше не носился по земле, не в силах обрести гармонию. Бог без сердца страшнее всякого демона, без сердца невозможно ни любить, ни созидать.

*Этот рассказ я написала несколько лет назад тёплым августовским днём, сидя на скамейке под каштанами. Он был результатом пары недель увлечённого изучения культуры острова Бали.

Гвиневра

Гвиневра когда-то была человеком. Нет, она не помнила какого это, но это было именно так. Подобные ей всегда бывали в начале людьми. Не было сверкающих мембран меж пальцев рук, а на хвосте – мерцающей чешуи. Да и вместо хвоста торчала несуразно из её тела пара стройных ног, неспособных к стремительному плаванью.

Имя она себе придумала, вернее, подслушала в разговоре двух молодых девушек, сидевших на пирсе с книгой. Они были настолько юны, что скорее походили на детей. Гвиневра долго пробыла подле них, но ничего кроме имени не получила. Упущенная добыча…

Жизнь её была проста и понятна, в отличии от человеческой. Русалка мало походила на женщину, в груди билось сердце холодное, как вода. Она не вела счёта прожитым годам и предавалась воспоминаниям лишь изредка. Солёные воды большого океана были ей не по вкусу, куда приятнее – тихие заводи и стоячие пруды. Если бы выбирала – только в них бы и плескалась целую вечность! Но выбирать не приходилось.

Раз в луну или две, её тело неожиданно, без всяких предвестников, из плоти и холодной маслянистой крови становилось зыбким и переменчивым. Тогда и пепельно-голубые волосы, и бледная, чуть перламутровая кожа, и покрытый чешуёй хвост, и цепкие не по-людски руки таяли. Твёрдая оболочка обращалась пузырящейся пеной и растворялась в воде. Это не было больно. Русалочка проваливалась в сладкое забытьё, крепкий сон без сновидений. Пробуждалась же вновь цельной и воплощённой, совершенно в новом месте.

Топи и стоячая вода не были хуже морских лазурных вод. Она приспосабливалась и просто существовала. Этого было вполне достаточно.

Хотя нет, не совсем. Порой русалочке, как и всякому хищнику, приходилось испытывать голод. Был он таким, какой человеку неведом. Как всякий хищник, русалочка выходила на охоту. Ей нравилось убивать.

Утаскивать на дно одиноких мужчин и женщин было сладко. Она хватала когтями, цепкими своими пальцами жертву и тащила её в толщу воды. Выбраться из её объятий было невозможно. Когда её губы, липкие и неприятные, касались человеческих губ, сама жизнь перетекала сквозь этот нечестивый поцелуй в её тело. Вскоре, добыча уже не просто не могла сопротивляться, но и не хотела этого. Тогда человеческие лёгкие заполнялись водой, а русалочка разрывала на куски ещё тёплое тело.

Если мерцанием хвоста она напоминала тропическую рыбку, то трапезой – акулу.

В тот день её, голодную и неспящую, занесло в небольшой пруд. Она не любила подобные места. Мелкий и открытый, а люди сновали вокруг него без устали. В нём было трудно спрятаться. Инстинкт велел ей оставаться невидимой для тех, кто был её добычей. Хоть она не вела учёт прожитым годам, как и всякое существо, которому не грозила старость, часы проведённые в неподвижном ожидании добычи были мучительно неспешными. Лишь дождавшись сумерек, хищница сумела найти подходящую жертву.

То был молодой мужчина. Он стоял на декоративном мостике в узкой части пруда совсем один. Она обожала такую дичь. Мечты и амбиции вкупе с ещё детской смелостью и тягой к фантазиям делали кровь молодых людей особенно приятной на вкус. Жизненные силы с их губ лились щедрым неудержимым потоком, наполняя охотницу мощью, уверенностью и силой. Их молодая, поддатливая плоть была свежа. Оттого русалка дрожала от нетерпения, наблюдая за выбранной добычей, прячась на илистом дне.

Темнело, людей становилось всё меньше… Какая удача: человек тот не спешил уходить. Притаился бы под сенью своего дома, подальше от воды, но он смотрел на её поверхность, погрузившись в раздумья.

Подгадав момент, охотница стремительно и точно выпрыгнула на поверхность. Человек даже не понял, что произошло. Лишь на миг чешуя блеснула перед глазами, потом – брызги. Пусть водоём и был мелким, но под мостом воды было достаточно, чтобы в вечерней полутьме никто не увидел, что происходит теперь в глубине.

Он сопротивлялся удивительно остервенело, целеустремлённо пытаясь спасти свою жизнь. В минуту борьбы хищница даже почувствовала к нему некое подобие уважения. Тем сильнее было предвкушение. Интересно, сколько жизни было в этом молодом мужчине, столь сильном и неистовом? Сколько она сумеет от него получить?

Когда её губы коснулись его губ – это было ярко и обжигающе упоительно! Такого удивительного желания жить она не встречала. Вдруг, её тело стало терять свою плотность и рассыпаться прямо на пике охотничьего азарта! Так быть не должно, такого она не ожидала. Невозможно! Немыслмо!

Пена, которой обращалась её плоть, перемешивалась с холодной водой и его сияющей силой, пролившейся с разомкнутых губ.

Когда несостоявшаяся жертва выбралась на берег, всё показалось нереальным. Мужчина подумал, что, видно, задремал он, стоя на мосту и свалился в воду, а потом – кошмар приводился от шока и холода.

Пройдёт луна, затем – другая. Кто-то в самом центре города брезгливо подожмёт губы при виде девушки с пыльно-бирюзовыми волосами. Она же поспешит куда-то, цокая каблуками. Короткая юбка ничуть не сокроет длинных стройных ног. Её сердце будет биться часто-часто, с жаром, присущим человеку, спешащему жить. Лето в разгаре, каждый вдох настоящего будет заглатываться ею жадно.

Внезапно, девушка в золотых сандалиях остановится, вглядевшись в толпу. Кто-то в ней покажется смутно знакомым. Она не вспомнит, не сможет с точностью сказать где и когда видела этого человека, но будет уверена, что это важно. Ведь, невозможно, даже с помощью сильного колдовства полностью забыть мужчину, желание жить которого хватило на них обоих.

Он заметит её пристальный взгляд и улыбнётся, истолковав его по-своему.

Она улыбнётся в ответ….

Июнь 2018

*Этот рассказ был написан, когда я увидела в магазине куклу с бирюзовыми волосами и в золотых босоножках. Было ещё два рабочих названия "Морская пена" и "Русалочка", но именно "Гвиневрой" я называю эту сказку чаще всего.

Алый колокольчик

В далёком лесу, тёмном, тенистом и древнем, как сам мир, росли волшебные цветы-колокольчики. Их золотистые головки, умели издавать мелодичный звон. Стоило лишь услышать его, как охотник опускал ружьё, а лютый шторм замирал и прислушивался.

Если бы эти цветы населили весь свет – кончились бы войны, ссоры и всякая злоба. Однако, их семена никогда не падали в землю дальше берёзовой рощи, в которой росли их родители.

Цветы особо об этом не горевали. Дни их были спокойными и счастливыми, полными солнца, тёплых дождей и ничего не значащих разговоров, звучавших для всякого уха мелодичным перезвоном.

Однажды, неподалёку от материнского цветка, проклюнусь семечко. Новый росток, как и других его братьев и сестёр, колокольчики встречали радостной трелью. Он быстро тянулся к свету, на радость своей матери, пока, не зацвёл. Тогда ужас охватил всех обитателей берёзовой рощи.

Лепестки юного колокольчика формой очень напоминали сестёр и братьев. Его можно было считать красивым, не будь он от них столь отличен. Цветок его был алым, как ягоды вишни. А ещё, он не умел петь. Всё молчал, да молчал. Лишь его мать, порой, слышала его слова, сказанные тихим шёпотом. До того это было редко, что соседи совсем ей не верили.

В конце концов, цветы перестали обращать внимание на странное дитя. Только мать его горевала. Алый колокольчик рос всё выше и красивее, но так и не начал петь песен своих предков. Что за болезнь такая поразила колокольчик? Что за проклятье?

Волшебные цветы живут долго, их густой ковёр цветёт почти всегда, лишь в самые холодные зимние дни бутоны закрываются и прячутся под землю. Но стоит лишь появиться первым проталинам, лес наполняется золотым перезвоном. Мама пыталась учить своё алое дитя этой песне. Но ничего не получалось.

На четвёртый год, в самый длинный день лета, лесная волшебница шла тем путём. Она редко заглядывала на поляну волшебных цветов: её дело было помогать тем, кому это было нужно, а колокольчики жили без тревог долгие века. Да и сейчас она просто случайно шла мимо. Тогда-то, мать алого колокольчика протянула к ней все свои лепестки и листья, отчаянно просила её исцелить её дитя.

Волшебница внимательно осмотрела алый колокольчик. Тот чувствовал робость: он давно привык считать себя некрасивыми, хотя это было совсем не так.

–Ты пытаешься учить своё дитя лишь тем песням, которые знаешь сама, – сказала она, - ты привыкла, что всякий из твоего рода поёт со всеми в унисон, а мелодии эти живут в веках не меняясь…. Но однажды должны же появиться новые, не так ли? Всему своё время.

Что значили её слова никто не понял. Однако, мама теперь не требовала от алого колокольчика петь вместе с ней. Всё, что она могла – любить его. Она и любила.

Годы текли дальше. Алый колокольчик всё чаще горевал и, чего уж там, завидовал. Он старался не слушать больше песен племени, которые отчаялся когда-нибудь повторить.

Он стал слушать другие мелодии: перезвон дождя, шёпот ветра, отдалённые голоса девушек, собирающих где-то в лесу ягоды. Он, порой, шептал о них своей матери. Та тоже слушала и удивлялась: раньше ей в голову не приходило обращать внимание на весь тут шум. А ведь и правда, в нём было что-то дивное. Сын её понял, что в мире сотни, тысячи красивых мелодий, да не все они похожи на золотой перезвон!

Однажды, внутри него накопилось столько нового, столько чудесного, что, вдруг, голос его прорезался. Как поток ручья, пробившего по весне ледяную плотину. Он пел. И нет, не тихий звон раздавался из венчика его алых лепестков. Эта была музыка громкая и прекрасная! Такая, какой не видел свет. И все поклонились ему, ибо сердца всего сущего полнились не только миролюбием, но и искрящимся счастьем.

Отныне, колокольчики не боялись алого цветка, а гордились им, считая лучшим, среди своих. А мать его, больше всех любила его песни.

Осенью, алый колокольчик вместо коробочки с семенами, дал пушистый венец, подобный одуванчику. С ветрами семена его распространились по всей земле. Везде, где те приживались, открывались новые пути к будущему.

Время проснуться

Я не хотела просыпаться.

Много лет назад, когда мне исполнилось шестнадцать, ведьма прокляла меня. Всем казалось, что я сплю. Возможно, в каком-то смысле оно так и было. Моё тело лежало неподвижно, но я всё слышала, видела, чувствовала. Более того, я не была пленницей плоти и крови, дыхания, что подсказывало другим, что спящая дева жива.

Я спала, но никто не горевал обо мне искренне. Мои родители, король и королева, не воспитывали меня и почти не знали, а старуха-кормилица давно уже покинула этот мир. Больше оплакивать принцессу было некому.

Ко мне приходили сны, где дух мой уносился в далёкие земли. Я, выросшая за дворцовыми стенами, не смогла бы увидеть столько, сколько показало мне проклятье ведьмы. Ошибочно полагая прежде, что без тела своего невозможно жить на земле, теперь мне не приходилось месяцами возвращаться к нему! Бесплотная, невидимая глазу человека, я могла покинуть дворец. Проникал мой дух в дома сквозь щели и окна, наслаждался запахом готовящейся над огнём пищи, простой, но ароматной. Было так славно наблюдать за людьми и животными. Только шипение кошки могло выдать моё присутствие, этот звук невыносимо пугал.

За людьми я подглядывала лишь первые годы моего сна. Их жизни были наполнены рутиной и интересны они были лишь сначала. Не было, однако, преград и границ для меня. Я летала над лесами и морем вместе с перелётными птицами, чувствовала силу их крыльев и свежесть попутного ветра, ерошившего перья.

Я ныряла в воду безграничного чёрного, зелёного и синего океана, ловила в ладони диковинных рыб, танцевала меж весёлых дельфинов.

Меня не страшили ни холод, ни жажда, ни палящий зной. На дрейфующих льдинах мне было всласть греться на солнышке вмести с морскими котиками, а познать их страх, когда неведомо откуда появлялся белый медведь, было горько.

Ноги мои касались земли, над которой висело жаркое и красное солнце. Люди в тех краях так были близки к животным, что, иногда, могли видеть меня. Мудрые и свободные, хоть нагие и бедные, они выглядели куда достойнее тех, кто окружал принцессу при дворе. Пустыни были похожи на смятый белоснежный шёлк, а горы имели цвет красной глины. Цари обезьян пели о красоте своих мохнатых возлюбленных при мне. Я бегала вместе с дикими лошадьми по бесконечным травам степей и смеялась.

Я не хотела просыпаться, но проснулась.

Меня разбудил поцелуй принца, как и бывало в сказках. Все поздравляли нас, говорили, как завидуют моему счастью, благодарили небеса за разрушение чар.

Никому не приходило в голову и на миг мысль, что просыпаться мне было совсем не нужно!

Теперь, связанная клятвой моего отца, королевской кровью, что текла в сосудах моего тесного тела, я была обязана выйти замуж, за человека которого совсем не знала. За третьего сына царя соседних земель, которому нужен был брак, обеспечивавший его властью. Которому нужна была жена, не покидающая пределов дворцовых стен.

Я не хотела просыпаться!

По-настоящему жестоко ведьма поступила не усыпив меня десять лет назад, а сделав возможным моё пробуждение. Познав свободу, я проклинаю его всей своей душой, духом, всем, что заперто в моём прекрасном, всё ещё шестнадцатилетнем теле.

Кит и голубая звезда

Однажды в северное далёкое море упала звезда. Как так вышло? Она сама не поняла. Мимо летел метеор, и малютка засмотрелась на его красивый разноцветных хвост, да и потеряла равновесие. Падать с неба – долго и неприятно. А уж плюхаться в холодную воду между плавучих льдин – неприятно вдвойне.

Звезда промокла. Оттого свет её стал совсем тусклым и взлететь было просто невозможно! Но хуже всего было то, что именно сегодня ей дали очень важное задание: одна девочка на земле, загадала ей желание! Если не удастся вернуться на небо до конца ночи – и желание вовремя исполнить совсем не получится!

Все звёзды, особенно утренние голубые звёзды, старательно исполняли заветные мечты тех, кто просил их помочь. Когда получалось – звезда начинала сиять ещё ярче. Когда нет – свет её тускнел. Порой бывало так, что он и вовсе переставал мерцать и исчезал. Тогда кончался век и его хозяйки, как это ни печально.

В последние столетия, шансов усилить свой свет было всё меньше: люди совсем разучились верить в чудеса. Только маленькие дети, да моряки, порой, вспоминали про звёзды не только как про далёкие космические объекты. А звёздам без веры в волшебство – никак.

В общем, ситуация была просто ужасная! На море был полный штиль, звезда застряла на одном месте, небо было далёким, попасть на него не было возможности.

Когда она уже собиралась расплакаться, – а нет на свете зрелища более печального, чем рыдающая звезда,– кто-то окликнул её.

То был молодой огромный кит. Шкура его блестела от влаги, а из ноздри на макушке мог бить высоченный фонтан. На его морде было белое пятно, будто он перемазался в сметане. Кита звали Арктур, и он плыл в толще воды по своим делам, когда увидел мерцание на поверхности. Он было подумал, что это планктон, но мерцание было какое-то необычное, слишком красивое, хоть и тусклое.

Арктур никогда не видел так близко звезду. Он всегда думал, что эти точки на небе, появляющиеся во время полярной ночи, никогда не попадают на землю. Уж тем более, он не подозревал, что одна из них может упасть в море просто потому, что зазевалась и потеряла равновесие.

Кит не знал, как помочь звезде просохнуть, ведь он сам всю жизнь был мокрым и никакой беды он в том не видел. Но была у него идея.

Он помог звезде забраться на свою широкую спину и поплыл к горизонту, туда, где часто видел человеческие корабли.

Ночь была тиха. В небе медленно ползли ленты северного сияния. Их зеленоватый свет делал всё вокруг до того прекрасным и таинственным, что и кит, и звезда, в какой-то момент позабыли, что это не дивный сон, а правда. Сегодня должна была кончиться полярная ночь. Утренние звёзды будут приветствовать первые лучи алого рассветного солнца…. Именно в этот час папа девочки, загадавшей желание, будет возвращаться на своём рыбацком корабле из моря. Голубой звезде очень-очень нужно было осветить его путь домой…

Наконец, вдали показались огни кораблей. Но если среди них не было того самого? Что будет тогда? Неужели, они опоздают, и звезда потухнет совсем, оставив после себя тоскующего кита и горстку звёздной пыли?

Они осторожно плыли мимо кораблей. Люди выбегали на палубы, приветствовали Арктуруса. Многие из них никогда не видели так близка его сородичей. Звезда же сияла уже настолько незаметно, что моряки принимали её за блик северного сияния на могучей спине. Корабли сменяли друг друга, звезда таяла на глазах.

Проплыв мимо очередных рыбаков, она совсем отчаялась и заплакала. Она благодарила кита за помощь, говорила, что всё в порядке, что даже если она исчезнет, в небе останутся тысячи её сестёр. Никогда они не забудут доброту Арктуруса и будут освещать ему путь даже самой тёмной ночью. Но сердце её разрывалось от тоски. Она так мало повидала за свою жизнь, так мало чьих-то желаний исполнила, так много ещё хотела испытать… Кит плыл, плыл в тёмной зеленоватой воде, освещённой северным сиянием. Высматривал в дали огни кораблей. Он слышал плач звезды, её сбивчивые слова благодарности, и не было звука печальнее.

Ему самому стало очень грустно. Он вспомнил времена, когда ещё был детёнышем, как мать пела ему песни. Киты прекрасно их поют! Вспомнил он и то, что давно не встречал своих сородичей. Потому что китов его рода осталось очень-очень мало. Может и они скоро исчезнут совсем? Может, никто не поможет и останется от них лишь горстка звёздной пыли?

Но сказки должны заканчиваться хорошо. Поэтому, вдали вновь появилось рыбацкое судно. Кит подплыл ближе и тут звезда засияла. Так ярко, что все зажмурились. На воде появилась мерцающая звёздная дорога, от самого носа корабля до далёкого, ещё скрытого за горизонтом берега. Именно на нём папа девочки уходил на промысел и вот, время возвращаться настало. Звезда смогла осветить ему дорогу, отчего сама стала сиять ярче всех своих подруг.

Корабль поплыл к берегу. Кит и звезда провожали его долгими взглядами. Небесная искорка совсем высохла, согретая светом исполнившегося желания. Теперь могла лететь. Кит попрощался с ней и нырнул под воду. В толще океана он услышал далёкую песню своего сородича. Сердце наполнилось радостью. Он запел в ответ и помчался ему навстречу.

Тёмное северное небо светлело. Полярная ночь подходила к концу. Наступал долгий и светлый день.

*Эта сказка была написана пару лет назад по двум причинам. Во-первых, тогда меня очень волновали новости о "китовой тюрьме". Эта история случилась под Находкой. Там под видом адаптационного центра держали в маленьких морских бассейнах водоплавающих животных, занесённых в красную книгу. Киты, косатки и другие дельфины содержались в крошечных камерах, на некоторых были обнаружены гематомы. В последствии, центр из государственной собственности перешёл в частную, и полтора десятка животных успели продать и перевезти в Китай. Дело было предано широкой огласке в 2019 году, на тему "китовой тюрьмы" высказывался даже Путин. Деятельность этого места была признана незаконной, а отлов - браконьерством.

Прочитав эту историю, мне очень захотелось написать сказку о китах. Потому-то, когда на один детский конкурс требовалась история об этих животных, я сразу взялась за работу. Рассказ не получил положительной оценки на проекте, но мне самой он нравится очень.

Потому что эта сказка именно о том, что я хотела рассказать. Важно, чтобы киты плавали в океане, красивые и свободные. А то вдруг упавшей звезде больше некому будет помочь?

Повелитель Ливней

Я прожил очень много лет и чувствовал, что жизнь моя подходит к концу. Впрочем, не просто чувствовал: я это знал, ведь мне, как и моим предшественникам, часто открывалось грядущее, пусть и не полностью.

Многие уже и не помнили легенды про Повелителя Ливней, который живёт на горе Ама-асу. Те же, кто, всё-таки слышал их, был уверен, что это просто сказки. Не мудрено. Как поверить, что есть на свете человек, которых живёт сотни лет, который взмахом своего посоха может призвать грозу или послать дождевые тучи в земли, которые мучает засуха? Если не видел своими глазами, как этот маг летит на маленьком ручном облаке? Люди с каждым столетием всё меньше способны верить в подобные чудеса.

В прежние времена меня, как и предшественников, почитали. Зажигали ароматные палочки благовоний и танцевали под первым осенним дождём в такт звучания цитры. Молодые женщины, закутанные в прозрачные цветные ткани, пели песни у подножия моей горы и приносили цветы и фрукты, прося удачного замужества. Повелитель всегда помогал, когда мог добрым людям, наказывал злодеев… В общем-то, я прожил полную смысла жизнь и не стыдился своих поступков.

До этого дня.

Такими как я не рождаются. Пусть находились те, кто считал меня божеством, я появился из чрева смертной матери. До двенадцати лет, я жил как обычный беспризорник. Даже воровал порой. Когда мой учитель предстал передо мной, опустившись с небес на крышу старого сарая, я подумал, что сам Всевышний решил наказать меня за украденную буханку.

Однако, он пришёл за мной, чтобы научить всему, что знал. Однажды и он понял, что ещё год-другой и его земной путь окончится. Тогда, в воде горного озера, наставник увидел меня, того единственного на свете мальчика, который может стать следующим Повелителем Ливней.

Я учился усердно и был благодарен. Мне не хотелось разочаровывать того, кто избавил меня от голода, кто дал будущее, которого у меня, казалось, и вовсе не было с тех пор, как я стал сиротой. День расставания близился, мне было больно об этом даже думать.

Пусть, я стану жить сотни лет, пусть я возьму в руки посох, способный разгонять тучи, а облака будут катать меня на кудрявых спинах, точно послушные пони, но рядом больше не будет самого великого в мире человека.

В возрасте шестнадцати лет мне настало время стать могущественным хозяином горы Ама-асу. Сирота сменил своего наставника и справился.

Столетия я предсказывал будущее людей, почтивших меня, наказывал пиратов, топя их корабли, и приносил плодородный дождь в долины, где труженики растили хлеб. Все эти люди были мне детьми, все женщины – сёстрами и жёнами. Я даже с трудом вспоминал теперь имя, которое носил босой беспризорник, каким я был когда-то.

Теперь же, светлая моя жизнь подходит к концу. Потому, я отправился к горному озеру, чтобы увидеть своего ученика и его будущее.

Вода охотно показала мне его, мальчика восьми лет, опрятно, но бедно одетого. Он был седьмым сыном в семье владельца рисовых полей. Я увидел, что он легко расстанется семьёй, увидел его природную доброту, которой было полно его сердце, увидел силу, которой сияла его душа! Да, он станет прекрасным наследником моего посоха! Я смотрел в его будущее и радовался.

Потом я увидел нечто, что не должно было случиться. Девушка была не очень красива, но юноша смотрел на неё с обожанием. Он был готов отречься от своих сил и от наследия, что передавалось от наставника к ученику. Видел, как эта цепочка прервётся, как великий дар исчезнет в тот миг, когда наследник выберет любовь смертной девушки. Повелитель Ливней не должен выделять одного доброго человека среди прочих, не должен любить как обычный мужчина, не должен! Однако, я явственно понял, что если когда-нибудь мой будущий ученик встретит её ­ всё пойдёт крахом.

Тяжело было на душе, и небо над горой Ама-асу было мрачным и тревожным, таким же, как мои мысли… Девять дней я постился, молился, думал, просил небо послать решение, да такое, что не запятнает мою собственную душу. Но, увы, я не знал, как ещё оградить следующего Повелителя от той, что могла принести ему счастье обычного человека.

Посох в моей руке медленно поднимался к небесам, вода в горном озере забурлила и вспоминалась, показывая мне корабль, явив облик женщины, что носила под сердцем ещё нерождённую девочку. Именно она, через много лет, повзрослеет и станет страшным искушением для наследника. Девочка и её мать, которые больше ни в чём не были виноваты.

Если не будет следующего хозяина горы, если он не передаст ученику, единственному мальчику на свете способному обучиться, тайное своё знание - не будет больше дождей в засуху, не будет штормов, топящих корабли пиратов.

Грозовые тучи закружились и отправились к морю.

Утром обломки корабля найдут на берегу, никто не выживет. Все решат, должно быть, что это была простая буря, не вызванная волшебством. Никому не придёт в голову, что я способен на убийство невинных.

Небо теперь было чистым. Я призвал своё маленькое облако и впервые его мягкость под босой ступнёй не вызывала восторга. Мне предстояло забрать своего ученика сегодня же, так мало времени осталось на его обучение… Мальчик будет с восторгом смотреть на меня, любить и уважать, даже не догадавшись, что именно я лишил его возможности обрести пусть и короткое, но счастье быть любимым. Это станет его жертвой, платой за знания и долголетие, про которую он даже ничего не узнает. Ведь прошлое нельзя увидеть на поверхности озёрной воды.

Интересно, а чем на самом деле пришлось пожертвовать мне самому много лет назад, чтобы обрести эти столетия, полные смысла?

Совсем не грозный лев

Римус мало что видел в своей жизни. Загон, пол которого был покрыт опилками, пушистый бок матери, да цирковая арена, где его с младенчества обучали разным трюкам. Он был молодым львом, который давно привык к шуму голосов десятков зрителей и к решёткам, за которыми, казалось, не было ничего, кроме зала, полного взволнованных лиц.

Порой, его еда пахла совсем неаппетитно, а вода была гадкой на вкус, но он ел, потому что выбирать не приходилось. Ещё, он опасался других животных, путешествовавших в соседних вагонах циркового поезда, особенно его пугал крик обезьянки, которая часто сидела на плече дрессировщика, проходившего мимо его клетки. Дрессировщика он тоже побаивался, а вот его дочь, которая, как и он, родилась в цирке, очень любил.

Девушка пахла уютом, подходила к нему смело, чесала его за ушами, запускала пальцы в его гриву... В общем, с ней, ласковой и щедрой на похвалу, он чувствовал себя практически счастливым. Да и сам цирк, не был уж таким плохим местом, особенно, если родился в нём и не знал ничего другого.

Вы удивитесь, должно быть, что большой лев был вполне доволен жизнью в клетке? Да только ему никто не объяснил, что он рождён был диким, да грозным. Его мир пах опилками, был полон тепла, вкусной еды и ласки человеческих рук. Домашний и ласковый, он скорее походил на огромного кота, сытого и довольного, не знавшего нужды ни в охоте, ни в поиске убежища.

Лишь по ночам, когда темнота накрывала его клетку плотным пологом, а мир вокруг становился по-ночному тих, Римус, порой, чувствовал нечто, что совсем не нравилось ему. Это был страх, подбиравшийся к нему со стороны закрытой на засов двери клетки, грозящий мыслью, что никто и никогда больше в неё не войдет. Не будет дочери дрессировщика, трепавшей ласково его за ушами; не будет вкусной еды и ласкового слова. Лев больше всего на свете боялся одиночества.

Однажды, пришли незнакомцы. Они не были похожи ни на рабочих, ни на удивлённых зрителей. Они плохо пахли: резко, незнакомо. Дрессировщик говорил с ними взволнованно и даже грозно, а дочка его тихо плакала, сидя на покрытом опилками полу, и укачивала взволнованную обезьянку, точно ребёнка.

Это был последний раз, когда он видел их.

Он плохо помнил последние часы, проведённые в цирке: что-то кольнуло его в бок, а потом так сильно захотелось спать, что лапы больше его не держали. Люди уже усыпляли его раньше, но в этот раз, всё было иначе: он проспал дольше обычного, а когда удавалось что-то разглядеть сквозь удушливый сон – ничего знакомого, ни звука, ни запаха, он не улавливал. Лишь темнота, качка, да соль…

Он очнулся, чувствуя жажду и дурноту. Было жарко, а свет бил в глаза так сильно, что совсем не хотелось их открывать. В месте, где он оказался решеток не было, не было и арены. Но был забор, земля, покрытая опилками и много воды. Он жадно пил, а потом принюхался. Сотни незнакомых ароматов на него свалились. Среди них он не учуял ни дрессировщика, ни его дочь, ни взволнованные запахи зрителей… Куда он попал?

Сколько дней и ночей он провёл здесь? Римус не знал. Люди были за забором: он чуял терпкий запах их пота, слышал голоса и шаги, но никто не заходил внутрь. Время от времени, в углу его нового обиталища открывалась дверь. Длинная металлическая палка просовывалась внутрь, подталкивая ведро, полное пищи, из крана в потолке лилась вода. Пусть над этим мясом не летали мухи, а питьё было чистым и свежим, лев не был счастлив. Он тосковал по ласке человеческих рук, к которой привык, совершенно не понимал, чем же он так сильно провинился? Он ведь был прилежен и послушен, так почему его все оставили? Почему обрекли на одиночество? Римус не привык к такому и совершенно не хотел привыкать!

Однажды, когда бока его залоснись, вместо палки в дверцу просунулось дуло ружья. Римус совершенно не удивился, когда почувствовал укол дротика, а лапы подкосились. Он провалился в сон с радостью: подумал, может теперь его вернут домой, к людям?

Однако, когда он очнулся, вокруг не было даже забора, а человеком почти не пахло. Над ним простиралось горячее знойное небо, вокруг–лишь редкие деревья, да трава. Где теперь спрятаться? Кто накормит его? Как найти дорогу домой?

Есть ли вообще где-то на свете его дом, может, он больше не нужен, может он просто надоел людям?

Лев не знал, как называется чувство, овладевшее им, да я могу вам сказать. Его сердце было разбито, он чувствовал, что его предали, хотя и не понимал как так получилось.

Он брёл по саванне, изредка охотился. Всегда удачно, ведь лев был ловок. Но как же скучал по ласковым человеческим рукам! Пусть небо было прекрасным и голубым, а воду в ручьях даже сравнивать с той, что он пил раньше было глупо, Римус не был счастлив. Напротив. Не жаждавший никогда свободы, он теперь не знал что с ней делать. Да и радости в ней он не находил, с тоской вспоминая свой угол, где любил спать после полудня.

Однажды, он учуял знакомый, тёплый, уютных запах. Воспоминания полные безопасности и счастья проснулись в нём в тот миг, как носа коснулся уже смутно знакомый человеческий дух. Он не узнавал в нём ни дрессировщика, ни кого бы-то ни было виденного прежде. Пусть даже так, люди, любые люди - это хорошо! Просто прекрасно!

Он побежал туда, откуда запах доносился, задирая лапы. Вперёд, туда где была надежда на тепло человеческого сердца.

Чем ближе он был к своей цели, тем больше оттенков он различал. Нюх рисовал в его голове образы мужчин и женщин, детей и стариков. Наконец, он различил более тонкий и ясный аромат человеческой девушки! Он побежал быстрее, предвкушая встречу с ней.

Когда он нашёл её, когда приблизился к ней медленно, чтобы ткнуться по обыкновению в её маленький локоток большой мордой, прося ласки, она его не поняла. Кожа её была темна, а одежда странной, но запах был похож на запах дочери дрессировщика. Потому, когда она испуганно закричала, когда из хижины выбежало несколько мужчин, белки глаз которых светились на темнокожих лицах, когда один из них вскинул ружьё, Римус совершенно не понял, что произошло.

Солнце вставало над горячей землёй, которую тёмные, точно кора тикового дерев, люди считали своей. Жизнь зарождалась в сухой траве, на ветке одинокого дерева, в устье прозрачного ручья и обрывалась ежечасно. На место свободного человека приходили его потомки. Их тела были стройными и высоким, руки были сильными, сердца выносливыми.

Их песни хранили события, которые женщины пели за готовкой и ткачеством, лучше книг, ведь они были мудры. Когда солнце поднимется над саванной в очередной раз, яркое и раскалённое, нежным напевом седовласая женщина расскажет историю кроткого льва, пришедшего в деревню, и поклонившегося дочери вождя, и служившего ей долгие годы, пока старость не сделала его тело дряхлым.

Эта песня будет полна любви.

*Концовка этой истории переписывалась мною несколько раз. В изначальном варианте рассказ предсказуемо кончался трагически. Однако, мне было слишком жалко этого кроткого и наивного зверя, хотя я прекрасно понимала, что к тому всё и шло. В одном из вариантов положительной концовки, описывался эпизод, произошедший в тот момент, когда человек вытащил ружьё. Это мне тоже показалось лишним: описание портило общее впечатление от рассказа, который задумывался, скорее, как притча. В результате, я пришла к такому финалу, какой вы видите теперь. Чтобы его обрести, рассказ "лежал в столе" полтора года.

Четыре локона

Домашние духи всегда вызывали много вопросов у местных. Трудная это работа, непредсказуемая: вот, ты вроде бы, очень нужен и уважаем, а оглянуться не успеешь – уже тебя изгнать пытаются.

Мне уже сто пятнадцать. Пора бы уже и семью заводить. Но Льняные эльфы (так зовётся мой древний род), могут согласиться на предложение только той дамы, в поясной сумке которой уже есть четыре локона благонравных людских девиц.

В моей, пока только три: два рыжих и белый. Ну да, старые девы, чьи локоны уже высветлила седина, тоже считаются.

Неважно, сколько ещё я заштопаю ночью вонючих носков, сколько спряду пряжи за этих нерасторопных барышень ­ пока добровольно мне кто-нибудь не отдаст свой локон замужества мне не видать!

А ведь ухажёры-то есть! Ну, я всегда была хороша: кожа зеленее яблочной плесени, глаза точно рыбьи, а уши почти до колена. Даже бородавки на носу имеются! Волосатые! Целых пять штук!

Главная беда – всё время приходится с места на место перебираться! Стоит лишь свить где ладное гнездо за печкой – так они за соль и серебряные ножницы! Мол, диким духам не место в честных домах. Их, видите ли, так на проповедях священники учат. А лентяйкам, что ложатся спать носки не штопавши, в приличных домах ­ место что ли?

Вот расскажу я вам, как, всё-таки, нашла этот треклятый четвёртый локон, стоявший между мной и моим бабьим счастьем! Недавно это было и немного не так, как я себе представляла.

Пришла я в горную деревню. Сразу почуяла: неладно здесь что-то. Кресты на дверях висят, да больно уж дворики опрятные, аж противно... Выбора особо не было. Всюду в округе уже меня изгоняли, в одной деревне даже с вилами догнать пытались! А замуж-то хочется! Жуть как хочется!

Зашла я ночью, как положено, через открытое окно. То кухня была в таверне на окраине, там девицы вино подавали, а кто-то и жил. В корзине у печки порылась, нашла перчатки – все в дырках. Принялась за работу. Девица-то тут рядышком была, на лавочке. Штопаю, напеваю, уже и об опасениях своих забыла.

Тут, она -то и очнулась. Думаю: сейчас визжать начнёт, а она застыла, как каменная, на меня глядит глазами своими сонными. Я времени не теряла. Поклонилась, уши прямо по полу стелились. Представилась. Попросила локон. Смотрю –режет! Уж думаю: ну вот, и свадебку скоро сыграю! А она сделала вид, что волосы мне протягивает, а сама с ножницами как кинется!

Оружие мне брать не разрешалось. Пойду с ним на адамово чадо – уши отсохнут. Такое вот родовое проклятье, а ножницы-то серебряные –всякой нечисти, даже такой полезной как я, опасны! Однако, подумать о скорой гибели не успела. Как-то само вышло: девица о корзину-то со штопкой споткнулась, ножницы выронила и головой о полку печную ударилась. Лежит. Вроде дышит.

А рука-то, та, что с локоном светлых волос, в мою сторону протянута! Будто отдать мне хочет. Ну, я её и хвать – да бежать, задрав юбки и лохматый хвост! Да и пнула её напоследок хорошенько. Деревянная туфля- не оружие. Синяк заживёт, а мне - отрадно! Я ей штопаю, а она - драться!!

Вот, что странно: старейшины решили, что четвёртый локон девицы заработала я честно. Её же никто не просил падать так, чтобы рука в мою сторону была протянута. Мудрые, всё-таки, у нас старики! Никогда жаловаться на них больше не буду!

Свадебка была что надо! И жених с золотым зубом мне достался, да и бородавки на носу имелись. Целых семь!

*Я редко пишу юмористические рассказы, потому особенно горжусь этим :) Ярко помню, как писала его ночью, сидя с ноутбуком за кухонным столом. Надеюсь, он заставил вас улыбнуться!

Ещё одно лето

Река Огда нуждалась в людях, а люди нуждались в ней. В её силах было защитить всякого, кто чтил землю у её берегов. Однако, взамен, нужен был дар, иначе река слабела. Оттого раз в год, когда последняя зимняя льдинка таяла даже в самой густой тени, дети человеческие собирались в священном месте. Песни лились над водой, костры полыхали, стремясь дотянуться до самого неба. Люди радовались уходу зимы, освобождению реки от прибрежных льдин. С рассвета до поздней ночи праздник не утихал, а когда на небе всходила луна, достойный муж заходил в реку, неся на руках крепкого ягнёнка. Юная жизнь бессловесного зверя нужна была реке, чтобы возродиться. Люди знали это и понимали.

Так шли годы. За весной приходило лето, поля полнились ростками нового урожая. В жару люди вновь вспоминали о реке, принося к её берегам полевые цветы, да венки из зелёных трав и берёзовых ветвей, а осенью реке отдавали часть поспевшего зерна. Этого было достаточно.

Однажды, правда, пришла большая беда. Из далёких краёв, она проникла невидимо вместе с редким торговцем под крики перепуганного воронья. Имя ей было ­ гибель, лихорадка, отнимавшая жизни без разбору. Тогда люди молились богам, духам, земле и воде, чтобы беда ушла. Огда пыталась помочь, но обычных сил её не хватало. Наконец, не сумев спасти людей, воды её стали отходить всё дальше от берега, уходить под землю. Когда река превратилась уже в маленький ручеёк в середине пересыхающего русла, люди поняли, что сил Огды недостаточно. Скорбь людская была велика ­этого было мало, но им явился ответ. Чтобы спасать жизнь, чтобы вода реки стала целительной ­ нужна была особая плата. Та, что была готова заплатить за спасение народа нашлась не сразу.

Она не была взрослый. Русоволосая, тонкая, на пороге своей двенадцатой весны… Худая, а глаза её, казалось, были слишком велики для бледного личика со впалыми щеками. Уже не дитя, но ещё не женщина. Девица-сирота со слишком понимающим взглядом и слишком тяжёлым сердцем…

В тот день, как и прежде, горели костры, но никто не осмеливался петь. Когда в небе по-весеннему ясном появилась луна, голоса и вовсе стихли. Девочка назвалась именем реки, поклонилась тем, кто собрался подле её берегов и вошла в воду. С этого момента ей нельзя было считаться дочерью человеческой. Её не было страшно. Только холодно. Вода казалась ей ледяной.

Когда Мая открыла глаза, прямо перед ней стоял незнакомец. Она не испугалась. Может, только на какую-то долю секунды… Парень был темноволос, по-мальчишески неопрятен и едва ли старше её самой. Пятнадцатилетнего подростка не стоило по-настоящему бояться. «Классно поёшь», сказал он вместо приветствия. Будто бы он знал: не было способа лучше Мае понравиться. Она улыбнулась ему и удобнее перехватила гитару. «Хочешь, споём вместе?». Он отказался. Сказал, что мало кому из людей нравится, как он поёт, а вот послушает ещё с удовольствием.

Мая умела петь, да и играть получалось здорово. Пальцы легко запоминали сложные комбинации, учителю редко приходилось показывать ей новый аккорд больше двух раз. Однако, ей было трудно, когда кто-то слушал, а уж тем более наблюдал, как она поёт. Так было всегда, вплоть до этого момента.

Темноволосый парень в растянутой футболке оказался хорошим слушателем, да и собеседником – тоже. Он жил где-то неподалёку. Должно быть, в ближайшем дачном посёлке. Она приехала сюда с отцом. У него здесь была срочная работа. Мама где-то на берегу Чёрного моря. Мая никак не могла запомнить название того места. У Маи каникулы, гитара и полное отсутствие компании.

Папа строит коттеджный посёлок. Мая плохо понимала, в чём именно заключались его обязанности. Знала, что он, вроде как, из руководства, а на стройке какие-то проблемы… На вопрос, почему мама так далеко, Мая ответила без утайки: у неё медовый месяц со вторым мужем. Нет, она на маму не обижалась, даже рада за неё.

Парень жил в этих местах круглый год. У него большая семья, шумная настолько, что, порой, хочется сбежать от неё на пару часов, но и представить невозможно, чтобы кто-то из её членов в одиночку уехал так далеко! Даже его уже повзрослевшие братья и сёстры селятся где-то неподалёку, строят новые дома сами и не покидают остальных. Дружная семья – это здорово! Моря он никогда не видел, зато любил побыть на берегу Огды, так звали эту реку. Он многое о ней знал.

Мая тоже уже кое-что слышала от строителей. Якобы, она выходит из берегов всякий раз, когда работа возобновляется, как по волшебству, а по ночам над её поверхностью голоса слышатся. Девушка, к огромному огорчению рассказчиков, не пугалась подобных историй, скорее, ей становилось любопытно… Однако, то, что описывал деревенский парень было совсем другим.

Раньше люди всерьёз разговаривали с рекой, а та помогала им в час нужды. Летом, когда поля уже давали первые всходы, к реке приходили сотни молодых людей с окрестных деревень, чтобы опустить в её воду пёстрые полевые цветы в знак благодарности. В такие дни, река становилась разноцветной – алой, как полевой мак, голубой, как незабудки, зелёной, как летняя трава… Река в этой истории была живой. Она радовалась шумным песням и сочувствовала людским неприятностям. Глядя на искрящуюся на летнем солнце воду, Мая легко могла поверить, что где-то в её глубине, может среди донного ила или тонких перепутанных стеблей водорослей, билось настоящее сердце.

«А это правда, что здесь и людей в жертву приносили?», спросила девушка и тут же пожалела об этом. Вся лёгкость, вдруг, куда-то испарилась, сменившись чем-то совершенно противоположным. Ей хотелось спрятаться за деку гитары, или вовсе исезнуть ­ лишь бы не видеть выражение лица собеседника.

«Однажды», так ответил он.

Со стороны деревьев раздался голос отца. Тот звал Маю. Парень тут же сорвался с места, сбежал не попрощавшись. Не удивительно: влез на стройку за большим забором из сетки, влез без спроса и боялся попасться. Мая понимала и, потому, никому не сказала, что в это утро была у реки не одна. Да и, о ком говорить: как-то так вышло, что парень не назвал даже своего имени.

Вечером Мая не могла заснуть. Её мысли возвращались на берег реки. Ей представлялась вода, усеянная цветами, похожая на пёстрый шёлковый платок. Она думала о маме, голос которой по телефону вовсе не казался счастливым; об отце, с которым за день не обменялась и двумя десятками слов. Отчего-то, вновь в её голову лезла река. Мысли возвращались к незнакомому парню в растянутой футболке, к тому, как именно он сказал «однажды». Так, что Мае даже стало не по себе. Будто он верил в то, что говорил. В конце концов, поняв, что сон к ней идёт, она вылезла из-под одела, натянула спортивные брюки и вышла. Даже если отец в полусне и слышал, как открылась дверь бытовки, едва ли насторожился: и туалет, и душ здесь были на улице. Хорошо, что хоть были – так думала Мая…

Она не любила загородных поездок. Она боялась клещей, плохо переносила многочасовые путешествия на машине. Просто выбора особо не было. Мама уже успела уехать, а папу вызвонили из отпуска, который он планировал провести вместе с дочерью…

Ночь была по-летнему тёплой, кроссовки пружинили на ковре из хвои и прошлогодних листьев, небо было ясным. На его фоне легко различимы были очертания гнёзд в кронах придорожных тополей. Мая спрашивала отца, что это за птицы. Он ответил: какое-то вороньё. Сейчас они спали, а днём их голоса были громкими настолько, что умудрялись перекрикивать звуки стройки.

Девушка пришла к реке. В этот час она выглядела спокойной и совсем не страшной. Не было ни призраков, ни таинственных голосов… Глаза уже совсем привыкли к скудному свету звёзд и луны, отчего всё окрасилось в цвета чёрно-белого фильма. Она подошла к прибрежным зарослям тростника. Ей хотелось коснуться речной воды. Ощутить её хотя бы кончиком пальцем. Зачем? Спроси, что попроще. Когда она присела на корточки и протянула руку, ничего таинственного не случилась. Разве что рукав спортивной куртки, всё-таки, немного промок.

Вода оказалась ледяной…

Утром поднялся ветер. Он трепал стоявшие вдоль дороги деревья и шумел шифером; он унёс большой навес, под которым завтракали рабочие, будто это был крохотный детский зонтик; он волновал реку, ворчливо рокотавшую где-то за деревьями. Мая проснулась под взволнованный голос папы. Голова гудела после бессонницы, пальцы горели из-за двух дней постоянных упражнений на гитаре. Штормовое предупреждение, не отходи от бытовки, не ходи под деревьями и на стройке… Эти наставления нехотя заползали в её сонную голову, пока отец говорил.

Утро девушка провела, сидя на ступеньках у входа. С чашкой чая в руке и одеялом, накинутом на плечи поверх спортивной куртки. Рядом лежал блокнот. Кожаный, как в фильмах про американских певцов кантри, подарок от мамы на конец учебного года. По задумке, в нём Мая должна записывать новые стихи и тексты песен, но молочно-белые листы оставались чистыми. В голове Маи было пусто.

Стихи рождались из сердца, девушке было это знакомо. Она писала их, перебирая струны гитары или сидя в автобусе. Она писала их на листах в клетку, вырванных из тетради по английскому, писала неровным почерком, за который ругали учителя.

Теперь у Маи был шикарный блокнот, но нечего было туда записать. Маю это не особо волновало, может, чуть-чуть… Тем ни менее, материнский подарок всюду был с ней последние дни, так же, как и чёрная гелиевая ручка.

Ветер был холодным, влажным и колючим. Будто какой-то северный вихрь заблудился и попал в леса средней полосы вместо Исландии. Тополя у дороги кренились и раскачивались. Бедные птицы цеплялись крючками тёмно-серых лап за ветви, но никак не могли удержаться. Их крылья с трудом раскрывались на ветру. Мае казалось, порой, что они могут сломаться в любой момент. Но сорвавшиеся птицы неизменно возвращались к своим гнёздам вместо того, чтобы где-нибудь спрятаться от непогоды.

Кто вообще придумал, что люди должны завидовать птицам? Мая не завидовала. У неё в этот день, когда небо стало пепельно-серым, а воздух – неприветливо холодным, была возможность согреться. В бытовке стоял бойлер с горячей водой, в руках была чашка чая…

Вдруг, одно из гнёзд пришло в движение. Оно, вместе с ветками и листвой, полетело вниз, плавно и бесшумно, на удивление медленно. Мая вскочила с места, позабыв и о холоде, и о запрете отца. Она бежала к тополям. Ветер гудел гулко, она почти ничего не слышала, кроме этого монотонного шума…Гнезда нигде не было. Зачем её вообще нужно было его увидеть она даже не задумывалась. Девушка искала его: она была уверена, что падение клубка веток, похожего на чернильную кляксу, ей не привиделось.

Ветер отнёс его далеко. Оно лежало по другою сторону дороги, там, где начинался лес. Мая нашла его, и к горлу подступила тошнота. Лишь сейчас девушка представила мёртвых птенцов с переломанными маленькими телами, их круглые головы, безжизненно раскинутые в стороны крылья… Но гнездо оказалось пустым.

Над головой послышался слабый треск, кто-то толкнул её, на землю упала здоровая ветка, Мая стала падать тоже. Она повалилась вместе с безымянным парнем. Хотела поблагодарить, но не успела: он разразился такой бранью, что уши загорелись. «Тебе жить надоело, что забыла в такой день под деревьями?», в конце концов спросил он. «Так ты-то тоже здесь», ответила Мая. Парень был прав, от этого было обиднее вдвойне. Он показал взглядом в сторону упавшего гнезда.

«Оно пустое», сказала Мая. «В нём никто и не жил в этом году», ответил парень. Девушка спросила, откуда он знает, но тот ничего не ответил. Лишь плечами пожал.

Они вышли на дорогу. Ветер здесь был сильнее, зато деревья остались далеко. Парень, вдруг, стал спрашивать о работе отца, и Мая рассказала о том, что знала. Берег реки часто размывало в этом году. Из-за этого срывались сроки. Папа помогает проектировать укреплённые набережные, чтобы наводнений больше не было. Может, ещё платину поставят… Собеседник явно не был рад тому, что она говорила. Он выглядел мрачным и задумчивым. Может, он из тех фанатов живой природы, которые устраивают митинги и голодовки? Мае он нравился, но она ведь ничего о нём не знала.

«Как тебя зовут?», к собственному удивлению, спросила она.

«Олег», ответил он. Простоя имя, ничего необычного и таинственного. Даже обидно как-то. «Значит, эти люди не собираются уходить?» Мая рассмеялась такому наивному вопросу: это же очевидно, они здесь работают, но Олег не выглядел убеждённым. Мая спросила, что не так, что его так удивляет, но не получила вразумительного ответа. Только какой-то странный рассказ, похожий на тот, про цветы. Люди совсем недавно считали это место святым и чистым, он не ожидал, что, похоже, кроме его семьи никто этого не помнит.

На этот раз они успели попрощаться. Мая вновь думала о случившемся до глубокой ночи. Должно быть семья Олега старообрядцы или кто-то в этом роде? Может, они цыгане? В нём было что-то такое: волосы тёмные, кожа смуглая, черты лица необычные. По всем законом логики, Мае пора было испугаться и решить держаться подальше от странного парня. Однако, любопытство было сильнее. Он был будто бы родом из другой реальности, из мира, где реки умели говорить, а люди верили в то, что вода может быть волшебной. Теперь Мая понимала ясно: и Олеги верил в то, что рассказывал.

Ветер утих к вечеру, его гул сменился шумом стройки. Потом и он затих, но ей не спалось. Мир казался теперь неестественно тихим. Девушка вновь пошла к реке. Что-то в ней менялось в эту ночь, внутри больше не было пустоты. Слова и мелодия звучали в её голове и стали отчётливыми сразу, как она дошла до поваленного дерева на берегу. Однажды, в будущем она осознает, что для стихов нужно время. Они зарождаются где-то в душе или на грани подсознания – называй как хочешь. Им надо дозреть где-то внутри прежде, чем появиться на свет. Сейчас Мая не понимала этого, но в эту ночь она с радостью встречала новую песню, рождённую где-то внутри неё самой. Небо было ясным. Девушка едва успевала записывать… Когда первые строки были готовы, она принялась петь, глядя на заполненную неровными буквами страницу. Наивные, нежные, искренние – такими были эти строчки. Они рассказывали о пёстрых цветах, опущенных в воду реки и о людях, которые пели на её берегу; о том, как всё забывается со временем.

Когда она оторвала взгляд от страницы, напротив стоял Олег. Мая почти не удивилась. «Хорошо выходит», сказал он. «Я ещё не закончила», ответила она.

Олег пришёл попрощаться. Ему было жаль, что Мая не споёт ему новую песню полностью, когда она будет готова…Нет, вряд ли получится созвониться. Они с семьей, можно сказать, уезжают очень далеко.

Они уйдут, а Мая останется с другими людьми. Олег будет её вспоминать, особенно то, как она поёт. Ей явно надо делать это чаще!

Когда он уже собрался уходить, Мае стало не по себе. Она отчётливо осознала, что больше его не увидит, что то, что кажется в нём таким чудесным, так и останется для девушки неразрешимой загадкой. Это пугало намного сильнее самых тревожных историй! Она окликнула его. Ей хотелось что-то сказать, узнать его тайну в последнюю минуту. Попросить, чтобы он не уходил? Но вместо этого, она задала ужасно глупый вопрос: «Кто ты такой?».

Он улыбнулся ей.

«Я Олег, помнишь?».

Новое утро не принесло новостей. Так же, как и следующее. Не было штормовых предупреждений, ясное небо путалось среди ветвей деревьев лазурными лоскутками. Всё шло тихо-мирно, разве что птицы казались ещё более шумными, чем обычно. «У них молодняк на крыло встал, рано как-то», сказал ей папа.

В эти дни и он стал выглядеть намного спокойнее. Даже обещал, что скоро закончит дела и уйдёт, наконец, в отпуск! Они успеют вернуться в город к началу кинофестиваля, на который так хотела сходить Мая…

В какой-то из дней птицы исчезли. Дерево с гнёздами оказалось совершенно пустым, а хриплого карканья нигде не было слышно. «Должно быть, улетели из-за шума на стройке, так бывает», сказал папа. Мае тогда, отчего-то, вспомнился Олег.

Начались жаркие дни. Река стала отступать от берега всё дальше. В день отъезда, когда Мая пришла к поваленному дереву у зарослей тростника, ­ та больше походила на широкий ручей посреди пересыхающего русла. Река теряла силу, будто уходила под землю, будто пыталась спрятаться от людей, задумавших заковать в камень её берега.

«Пусть у Олега с семьёй всё будет хорошо», сказала она реке, надеясь, что она и впрямь её услышит.

Позже, разбирая свои вещи, Мая найдёт в футляре гитары чёрно-чёрное птичье перо. Ей вспомнится тихий голос Огды, сияющая в свете ночных светил поверхность воды, звучание собственной песни, парень с волосами такими же тёмными, как крылья исчезнувших однажды утром птиц.

Пройдёт лето, потом ещё одно, и ещё….

Вьюнок и белый дуб

Эттейн и Эпона были сёстрами. Пусть рождены они были в один день разными эти девушки были как лунный свет и утреннее облако.

Эттейн была красавицей. Глаза её были цвета утреннего неба, кожа бела, как молоко коз, которое сёстры по утрам продавали соседям, губы её были цвета киновари, а волосы – точно усыпаны мельчайшими сияющими жемчужинами. Зная всё это, с возрастом она стала несколько легкомысленной и смешливой. К тому же, Эттейн пела как чудесный дух из древних легенд.

Эттейн не спешила замуж. Она верила: нет в этих краях человека, достойного её руки, что есть где-то на свете тот, кто статью будет ей равен, да и происходить он будет из такого славного рода, что девушке больше никогда не придётся доить коз.

Пусть Эттейн была себялюбива, но и доброты в ней было не мало. И больше всего на свете любила она свою сестру.

Эпона не обладала и третью красоты своей сестры, а голос её хоть и был приятен, не мог заворожить ни единого слушателя. Она была тихой, рачительной и трудолюбивой. Не боялась Эпона кропотливого труда, оттого уже к шестнадцати годам научилась вязать покрывала и плести кружева. Она ничуть не завидовала красоте сестры. Лишь беззаветно её любила.

Сёстры рано осиротели, но были друг у друга. В этом они находили и радость, и утешение.

Однажды, в пору тёплой осени, когда солнце ещё по-летнему ласково, Эттейн отправилась в лес за травами.

Говорили, что эти земли облюбовали духи, поселившись в деревьях, камнях и водах ручьёв, а потому нельзя заходить глубоко в чащу. Конечно, девушка знала об этом, но, увлечённая поисками, зашла дальше обычного. Перед глазами её предстал дивный уголок: меж двух козьих ив струился искрящийся на солнце ручей, сквозь прозрачную воду видно дно усеянное влажными самоцветами: змеевиком, яшмой, сердоликом. И до того захотелось девице коснуться той воды, омыть ею руки и лицо, да уставшие ноги, что скинула она верхнее платье из грубой шерсти и зашла в журчащую воду, и засмеялась, когда крохотная рыбка юркнула меж её босых ног.

К несчастью, смех разбудил рогатого карлика, дремавшего в ветвях ивы. Он наблюдал за ней с жадностью своими маслянистыми глазками, за контурами её нежного тела под влажной сорочкой, за тем, как она распускает косу и достаёт гребешок, чтобы расчесать волосы. А когда Эттейн запела, возжелал её мохнатый так сильно, как никого до этого.

Он бросился на девушку, но, чудом, Эттейн сумела вырваться из косматых лап и принялась бежать, что было сил.

Карлик не был ни зверем, ни человеком, но было в нём что-то от обоих. У него были заячьи лапа, быстрые и выносливые.

Неизбежно, силы покинули девицу, ведь она была всего лишь человеком. Она упала на землю у густого орешника и взмолилась о чуде.

Чудо произошло. От кончика запутавшихся волос до порванной белой нижней рубахи девушка изменилась. Там, где была до того Эттейн, теперь рос вьюнок, да так быстро, как мог лишь по воле самого сильного волшебства. Тонкие стебли цеплялись за ветви орешника, пока вьюнок не зацвёл.

Люди искали Эттейн, но кроме брошенной у ручья одежды, да корзины следов не нашлось. Все посчитали её мёртвой, но не Эпоны.

Любящее сердце Эпоны верило: сестра жива. Раз за разом она возвращалась в лес, заходя всё дальше. Стали даже говорить, что Эпона сошла с ума с горя, а может и стала ведьмой, да ходит в лес, чтобы встречаться с нечистью. Это не было правдой. Но слухов вполне хватило, чтобы соседи стали сторониться её.

Однажды, она набрела на белый дуб. Когда пальцы её перебирали гладкие желуди, из кроны раздался голос: «Я знаю, что ты ищешь и могу помочь. Если это и правда главное твоё желание, скажи, согласна ли ты пойти за моим слугой?»

Эпона испугалась, но надежда узнать что-то о сестре заставила её немедля согласиться. Тут же с ветки сорвалась крохотная синица, и девушка побежала за ней. Вот перед девицей орешник и густой, необычайно красивый вьюнок… И голос сестры радостно приветствовал её, но исходил из одного из белых цветов. Эпона узнала, что случилось, как и то, что Эттейн больше не хотела становиться человеком, потому как полюбила орешник, готовый поддерживать, защищать и питать её до конца жизни.

Долго плакала Эпона: впервые она позавидовала сестре, которую ничто не могло разлучить с любимым.

Эпона вновь продавала молоко и плела кружева, но и в лес продолжала ходить. Она надевала красивое платье, брала корзину с рукоделием и шла к дубу, доброту которого не могла забыть. С поклоном она оставляла малые дары у его корней (краюшку хлеба, творог или масло) и садилась подле. Часто дерево заговаривало с ней. Ему служили сотни птиц. Мог дуб видеть их глазами и поведать о таких чудесах, что оставалось лишь дивиться. Порой, Эпона рассказывала ему сказку или пела тихую простую песню.

Однажды, дерево спросило её: хочет ли Эпона остаться в лесу. В его силах было превратить её в рысь или птицу.

Но путь этот был не для неё. Она любила свой дом, кухню и печь, запах свежего масла и благодарное блеянье козы, когда она чешет её за ухом. Любила она свои ловкие руки, способные сплетать нить в дивные узоры. Тяготило её лишь то, что не было рядом с ней того, кому была бы она искренне дорога. Об этом она и сказала дубу. «А смогла бы ты полюбить такого человека, если бы он появился?» «Да, всем сердцем, если бы был он хоть в половину так же добр как ты». И раздался гром, и молния расщепила на две половины ствол белого дуба. Вышел из него юноша. Было в нём нечто знакомое и родное. Они улыбнулись друг другу и больше не расставались.

Молния (НЕ) бьёт дважды

Костя был редким ребёнком, который верил взрослым так сильно, что не сомневался в их правоте ни на минуту. Это сослужило ему плохую службу. Если у обычных детей проблемы возникают потому, что родителей они не слушали, то у Кости – оттого, что он доверял их суждениям.

Если коротко, его ударила молния. Он это пережил, отделавшись обгоревшей одеждой и потерей веры в правоту старших. Оказавшись в поле во время грозы, он встал в то место, куда попал разряд прямо на его глазах. Ему когда-то рассказывали, что молния никогда не бьёт в одно и то же место дважды. Встав на видимый пепельный след, Костя был уверен в своей безопасности: замёрзнет, промокнет до нитки, но останется цел. Когда разряд прошёл по его телу, он боли не почувствовал. Скорее это было похоже на сухой, пронизывающий холод.

Восьмилетнего мальчика нашёл несколько часов спустя сосед, гулявший с старой косматой псиной. Всё это время Костя пролежал без сознания посреди поля, где его застала непогода. Бабушка, которая, по идее, должна была приглядывать за внуком во время летних каникул, даже не успела подумать, что что-то не так. Ну, гуляет мальчик где-то, что такого?

Не считая этого эпизода из детства, Костя был самым обычным, на вид, по крайней мере. Молчаливый, не очень общительный, не конфликтный. Он хорошо вписывался в мальчишескую компанию, редко попадал в неприятности, учился без троек. В общем, его совсем не считали странным. А странности, всё-таки были.

После того, как он очнулся оттого, что его вылизывает слюнявым языком соседская собака кое-что, всё-таки изменилось. Сперва это были совершенно незначительные вещи. То его легонько дёрнет током, когда он вилку в розетку вставляет, то лампочка мигнёт под его пристальным взглядом. Дальше – больше.

Вернувшись в город осенью, в место полное разной электроники, высокочувствительных приборов и беспроводных соединений, мальчику стало казаться, что происходит с ним какая-то мистика.

Если он шёл по дороге со школы – ветер обязательно срывал фонари и провода именно над его головой, а автомобильные сигнализации срабатывали, стоило ему лишь ускорить шаг рядом с припаркованной машиной. Костя не понимал до конца, что всё это значит, но уже догадывался, что это не просто совпадения. К тому же, совершенно было непонятно, почему кроме него самого, никто не замечает всех этих «электрических происшествий».

Самое неприятное случилось с ним весной, когда первые майские грозы заглянули в город. Костя с ужасом осознал, что молнии будто преследуют его: сверкают вокруг, как магнитом притягиваются. Нет, в него они не попадали, но вблизи стоящие деревья и громоотводы – постоянно.

Взрослым он ничего не говорил, вообще помалкивал о своих догадках: сочли бы его фантазёром, только и всего. Потому всё его детство мальчик хранил этот секрет и старался приспособиться.

К пятнадцати годам даже получаться стало.

Тяжелее всего было за городом. Там не было высоток и громоотводов, потому во время непогоды оставалось только убегать за пределы деревни, подальше от людей, которые могли пострадать рядом с ним. От поездок на дачи отделаться не удавалось, хотя каждый апрель он с отчаяньем всем твердил, что нельзя ему к бабушке на три месяца. Увы, родители считали, что «так ребёнку полезней».

Впрочем, всё было не так уж безнадёжно: Костя неизменно чувствовал приближение гроз. Кожу покалывало. Он уходил на дальнее поле через лес и, почти всегда, успевал вовремя скрыться.

К лету, когда ему исполнилось пятнадцать, Костя вполне привык к положению дел.

Когда в деревне появилась Катя – к бабушке тот час прибежала соседка. Так-то Костя и узнал о появлении новых домовладельцев на соседней улочке. Семья с двумя девочками. Одна – совсем маленькая, другая – Костина ровесница, приехала несколько часов назад. Облик старшей дочери привёл старушек в восторг, в смысле, дал повод всласть повозмущаться падением нравов у нынешней молодёжи. Костя внимательно слушал, наливая себе чай. Соседка описывала девушку как смесь сатанистки и распутницы.

–Костя, не знайся ты с этой новенькой– до добра не доведёт! – увещевала бабушка.

Конечно же Костя в тот же вечер помчался посмотреть на неё!

Он не стал сразу знакомиться: ловко залез на старое дерево подле забора, скрылся в кроне и поглядел во двор. Распиши хорошенько мальчику подростку нечто страшное, запрети ему к этому «страшному» приближаться – другого результата и не добьёшься.

К своему разочарованию, Костя обнаружил, что старушки не правы. Девчонка, как девчонка. Низкорослая, худющая. Волосы короткие и покрашены в ярко-рыжий, разве что – видно, это и было причиной столь бурных причитаний.

Вечером удалось с ней познакомиться. В хорошую погоду, они часто сидели у окраины деревни и жгли костры. С «дачной» компанией, Катю привела знакомить четырнадцатилетняя Лера, явно гордившаяся приобретением старшей подруги.

Катя много улыбалась, приятно смеялась, умела играть на гитаре и славно пела. А ещё носила такие короткие шорты, что большинство мальчиков совершенно не вслушивались в её слова, когда девчонка закидывала ногу на ногу.

Косте Катя понравилась. Не настолько, чтобы признаться в этом ей открыто, но настолько, что в душные ночные часы она приходила в его сны и делала такие вещи, от которых ему было стыдно по пробуждении.

Гроз в том году было мало. Лето было засушливым, в июле земля трескалась, а листья желтели. Костя расслабился. Его даже не задевало то, что в компании его называли старичком оттого, что смартфону он предпочитал бумажную книгу. Он же не мог признаться, что техника с завидным постоянством «сходят с ума» в его руках при частом использовании.

Катя понравилась не только ему. Костя с досадой заметил, что явный интерес к ней проявляете Саша. Он был как раз того типа, которые нравились девочкам: весёлый, говорливый и юморной. Костя даже почувствовал что-то типа ревности, наверное, впервые в жизни, но с обидной отчётливостью понимал, что шансы его в сравнении с дачным другом невелики. Сама Катя, казалось, не проявляла особого внимания ни к кому.

Вот что ещё было в ней необычного: она любила гулять в одиночестве и прямо этим гордилась. Потому, что нарезая круги по окрестностям, девушка писала стихи. Неплохие, в общем-то, если бы она не читала их воющих, заунывным голосом. Впрочем, все всё равно аплодировали, сидя у костра.

Косте нравилось это лето. Ровно до четырнадцатого июля, когда он проснулся от знакомого покалывания в руках. Было раннее утро, светало, небо было обманчиво чистым. Костя спешно засобирался, стараясь не разбудить бабушку. Схватил на кухне два куса нарезного батона, оделся, выпил воды и побежал.

Покалывание усиливалось очень быстро. Когда Костя зашёл в лес, до ушей его донеслись первые громовые раскаты. Очень рано, он так не успеет вовремя добраться до поля, где обычно пережидал грозу среди круживших вокруг молний.

Дождь хлынул внезапно и как из душа, ветер трепал кроны деревьев в почерневшем небе, не успевших спрятаться птиц беспощадно сносило, будто они были не живыми.

Костя побежал. Трудно было: корни торчали из тропинки, путаясь под ногами.

Сверкнуло. Загромыхало. Парень вылетел из леса на поле. Увидел Катю.

Та стояла закрыв глаза в поле. Совершенно не боялась, дурочка! Костя в мгновении ока понял, что сейчас произойдёт, потому, стремительно метнулся к ней, даже не подумав толком о чём-то, кроме опасности. Он схватил её за руку и прижал к себе. Так крепко прижал, чтобы даже миллиметра меж их телами не осталось. Дождь усилился. Молнии сверкали вокруг, закручиваясь в спираль. Катя открыла глаза. Она молчала и смотрела на Костю, державшую её в объятьях, на капли воды, заливавшие его лицо. Девушка рассмеялась. Звонко. Обняла в ответ.

Она была такая тёплая, даже не смотря на то, что промокла до нитки. Костя даже забыл и про грозу, и про ветер, и про причину, по которой девушка оказалась в его руках. Глаза у неё были серые, как грозовые тучи, а мокрые волосы –тёмно-рыжие.

Оглушительный грохот раздался одновременно с ощущением сухого холода, обжегшего кожу. Стало темно.

Позже Костя узнал, что молния ударила в них обоих. Родители Кати нашли пару бессознательных подростков ещё до конца грозы: переполошились не на шутку, отвезли обоих в больницу. Всё обошлось. Кате, правда больше досталось: на ней была цепочка с крестиком. Серебро испарилось, оставив на шее и груди её шрам точно по контуру пропажи.

Это были не все последствия: ещё в больнице Костя с удивлением обнаружил, что его больше не бьёт током, что смартфон работает исправно, что папины электронные часы не выключаются, стоило лишь оказаться поблизости.

Костя теперь был совершенно обычным. Будто второй удар молнии поменял его полярность. Ну, или типа того.

Катя выписалась чуть позже него.

Двадцать пятого августа, они вместе сидели на дереве. Старый такой дуб на окраине, Косте он нравился, Кате тоже. Они разговаривали. О книгах, о всякой ерунде.

Костя полагал, что это не навсегда. Едва ли это та самая неземная любовь, про которую фильмы снимают. Катя вырастет, перестанет в рыжий краситься, перестанет выть, когда читает свои стихи. Шрам останется, но и к нему она привыкнет. Едва ли она забудет Костю, но их пути разойдутся. Когда-нибудь.

Сейчас, он держал её маленькую мягкую руку в своей, слушал музыку, звучавшую наушнике её плеера. Будущее было где-то очень-очень далеко.

Олень из лунного света

Река журчала тихо и как-то особенно волшебно. Алина никогда не была ночью на её берегу: мама не разрешала. Порой, перед сном, девочка представляла, как красиво, должно быть, искрится лунный свет на её поверхности. Сейчас она была здесь и не верила своему счастью: оказалось, что в поздней час, берег, поросших камышом, да старая скрипучая пристань были совсем сказочными.

Вдруг, откуда ни возьмись набежал туман, густой, как парное молоко и белый, как первый снег. Вот диво! Из него, по поверхности воды, к берегу вышел олень. Его призрачная фигура сияла белым серебром, но совершенно не была страшной. Удивительной, но не пугающей.

Алина смотрела на него пристально, а он – на неё.

«Здравствуй, дитя!», внезапно раздалось у неё в голове. Хоть в ночной тиши не прозвучало ни единого слова, голос оленя был отчётливым и ясным.

–Здравствуй, –молвила девочка.

Она никогда не разговаривала с оленями. Отчего-то Алина немного смутилась, да сделала некое подобие реверанса, как принцесса из детской театральной постановки. Олень склонил свою большую рогатую голову.

У Алины перехватило дыхание. Всё происходящее было поразительным. Она застыла в восхищении, а олень, кажется, ждал, когда она что-нибудь скажет ему.

–Откуда ты здесь, такой…

«С Луны, девочка», прозвучало в её голове.

–С самой настоящей Луны? Как такое возможно?

Олень ответил, что расскажет ей, коли она желает. Конечно, Алина хотела услышать его рассказ.

***

На Луне всё совсем не так, как на Земле. Всё там белое: цветы, дома и деревья. Только не думайте, что взгляду не за что зацепиться! Ведь столько оттенков вы в жизни не видывали: молочные, сливочные, серебристые… Там всегда видно звёзды, а ноги покажутся жителю Земли настолько лёгкими, что зазеваешься – улетишь в небо, с непривычки.

Там тихо, потому что даже крохотного дуновения ветерка здесь никто никогда не встречал, а местные птицы совсем не умеют щебетать. Вам покажется это странным, но совершенно никто этому не удивлялся: привыкли.

Лунные люди мало похожи на нас. Они совсем не говорят вслух, но, отчего-то, им это и не нужно: они всё понимают без слов. Потому могут общаться не только друг с другом, но и со зверями, птицами, даже некоторыми камнями, особенно древними: те так долго пролежали на поверхности луны, что научились мыслить точь-в-точь как живые.

Луна прекрасна! Нет нигде во вселенной дворца удивительнее, чем в лунном королевстве, да и владычицы, что правила в нём. Она была всегда молода. Её кожа была так светла, а длинные волосы сияли так прекрасно, что казалось, будто кто-то соткал девушку из чистого света далёких мерцающих солнц.

Маленький олень всегда мечтал побывать в гостях у владычицы. В королевских садах росли удивительные деревья, цвели невиданные цветы. Всякий, кто попадал в них, уже никогда не мог забыть этих мест, где листья берёз были скованы из тончайшего серебра, а белые бока яблок были гладкими, как поверхность дорогих зеркал. Потому, давным-давно, местные волшебники заколдовали эти места, чтобы всякий, кто родился не на Луне видел лишь серую пыль вместо прекрасных аллей и тяжёлых от плодов ветвей.

Лишь лунные народы, четвероногие, крылатые, и так похожие на нас с вами могли без опаски любоваться красотами дворца. Каждый из них побывал хотя бы раз среди его волшебных садов. Такова традиция: всех малышей в день середины года приводили ко двору королевы, где та смотрела на новое поколение и одаривала его своим благословением. День, когда оленёнок впервые вступил в её пределы как раз настал.

Далеко разносился звук шагов на кристальных плитках дорожек, сияющих как алмазы, а столько животных разом оленёнок не видел никогда. Изящной поступью шли по дворцовым коридорам белые павлины, за которыми следовала орава их крохотных птенцов; маленькие жаворонки порхали под потолком вместе с только начавшими летать серебристыми отпрысками; молочно-белые кабанчики, точно сделанные из сливок, прытко бежали вслед за деловитой матерью.

Были здесь и немногочисленные лунные люди, несшие на руках завёрнутых в ткани совсем беспомощных своих малышей. Оленёнок тогда очень удивился тому, насколько хрупкими те казались…

Владычица сидела на троне. Её платье светилось голубоватым светом, длинные юбки спадали на пол диковинной волной, а волосы были сплетены в витиеватые косы. Каждого она приветствовала кивком головы и доброй улыбкой. Когда очередь дошла до оленёнка и их глаза встретились, ему стало совсем не по себе. Её глаза были до пронзительной синевы голубыми, будто лёд касался сердца, смотрящего в них. Пусть улыбка её и была тепла, но они – нет. Все звери знали: это была плата лунных людей за долголетие и красоту. Покинув когда-то Землю, они оставили там что-то такое, что делало их взгляды живыми. Но не это запомнилось оленёнку больше всего: на подлокотнике трона, у тонких пальцев её правой руки, сидела крохотная птичка. Была она совсем не белая. Оленёнок, выросший среди белого серебра, никогда не видел ничего столь яркого. Любопытство не покидало его: кем была эта странная птичка, слов для описания оперенья которой он не мог подобрать?

Пир был богат, всякому нашлось место за волшебным столом, где фрукты из сада на серебряных и хрустальных блюдах поблёскивали в мерцающем свете голубых бумажных фонарей. Эти плоды обладали способностью утолять жажду и голод любого живого существа, будь то лев, медведь, человек или кролик. Потому, в лунном королевстве уже много веков царил мир. Когда придворные зайцы споро заваривали для гостей чай, перемешивая травы в ступках и заливая кипяток в огромные стеклянные чайники, королева встала со своего места и каждый, кто был в зале понял, что хотела она рассказать.

Птица, что была в этот день подле неё, родилась на далёкой Голубой Земле.

После случилось то, что оленёнок никогда не смог забыть: крохотный клюв пернатой гостьи открылся, и всё вокруг, от покрытого плиточкой пола до самых небес, видневшихся в стеклянном куполе свода зала пиршеств, заполнили звуки, звонкие и мелодичные. Уши, не слышавшие ничего подобного прежде, затрепетали. Звери, что не умели рычать, люди, которые не могли говорить и птицы, никогда не щебетавшие, услышали песню. Никто на Луне, прекрасной, но тихой и бесцветной, не мог издавать таких чудесных звуков!

Редко, очень редко попадали на Луну жители Земли. Порой, их заносила на пыльную её поверхность в больших машинах, построенных где-нибудь в человеческих городах. Отчего-то, люди голубой планеты не считали зазорным отправлять в космос животных без особого расчёта на их возвращение. Отправили, посмотрели, что показывают датчики, установленные на живых существах: собаках, обезьянах, птицах. Назад же их возвращать никто не спешил. Это была одна из причин, почему лунный народ так тщательно охранял свои владения от чужих глаз: в серебряном королевстве не было такой жестокости.

Ещё реже, на Луну новых животных приносила королева. Да, она могла и не такое! Порой, она смотрела в волшебный пруд в своём саду и видела картинки дальних миров. Иногда, она запускала руку в воду, шептала какие-то слова, и из пруда появлялось иноземное создание. Никто не знал, как волшебница выбирала нового подданного, но каждый из них был ей благодарен: видимо, таким образом она спасала его от чего-то очень нехорошего. Но отчего именно – запрещала говорить. И никто не смел ослушаться.

В тот вечер оленёнок понял, что очень хочет узнать, что ещё на Земле есть такого, чего нет на Луне. Его братья и сёстры мирно паслись на белых лугах, а он смотрел в неба, к далёкой голубой планете и вспоминал, как прекрасна может быть песня, какими звонкими и звучными могут быть её ноты. Тишина Лунного королевства, царства, где не было ни войн, ни болезней, отныне казалась ему неправильной. Пусть его сородичи никогда не замечали её, да и он сам раньше –тоже.

Оленёнок вырос. Даже среди своих, отличавшихся красотой и изяществом оленей, он выделялся. Рога его были ветвистыми как раскидистые ветви дуба, ноги были сильными, а шерсть сияла всеми оттенками серебра, что есть на свете. Таких прекрасных животных брали во дворец королевы на службу охотно. Олень посчитал это большой удачей: за стенами королевского дома хранились древние книги и жили мудрецы, которые, может быть, поведают ему о Земле больше того, что он слышал из сказок. Кто знает: может и птица тоже ещё была там?

Она и правда всё ещё жила подле королевы. Волшебство начало менять её: перья тускнели, хоть и отливали ещё багрянцем. Скоро и она станет белой, да позабудет ноты своих песен. Это печалило оленя. Как же она, бедняжка, будет жить утратив свой волшебный голос? Почему не вернётся на Землю?

Однажды, олень спросил её об этом. Та ответила: ей страшно. Мудрецы, изучали древние книги и говорят, что на Землю королева может отправить любого, в чьей груди бьётся желающее этого сердце. Однако, попав туда, путник не будет прежним. Может станет белым туманом над реками, а может –чьим-то сном. Да, к тому же, здесь, на Луне нет голода, болезни и хищников. Невелика потеря – разучиться петь.

Олень спросил её, есть ли на Земле кто-то, кто способен издавать такие же чудесные звуки.

Птица рассмеялась. Ей уже легко давалась безмолвная речь лунных народов. Конечно. Это называется песней, а на Земле, признаться, есть певцы искуснее её.

Олень расспрашивал дворцовых мудрецов и волшебников, уговаривал хранителей легенд рассказывать ему всё, что известно им о земных царствах. Каждое новое знание разжигало в нём любопытство всё сильнее.

Песни, шум ветра, рокот дождя, скрип снега под ногами, журчание воды и шелест свежих зелёных листьев. Небо, голубое как глаза королевы, океан бесконечный, как пыльные пустоши за пределами лунного королевства, яркие краски. Что такое весна? Как выглядит утренний туман? Он всё чаще и чаще представлял, каково это: быть на Земле.

На Луне не было ни песен, ни ярких красок, ни смены сезонов. Лишь хрустальная чистота, да звук звенящих шагов в дворцовых коридорах, где оленю теперь было тесно. Пусть Луна была прекрасна, но сердце его желало другого. Пусть он изменится до неузнаваемости, станет чем-то совсем другим, отправившись на Землю, пусть… Но всю свою долгую, как век звезды, жизнь, многие столетия, что отпущены лунным жителям, он будет жалеть, что не попробует увидеть своими глазами то, что так его влекло.

Бывает так, что один единственный ребёнок из древнего рода чувствует, что его путь отличается от дороги его сородичей. Олень чувствовал, что ему предначертано прожить свою жизнь иначе. Он смотрел на мир совсем не так, как его семья, как подданные его страны, не отличавшиеся любопытством, не пытавшиеся меняться, познавать и видеть нечто новое.

В один прекрасный день, он пришёл к королеве, склонил увенчанную ветвями рогов голову и попросил её даровать ему шанс увидеть те удивительные места, где всё так не похоже на его родной дом.

Королева грустно улыбнулась, и олень понял, что она хотела сказать. Покинувший Луну не может более вернуться домой, а если во время путешествия лишь тень сомнения волшебство отыщет в его душе – ничего не выйдет. Попытаться второй раз уже не получится.

Олень знал это. Но жажда увидеть место, где так быстро и споро течёт жизнь, была сильнее страха.

Королева коснулась его спины. Её руки были до боли холодными. Зверь разбежался хорошенько, как его она научила, оттолкнулся могучими ногами от поверхности и полетел навстречу голубому сиянию планеты, где когда-то появились первые люди.

Олень летел и тело его становилось всё легче, легче, легче…

Где-то на Земле наступил летний вечер. Мама сидела на крыльце и укачивала свою маленькую дочку. С губ её лилась тихая мелодия колыбельной. В небе сверкнула падающая звезда. Женщина загадала желание. Этой ночью ей приснился серебряный олень, мерцающих как лунный свет.

Он шёл по тёмному лесу, туман медленно клубился у его стройных ног, а рога задевали ветки сосен. Он остановился. Где-то на опушке пел соловей. Кажется, сохатый прислушивался к его песне и выглядел совершенно счастливым.

***

–Так значит, ты мне снишься –с досадой сказала Алина, когда её странный собеседник закончил свой рассказ.

Как же так? Ведь всё выглядело таким настоящим: и ночь, и река, и полная луна над ней, и олень, который мог столько ей рассказать, не произнося при этом и слова! Она вед и правда поверила, что произошло чудо!

«Я слышу разочарование в твоём голосе, дитя. Ты думаешь, что это всего лишь сон, а значит встреча наша–бессмыслица. Ты не права. Мир снов земных–место особое. Став его частью, я нашёл своё счастье. Сны, порой, правдивее того, что вы, люди, называете реальностью. Они такие же живые, как и любое дерево, любое существо из плоти и крови. И, куда более яркие, чем Царство Луны. А мне очень нравится, как поёт твоя мама, Алина. Чудесный у неё голос.»

Алине стало радостно. Разочарование в миг испарилось, лопнуло, как мыльный пузырь. Мама действительно очень хорошо пела, может быть, совсем не хуже иной птички…

Луна медленно бледнела на фоне зарождающейся зари. Алина почувствовала, что вот-вот начнётся утро, мама пойдёт готовить, а сама девочка проснётся под звук поджаривающейся яичницы и аромат папиного крепкого кофе.

–Ты приснишься мне ещё? – с тревогой спросила она.

Олень ничего не сказал, но это было и ненужно. Алина знала: если она действительно захочет, они ещё встретятся. Ведь самые сокровенные желания должны исполняться.

*Рассказ участвовал в проекте "Жили-были краски"

Как рождаются феи

Жил-был принц. Красивый, как и все принцы. Был он горделив и заносчив, что тоже случается с королевскими сыновьями.

⠀

Во время охоты вышел к нему навстречу белый олень с золотыми рогами. Как был он хорош! Не было, казалось, на свете существа чудеснее: даже ветер замолкал в его присутствии, а цветы тянули к зверю свои лепестки, будто к солнцу.

⠀

Егерь пытался предупредить юношу: это зверь не простой, он древний, как сама земля, на которой стоит этот лес. Навредить ему-злодейство. Но принц не слушал суеверного старика. Стоило лишь направить в сторону белого оленя оружие, он превратился в рогатое чудище. А егерь позабыл о случившемся. Всё, что осталось в его памяти - страшный звериный рёв...

⠀

Стало чудище жить в лесу. Встретило вновь белого оленя. Упало на колени, молило простить, вернуть лик человеческий. Олень зла не держал, но и расколдовать принца не мог: виной были глупое и жестокое сердце. А от этого лечит только настоящая любовь и доброта.

⠀

Чудище принялось искать любви: воровало девушек на опушке. Но те лишь кричали и плакали от ужаса, да и оно само не чувствовало ничего, кроме разочарования, когда те возвращались домой...

⠀

В родном его дворце все были уверены, что принц погиб в зубах лесного зверя. Король с королевой были безутешны, но случилось чудо: властительница вновь родила. Поздними детьми были близняшки, мальчик и девочка, любимые и желанные. Во дворце вновь жила надежда.

⠀

Лето сменялось осенью, зимы -вёснами. С каждым днём принц всё меньше напоминал человека, всё больше - зверя. Стал уж забывать, что был кем-то другим. Однажды у апрельского ручья он встретил ту, чьи глаза напоминали северные озёра, а стан был тонок, как солнечный луч. Он пошёл за ней, ведь в ней не было страха потому, что была таким же лесным зверем.

⠀

Чудище стало жить среди оленей. Это была простая и понятная жизнь, оттого сердце его стало мягким, как ягодная пастила... Осень пришла быстро и, однажды, он проснулся среди сородичей и понял, что вновь человек, существо, которого лесные жителе боялись больше всего.

Нет для лесного зверя напасти страшнее, чем род людской, не было теперь принцу места в мире леса. Только вот и в мире людей: тридцать лет и три года прожил он в звериной шкуре, похороненный и оплаканный родными. Он не состарился ни на день, потому, даже если кто-то узнает его - не поверит своим глазам. Его брат и сестра ныне мудро правили во дворце, куда ему теперь не суждено вернуться.

⠀

Осень наступила быстро.

⠀

В доме на опушке всё ещё жил егерь, дряхлый и больной. Юноша поселился у него: слепые глаза старика не могли узнать в незнакомце пропавшего когда-то принца. Так они и жили до самой весны. Слепец благодарил небо за то, что послало оно ему опору и утешение.

⠀

Постоялец усердно заботился о старике, а в дни первых заморозков -схоронил. Он назвался подмастерьем покойного, когда люди короля и королевы пришли в его дом по весне. Ему поверили легко: не было на свете человека, который знал бы лес лучше, чем он.

⠀

Поздней весной, уже в по-летнему солнечный день, на опушке леса появились олени. Среди них была и она. А подле неё шла маленькая девочка, хорошенькая-прехорошенькая. Улыбалась она так, что солнце выглядывало из-за туч, а птицы прекращали петь в немом восхищении...

⠀

Были у девочки волосы цвета каштановых плодов, серебристые оленьи рожки и серо-голубые глаза, как у принца.

⠀

Потом, через много лет, люди будут говорить, что в тех лесах живёт прекрасная и могущественная волшебница, что умеет она творить всякие чудеса. Узнать её можно по ветвистой короне рогов, видных в полдень или при лунном свете. А если у тебя доброе сердце- она исполнит желание. Путешествует она в кругу оленей и одного старого человека, некогда служившего королю и королеве тех земель...

⠀

Но это уже совсем другая сказка.

⠀

Конец.

Рысь и росомаха

Они стояли друг напротив друга и не нападали.

Она была заколдованной принцессой королевства, начинавшегося у самой лесной опушки. Год уже девушка бегала в рысьей шкуре оттого, что отказала старому колдуну, возжелавшему сделаться её мужем. Чернокнижник отказа не потерпел, начертал какой-то знак некрасивыми пальцами, рассёк воздух ребром ладони. Тут же волосы принцессы, тёмно-каштановые, ниспадавшие до самых ягодиц, как невидимым ножом срезало до самого подбородка. Стоило первым прядкам пасть на каменный пол тронного зала, она тут же обернулась рысью, затем, черный дым окутал её, а когда рассеялся - вокруг шумела дубрава. От чар не спасло даже наследие бабушки-магички, дар, дремавший в крови принцессы.

⠀

Рысь глядела на росомаху, чуя в нём некое родство. А ещё, она знала: в этих местах таких зверей не водится.

⠀

Он, тот, кто выглядел, как мохнатый зверь, был родным братом королевы страны, земли которой располагались не так уж и близко от этого леса, где он обитал уже восемь месяцев. Не приученный к одиночеству, да нахватавшись блох, князь страшно тяготился своим проклятьем. Заколдовала его ведьма. Она сбежала с приготовленного для неё кострища, обратив в пыль, попутно, фанатиков, его для неё сложивших. Князя, на глазах его стражей, превратила в зверя. За бездействие. И бегать ему мохнатым, пока не поймёт, что значит быть человеком. Так она сказала.

Он смотрел на рысь и пытался вспомнить: а водились ли древесные кошки в этих лесах когда-нибудь?

Так они и стояли, глядя друг на друга: она - глазами зелёными, как весенняя трава, он - ореховыми. Могли бы простоять и дольше, да только дождь призвал их искать укрытия. Они нашли его в корнях старого тиса, разделив лаз в переплетении корней на двоих. Впервые они не дрожали от холода, прижимаясь тёплыми боками друг к дружке.

⠀

Осень сменилась зимой, а зима - весенней оттепелью. Рысь и росомаха жили в бессловесном соседстве. Товарищи по несчастью, не способные сказать с уверенностью: был ли когда-то друг и впрямь человеком, или то породило воображение, чтобы не чувствовать острое одиночество.

Майским утром рысь и росомаха сидели на кромке леса, как зверям не положено, ведь едва ли зверь пожелает сидя бок о бок с другом любоваться первыми лучами солнца.

Росомаха думал о рыси. И мыслилось ему, что окажись та и правда человеком, обрети они оба прежний облик, был бы он ей благодарен за изгнанное одиночество. Стал бы он ей старшим братом или назвал бы второй матерью. А окажись так, что рысь обернётся молодой девушкой, взял бы он её в жёны, привёз бы в своё княжество, назвав хозяйкой. Но разве могло бы ему так повезти? Как страшно, должно быть, девице, жить в звериной шкуре, куда страшнее, чем ему самому!

Рысь тоже думала, и мысли их были на диво схожи. Только принцесса уже не гадала. Она желала. Желала переплести девичьи пальцы с пальцами своего спутника, увидеть его человеческое лицо, коснуться ладонью там, где билось людское сердце... Так сильно было её желание, что бабкин дар волшебства, что до того дремал в её крови, проснулся, забурлил, заискрился. ⠀

Не было вспышек молний, грома, алого дыма... Просто они посмотрели друг на друга: он глазами ореховыми, она - цвета травы по весне. Там где сидел до того зверь оказался человек.

⠀Он с недоверием рассматривал свои руки, касался подбородка и щёк, оставшихся точно такими же, как в тот день, когда он был проклят. Она же, осознавшая, что произошло первой, рассмеялась.

И жили они долго и счастливо. Разве что волосы принцессы так и не отросли, а брат королевы сильно полюбил мясо с кровью... ⠀

Уметь сочувствовать, любить и дорожить кем-то - это и значит быть человеком? Пожалуй! Ну, может быть, ещё необходимо верить в чудеса....

⠀