Эли Бар-Яалом

Муравей и небо. Рассказы

Среди таких, как все

...Костик открывает третью бутылку. Катя и Лизка режут очередную порцию огурцов для салата. Они шепчутся о чём-то и хохочут. Сашук подбирает что-то на гитаре и бурчит себе под нос. Я ворошу сучья в костре. Всё нормально.

Тайна Костика заключается в том, что он - гений. Его интеллект - 192: больше, чем у Эйнштейна. В девять лет он выучил дифференциальное и интегральное исчисление. По книжке. К тринадцати годам он знал одиннадцать языков. В пятнадцать он был совершенно одинок: как Ихтиандр среди рыб и морских чудовищ. В шестнадцать лет он решил перестать быть гением. Со свойственной ему гениальностью он изучил поведение обычных людей, их простые мысли и убогие чувства. Сегодня ему восемнадцать, и его не отличить от любого из сверстников. Потому что он играет, и играет гениально. Зато ему хорошо сегодня. Он так рад, что может провести вечер со своими друзьями, среди обычных людей, таких, как все.

...- Сашка! - кричит Катя. Кажется, она уже немного пьяная. - Ну не бубни же, сыграй что-нибудь нормальное, а?

- А что тебе сыграть? - говорит Сашук.

- Что-нибудь новенькое, хит какой-нибудь, - говорит Катя. - Надоело ретро. Ладно?

Тайна Кати заключается в том, что ей сорок шесть лет. У неё не было никаких пластических операций, она даже косметикой не пользуется: она просто выглядит на семнадцать, и всё тут. Она была замужем, даже дважды. У неё есть взрослая дочь. Но она пользуется этим даром, полученным неведомо от кого, и для всей компании ей действительно семнадцать. По паспорту она и не Катя вовсе, а Валентина Ильинична. Она не знает, сколько ей ещё отпущено - вот такой, обманной молодости. Но она рада, что может провести вечер со своими друзьями, среди обычных людей, таких, как все.

...- "Пятая группа" подойдёт? - спрашивает Сашук.

- Смотря что, - говорит Катя.

- Например, "Смертники".

- Не надо "Смертников", - вмешивается Лизка. - Нудотень. Давай лучше "Над пропастью".

- "Над пропастью" так "Над пропастью", - соглашается покладистый Сашук.

Сашук знает все песни всех групп. Он знает вообще все песни: и на русском, и на других языках Земли. На его родной планете хотят знать о Земле очень много, потому что Земля - очень интересное место. Поэтому и разбрелись по пяти континентам учёные специалисты, такие, как Сашук. Всего их триста сорок три: для них это круглое число. Настоящее имя Сашука не переводится: оно означает "Тот, кто делает нечто, для чего нет названия на Земле, так же хорошо, как зверь, который не водится на Земле". Но он настолько правильно притворяется человеком, что ему и самому нравится выполнять задание. Ему доставляет настоящее удовольствие возможность провести вечер со своими друзьями, среди обычных людей, таких, как все.

...Сашук берёт первый аккорд. Подстраивает гитару, улыбается:

- Извините. Сейчас.

- Ничего, Саш, не напрягайся, - говорит Лиза. -Ты играй, нам уже хорошо.

У Лизы чёрные, коротко стриженые волосы. У Лизы пирсинг в нижней губе и татуировка на левом плече. Но по-настоящему Лиза выглядит иначе - вернее, никак не выглядит. На самом деле она - Шуб-Ниггурат, повелительница межзвёздного хаоса. Её бесчисленные щупальца пронизывают галактики. Здесь, в человеческом теле, она прячется от Йог-Сотота, такого же Властителя Древности, как и она сама. Не пройдёт и сотни лет, размолвка забудется и она вернётся туда, в невыразимое, безмерное, пылающее сердце космоса. Но пока ей хорошо и здесь: мелкий хаос человеческих отношений напоминает ей родину, и она с удовольствием проводит вечер со своими друзьями, среди обычных людей, таких, как все.

...- "Твой сапог занесён над пропастью.

Сейчас ты сорвёшься -

и обнаружишь, что можешь идти,

отталкиваясь от пустоты,

отталкиваясь от пустоты в себе", - хриплым голосом поёт Сашук.

Мне не очень нравится эта песня, но, добавляя в костёр новые ветки, я всё равно слушаю её. В конце концов, кого мне винить, кроме самого себя?

Я - автор. Я придумал их всех, и всё, что их окружает. Я придумал события и законы, по которым они развиваются. И я придумал, что сам нахожусь там, с ними, у костра. И мне хорошо. Потому что кому, как не мне, знать, насколько важно иногда побыть с друзьями - среди обычных людей, таких, как все.

Долгий месяц хвостябрь

Снять белый халат, бросить резиновые перчатки в урну, освободиться от стерильной маски. Улыбнуться всем медсёстрам по очереди. Сдать дежурство младшему коллеге. Приветливо кивнуть трём больным, стоящим на лестничной клетке. Дождаться нескорого больничного лифта. Спуститься на первый. Выйти из лифта. Кивнуть сторожу. Шагнуть на улицу. Вдохнуть глубоко, полной грудью морозный и свежий воздух.

Дождаться автобуса. Поздороваться с ночным водителем и с половиной пассажиров, с которыми каждый вечер по пути. Стоять, потому что сидячих мест нет. Смотреть, как мелькают за окном светящиеся вывески. Не пропустить остановку. Выпрыгнуть. Повернуть. Оглядеть двор. Подняться по ступенькам. Открыть дверь.

- Папа! Па-а-а-па!

Услышать нескладный хор трёх голосов, к которым присоединяется четвёртый голосок, пока без слов: вяк! Хнык! Вяк! И увидеть, как навстречу выходит она - двое мелких на ней висят, один покрупнее держится за подол, одна вертлявой планеткой пляшет вокруг неё.

- Привет, зверь, разгрузи меня.

- Привет, звёздочка. Привет, малые.

Разгрузить её: взять обоих малышей на руки. Руки перед тем вымыть с мылом, хотя запах операционной давно выветрился. Поговорить по душам со старшими; помирить их - оказывается, уже нашёлся повод для драки.

- Как ты, звёздочка?

- Валюсь с ног. Представь себе, с этими вот на шее пришлось переделывать два чертежа.

- Так вроде ты говорила, что всё готово?

- Я думала, что готово, но в одном узле заказчики что-то перепутали, а второй я сама запорола.

- И как, получилось?

- Ну вот, сейчас запустила программу, она пока считает. Сойдётся - смогу, наконец, расслабиться... если ты их накормишь и уложишь.

- Звёздочка, я тебе говорил, что сегодня ночью я ухожу?

- Говорил. Это обязательно? Завтра же носом будешь с утра клевать.

- Обязательно. Это мой старый учитель, мы с ним двадцать пять лет не виделись, он так попросил...

- Ладно, зверь. Ты у меня уже большой, сам решаешь. Мелких по кроватям - и свободен.

- А ты?

- А я, наконец-то, в душ - и... если программа ошибок не найдёт - то спать. Иначе...

- Иначе я тебя съем.

- Звери звёздочек не едят!

- Гррр! Марррш мыться!

Поджарить. Нарезать. Усадить. Собрать. Помыть посуду, пока старшие укладывают младших. Рассказать сказку младшим. Рассказать что-то интересное старшим.

- Папа, а про работу?

- А что - про работу? Если у больного протекает, а протекать не должно, значит, это надо зашить. Если у больного не протекает, а должно протекать, значит, это надо прочистить. Очень просто.

- А когда ты кому-то в сердце залезаешь, ты там видишь, что он кого-то любит?

Задуматься. Помолчать. Ответить:

- Да. Если есть сердце - значит, обязательно любит хотя бы кого-то.

Обнять. Укрыть. Ещё укрыть. Поправить. Погасить свет. Взглянуть на часы. Вздохнуть с облегчением. Пройтись по дому. Сходить за метлой и совком. Подмести пол. Взять мешок с мусором. Выйти, выбросить мусор. Вдохнуть ночной воздух. И броситься бежать.

Остановиться около пустой сторожки у подножия тёмного холма. Зайти в незапертую дверь. Включить свет. Снять пальто. Снять свитер. Снять рубашку.

Снять ботинки. Снять носки. Снять брюки. Снять майку.

Вдохнуть воздух. Оглянуться по сторонам. Взглянуть на настенные часы.

Снять трусы.

Погасить свет. Выйти из сторожки.

И со всех ног, со всех четырёх ног, без оглядки к вершине холма, по дороге обрастая шерстью и обретая хвост.

Склонить мохнатую голову перед тем, кто стоит на вершине и ждёт в темноте.

- Хорошо, что ты пришёл.

- Ты приказал мне прийти, Гау, и я не мог ослушаться.

- Неправда. Ты никому ничего не обязан с тех пор, как закончил обучение. И потом, хвост выдаёт тебя.

- Неужели?

- Да. Он говорит, что ты рад нашей встрече. И уши подтверждают.

- А я и в самом деле рад, Гау. Двадцать пять лет...

- Да. И как тебе живётся?

- Замечательно. Я свободен.

- В самом деле?

- Да. За этим я и приходил к тебе когда-то, когда ещё был только человеком.

- Я помню. Ты хотел освободиться от времени.

- Да, Гау.

- Я помню, что ты придумал тогда красивое слово...

- Да. Хвостябрь. Чтобы вместо сменяющих друг друга однообразной чередой октября, ноября, декабря был один-единственный, прекрасный месяц хвостябрь, длящийся вечно и не кончающийся никогда.

- И как, настал для тебя этот месяц?

- Настал, Гау.

- И ты живёшь в лесу?

- В лесу, в поле, в степи - там, где хочу. Спасибо тебе, Гау.

- А прошлой ночью? Где ты спал прошлой ночью?

- Я... в доме. В одном доме, в двадцати минутах бега отсюда.

- А отчего ты знаешь, сколько бежать отсюда до этого дома?

- Потому что я только что оттуда.

- А две ночи назад?

- Тоже. Гау, я...

- Сколько ты там живёшь?

- Я только временно... временно...

- Ответь мне на вопрос. Не бойся, я с тобой ничего не сделаю.

- Несколько лет...

- Сколько?

- Три... тринадцать с половиной.

- И ты работаешь?

- Работаю.

- И моешь посуду? Стираешь одежду? Подметаешь пол?

- Мою. Стираю. Подметаю. Но это...

- Только временно. Я знаю.

- Ты недоволен, Гау?

- Я? Я доволен, когда довольны мои ученики. Ты-то - доволен?

- Да, Гау. Я счастлив.

- И быт не тяготит тебя?

- Конечно, нет. Это же только...

- Я понимаю. Это всё, что я хотел знать. Иди и живи свободной жизнью, свободный зверь!

- Уххх.

- Что я сказал смешного?

- Ничего, Гау. Просто она... та, у которой я живу... тоже называет меня зверем.

- Она знает?

- Нет, конечно.

- А как ты её зовёшь?

- Я? Звёздочкой.

- А ты - знаешь?

- А что я должен знать?

Она выключила компьютер и свет, заглянула в обе детские, потянулась, улеглась на кровать, подложила руку под левую щёку и закрыла глаза.

И тогда, наконец, над морем взошла звезда. Она поднималась всё выше и выше над линией горизонта, и её яркие, спокойные лучи светили всё ярче, освещая дорогу одиноким путникам, ночным зверям и усталым матросам, заблудившимся в океане.

Во веки веков

- Сколько ещё, Джим?

- Минуты две, Джейн, не больше.

- А потом?

- Потом... ну, я не знаю. Но...

- Догадываешься?

- Догадываюсь.

- А ты помнишь войну, Джим? Ядерную?

- Какую? Их только на Земле восемь было.

- Самую первую, Джим. Мы прямо в центр угодили.

- В эпицентр, Джейн.

- Ну ты же понимаешь, о чём я. Так помнишь?

- Помню.

- Тогда ты ещё смеялся над джинном.

- И ты тоже.

- И я тоже. "Позавидуете мёртвым", как же. Вот они - мёртвые, а мы - живые.

- Ну да.

- А когда материки утонули?

- Да, Джейн. Но хорошо, что мы всё это время были вместе, правда?

- Ну, мы ведь это и выпросили у джинна... как ты это сформулировал?

- "Во веки веков вместе в юном здравии, любви и согласии". Как сейчас помню.

- Я тоже помню... сколько прошло?

- Если в старых земных годах мерять, то где-то двадцать миллиардов.

- Что ты говоришь! Я сбилась со счёта ещё когда Солнце взорвалось, помнишь, это где-то пятимиллионный был год.

- Да, мы хороший корабль тогда достали.

- С нами всё равно бы ничего не случилось, Джим.

- Верно, но не очень приятно было бы сидеть внутри сверхновой, правда?

- Правда... гляди, оно приближается.

- Я вижу, Джейн.

- А ведь это ты тогда заметил Срррк, правда?

- Да, милая. А ты предложила попробовать там приземлиться.

- Да. Сколько лет мы там прожили в результате?

- Тамошних - одиннадцать миллионов. По-земному, наверное, миллионов пятьдесят.

- Мне понравилось быть Великой Богиней-Матерью... и тебе роль Отца Всех была к лицу.

- Это не только роль, дорогая. Мы действительно создали их цивилизацию.

- Жаль, что они тоже погибли.

- Да. Но тут уж мы ничего не могли поделать. Столкновение галактик - страшная вещь.

- Тогда я впервые подумала, что, может быть, бессмертие - не такая хорошая штука... и, может быть, джинн был прав.

- В смысле "вы ещё позавидуете мёртвым"?

- Да.

- Я понимаю. Это же были наши дети.

- Да, милый.

- И всё-таки мы выжили тогда.

- Тогда - да, потому что ещё было куда податься в космосе. А сейчас?

- Сейчас и космоса-то больше нет.

- А помнишь, была теория, что после Великого Сжатия опять будет Большой Взрыв?

- Помню. Но его не будет.

- Почему?

- Нужно, чтобы вся масса вселенной сжалась в точку.

- Так смотри, Джим, вот она уже сжимается, глазом видно!

- Нет, Джейн. Всё сожмётся вокруг нас, но мы-то не сожмёмся.

- Почему?

- Потому что "в юном здравии". С нами ничего не случится.

- То есть... мы останемся в мешке?

- Не просто в мешке, Джейн. В тесном коконе, где не будет ни воздуха, ни воды. Только мы с тобой, сдавленные навсегда краями сужающейся Вселенной.

- Во веки веков?

- Во веки веков. И без всякой надежды на спасение.

- Но ведь - вместе?

- Вместе.

Фергус в царстве Душ

- Фергус! Феррррр-гус! Выходи, все тебя ждут!

- Подожди, мама, я моюсь.

- Ферррргус! Ты моешься уже полчаса, неужели ты опять за старое?

- Мама! Мамочка, милая, ну дай мне спокойно домыться в мой день рождения, а?

С той стороны коридора, с той стороны душевой кабинки, с той стороны бегущей струи воды, с шумом разбивающейся о кафельную стену, продолжали что-то кричать, но Фергус решил, что он сегодня будет плохо слышать. В его возрасте позволительно.

Фергус давно уже не живёт в этом доме. Но каждый год, в свой день рождения, он заезжает к маме и моется здесь. Пропускать можно, если очень нужно - но только при условии, что возраст не равняется числу, кратному пяти, к которому прибавили три.

Сегодня Фергусу исполняется сорок три года.

Невозможно вырасти в Десмонде и не верить в призраков. Это почти то же самое, что не верить в ворон. Карр, карр - вот они, вороны, а вы где, скептики?

По фамильной усадьбе по сей день шастает неупокоенный тан Геройд, пра-пра-пра в двадцать каком-то колене, которого предала юная жена и заколол её любовник. Иногда тана видят в библиотеке - он и при жизни предпочитал книги всему на свете, неудивительно, что жена затосковала. Иногда - в саду, куда жена попросила его прийти с гирляндой из цветов вьюнка, но вместо неё Геройда ждал усатый ярла Кормак с кинжалом из воронёной стали. Иногда - возле пруда, куда Кормак сбросил его безголовое тело, а порой - возле старого вяза, где зарыта его голова.

Маленький Фергус очень сердился на мироустройство, которое лишило ни в чём не повинного Геройда райского блаженства, оставив его на Земле привидением. Отвечай он за эти дела, он сделал бы призраком усатого ярлу Кормака, а тем более - юную изменницу.

В ночь перед своим тринадцатым днём рождения Фергус проснулся в три часа ночи...

...Да нет. Эта фраза впоследствии стала единственной неправдой в том, что он рассказал родителям. Не проснулся в ту ночь Фергус в три часа ночи, потому что не может проснуться тот, кто не ложился спать вовсе: вопреки строжайшему наказу, Фергус просидел до трёх часов, развлекаясь с удивительным подарком - настоящей электронной машиной под названием "Компьютер", которую подарил ему за два дня до того, в счёт наступающего тринадцатилетия, старинный друг родителей, прославленный изобретатель сэр Клайв. Используя особый язык, можно было составлять для Компьютера задания, которые тот выполнял с точностью, прямо как в научно-фантастических романах.

Только в три часа Фергус сообразил, что засиделся страшно, что завтра - точнее, уже сегодня - в честь него праздник, и, хотя занятия с учителем в этот день отменили, с самого утра надо быть готовым принимать нескончаемый поток родственников и знакомых (точнее, знакомых его родителей); и что, если он просидит ещё хоть пять минут, с утра мать сразу заметит круги под его глазами и поймёт всё.

В страхе он вскочил, аккуратно выключил электронную машину и поспешил в направлении уборной. Комната Фергуса находилась на втором этаже, напротив библиотеки, и Фергус не очень удивился, увидев перед собой призрачную фигуру несчастного тана Геройда с книгой под мышкой (книга, конечно, была тоже призрачная, иначе тан не мог бы её унести). Как обычно, Фергус низко поклонился предку; как обычно, тот не обратил на него ни малейшего внимания. Теперь можно было продолжить путь в туалет, находившийся по другую сторону галереи, в новом крыле, где была нормальная современная канализация и водоснабжение. По дороге Фергус невольно бросил взгляд вниз - с галереи открывался вид на сад.

Освещённый неярким лунным светом, в саду стоял призрак тана Геройда с гирляндой из вьюнка.

"Вот ловкий, - подумал Фергус. - Только что здесь, наверху - и сразу там, внизу. Хорошо быть призраком!"

От этой мысли он невольно оглянулся назад, в сторону библиотеки.

Призрак тана Геройда стоял у двери, листая призрачную инкунабулу.

Взгляд в сад. Вьюнок. Взгляд назад. Книга.

В первый раз за тринадцать лет жизни Фергус испугался при виде привидения: но испугался не самого призрака, а собственного сумасшествия.

Только через полторы минуты, пока Фергус стоял в туалете, глядя на струящуюся из него под напором жидкость, всё вдруг встало на свои места.

Мироздание справедливо, и тан Геройд не мучается на Земле, а уже семь веков подряд вкушает нектар и амброзию в саду Эдема. А то, что видел Фергус, то, что видят жители усадьбы много поколений...

(...В малой гостиной, под цветным телевизором, уже три года стоял удивительный прибор: Видео-Магнитофон. Он умеет записывать передачи из телевизора, как обычный магнитофон записывает человеческий голос, и Фергус может смотреть своих любимых "Гром-Птиц" после окончания урока математики, во время которого их передают. Сэр Клайв говорит, что точно так же можно записывать не голос и не передачи, а задания для Компьютера, которые он называет программами. Он, кстати, говорит не "записывать", а "запоминать", и это увлекательная игра словами: можно вообразить на мгновение, что Компьютер и Видео-Магнитофон - живые существа, которые умеют помнить.)

...то, что видят жители усадьбы много поколений - всего лишь видеозапись.

Компьютер записывает программы на обычные магнитофонные кассеты. Видео-Магнитофон записывает передачу про Гром-Птиц на специальную большую кассету с надписью "Видео-2000" (Фергус понимает, что число "2000" означает "мы продаём вам сейчас продукт из далёкого будущего": в двухтысячном году все будут летать на луну, жить вечно и записывать всё на кассеты "Видео-2000"; а если сам Фергус доживёт до двухтысячного года, ему пойдёт аж тридцать второй год).

А на какую кассету, скрытую в недрах мироздания, записывается привидение? Фергус не знает. Но в этот момент он точно уверен в одном: он хочет создать собственный призрак. И он может это сделать.

- Фергус! Феррррр-гус! Выходи, все тебя ждут!

- Подожди, мама, я моюсь.

- Ферррргус! Ты моешься уже полчаса, неужели ты опять за старое?

- Мама! Мамочка, милая, ну дай мне спокойно домыться в мой день рождения, а?

Мама уверена, что если Фергус задерживается в душе чуть больше, чем две минуты, то он не моется, а занимается тем запретным, что она обозначает "опять за старое". Обычно она действительно права (хотя это не причина наказывать Фергуса и читать ему нотации о том, как это вредно и грешно). Но на этот раз Фергус не делает то самое. На этот раз...

Фергус стоит в душевой. Его руки подняты немного: левая рука вжата в бежевую кафельную плитку (кафель трёхцветный: коричневый, бежевый и серый; подбирала мама ещё до рождения Фергуса, когда она только поселилась в усадьбе); правая рука накрывает левую. Сердце стучит: тум, тум, тум. Губы шевелятся беззвучно.

Я - Фергус, и мне тринадцать лет. Я люблю сны про девочек, фильмы про лётчиков-спасателей, книги про науку и говяжий бульон. Я не люблю футбол (ни наш, ни заморский), войну, передачу "Новости дня" и усатого ярлу Кормака. Да, я ещё Компьютер люблю. И маму с папой, конечно, хотя мне совсем не нравится, как они со мной разговаривают... и друг с другом, и с бабушкой Эффи. А сама бабушка Эффи мне тоже нравится, и дедушка Грегор, который уже умер. И вообще родословная нравится. И нравится, когда есть друзья, хотя у меня их нету ни одного.

Мироздание, пожалуйста, запомни вот такого меня.

Каждый год утром Фергус заходил в душ, клал... точнее, возлагал руки на ту самую бежевую плитку и записывал себя на ленту мироздания. Изобретатель сэр Клайв рассказал ему, что у мироздания действительно есть бесконечная лента, и всё, что есть на свете - только записи на ней. Вроде бы этот секрет мироздания открыл один знакомый сэра Клайва, имя которого нельзя называть - то ли оттого, что он был секретным героем Большой Войны и разгадал все вражеские тайны, то ли оттого, что после войны он предался страшному Содомскому Греху.

Дедушка Грегор тоже был героем Большой Войны. Он не разгадывал никаких тайн, он просто погружался под воду на своей субмарине и топил вражеские корабли. А потом снова погружался и вновь топил. Это было, конечно, за много лет до Фергуса.

Фергус помнил его смутно: как дедушка сидит в саду в своём коммодорском мундире, курит трубку и смотрит на маленького Фергуса добрыми синими глазами. Наверное, такими глазами он смотрел и на вражеские корабли перед тем, как их топить.

На памяти Фергуса дедушка Грегор никогда ничего не хотел и не просил, ничему не удивлялся и ничем не был недоволен. Видно, поэтому даже после смерти он не оставил после себя ни одного призрака.

Не осталось призрака ни от тихой бабушки Эффи, ни от кроткой тётушки Дервал, ни даже от вздорного дяди Алистера.

А Фергус производил призрака за призраком. И каждый год, в его день рождения, в душевой кабинке, они приветствовали его, как своего повелителя. Да он и был повелителем - единственным монархом этого царства по имени Душ.

Через год после первого призрака началась странная война за какие-то острова на далёком юге, и папа, как и положено, отправился на фронт, откуда очень быстро вернулся с пулей в голове.

Нет, не призраком: папа остался жив. После больницы он даже снова научился говорить и узнавал родных в лицо.

Но это был не тот папа, который уходил на войну. Он только был похож. Постаревшая на глазах мама проводила с ним день за днём. Она гуляла с ним по комнатам и коридорам, в саду и возле пруда, и говорила, говорила и говорила. И за себя, и за него.

Если папа и оставил где-то свой призрак, то только на неведомом южном острове, среди пингвинов.

Когда по прошествии двух десятков лет папа всё-таки умер и его похоронили на десмондском кладбище, этот призрак, наверное, вздохнул с облегчением, и эхо его вздоха долго шуршало меж глыб южного льда.

- Фергус! Феррррр-гус! Выходи, все тебя ждут!

- Подожди, мама, я моюсь.

- Ферррргус! Ты моешься уже полчаса, неужели ты опять за старое?

- Мама! Мамочка, милая, ну дай мне спокойно домыться в мой день рождения, а?

Когда Фергус женился на Шейни и покинул усадьбу, он не мог уже гарантировать, что каждый год будет принимать душ в родительском доме. Но раз в пять лет - это свято. Даже призраки, которых он создал раньше, подчинились этому ритму: Фергусы из соседних лет сливались друг с другом, и их число уменьшалось - хотя каждый из них становился чётче и ярче.

Фергус кладёт левую руку на бежевую кафельную плитку и накрывает её правой рукой, и тотчас же стена открывается, и его подданные приветствуют его.

- Я - Фергус, и мне тринадцать лет. Я люблю сны про девочек, фильмы про лётчиков-спасателей, книги про науку и говяжий бульон. Я не люблю футбол (ни наш, ни заморский), войну, передачу "Новости дня" и усатого ярлу Кормака. Да, я ещё Компьютер люблю. И маму с папой, конечно, хотя мне совсем не нравится, как они со мной разговаривают... и друг с другом, и с бабушкой Эффи. А сама бабушка Эффи мне тоже нравится, и дедушка Грегор, который уже умер. И вообще родословная нравится. И нравится, когда есть друзья, хотя у меня их нету ни одного.

- Я - Фергус, мне восемнадцать лет, я студент, учусь с отличием, пишу программы в маленькой фирме для развлечения. Зарабатываю - не всё же фамильные деньги пропивать. Мечтаю купить себе дом или хотя бы квартирку, да мать не пускает. Ращу усы - во какие густые! Девчонку бы.

- Я Фергус, и я люблю Шейни! Шейни светит ярче солнца, греет теплее огня, звенит звонче церковных колоколов и пахнет лучше жасмина! Шейни мудрее всех профессоров, веселее всех комедиантов, ловчее всех жонглёров и яростнее всех генералов! Сегодня утром, в мой двадцать третий день рождения, Шейни преподнесла мне в подарок саму себя, и теперь она моя навсегда! Мы поженимся через полгода!

- Моё имя Фергус, и... когда-нибудь всё это кончится, и наступит нормальная жизнь. Я работаю, как проклятый. Мама твердит, что с нашими средствами я не должен был бы так выкладываться, но я знаю, что на самом деле от семейных владений больше расходов, чем доходов, не говоря уже о всех прочих тратах. В любом случае, Шейни говорит, что недостойно висеть на шее у родителей. Она недовольна мной, сколько бы я в неё ни вкладывал. Иногда наши ссоры столь страшны, что я на несколько минут забываю о нашей клятве вечной любви. А помнит ли она эту клятву? Одно утешение у меня: тот, кто растёт в ней, с каждой неделей приближаясь к выходу. Я хочу назвать его Ангус - это имя означает "единственный выбор" на языке наших прадедов. Потому что ни у меня, ни у него другого выбора нет. Надо жить. Ах, да, забыл сказать: мне двадцать восемь.

- Мне тридцать три, и меня распяли. Так жить нельзя. Я не отдам ей Ангуса, пусть забирает чёртовы деньги. Мать плачет дни и ночи напролёт, да и я не отстаю. Хорошо папе - он не понимает, что происходит вокруг. Откуда она взялась, как украла мою юность, как выпила мою кровь? Как, с кем я начну с начала, смогу ли склеить свою жизнь, как склеивают разбитую любимую чашку? Можно ли из такой чашки пить? Я Фергус.

- С днём рождения меня! Я Фергус, мне тридцать восемь. Вот и прошло пять лет, а кажется, что я пять раз умер и столько же раз родился вновь. Оказывается, достаточно признать, что ты можешь быть неправ - и половина проблем решается сама собой. Мы с Шейни часто говорим о том, что мы могли бы сделать пятнадцать лет назад, чтобы не надо было проходить все круги ада, которые нам прописала судьба... впрочем, не судьба, а мы сами. Но машин времени не существует, и надо будет посвятить остаток жизни исправлению того, что мы наделали. Любимая чашка разбилась, и, сколько ни клей, из неё уже не выпьешь чаю с молоком; но из осколков можно сложить прекрасную мозаику, которая проживёт много больше, чем жила бы чашка. Я надеюсь, что у нас с Шейни это получится; и, хотя сейчас о любви говорить ещё рано, я надеюсь, что нежность и зачатки доверия, которые мы испытываем друг к другу, дадут ещё свои плоды. А что до любви, то её мы без остатка отдаём сыну, и надеемся, что этим искупим всю боль, которая ему досталась в первые годы жизни. В общем, жить можно. Жаль только, папа не дотянул, отмучался...

Призраки смолкли.

- Я Фергус, - сказал Фергус. - Мне сорок три года, и я счастлив.

- Как так - счастлив? - ахнули призраки.

- А очень просто. Немного ума, немного доброты, очень, очень много терпения... Я нашёл себя, и Шейни нашла себя, и мы с ней нашли друг друга. Ангусу четырнадцать, Геройду два с половиной. Все они там, внизу, ждут меня, чтобы отпраздновать мой день рождения.

Призраки переглядываются.

- Что ж, в таком случае твоя жизнь подошла к концу, - шепчут они.

- Это почему же? - удивляется Фергус.

- Тебе была дана эта жизнь, чтобы найти счастье, - сообщают призраки. - Как и каждому из людей. Сейчас твой срок настал, и тебе незачем больше оставаться на Земле.

- Есть зачем! Моя Шейни, мои Ангус и Геройд, моя мама, моя работа...

- Они обойдутся без тебя, - вкрадчиво говорят призраки. - Шейни ещё молода, Ангус уже взрослый, Геройд слишком маленький, чтобы нуждаться в тебе, а твоя мама - слишком стара, чтобы её мнение что-либо значило. Твоя судьба решена!

- Неужели судьба? - зрачки Фергуса расширяются.

- Судьба! - произносят призраки. - Кто, как не мы, понимаем в судьбе!

Секунда, потом другая, потом третья проходят в безмолвии.

Фергус сгибается пополам от хохота.

- Да пошли вы! Что я, с ума сверзился - призраков слушать, да ещё своих собственных? Прощайте, друзья! Увидимся через пять лет!

Он шагает из душевой, снимает с крючка полотенце, вытирается.

- Мама, Шейни, дети, я мигом, я сейчас!

Шум шагов затихает за захлопнувшейся дверью. Череда призраков безмолвно стоит в ожидании.

Через некоторое время дверь открывается, на этот раз бесшумно.

- Меня зовут Фергус, - говорит вошедший. - Мне сорок три года, и я счастлив.

- Очень приятно, - отвечают ему. - Добро пожаловать.

Сумерки страны Самиррамат

- Хорошо, в воскресенье поеду и поменяю, - отвечает он ей, ступая босыми ногами по чуть влажному песку в полуметре от линии прилива, а сам думает: "в стране Самиррамат сейчас тоже сумерки".

Она продолжает рассказывать ему, что надо починить, оплатить и застраховать, а он думает: "у неё есть я. Но у меня нет таких слов, чтобы говорить с ней о стране Самиррамат, а ведь страна Самиррамат - это я и есть. Так что же от меня есть у неё? Огрызок? Заслужила ли она такой огрызок?"

Он думает: "на этом самом пляже, когда мы ездили сюда с родителями, я лепил страну Самиррамат из песка. Потом, вернувшись домой, я рисовал её карандашами, ткал её из трещин в потолке, когда ложился спать. Это было ещё при Самирре Первом Завоевателе. Сейчас, при Самирре Тридцать Втором Благообразном, эти истории проходят в школах, и они похожи на наивные легенды. Людям, которых придумывает сорокалетний мечтатель, трудно поверить в реальность людей, придуманных мечтателем девяти лет от роду."

Он думает: "что станет со страной Самиррамат, когда я умру? Я не писатель, чтобы рассказать о ней миллионам восторженных читателей, да и где я их, восторженных, возьму, когда на полках магазинов уже пылятся сотни пёстрых книжек, и в каждой - свой красочный мир, не менее интересный, чем мой? Я хотел бы рассказать о ней хотя бы сыну, но в стране Самиррамат нет крутых тачек, рэпперов - или как они сейчас называются? - и прикольных тёлок. Во всяком случае, таких тёлок, которые нужны ему. Я хотел бы... я хотел бы рассказать ей. И здесь, сейчас, на берегу этого моря, под лучами этого заката, я, может быть, и мог бы... если бы у меня были слова, которыми я мог бы это сказать. Если бы она хотела услышать. Если бы... о чём это она?"

- Так скажи мне, что ты об этом думаешь? Я не могу сама решать все вопросы в семье, понимаешь? Если бы я могла, я бы жила одна, и дело с концом!

Она думает: "вот, сейчас он обидится. Вот, уже обиделся. Зря я на него так. Дура. Испортила такое море. Досчитаю до двадцати и возьму его руку в свою. Это на него всегда действует. Дура я. Ну, не слушал он две минуты, потерял нить. Ну и что? Мне-то показалось, что его не волнует дом, а он, может, просто на море засмотрелся. Или на меня даже. Хотя что на меня смотреть. Сказала бы спасибо, что в тридцать восемь у меня есть такой... надёжный, любящий. Ну да, не принц. Но принцы все остались в стране Триниаль."

Она думает: "вот что бы он подумал, если бы знал про Триниаль? Подумал бы: дурочка, до сих пор в куклы играет. У меня где-то те куклы сохранились, кажется. Думала, будет дочка, поиграем ещё. А вместо этого растёт детина родной, здоровенный, весь в него, то-то же они грызутся всё время. Страна Триниаль прячется, когда грызутся. Зато она до сих пор бывает, когда вывешиваешь бельё после утренней стирки: феи очень любят, когда капает вода с простынь. Сейчас, на берегу, вечером, почти такое же настроение: если бы я была одна, я бы наверняка увидела Триниаль. Как хорошо, что я не одна. Нет, он бы про Триниаль не понял ничего, а к принцу Кэйну бы, наверное, приревновал. Ну и ладно, Бог с ней, со страной Триниаль, зато мы можем с ним вот так идти по берегу моря, ему хорошо, ты видишь, дура, хорошо ему? И тебе хорошо. А все дела можно сделать завтра. И страна Триниаль тоже подождёт. Завтра буду вешать бельё и, если повезёт, снова увижу фей".

Они идут вдоль моря по чуть влажному песку, рука об руку. Уже девятнадцать лет, как они вместе.

Видишь - в стране, которая внутри тебя, бежит человек? Видишь - в стране, которая внутри него, ползёт улитка? Я знаю книгу, где написано, куда она ползёт. Это Летопись Миров, старательно записанная поколениями Мироглядов. Она хранится в библиотеке одного замка, далеко отсюда. Про этих двоих в Летописи Миров написано так:

"Страны Триниаль и Самиррамат граничат друг с другом. Граница проходит по песчаным холмам, и, если бы правительства стран знали об этом, они могли бы легко проложить торговый путь из одной страны в другую. Но, поскольку никто никогда не заглядывал за песчаные холмы, связь между двумя государствами осуществляется только через море".

Только через море.

Голова профессора Стонуэлла

Вначале появился стон, хриплый, мерзкий и совершенно недопустимый в приличном обществе; затем - скачком, как включают свет - пришло озарение, что стонет он сам, Ричард Стонуэлл. Своих голосовых связок у него давно уже не было, поэтому за него стонал синтезатор речи - мерзкое изобретение, за бешеные деньги подключённое напрямую к нервным клеткам речевого центра, прямо к периферии полуразвалившегося, умирающего мозга. Покрытые катарактами глаза разобрали, наконец, что во внешнем мире светло, и Стонуэлл понял, что его опять оживили.

- Доброе утро, профессор! - проскрежетал внешний мир голосом дежурной врачихи Смит. - С вами хотят поговорить ваши верные поклонники.

Господи, подумал Стонуэлл. Господи - и мысль была настолько вербализована, что синтезатор уловил её и простонал вслух: - Г-го-о...

Внешний мир задвигался. Они усаживаются к микрофону, понял он.

- Здравствуйте, профессор Стонуэлл! - произнёс бодрый голос молодого и здорового мужчины. - Меня зовут Марти Неметц, я председатель Балтиморского Клуба Стонуэллистов. Сегодня мне выпала честь...

По бумажке, что ли, читает?

-...с вами от имени всех тех, кому дорог мир Каррэйн, кто читал вашу "Мозаику" в английском оригинале или на одном из шестидесяти восьми...

В прошлый раз было шестьдесят семь. На зулусский, что ли, перевели?

-...и задать вам вопросы, которые так волнуют наш фэндом, насчитывающий ныне...

Так-так. Ого.

-...с половиной миллиона читателей. Готовы ли вы?

Готов ли я? Стонуэлл напрягся и произнёс синтезатором речи:

- Слушайте, если вы меня так любите, почему вы меня не отпускаете?

Каким-то слегка обиженным, но всё равно бодрым голосом провозгласил в ответ Марти Неметц:

- Профессор, вы несправедливы к нам. Мы очарованы вашими книгами. Мы собираем ежемесячно девятьсот семьдесят тысяч долларов на ваше содержание здесь, на уникальные приборы, сохраняющие вам жизнь. Мы развиваем ваше литературное наследие бережно и не хотим вносить в Мозаику Каррэйна ничего постороннего, поэтому все вопросы, на которые вы не успели ответить при жиз... то есть когда вы были более здоровым, чем теперь, мы...

Да чёрт бы вас побрал. Хоть здешний, с рогами, хоть каррэйнский Синий Демон с клешнями, выдуманный мною себе на беду, хоть все черти всех миров, по кусочкам.

- Ладно, - выдавил синтезатор.

- ...и целый месяц мы не беспокоили вас, чтобы клетки Вашего мозга...

Но у меня-то не было этого месяца. Я прихожу в сознание, когда вы являетесь, и отключаюсь на мгновение, а тут уже следующий приходит, и -

- Всё, убедили, - провыл синтезатор. - Спрашивайте. Спрашивайте.

- Одну минутку, сейчас. - Марти Неметц завозился, наверное, поправлял своё самолюбие. И бумажку с вопросами достаёт, судя по всему, она у него где-то в нижнем белье. В прошлый раз приходил гражданин из Эдмонтона, у него вопросы на карманном компьютере были. Отстаёт Балтимор по части техники.

- Профессор, первый вопрос: как звали седьмого сына Валусиркайна?

Конечно же, эти вопросы всегда идут в начале. Их авторов он давно прозвал про себя "буквалистами". Ещё при жиз... да ладно, так оно и называется. При жизни. Отвечай, покойник, на первый вопрос.

- Седьмого сына звали Зерга.

- Зер-га. Значит, на заполярном - Зирк'а?

Вот что ему всегда нравилось - это когда другие люди изучают его языки. Язык заполярных сильфов он придумывал, помнится, лет в двенадцать, ещё в Атланте. Думал - просто игра, оказалось - на всю жизнь.

Ах да, он же ждёт.

- Совершенно верно, мистер Неметц. Зирк'а.

- Большое спасибо, профессор. И ещё лингвистический вопрос: как в заполярном спрягаются глаголы состояния в настоящем времени?

Они, наверное, удивляются, как он всё помнит без записей, без блокнотов. Они думают, что Мозаика - просто литературный оборот. А она живая, она всегда перед его глазами. Камешек цепляется за камешек, выемки обнимают выступы: горы, реки, города, войны, языки, дружба, любовь, магия, ненависть, надежда, горы, реки... С тех пор, как когда-то он смотрел на деревья в парке и впервые представил, что за ними прячутся сильфы.

- Вы наверняка помните глагол "акиннау", мистер Неметц. Так вот, дж'акиннам - я люблю, дж'акиннап - ты любишь, ну и так далее.

Для чего им понадобились глаголы состояния?

- Кого вы переводите на заполярный, мистер Неметц? Библию? Шекспира?

- Вас, профессор, - ответил Неметц. - Вашу "Мозаику".

Ах, шельмы. Ах, сволочи... дорогие, родные сволочи, Синий Демон вас. Я столько лет мечтал... Что ж, вы почти заслужили право меня мучать. Да что я? Заслужили сполна. Это я не заслужил.

- Спасибо, - пробормотал синтезатор речи.

- Н-не за что, - могучий Неметц споткнулся на первом слове, наверное, тоже расчувствовался. - Следующий вопрос: когда Йори встречает Грюма, тот говорит ему: "я Грюм с острова Ригван". Дальше остров Ригван нигде не упоминается. Что это за остров такой?

Конечно, не упоминается. Вся прелесть в том, что автор знает о мире больше, чем его читатели, не говоря уже о героях.

- На карте Западных земель, мистер Неметц, в устье реки Лиондари нарисованы два маленьких безымянных островка. Один из них - Ригван.

- Замечательно. Какой именно?

Господи.

- Тот, что слева. Правый называется Шурскольт. Там живут...

Кого бы там поселить?

- Там, мистер Неметц, живут разумные еноты, о которых практически ничего не известно из-за присущей им скрытности.

Так-то.

- Профессор, ваши ответы осчастливят мир.

Прям-таки. Кстати, неужели до сих пор не началась какая-нибудь мировая война? Что там, вообще, за стенами?

- Что там...

Стоп. А интересует ли это меня? Мне что-то нужно от этого мира?

- Что там... у вас ещё в списке?

- Следующий вопрос, профессор. Если заговор четырёх королей был окружён Завесой Тайны, как о нём узнал Синий Демон? Ведь он говорит Йори: "в эту самую минуту твои правители замышляют против меня"?

Молодцы. Вот вы и нашли в моей мозаике отверстие, которое я сам не заметил. Как быть? И... интересует ли это меня? Глупый вопрос.

- Умный вопрос, мистер Неметц, - сказал синтезатор речи. - Помните, один из королей был слепым?

- Конечно, профессор. Король Ниэльг.

Выемки обнимают выступы...

- У Ниэльга был поводырь, Планцидра. Считалось, что он из Малоразумных, поэтому от него не таились. Но когда-то...

Камешек цепляется за камешек...

- Когда-то Планцидра играл в азартные игры. Я не успел при жизни рассказать об играх, в которые играют сильфы. Одна из них...

кровь бежит по сосудам, оживляя клетки -

- ...называлась "Две стрелы". Тот, кто расщепит стрелу другого, может потребовать у соперника исполнения любого желания. И вот однажды...

сосуды наполняются кровью, как весенние ручьи, как река Лиондари, которую переполняет тёплый дождь, и она -

- ...Однажды Планцидра встретил незнакомца в синих латах, который предложил ему сыграть в "Две стрелы". Уверенный в своей непобедимости, он...

она выходит из берегов и затопляет прибрежный лес, смывая грязь, накопившуюся за зиму, унося -

- ...он согласился. Они отходили всё на большее число шагов, и каждый раз...

стирая границы между водой и сушей вот уже кровь размывает хрупкие обветшалые трубки и разливается прекрасным весенним очищая - освещая - освящая - о

- Доктор Смит, срочно! Что с ним?

щая все пределы вокруг от всей гря

смит: - ...злияние в мо

неметц: - ...но фэндом пла

унося от всего навсегда

спокойно йори

спокойно

ты дома

отдохни

Только не я

Всадница Кэррил из любимой книжки боялась моря, потому что ей было предначертано умереть в день, когда она его увидит. Но Катерина Хортенко, которая носила на форуме имя Кэррил, любила море и каждое лето ездила туда на выходные. В последние годы - с дочками.

Волны лениво накатывают на золотистый песок. Пара чаек со скучающим видом кружат над пляжем, как будто это у них работа такая - кружить, как будто платят им по числу кругов, а не то бы давно ни хрена они не кружили, а пили себе кофе со взбитыми сливками где-нибудь в городе. Или чай - всё-таки они чайки, а не кофейки. Симка с Милкой, ежеминутно ссорясь, строят из песка какое-то сложное сооружение со рвом, мостами и сторожевыми башнями. Почти Тубор, тайная крепость Синего Демона, только ров у девчонок не треугольный, а круглый. Впрочем, писателя, по которому мама сходит с ума уже много лет, ни Симка, ни Милка не читали. Ну, Милке, допустим, рано, но Сима, бяка, всяких Паолини с Колферами щёлкает на раз, а профессора Стонуэлла, сколько Кэррил ни намекала, не открыла ни разу.

- Милка! А ну давай сейчас же на свою половину! Я делаю стену, ты копай канал!

- Нет, это ТЫ копай канал, а я...

Кэррил не просто рядовая фанатка - она одна из "сверкающей девятки": так в шутку, в честь девяти сыновей короля Валусиркайна, прозвали девятку модераторов форума стонуэлл.ру. Кто, кроме них, почти круглосуточно дежурит, чтобы встретить очередного новичка, только что закрывшего первый том "Мозаики" (чаще всего уже не книгу, а файл) и навсегда прикипевшему к волшебному миру Каррэйн. Кто, кроме них, готов всегда ответить очарованным, но не всегда информированным фанатам на насущные вопросы: где берёт исток река Лиондари, отчего ослеп король Ниэльг, чью сторону поддерживает Сидящий-На-Воде, как Йори впервые узнал, что его страна находится под властью Синего Демона - словом, всё то, что фанаты могли бы почерпнуть из книг, если бы читали их внимательно и в подлиннике (Кэррил английский выучила специально для этого, хотя в школе ненавидела этот предмет).

- Мама! Она сломала мою класивую ба-а-ашню-у-у!

- Прекрати уже! Мам, Милка врёт, и она не даёт мне достроить стену своими дурацкими штуками!

- Девочки! А может, попробуете вместе?

Ещё на форуме можно было обсуждать разные другие вопросы, не имеющие отношения к творчеству Стонуэлла, но интересующие посетителей: например, действительно ли прививка от коклюша влияет на развитие аутизма? Или - допустимо ли вскармливать младенцев грудью в общественных местах? (Хотя и здесь, конечно же, приводили примеры из каррэйнского цикла: "а вот у сильфов..."). И публиковать свои стихи, рассказы, притчи - по миру, созданному Стонуэллом.

Здесь особо важной была роль "сверкающей девятки": они должны были следить за орфографией и пунктуацией; безжалостно стирать фантазии на тему неуставных отношений Йори с его проводником Грюмом или слепого короля Ниэльга с его поводырём Планцидрой Неразумным; мягко критиковать неудачные стихи с рифмой "вонзила/пронзила"; и, самое главное, пресекать дискуссии, переходящие во взаимные оскорбления участников. Прямо как...

- Нет, ты первая начала!

- Сима, ты Волдемолт! Я твой дволец сейчас сломаю!

- А ты как мамин Синий Демон! И я тебя убью!

- Дочки! Вы чего? Сима, как ты говоришь со своей сестрой?

- Она не даёт мне строить замок!

- Это не только твой замок, это и её замок тоже! Сейчас вы будете тихо играть, иначе два дня без телевизора!

Уф. Раньше от всего этого Кэррил могла отдохнуть на форуме. Сейчас - всё пропало. Как ни зайдёшь на стонуэлл.ру - молчание повсюду. И только в невидимом простому глазу разделе "Завеса Тайны", где общаются между собой модераторы - десять сообщений в час. Двадцать. Тридцать. Скандалы, ссоры, ненависть. И всё - из-за этой истеричной идиотки.

Кто пустил Синчкларт в "сверкающую девятку"? Уж лучше бы их было восемь, вопреки негласной традиции! Всё, что бы она ни делала, она делает наихудшим образом: наперекор здравому смыслу, наперекор сложившемуся за несколько лет духу форума, и специально - наперекор Кэррил. Кэррил скажет "брито", эта ответит "стрижено". Она распугала половину рядовых посетителей форума, а вторую половину заставила замолчать. Она восстановила против Кэррил часть коллег-модераторов. Она...

Пока Кэррил лежала на песке, у неё в голове складывалась запись, которую она пошлёт на форум: последняя запись, разоблачающая Синчкларт и её поведение - после этой записи Кэррил снимет с себя модераторские полномочия и уйдёт в изгнание (конечно, до тех пор, пока её не позовут обратно прозревшие коллеги).

"В мире профессора Стонуэлла добро неочевидно, но оно реально и достижимо. Поэтому его книги стали для нас источником силы, с помощью которого мы можем защититься от агрессии... от агрессии... от..." - что там опять?

- Милка, ну прекрати же! Эта часть стены по замыслу должна оставаться гладкой, потому что она - защита от внешних врагов. Какой дурак будет строить там дома?

- Симка, ты сама дула! Я хотела, чтобы было класиво, я хотела полить моклым песочком и сделать холошую башню, я хотела ТВОЙ замок укласить, а ты всё сломала! Всё, всё сломала! Ты меня сломала, Симка! Твою сестлу слома-а-ла!

- Сима, Мила, слушайте меня немедленно: через пять минут мы отсюда уходим, ясно? Какая разница, что будет с этим замком, если через пять минут его не станет, а?

- Мама, ты ничего не понимаешь! Огромная разница!

- Да, огломная лазница!

Ну хоть в этом они согласны. "...Защититься от агрессии внешнего мира. Как иронично, что Людмила Серых взяла себе имя Синчкларт, княгини сильфов Окаменелой Рощи, а сама ведёт себя, скорее, как чудовищный Окаменитель: всюду, где она проходит, наступает молчание и страх, и скоро наш форум сам превратится в Окаменелую Рощу, где больше не шелохнётся ни один лист. Я не хочу жить в такой роще. Захотят ли оставаться в ней те немногие, которые ещё предпочитают творчество профессора Стонуэлла очередным технобоевикам?"

Да, это можно напечатать. Пора идти, а то текст забудется.

- Девчонки! Считаю до десяти!

- Но...

- Но ма...

- Никаких "но мама"! Видите - все уже ушли с пляжа! Один... два... три... когда доберусь до десяти, если вы не уйдёте со мной, два дня без телевизора!

...Последний закатный луч осветил опустевший берег, и в недостроенном песочном замке вдруг отворилась маленькая дверь. Оттуда выбралась маленькая светящаяся девушка размером с ноготь. Она перепрыгнула через недорытый ров и встала личиком к морю.

- Ты слышал? - спросила она. - Я чуть не оглохла от этих мыслей. "Только она, ни в коем случае не я!"

Вода за волнорезом вдруг вскипела, вспенилась, и от края до края горизонта проявилась колоссальная фигура Сидящего-На-Воде.

- Я слышал. Самое грустное, что их конфликт несимметричен: из этих двух одна была изначально совершенно права, а другая - совершенно неправа.

- Неужели? - удивилась крохотная. - Кто же?

Сидящий-На-Воде помедлил минуту.

- Сейчас это уже совершенно неважно, - вздохнул он и через мгновение обрушился на пляж могучей приливной волной.

Когда вода отхлынула, ни замка, ни рва, ни светящейся фигурки уже не было видно. Один песок.

И проснулся Вулкан

Кире и Тате

Люся подойти к телефону не может, Люся занята, она умирает.

...В общем-то, где-то так, да. В смысле, не звоните насчёт списка новых свойств окна интерфейса пользователя системы учёта контроля качества производства товаров, потому что свойства есть, документация не дописана, а программист, она же архитектор и разработчик, она же единственная, кто во всём этом хоть что-то понимает, уткнулась сейчас своей напрочь гениальной башкой в свои же не менее гениальные ладони, и не легче ей оттого, что врачи наконец перестали крутить ей то, чего у неё отродясь не было, и стали резать правду, в буквальнейшем смысле слова, матку. Ну и какова правда-матка на вкус? Зря, оказывается, пропала чудесная, прямо девичья, шевелюра - волосы ведь не от болезни, а от лечения выпадают, а какой в лечении прок, если оно не помогло? Ну разве что верная Олька, лучик света, теперь может Люсю подразнить Лысей. И дразнит, утром приходит, вечером приходит, а ведь у самой работа, муж, дочки две... Вот да, ещё хорошо: никто Люсю не ждёт дома. Оля поплачет, да, и ещё пользователи системы учёта контроля поубиваются, потому что система вот она, диво как прекрасна, а документации нет и спросить некого. А муж, там, дети, кто ещё бывает - те плакать не будут. За отсутствием.

Да и сама Люся плакать не будет. Рай с дудками, ад с кастрюлями - чепуха, в это она не верит. А верит в одно из двух: или просто гаснет свет, время останавливается и исчезает личность - тогда Люся плакать не будет за отсутствием собственно Люси. Ну, или то самое, заветное.

Байка говорит: если воображаешь мир - потом, когда всё закончится, в него попадёшь. Ну вот как про писателя Стонуэлла говорят, что он теперь в своём Каррэйне. Или про того, другого профессора, английского, по которому тоже тучу фильмов сняли, то же самое рассказывают, но про его собственный мир. И их фанаты, мол, которые очень хотели, тоже туда попали. Доказательств нету, но верить хочется.

Ну, если это так, то Люся точно знает, где она скоро окажется; и если это сбудется, то она не то что плакать не станет - целую вечность провизжит от радости. Потому что ей ни к чему миры из книжек и фильмов. Потому что ждёт её мощёная площадь на крыше старинного замка, и девять мостов, с разных сторон на эту площадь ведущих, и едкий запах близкого моря, и двое юношей - рыжий вихрастый и гладковолосый брюнет. А у неё у самой снова будут волосы, только серебристые, как лунная дорога на морской воде, и будет она...

- Суххáн эмерé! Суххáн эмерé, ты ещё здесь?

Она поднимает голову и пялится на вошедшего, не веря собственным ушам, потому что "суххан эмере" на тамошнем языке означает "создательница мира".

Перед ней высокий и весьма миловидный парень, не Клэйс и не Тринтер, а скорее какой-то гибрид - вихрастый брюнет сплошь романтического вида, одетый, правда, в костюм санитара.

- Как хорошо, что ты жива ещё, суххан эмере. Я так боялся не успеть.

Когда-то, когда Ольке ещё не надоело, Люся ей все эти истории рассказывала, ну, разве только самые-пресамые эротические моменты скрыла, хоть и от лучшей подруги. Правда, если подумать, таких моментов было процентов пятьдесят всей фабулы... но всё равно: Оля знала достаточно, и такой розыгрыш был вполне в её духе: она могла подумать, что отвлечёт её от мыслей о...

- Ты понимаешь мои слова, суххан эмере? А то я говорю, но ты не отвечаешь мне, и тревога медленно-медленно входит в моё сердце, как суда Дабрской флотилии в Порт Оправдавшихся Надежд.

Люся представляет себе шестьдесят восемь судов Дабрской флотилии, столпившихся у волнорезов Ступа и Пестик, и как они медленно-медленно входят... Постой.

- Скажи, - говорит она. - Сколько кораблей в Дабрской флотилии?

- Шестьдесят восемь, - удивляется гость вопросу. - Неужели ты не знаешь?

Не могла я рассказать Оле такие подробности. Ну не могла и всё. Но на всякий случай... Сейчас проверим. А то вдруг действительно?

- Эй, ты! А что такое Ошибка Адмирала Стэнса?

- Я понял, ты меня проверяешь. Я не знаю, зачем...

- Ответить можешь?

- Конечно, могу. Он должен был плыть во Фрэн-Хтаалт, а уплыл во Флэн-Хтаалт, и по дороге открыл новый материк, который так и назвали - Ошибка Адмирала Стэнса. Я сам родился на этом материке.

- Родился... А как встретились самые первые Трое Мальчишек?

- Первый был дежурным по двору, когда Третий помогал Второму удрать с урока.

- А последние? - Ей это было ни к чему, она уже знала, что он настоящий. Но услышать это своими ушами...

- Последние вначале были вдвоём, один вытащил другого из бочки с мазутом. Услышал крики. А потом их стало трое, но они не сразу это поняли.

- Потому что...?

- Потому что третий... - Голос гостя задрожал. - Третий был девчонкой. Это... ведь это ты, правда?

Люся очень давно не плакала. Просто выплакалась уже. А тут слёзы взяли и потекли, что с ними поделаешь.

- Нет, я - Люся. А Третья - это Сиррона. Так что я не она... пока что. Но ведь ты за этим и пришёл, да? Ты пришёл меня забрать туда?

Вихрастый брюнет рассматривает Люсю, как вчерашний рентгенолог.

- Нет, суххан эмере. Я пришёл сказать тебе, чтобы ты всё записала.

Ой, вот это прикол так прикол.

- Мальчик, а мальчик, а ты что, не видишь...

- Я не мальчик, я эмиссар.

- Догадываюсь, что эмиссар. В случае, когда вся планета в опасности, посвящённые Провала выбирают наиболее преуспевшего и тэ дэ. Я сама это придумала.

- Ты всё придумала.

- Ну да. Тебя как зовут? Или это мне тоже придумывать надо?

- Меня зовут Тэйс, суххан эмере. Если полностью, то Тэйс Флэн-Хтаалт-Дирруарн Милтолон, выпускник школы Гребня и Зеркала пятьсот восьмого года, бакалавр Всех Дорог пятьсот десятого, посвящённый Провала в Пустоте пятьсот двенадцатого и вселенский эмиссар пятьсот тринадцатого года.

- Быстро ты там продвинулся... вас что, сильно припёрло там?

- Не нас, суххан эмере, а тебя.

- Что?

- Мы благодарны тебе за то, что ты нас придумала, суххан эмере. Мы боготворим тебя. Нам жалко, что ты мучаешься, и мы хотим привести тебя к нам, чтобы ты могла стать Сирроной и быть счастливой с Клэйсом... или с Тринтером. Как ты выберешь.

- Ну так пошли?

- Нам ещё некуда идти, - виновато сказал Тэйс. - Мы уже есть, но нас ещё нет. Ты должна о нас написать.

Люся не заметила, как села на кровати без посторонней помощи, чего с ней не случалось уже давно. Вот до чего доводит возмущение.

- Ты что, не видишь, Тэйс, что я уже ничего не напишу? Посмотри сюда! - она даже привстала на кровати, демонстрируя эмиссару (во какой титул угораздило выдумать) сухое, уже давно никого не притягивающее тело. - Что это за мусора кусок тут в ночной рубашке, чего он отдельно от могилы делает, а? Пойми, у меня элементарно нет сил! Ручку держать, по клавишам попадать... ты диктофон принеси - всё равно не надиктую, голос сядет через пять минут! А ты хочешь, чтобы я всё записала? Всё-всё? Совокупление Воды и Вулкана? И как лопнул Пузырь Большого Разума? И про щупальца Осьминога Мланра, и как принцесса Гиллони выбирала прекраснейшего юношу на земле, и про войну Теней, и про открытие Бутыли Слаттерхотта? И... и про школу юнартов, и про Деревянную Девицу и Хрустального Единорога, и про Разбегающиеся царства, и... и... и...?

Люся закашлялась. Тэйс осторожно положил открытую ладонь между её ключицами.

- Видишь? Я уже никакая. Не будет записей.

Тэйс перевёл дыхание.

- Мне очень жалко, что ты отказываешься от шанса жить, суххан эмере. Рассказывать больно, да. Но лечение, от которого твои волосы выпали, разве безболезненно? Разве у тебя не болит, когда ты просто лежишь? Какая разница, ползти или лежать, если и так больно, и так больно? Но, ползя, ты можешь дойти до цели.

Люся даже кашлять перестала, до того рассмеялась.

- Ты же сейчас говоришь то, что я... ну, то есть Сиррона... сказала Тринтеру... или скажу. Когда его ранило... ранит. В живот, перед тем, как... Ну, ты же знаешь.

- Знаю. Я нарочно.

- Погоди. А зачем вообще писать? Что, миры появляются только тогда, когда о них читают? По тиражам издательств, что ли?

- Не когда читают, - покачал головой Тэйс. - Когда пишут. И не по тиражам. А по тому, как хорошо написано.

- В смысле? - удивилась Люся.

- Если ты плохо напишешь, никто в твой мир жить не пойдёт. Даже те, кого ты там надумала, разбежится. А если хорошо напишешь, то мир будет живой, даже если ты в нём что-то напутала.

В самом деле, подумала Люся, у того профессора, который англичанин, то год войны не совпадает с годом царствования, то непонятно, кто чей сын, то он передумал, кто вокруг кого вращается, земля или солнце. А мир-то всё равно живёт!

- А если не успею, куда попаду?

- Я не знаю, - печально произнёс Тэйс.

- Я думаю, что я так устала, что мне уже всё равно, куда попасть и попасть ли вообще.

- Я сожалею, суххан эмере, - прошептал Тэйс.

- А... а что тогда случится с тобой? Ты-то есть!

Тэйс вздохнул.

- Тогда проверят и окажется, что я... ну, скажем, Слава Вишневский, двоюродный племянник твоей подружки Оли, ролевик со стажем, актёр-любитель и студент-психолог из Нижнего Тагила. И что за моральную помощь умирающей подруге тётя Оля обещала племяннику... допустим, личную встречу с режиссёром из МХАТа.

Люся встала. Люся встала с кровати. Люся встала с кровати и пошла.

- А корабли, а бочка с мазутом, а школа Гребня и Зеркала?

- Окажутся совпадениями. Бывают же в жизни совпадения. Люди Кон-Тики уплыли из Перу на запад, люди Тики приплыли в Полинезию с востока, а Туру Хейердалу по-прежнему не верят.

Люся села за столик. За маленький больничный столик с запахом плохой еды и нелечащих лекарств. За дубовый письменный стол, на котором лежала кипа гербовой бумаги и перо с чернильницей. В роскошное кресло с мягкой обивкой, за спинкой которого уже стоял её гость.

- Так ты всё-таки Слава Вишневский из Тагила?

- Нет. Я Тэйс из Флэн-Хтаалта.

Она пододвинула к себе кипу бумаги и обмакнула перо в чернила.

- И ты не хочешь стать Славой Вишневским? Нижний Тагил - прекрасный город. А тут ещё МХАТ в перспективе.

- Никак нет, суххан эмере. Я предпочитаю институт Всех Дорог.

Люся решает всё. Люся вершит судьбы.

- Что ж, попробую удовлетворить твоё желание, - задумчиво говорит она и выводит на пустом листе:

"Огибала Великая Вода безмятежную бесконечность мироздания, и таился в её глубине Великий Вулкан, а больше не было ничего. И дремал Вулкан до поры. И приснилось ему, что полюбил он Великую Воду и оплодотворил её семенем своей лавы. И проснулся Вулкан..."

Ночной патруль

- Индеец! Индеец, вставай!

Это меня. Вроде, только что лёг, а уже...

Призываю на помощь Великого Духа Прерий и железную волю следопыта, разлепляю глаза, потом губы.

- Ну?

- Вставай, майн фройнд, нам в патруль.

- Так ведь ночь же!

- Яволь! Это есть ночной патруль.

- Хорошо, - отвечаю. - Сейчас встану.

С Немецким Партизаном-Антифашистом в патруле хорошо: у него всегда есть огненная вода. Она называется "шнапс". Огненная вода шнапс берётся из фляги, которую Немецкий Партизан носит на бедре, и не иссякает никогда, сколько бы ни наливали.

Наспех причёсываю длинные чёрные волосы, гордость рода Ункасов. Наощупь втыкаю перья - без них я как голый. Спрашиваю:

- Ты, я и кто ещё?

- Ещё Воображаемая Девушка Номер Восемь.

- Это блондинка?

- Яволь, одна из. Так сказать, не ди блонде, а айне блонде.

- Хорошо, что Девушка. Жалко, что блондинка.

- Каждому своё, - говорит Немецкий Партизан, и педантично добавляет: - И ещё шофёр, конечно.

- Дер шофёр, - говорю я. Немецкий Партизан улыбается, показывает мне большой палец и отправляется к двери.

- Постой, - останавливаю я его. - А как на самом деле "шофёр" по-немецки?

Немецкий Партизан пожимает плечами.

- У НЕГО по немецкому языку была айне тройка. Унд это было почти сорок лет назад, йа?

- Йа-йа, - киваю я, и Немецкий Партизан выходит.

Я одет в тонкую, изящно выделанную оленью шкуру. На ногах мокасины. Верный карабин на плече. Я спускаюсь по лестнице, открываю дверь своего домика. Немецкий Партизан-Антифашист в полном обмундировании - маскхалат, рюкзак, фуражка унд верный шмайссер - стоит, прислонившись к стене, и курит самокрутку. Рядом с ним, аппетитно задрав коленку, стоит Воображаемая Девушка Номер Восемь. Блондинка. Впрочем...

- Гут, - говорит Немецкий Партизан. - Вот и ди гроссе Шланге пришёл.

Воображаемая Девушка Номер Восемь хохочет. Ди гроссе Шланге - это по-немецки "Великий Змей", моё охотничье имя. Вот и говори после этого, что на нас не влияет то, что происходит с НИМ. Может, ОН и забыл о нас с Партизаном, но с тех пор, как ОН где-то лет пять назад наткнулся на немецкую афишу и восхитился, Партизан чуть не каждый день меня дразнит великим шлангом, как будто всю жизнь знал это слово. Впрочем, теперь он действительно знает его всю жизнь.

- Привет, Индеец, - говорит Воображаемая Девушка Номер Восемь. На вид ей вряд ли можно дать тринадцать. Её полупрозрачный розовый халатик не скрывает почти ничего.

- Сколько тебе лет? - строго спрашиваю я.

Она хмурится. Арифметика у неё явно не самая сильная сторона.

- Я тут недавно, - говорит она. - ОН меня пару недель назад всего придумал. Может, месяц. Ты меня с Воображаемой Девушкой Номер Два спутал, у неё тоже волосы светлые, но другого оттенка и причёсывается она по-другому. Вот она здесь, наверное, с самого начала.

- Найн, не с самого, а всего тридцать во... - начинает пунктуальный Партизан, но я его перебиваю:

- Я не про это. Какого ты возраста?

Воображаемая Девушка Номер Восемь застенчиво улыбается.

- Т-такого, какого нужно. В последнее время мы ЕМУ все нравимся вот такими.

- Альзо, - с горечью говорит Партизан. - Вы хотя бы какими-то ЕМУ нравитесь.

Я кладу ему руку на плечо.

- Оно тебе надо, бледнолицый брат, чтобы ты ЕМУ вот так нравился? У них небось и девственность каждую ночь отрастает.

- Да, - краснеет Воображаемая Девушка, - хотя в последнее время это даже и не нужно. Мы в основном...

Вся пунцовая, она наклоняется к моему уху и шепчет фразу, от которой покраснел бы и я, не будь я от природы краснокожим.

- На всё ЕГО воля, - смущённо оправдывается Девушка Номер Восемь, поймав мой взгляд.

- У нас, могикан, - твёрдо говорю я, - такое не поощрялось.

- Айн момент, - вмешивается Партизан. - Ты же, если я не перепутал, есть последний из?

Я киваю.

- Альзо, - резюмирует он, - никаких проблем уже нет. Идём, и вы тоже, фройляйн: шофёр ждёт.

На обочине припаркован вездеход, вернувшийся с дневного патруля. Его капот открыт, и шофёр, по-видимому, копается в двигателе. По-моему, после каждой поездки шофёр разбирает вездеход по винтикам и собирает вновь. Мустанги прерий в этом смысле устроены явно лучше, чем железные лошади бледнолицых.

Из-за своего низкого роста шофёр стоит на деревянном табурете, который он повсюду возит с собой. Я вижу его ноги в потёртых штанах неопределённого цвета, вижу сутулую спину, на которую накинута вечная спецовка, вижу затылок, скрытый кепкой, и даже кончики знаменитых усов, торчащих по обе стороны его круглой головы.

- Гутен абенд, - говорит шофёру Партизан. - Мы сегодня поедем одер нихт?

- Минуты четыре, - отвечает шофёр хрипловатым, высоким голосом. - Я уже всё прочистил и смазал, сейчас завинчиваю и мы поедем. - Он оглядывается и ласково машет нам рукой. - Привет, народ, садитесь пока, располагайтесь, кто сзади, кто спереди.

- Ты где хочешь сесть? - спрашиваю я Воображаемую Девушку Номер Восемь.

- Сзади, - говорит она. - Рядом с кем-нибудь из вас двоих. А то шофёр меня не любит.

- Вот ещё, - бурчит шофёр. - Просто ты меня пытаешься... в общем, соблазняешь. А мне не нравится.

- Не нра-авится ему, - передразнивает Воображаемая Девушка и садится рядом со мной. Партизан, кряхтя, пристраивается рядом: на корточках, спиной вперёд, чтобы удобнее было отстреливаться. Он так всегда садится.

Шофёр захлопывает капот, вытирает руки ветошью, убирает всё лишнее в багажник. Не забывает и табуретку.

- Всё готово, - объявляет он, залезает на своё место, заводит мотор, берётся за баранку и улыбается в усы.

- Держитесь покрепче, друзья. Поехали!

Он так всегда говорит.

- Ма-альчики, - просит Воображаемая Девушка Номер Восемь. - А я тут почти ничего не знаю. Вы мне расскажете, чтобы не было скучно, а?

- Чтобы не было скучно, - назидательно говорит Партизан, - надо выпить шнапс.

- Весь? - спрашивает Девушка.

- Варум весь? - удивляется Партизан. - Весь не получится. Айне кляйне чуть-чуть.

- Тогда надо сказать: "выпить шнапса".

- Найн, - твёрдо возражает Партизан. - Нас училь: шнапса - это когда он одушевлённый. Съесть зайца - йа, съесть бутерброда - нихт. Альзо, выпить шнапса - неправильно.

- Я не знаю, почему, - смущённо говорит Девушка, - но я точно знаю, что если немного, то шнапса. Как выпить воды или сока. Чингачгук, скажи ему!

Я делаю каменное выражение лица и поднимаю бровь. И то, и другое у меня всегда получается отлично.

- Я могиканин. Я не специалист по языку бледнолицых.

- Доннерветтер! - хихикает Партизан. Неожиданно противненько хихикает, обычно у него по-другому выходит.

- Я догадался, - объявляет он. - На старости лет ЕГО замучила ностальгия по школьным учительницам, унд ОН придумал тебя. Интересно, зеер интересно...

Мне становится неприятно. Я делаю ещё более каменное выражение лица и самым ледяным тоном произношу:

- Школьные учительницы такими маленькими не бывают. Не пори чушь, Партизан: тебе не идёт.

- Да ладно тебе, Индеец, - вздыхает он. - Я пошутил. Хочешь шнапс? Найн, виноват: хочешь шнапса?

Шофёр молча крутит баранку. Мы выезжаем на кольцевую дорогу.

- Что это за дома? - спрашивает Воображаемая Девушка Номер Восемь. Меня спрашивает. А отвечает, конечно же, Партизан. И что с ним такое, что он перья распустил? Перья, вообще-то, часть моего антуража.

- Это, фройляйн, научные лаборатории. Там делаются ЕГО великие открытия.

- Делались, - тихо, почти шёпотом поправляю я. Рука шофёра вдруг вздрагивает, и вездеход делает зигзаг.

- Почему делались? - как-то испуганно спрашивает Девушка.

- Со временем у каждого человека происходит специализация, - мягко, почти без акцента объясняет Партизан. - Когда ОН был моложе, работал и химический корпус, и физический, и астрономический... Здесь кипела жизнь. Мы с Индейцем хорошо это помним, правда, Индеец?

Я киваю.

- Славные были времена, верно. Заедешь во время дневного патруля, заглянешь к ребятам, они угостят, расскажут, что у них нового, ты не поймёшь ничего, но всё равно приятно.

- Да, - говорит Партизан, - если шофёр соглашался остановить. У него ведь айне шило ин ди задница.

Шофёр не реагирует на слова Партизана никак. Едет, и всё тут. Но мне почему-то хочется заглянуть ему в глаза.

- А сейчас, - спрашивает Девушка как-то странно, - здесь совсем-совсем никого нет?

Партизан гладит её по волосам - не как женщину, скорее, как дочку - а я вдруг понимаю, почему её голос звучит странно: она плачет.

- Найн, - мягко говорит он. - Видишь вот там корпус трёхэтажный?

- Ага, - всхлипывает она. - Что там?

- Это есть Институт Искусственного Интеллекта. Там вполне кипит жизнь.

- На третьем этаже, - уточняю я.

- Яволь, на третьем. Потому что ОН программист, а на двух нижних занимались роботами и... вас ист дас... многозадачными процессорами.

- Да, давно мы не видели роботов, - говорю я. Они действительно были забавными.

- Ну и не страшно, - отвечает Партизан. - Железо ист железо. А вот на втором этаже ещё недавно вовсю работали.

- Это который с процессорами? - спрашивает Девушка. Вместо Партизана отвечаю я.

- Совершенно верно. Только "недавно" - это лет двадцать назад. ОН тогда пытался какие-то патенты пробивать.

- Ну и как? - Девушка по-настоящему волнуется, даже забавно.

- Не пробил, - кратко говорю я. У могикан краткость считалась достоинством воина.

Проезжаем развалины мастерской скоростных самокатов, и промзона остаётся позади.

- Ахтунг! - орёт Партизан и пригибает Девушку к сиденью. Я хватаю карабин. Шофёр ловким движением останавливает вездеход на обочине.

Огненные стрелы пронизывают ночное небо. Некоторые с ослепительной вспышкой разбиваются оземь в опасной близости от вездехода. На них жарко даже смотреть.

- Откуда? - кричит Партизан, привычно скидывая шмайссер с плеча.

- Из-за кладбища, - спокойно говорит шофёр. - Вот оттуда. - И показывает рукой. Он всегда безошибочно знает все направления. Так даже я, следопыт, не умею.

- Может, останешься, скво? - спрашиваю я Девушку. Она мотает головой.

- Я с вами. Я не такая беззащитная.

- Яволь, - бросает Партизан уже на бегу. - Нет у нас такой роскошь, чтобы кто-то оставался. Дер фронт ист дер фронт!

И мы бежим в сторону кладбища, туда, где клубится, сливаясь с темнотой ночи, иссиня-чёрный дым, который бывает всегда во время прорыва. Мои зоркие глаза уже видят: между белых надгробий, то там, то тут, мелькают серые щупальца, тёмно-зелёные когти, шевелящиеся фиолетовые гривы и грязно-жёлтые бивни. Их много на этот раз. Уже несколько лет их не было так много. Со дня Битвы у Чистого Ручья.

- Партизан! - шепчу я, падая на четвереньки. - Помнишь, у Чистого Ручья?

- Альзо, тогда было больше, - улыбается он, но я вижу, что в его глазах притаился ужас. - И это длилось почти неделю. Даже не сравнивай, майн фройнд.

- А что тогда было? - шёпотом спрашивает из-за моей спины Девушка, пробираясь по-пластунски между могил.

- Тогда от НЕГО ушла... ну в общем, ОН остался один. Там, у себя. А здесь... - я перевожу дыхание: трудно ползти и говорить. Но Девушка оказалась понятливая.

- Здесь вы воевали за НЕГО с... этими? - Она показывает дрожащей, но невероятно красивой рукой на полуповаленный памятник, из-за которого торчал краешек багрового кожистого крыла.

- Они завалили Чистый Ручей и прорвались в город, - говорит Партизан. - С той стороны. Битва продолжалась неделю.

- Мы потеряли Доброго Доктора, - вспоминаю я. - И Фею Весны.

- И Персея, и Карлсона, - вздыхает Партизан. - Всю нашу воздушную разведку. И...

- Да, - киваю я, не решаясь произносить имени вслух. Потому что у Чистого Ручья погибла Мэри Поппинс.

- Поэтому вас осталось так мало? - спрашивает Девушка. Партизан хочет ответить, но я прикладываю палец к губам и медленно провожу им вокруг себя. Партизан и Девушка понимают и оглядываются.

- Нас окружили, - одними губами произносит Партизан. - Конец.

- Мы будем биться, пока кто-то из нас жив, - одними губами отвечаю я. - И может быть...

- Не может, - шевелятся губы Партизана. - Нас трое, а их не меньше сотни. У них огненные стрелы, ледяные камни и сгустки бесконечной боли. У нас два ствола на троих.

- Но мы всё равно будем биться, - говорят мои губы. - До конца.

- Да, - читаю я ответ. - Прощай, мой друг.

- Нет!!!

Это кричит Воображаемая Девушка Номер Восемь. Вслух. Она встаёт среди надгробий, срывая с себя халат, и остаётся нагая. Партизан с выпученными глазами смотрит на неё. Я не знаю, как выгляжу я со стороны, но, наверное, так же.

Свет луны озаряет её таинственным сиянием. Она светится как будто изнутри. От неё невозможно оторвать глаз. Медленно, медленно её ноги и бёдра приходят в движение. Она танцует. На старом кладбище у черты города, среди сотен косматых чудовищ, прозрачная и обнажённая, медленно танцует Воображаемая Девушка Номер Восемь.

- Не смотрите на меня, - ровным голосом говорит она. - Я не для вас танцую. Смотрите на них.

Мы с Партизаном с трудом отводим взгляд. Вначале смотрим друг на друга, потом - вокруг. Чудовища медленно, в ритме её танца, выползают из-за камней и приближаются к ней, тараща огромные глаза всех цветов и размеров. Для них не существует больше ничего, кроме неё.

- Айн, цвай, драй, - шепчет Партизан-Антифашист. - Унд... стреляй! Шиссен, шиссен, доннерветтер!

Огненная струя из шмайссера поливает толпу завороженных монстров, и они разлетаются, вспыхивая изнутри бордовым пламенем. Их пепел оседает на плиты и смешивается с землёй. Через мгновение мой карабин присоединяется к пляске.

- О Великий Дух Прерий! - кричу я. - Вперёд, вперёд, за НЕГО!

- Всё, - говорю я. - Гляди-ка, выжили как-то.

- Не как-то, а чудом, - отвечает Партизан. Он тяжело дышит.

- Не чудом, - возражаю я, - а только благодаря ей.

- Натюрлих, - кивает Партизан. - Она и есть наше чудо.

Наше чудо сидит на старом памятнике и аккуратно, слюной, очищает свеженакинутый халат от налипшей на него могильной земли. Одновременно она пытается прочесть полустёртые, корявые буквы на надгробиях.

- Стать... ве-ли-ким... ве-ли-ким по... неужели "поваром"?

Я вглядываюсь в памятник.

- Да, выходит, что так. А рядом, гляди, "стать великим адвокатом".

- И поваром, и адвокатом? - удивляется она.

- Найн, - говорит Партизан. - Это же разные могилы. Я где-то здесь видел однажды ряд, где на всех памятниках написано "Жениться на...", но с разными именами. Тут вообще много могил, фройляйн. Чересчур много.

- Ничего, - отвечает она. - Зато здесь растут чудесные цветы.

- На кладбищах всегда растут цветы, - возражает Партизан.

- Но если у НЕГО хватает сил растить цветы на этом кладбище, наверное, это хороший знак, - говорит она и улыбается.

Я машинально бросаю взгляд на плиту, на которой сидит Девушка. За её спиной еле виднеется: "изобрести лека...".

- Ахтунг! - снова кричит Партизан, указывая на тень, движущуюся среди могил. Но это не враг: моё ночное зрение успокаивает меня. По тропинке между памятниками спокойно идёт шофёр.

- Привет! Я подогнал вездеход к восточной ограде, отсюда близко, - говорит он хрипловатым, высоким голосом. На мгновение меня передёргивает: мы жизнью рисковали, а он...?

Но тут Партизан неожиданно дёргает меня за край оленьей шкуры.

- Посмотри, Индеец, - шепчет он на ухо. - Посмотри на его лицо.

Я вглядываюсь в лицо шофёра, знакомое мне с начала времён. И вдруг, впервые за полвека, догадываюсь, что знаменитые усы приклеены, что под ними скрывается гладкая, чистая мальчишечья кожа... что мальчик, столько лет назад придумавший нас, не превратился весь в НЕГО, что он до сих пор живёт здесь с нами, хотя и затаился до поры.

Марта смотрит из окна

- Я ненавижу, когда ты просишь прощения, ещё больше, чем когда ты хамишь, - закричала Марта. Маленькая Линн убежала в детскую и закрыла дверь: не слышать, не слышать.

Гарет закрыл лицо руками.

- Прости, Марта, что я попросил у тебя прощения… - начал он, и только ангелы, которых там вовсе не было, смогли бы подтвердить, что это было искреннее раскаяние, а не изощрённое издевательство.

Ангелов не бывает.

В этот момент в его голову полетела чашка.

И застыла, медленно кружась в воздухе.

Воздух стал другим: как порошок, оставшийся в банке из-под лекарства, когда все таблетки уже проглочены.

- Гарет, - дрожащим, но уже тихим голосом сказала Марта. - Проверь.

- Хорошо, родная, - пробормотал Гарет. Его эта вращающаяся сине-белая фарфоровая штуковина из сервиза, подаренного Мартиной прабабушкой, не волновала вовсе. К нему, наконец, обратились, и он мог что-то реально сделать.

Он подошёл к окну.

Он - подошёл -

Инженер всё-таки, хоть и не доктор наук: так не могло быть, чтобы чашка крутилась в воздухе, брошенный в испуге дочкин мобильник - бедная Линн, бедная, бедная Линн - кувыркался под потолком, а ноги Гарета всё равно стучали, шаркали по полу. Стук, стук. Шарк, шарк. Марту и это всегда раздражало. Но -

Гравитация не может исчезнуть, но уж если она исчезла, она должна исчезнуть для всех.

Он распахнул окно.

Вместо солнечного воскресного полдня пыльный свет… ну да, как будто каждый лучик отдельно вываляли в пыли. И воздух, как выбитый из старого ковра.

И две летающих тарелки, опускающихся на центральную площадь.

Ну да, не совсем тарелки. И что это вообще за площадь? В нашем городке никакой центральной площади нет, а за этим окном всегда была Сансет-Бэй-Роуд… да, собственно, вот и она, только площадь ещё ближе. Каменная, многоярусная, без единой травинки, и постепенно заполняется народом.

И тихо.

Только все разговаривают. Но звуки тоже пыльные.

- Марта, мне кажется, это сон.

- Не говори глупостей, Гарет, мне такая чушь никогда не снится.

- А мне?

Люди тихо разговаривали друг с другом и их становилось всё больше. Гарет видел, откуда они появляются. Некоторые, например, медленно опускались на землю, выпрыгнув с девятнадцатого этажа.

Но домов с девятнадцатым этажом в городке не было отродясь.

(сказал он вслух)

- И Эйфелевой башни у нас не было… - растерянно прошептала Марта, уткнувшись ему в плечо.

Уткнувшись… в плечо…

Там, недалеко от Сансет-Бэй-Роуд, по одну из сторон центральной площади - каменной площади, заполненной людьми, на которой оставалось ещё много, много места - он видел и нью-йоркские башни-близнецы, и Тадж Махал, и эту знаменитую русскую церковь, и

Людей на площади было уже…

Вот возьми столько людей - это сто. Сто раз по сто - десять тысяч. Очень легко сосчитать. Сто раз по десять тысяч - это миллион. Так что на площади их, считай, миллионов десять… или двадцать… или сто уже.

Маленькая такая площадь. Каменная.

И две летающих тарелки. Только не тарелки, и уже не летающие. И в одной из них открылась дверь, и показались -

- Марта, давай пойдём туда.

- Зачем?

Он опять почувствовал, как она чужая. Она успела побыть своей с тех пор, как просила открыть окно. Сколько минут прошло? Пять? Десять?

Десять миллионов?

Она глядела в окно. А он пошёл в комнату, где спряталась Линн. Постучал. И, не дождавшись ответа, распахнул и увидел, что её окно - окно противоположной стены - выходит на ту же площадь.

Линн, одиннадцатилетняя стриженая белокурая саднящая до боли радость, висела в воздухе, медленно плывя в сторону площади.

Он ринулся за ней.

И ещё два миллиарда человек, из окон, дверей, машин, с тротуаров, крыш, палуб, из-под земли, из-под воды, из-под пуль

А Марта стояла у окна, и её было отлично видно.

Вышедшие из летательных аппаратов, наконец, разобрались со своей аппаратурой.

- Готов!

- Давай звук, Светлый!

- Есть!

Уважаемые люди, разрешите немножко вашего внимания. Можно?

Голос у говорящего был звонкий, как песня, твёрдый, как леденец и героический, как побег с первого урока.

И он прозвучал на любом языке, на выбор.

Население Земли не сразу, но умолкло. Гарету понравилось полное отсутствие звука.

Он летел в тишине в сторону площади, лишь ненамного отставая от дочери. Она не оборачивалась.

Спасибо вам! Меня зовут Первый Верхний, вот это Светлый, а вот там Шапочка. Мы экипаж Цельной Машины. Похлопайте нам, пожалуйста.

Как часто бывает, захлопало примерно пол-аудитории, то есть миллиарда четыре. Зато громко.

Вот только ленивые, еле ползущие звуковые волны приглушили аплодисменты. И правильно - этак и оглохнуть можно.

Отлично! Всегда приятно выступать перед такими хорошими слушателями. А теперь слушайте, в чём дело.

Все приготовились к откровению. Но Первый Верхний неожиданно замолчал.

Он молчал минуту. Или сто. Или десять тысяч минут. И наконец жалобно прошептал мимо микрофона, но все всё равно услышали.

Ребята, но как же я это им объяснять буду?

Так и скажи, прозвучал со стороны новый голос, грубый и невоспитанный. Скажи им правду: дорогие люди, вы все отменяетесь.

Говорил человек, выползший из второго летательного аппарата. Его длиннющие ноги и руки, которых вдобавок было как-то чересчур много, заставляли его передвигаться, согнувшись. Ох и восхитительно злобное было зрелище.

Человеческая толпа бурлила беспредельным океаном у ног странных пришельцев, а сверху, на самом гребне волны

хотя так на самом деле не бывает, это никогда не мы там

стояли Гарет и маленькая Линн.

Но дочка отодвинулась от него и стояла отдельно. К ней подошёл ещё один пришелец - настоящий индеец из вестерна с перьями в прямых чёрных волосах - и протянул пирожное. Линн взяла.

А Гарет ещё всё равно ничего не понимал. Но Марта смотрела из окна, и среди сотен тысяч миллионов окон, выходивших на площадь, он всё равно видел их окно и её взгляд.

- Нехорошо так, - сказала Линн. - Даже я уже поняла, а они ещё нет. Надо им сказать.

- Хочешь ты? - спросил Первый Верхний.

- Я могу дать звук! - воскликнул Светлый, который всё копался в своей аппаратуре.

- Пусть она скажет, - грубо и невоспитанно сказал грубый и невоспитанный длинноногий. - Даже забавнее будет.

- Погоди, Клоп-Ползоп, - остановил его Первый Верхний. - Что ты им скажешь, девочка?

- Что они все умерли, - звонко произнесла Линн. Затхлый воздух приглушил её слова, но всё равно на верхнем гребне человечьей волны - человолны - подхватили их и стали передавать всё дальше и дальше, всё ниже и ниже - мы все умерли

- Вы не умерли, - послышался голос Шапочки. Гарет вздохн

думал, что вздохнёт с облегчением, но уже всё равно а мартасмотритизокна

- Дай мне звук, Светлый. Я скажу им всё как есть.

У Шапочки белая шапочка с козырьком, как у теннисистов и волосы и улыбка и какая разница какого Шапочка пола и цвета это ведь совсем не

Шапочка говорит в микрофон.

Сегодня торжественный день в истории Земли. Два человека, изобретатели, совершили только что первое удачное путешествие во времени.

Похлопаем им, подхватывает, воодушевившись, Первый Верхний. И население Земли хлопает.

Они оказались в прошлом и помогли одному человеку. Этот человек был больной и в кандалах. Они вылечили его. Это был смелый человек. Он немедленно бежал из тюрьмы и сделал ещё много невозможных вещей.

Но это неважно, подсказывает грубый и невоспитанный Клоп-Ползоп. И Шапочка соглашается.

Да, это неважно. Важно, что

- Кто их пустил говорить со всем миром? - спрашивает Линн.

она не сердится на него обратилась к нему с вопросом

- А почему их кто-то должен пускать? - тихо говорит Гарет, хотя, кажется, понимает сам.

- Они дети, папа, - шепчет Линн. - Они только как будто большие. Как в передачах детского канала, понимаешь?

мартасмотритизокна

Важно, что вся история мира изменилась, и теперь весь мир, который вы знаете и помните, уже не существует.

господигосподигосподи

Большая часть вас не родилась на свет, а те, кто родились, прожили совершенно другие жизни.

например без марты но тогда и линн не родилась господигосподиго

Теперь вас не только нету. Вас теперь никогда не было.

меняникогдане

И остаётся один вопрос: что, собственно, делать с вами.

- Вы не ангелы, потому что я в ангелов не верю, - говорит Линн.

- Мы воображаемые друзья, - отвечает Светлый, вертя ручки аппаратуры.

- Я воображаемый враг, - грубо и невоспитанно уточняет долгоногий Клоп-Ползоп.

- Чьи? - спрашивает Линн. - У меня жила воображаемая подруга Небьюла, она единорог. Теперь она очень редко заходит.

- Вот видишь, ты понимаешь, - кивает Первый Верхний.

- Нас выдумал один мальчик, - объясняет Шапочка. - Мы должны были спасать мир.

- От меня, - хихикает Клоп-Ползоп.

- И от него, и от всех бед. А потом мальчику исполнилось целых пять лет, он вырос и забыл про нас.

- Надо же было нам что-нибудь с собой делать, - подытоживает Светлый.

- А он? - спрашивает Линн.

- А я устал быть вредным и тоже попросился к ним в команду, - грубит Клоп-Ползоп. - Тем более что машину мне мальчик тоже придумал. Он вообще любил машинки.

- Нет, я не про тебя, а вот про него.

Пальчик Линн указывает на индейца. К этому времени рядом с ним сидят ещё двое, вылезшие из машины Клопа: пожилой человек в очках и одежде полувоенного покроя, держащий в руках флягу, и очень легко одетая девочка лет тринадцати. Они о чём-то негромко разговаривают.

и всё равно они громче чем человолна на площади из отменённых миллиардов

- А, вот ты о ком, - понимает Первый Верхний. - Это Великий Змей, Немецкий Партизан и Воображаемая Девушка Номер Восемь. Они… их придумал другой человек. Не тот, который нас. А потом умер. А теперь получается, что и не родился вовсе. Так что им вообще некуда идти. Представляешь, как им одиноко?

- Мы взяли над ними шефство, - добавляет Шапочка. - А теперь они с нами, на подхвате.

- Так мы у вас не одни такие?

- Конечно, нет! - говорит Первый Верхний. - То и дело отменяется целый мир.

- Из-за путешествия во времени?

- Да из-за чего угодно вообще! Из-за любого пустяка, - смеётся Светлый.

- И каждый раз Первый Верхний не знает, как им всем об этом сказать, - невоспитанно ржёт Клоп-Ползоп.

они все говорят а гарет слушает

- И чем всё обычно кончается? - спрашивает Линн.

- Обычно мы их преобразуем, - отвечает Шапочка. - Это наша работа.

- В кого?

- В других людей.

мартасмотритизокна

- Вот посмотри, - показывает Светлый. - Сейчас здесь много-много людей, которых больше нет. Но путешествие во времени создало много-много новых людей. Так примерно и бывает всегда. И старые люди соглашаются стать теми новыми.

- Их часто зовут по-другому и они вообще в других странах, - кивает Первый Верхний.

- И они помнят, кем были в старом мире? - с опаской спрашивает Линн.

- Так они же уже не были! - хохочет Клоп-Ползоп. - Старый-то мир отменён! Помнить нечего!

- А если кто-то оказывается лишним?

гарет слушает как дочь понимает их лучше чем

- Миров много, одного не хватает там, так пристроим здесь, - беззаботно отмахивается Светлый.

- Я не хочу стать другой девочкой, - произносит Линн.

- Хочешь - сделаем мальчиком, без проблем, - реагирует Первый Верхний.

- Можно хомячком, - хохочет Клоп-Ползоп. Индеец делает ему предупредительный жест.

- Я хочу к Небьюле, - решает Линн.

- А я хочу по-другому, - вмешивается Гарет.

Многомиллиардная человолна затихает вновь и все слушают его.

- Если уж вы говорите с нами. Если реальность такая зыбкая, что существуете вы…

они все поднимают глаза и внимательно

- Пусть путешествие во времени провалится. Пусть Наполеон… я не знаю, о ком вы, мне просто кажется, что это Наполеон… умрёт тогда, когда он должен был, на этом острове… Пусть этот мир получит ещё один шанс.

- А как же героические путешественники?

- Пусть у них будет другой мир. Вы найдёте, кем его заселить.

- А для чего вашему миру - вот этому - ещё шанс? - ехидно спрашивает Клоп-Ползоп.

Гарет развернулся и направился в сторону детской.

- Мы с мамой обо всём поговорим, когда остынем, - сказал он в закрытую дверь. - А пока… ты пустишь меня?

Он боялся, что дверь не откроется. Но она открылась.

Затмение

Мустафа повалил Давида на землю, скрутил ему руки, упёрся коленом в живот. К сожалению, нож у Мустафы при этом выпал, но он мог его достать, ничем не рискуя, достаточно было ног и левой руки, чтобы Давид не мог двигаться.

- За что, Мустафа... два года вместе работаем... - прохрипел Давид.

- Молчи и подыхай, - ответил Мустафа, пытаясь дотянуться до ножа. Иврит у него был хороший, хоть и с акцентом.

- Пожалей... - простонал Давид. Мустафа игнорировал его.

- Стоп, подожди секунду! - сказал вдруг ЛЕВАВИЭЛЬ.

- Помолчи, скотина, - рявкнул сердитый Мустафа. Нож всё время ускользал от него.

- Нет, это я вне роли, - объяснил ЛЕВАВИЭЛЬ.

- А, извини, - произнёс ХОТАМИЭЛЬ уже без всякого акцента. - То-есть Давид этих слов не говорил?

- Что ты, - улыбнулся ЛЕВАВИЭЛЬ. - Давид сейчас дрожит от страха, вспоминает молитву и ждёт, когда ты его зарежешь.

- Ну так давай, я же это и собирался сделать! - добродушно сказал ХОТАМИЭЛЬ.

- Так нет, - ответил ЛЕВАВИЭЛЬ. - Я как раз хочу попросить, чтобы ты меня сейчас не резал.

- А в чём дело? - изумился ХОТАМИЭЛЬ.

- Понимаешь, пока родится мой следующий, пока он ещё начнёт что-то соображать... а послезавтра полное солнечное затмение.

- А зачем оно тебе?

- Ну люблю я их, понимаешь? - виновато сказал ЛЕВАВИЭЛЬ. - Я же... это же моя идея была, чтобы луну на таком расстоянии от Земли, чтобы она и Солнце были одного и того же размера. Ты не знал?

- Там столько таких идей было... - беззлобно проворчал ХОТАМИЭЛЬ. - Ладно. Только мне же тебя убить надо, я же потом буду из-за этого раскаиваться в последнюю минуту, вспоминая твои глаза, и всё такое.

- А какая минута у тебя последняя?

- Я через две недели взрываюсь на вокзале. И, умирая, чувствую раскаяние.

- До или после взрыва? - уточнил ЛЕВАВИЭЛЬ.

- После, после. Этот взрыв нужен, там отдельная комбинация.

- Так слушай, - обрадованно сказал ЛЕВАВИЭЛЬ. - Я тогда через две недели пойду на этот вокзал, и попадусь тебе на глаза прямо перед взрывом. Ты нажмёшь на кнопку, нас бросит друг на друга, мы умрём одновременно и у тебя получится твоё раскаяние.

- Действительно гладко, - восхитился ХОТАМИЭЛЬ. - А как мы обставим, что сейчас ты не погибаешь?

- Может, пожалеешь меня?

- Нет, - ответил ХОТАМИЭЛЬ. - Неправдоподобно. И потом, если я тебя сейчас пожалею, я уже не смогу хладнокровно идти взрываться на вокзале. Давай лучше ты вырвешься, пока я нож ищу, пнёшь меня ногой и убежишь. Идёт?

- Идёт, - согласился ЛЕВАВИЭЛЬ. - Спасибо, за мной не заржавеет. Хочешь, я на тебе в следующий раз женюсь?

- Там видно будет, - засмеялся ХОТАМИЭЛЬ. - Давай!

...Дрожа от ужаса, Давид выжимал газ до предела, уносясь на своём "фольксвагене" из проклятого места, постепенно приходя в себя. Он не знал, что только что бесстрастный полицейский автомат засёк его на скорости сто восемьдесят километров в час. Через десять дней у Давида за это отнимут водительские права, и на работу ему придётся ездить на поезде.

Они танцуют парами

Эту историю я услышал от двух... ну, допустим, ангелов. Чтобы попроще.

Вот свечки на домашней мебели, вот открытый ноутбук с ютьюбовским танго, вот и светловолосая Лилах движется в медленном танце в объятьях Хэмми, положив ему голову на плечо. Непрофессиональный танец, с таким в реалити-шоу не победишь, зато ясно, что оба чувствуют друг друга наизусть и можно не открывать глаз.

- Я тебя люблю, - говорит Лилах. - Быть твоей - это смысл моей жизни.

И, открыв глаза, быстро набирает на мобильнике сообщение Саиду: "завтра, как условились".

Назавтра, в дешёвой гостинице, она стонет под Саидом и, когда всё заканчивается, шепчет:

- Хоть бы он умер. Мы бы с тобой тогда встречались, как хотели.

- А тебе и сейчас никто не мешает, - говорит Саид без обычного акцента и срывает парик и усы. Под ними обнаруживается круглая, лысеющая голова Хэмми.

- Подлец! - кричит испуганная Лилах. - Ты обманул меня!

- Я? Я обманул? - орёт потрясённый Хэмми.

- Уж точно не я, - отвечает она. - Я вам обоим правду говорила.

...Эту историю я услышал от двух... ну, допустим, ангелов, которые вышли на перекур из... ну, допустим, зала. Зала, где происходит большая игра в людей и их жизни, с участием бессмертных игроков и бессменного мастера, создающего в своём воображении мир, в котором происходят события.

- А ведь она действительно не лгала, - сказал ИКАРИЭЛЬ. - Её истины никогда не сталкивались одна с другой.

- Уж кто-кто, а ты это знаешь, да, - подтвердил ОЦАРИЭЛЬ.

- Так это вы их играли? - догадался я.

- Я ни при чём, - ответил ОЦАРИЭЛЬ. - Я просто покурить вышел. А вот он был и им, и ей.

Десять лет рая

Когда боли стало слишком много, она исчезла. А потом не стало и самого Филиппо.

Он опомнился только там, откуда пришёл пятьдесят два года назад. Как я мог... не помнить всего этого, удивлялся он про себя. Впрочем, ответ был простым: помнить было нечего. Здесь не было ничего вещественного, даже света и тени, и сам Филиппо был уже не совсем самим собой, хотя и называл себя по привычке старым именем.

К нему уже направлялся распорядитель, старинный знакомый.

- Слушай, как было здорово! - восхищённо заявил тот. Если бы было чем, можно было бы сказать, что он улыбается во весь рот.

- Что, серьёзно?

Самому Филиппо казалось, что он выступил довольно блёкло: в юности влип в непонятную историю с арианской ересью, потом не придумал ничего лучшего, чем искать убежища в Женеве и носить там треклятый брючный костюм, чтобы все нормальные люди считали, что он влип в безбожный кальвинизм, и делили все его идеи на десять...

- Да оставь ты, - ласково сказал распорядитель. - Ты ещё весь в этом, ты изнутри смотришь. А на самом деле, про множество обитаемых миров они на века запомнят.

- Думаешь? - с надеждой спросил Филиппо.

- Иначе просто быть не может, - заверил его распорядитель. - И костёр запомнят.

- А костёр зачем? - В несуществующие ноздри Филиппо вновь ударил запах горелой плоти. Его собственной. И голос глашатая в несуществующих ушах: "Приговаривается...". И толпа: не враждебная, как он ожидал, Не безразличная, как он боялся. В общем-то, сочувствующая приговорённому. Издалека, как иные обитаемые миры.

- Затем, что смерть всегда запоминается лучше, чем жизнь, - ответил распорядитель и потёр воображаемыми ладонями следы на фантомных запястьях.

- Ладно, - резко прервал Филиппо затянувшуюся паузу. - Кончил дело - гуляй смело, как говорили у нас в Ноле. Где мой рай?

- Ты что! - почти испугался распорядитель. - У меня для тебя такая жизнюха есть! Прикинь: военный корреспондент в Красной Армии во время Второй мировой войны, плюс колоссальные способности к музыке: если выживешь, сможешь столько всего понаделать! Родишься ты в бедной е...

- Не гони лошадей, - твёрдо сказал Филиппо. - Я ведь от тебя не собираюсь уходить. Рожусь, куда скажешь. Хоть Вторая мировая, хоть Третья. Но - после отпуска. Лет десять райского блаженства и полного исполнения всех желаний, и - за работу.

- Ну что мне с вами делать! - воскликнул распорядитель, вздымая отсутствующие руки к небу, которого тоже не было. - Все вы возвращаетесь, всем вам ужасно надоело работать и срочно нужно по десять-двадцать лет этого самого блаженства. Ну скажи хоть ты: где я на вас на всех найду столько толстых домашних котов?

Срочная оркологическая консультация

Мише Атласу

- А этих-то из какого мира сюда занесло? - спросила изящная полутораметровая орхидея, раскрыв лепестки от удивления.

- Этих? - махнул лапой зелёный медведь с перепончатыми крыльями. - Ты что, их первый раз видишь?

Там, куда он показал, пёстрая компания взъерошенных существ, постукивая по столу продолговатыми предметами неясного назначения, завели пьяными голосами: "Ба-На-Ра-У вушк хэн Даа, / вушк хэн Даа, / вушк хэн Даа..."

- Да нет, я не про них, я о тех троих, - смущённо шепнула орхидея и осторожно указала веточкой в другую сторону. Там, озираясь по сторонам, стояли трое двуногих и прямоходящих, одетые в чёрные брюки и белые рубашки одинакового покроя. Одно из них было самкой с длинной гривой волос, крашенной в медно-рыжий, второе - высоким мускулистым русым самцом, а третье - очень гармоничным на вид созданием неопределённого пола с тёмно-жёлтой кожей и коротко стриженными чёрными волосами. На носах у всех троих красовались странные не то предметы одежды, не то артефакты - пары кругляшек из чёрного материала, заслоняющих глаза. Но, хотя глаз их не было видно, растерянность троицы была заметна издалека. Кто-то уже подошёл и предложил им помощь.

- Так вы будете слушать? - спросил орколог.

- Извини, - пролепетала орхидея, - это я отвлекла.

- Скорее я, - возразил медведь. - Но давай, давай, ты говорил, что они запели песню строителей Кувы.

- Ну да. - Орколог явно не обиделся. - И вот, они поют сот церáзиш Кýва, вы знаете, конечно, там после этого должно быть...

- Дайзóмна úзиш Кýва, - подхватила блестящая коричневая ящерица, свесившая хвост со стула и периодически виляющая им, чтобы не заслонять проход очередным посетителям таверны.

- Совершенно верно, - продолжил орколог. - А этот тип приготовился и таким тоненьким голоском вместо этого: цеджóйю сáзиш Кýва!

Вся компания грохнула со смеху. Трое вновьприбывших меж тем приблизились к их столу.

- И ведь что интересно, - захлёбывался орколог, - ведь не переведёшь, правда? Ни на какой язык не переведёшь!

- Ну как, - сказал медведь. - Это... живут... рыбой...

- Да, но как объяснишь тем, кто не в теме, при чём тут рыба и, главное, отчего это смешно? - сказал орколог.

- Совершенно никак не объяснишь, - согласился синий спрут, который сам ровным счётом ничего не понял.

- Извините, господа, - сказала женщина в чёрно-белом костюме. - Мы ищем орколога.

Её речь звучала с полусекундной задержкой и не совпадала с движениями её губ - очевидно, кто-то снабдил её заклятием перевода. Орколог подумал, что любопытно было бы применить такое заклятье к только что рассказанному им анекдоту и посмотреть, что выйдет; но, поняв, что думать о постороннем, пока его ждут, крайне непорядочно, отложил эту мысль на потом и с достоинством произнёс:

- Я орколог.

- Будьте любезны, пройдите с нами в коридор. Нам требуется срочная оркологическая консультация.

В коридоре было тихо. Звукоизолирующее заклятие глушило песни, смех и крики и берегло покой ночующих в спальных номерах. Орколог терпеливо смотрел на своих клиентов.

- Меня зовут Пэмела, - сказала крашеная. - А это Всеволод, - русый гигант помахал ручищей - и Сяофу. - Существо неопределённого пола слегка поклонилось.

- Очень приятно, - сказал орколог. - Вы искатели приключений?

- Не совсем, - ответила Пэмела. - Мы представляем всё человечество планеты Земля.

Целая планета - это, конечно, крупный клиент, подумал орколог, но ведь и я - выдающийся специалист в своей области. Вслух, конечно, он ничего не сказал, чтобы не ронять своё достоинство и не обидеть ненароком представителей клиента.

- Несколько лет назад, - продолжила Пэмела, - наши физики прорыли... построили под землёй огромный ускоритель элементарных частиц.

- Каких частиц? - удивился орколог. Он был знаком с физикой разных миров неплохо, хотя и слегка поверхностно, и такого понятия, как "элементарная частица", пока не встречал.

- Неважно, - отнахнулась от его вопроса Пэмела. - Важно то, что во время одного из экспериментов мы случайно открыли дверь, ведущую в другие миры. И посмотрели, что там творится.

- Поздравляю с присоединением к межмировому сообществу, - вполне серьёзно провозгласил орколог.

- После этого, - сказала Пэмела, не отреагировав на поздравление, - была создана специальная комиссия, в создании которой приняли участие все ведущие государства нашего мира. Мы представляем три самых больших и самых влиятельных из них.

- Комиссия по чему?

- По защите нашего мира от новой обнаруженной опасности глобального масштаба.

- И что это за опасность? - полюбопытствовал орколог.

- А вы не догадались? - спросила Пэмела. - Конечно, орки.

- Нет, я, в принципе, догадался, иначе бы вы ко мне не обратились. Но мне интересно, что уже знаете об орках вы.

- Мы знаем, - начала перечислять Пэмела, - что при всём многообразии форм жизни в Мультивселенной именно орки появляются в любом мире, где возможна хоть какая-то высокоорганизованная жизнь. Что они обладают разумом, но управляются хищными инстинктами. Что на первых порах они кажутся низшей формой жизни, но очень быстро становятся сильней любого заданного противника. Что они способны уничтожить любую другую жизнь и постоянно это делают. Что, хотя при этом они зачастую уничтожают и большую часть собственной популяции, они необъяснимо возрождаются после любого катаклизма и используют полностью завоёванную ими планету как плацдарм для очередной разрушительной экспансии. Что учёные Мультивселенной давно изучают это свойство орков и создали целую науку - оркологию. Что вы, наконец, считаетесь наиболее признанным специалистом в этой науке во всех обитаемых мирах.

- Правильно изложили, - спокойно кивнул орколог. - Так что конкретно вам от меня требуется?

- Нашей планете, - объяснила Пэмела, - уже четыре с половиной миллиарда лет. Большую часть этого времени на ней существует жизнь, и уже очень давно она высокоорганизованная. Значит, на ней либо уже завелись орки в прошлом, либо они заведутся на ней в будущем. Поскольку, насколько мы понимаем, дважды в одном мире орки не возникают, нам необходимо понять, в каком мы состоянии. Если орки уже были на Земле, пусть ими занимаются палеонтологи. А вот если в будущем, значит, мы должны готовиться к обороне, и чем скорее, тем лучше. Вы можете распознать орков с первого взгляда, как бы они ни выглядели?

- Конечно, - согласился орколог.

- Так идёмте с нами.

- Мне ни к чему. Возникновение орков на вашей планете уже произошло.

- Но как вы можете это определить?

- А вы в зеркало посмотритесь, господа. Всё, платите мне, пожалуйста, и отпустите, меня там люди заждались, - сказал орколог и показал в сторону стола в главном зале, где без него уже скучали спрут, орхидея, ящерица и зелёный медведь.

Нигде не живут глупее. Правдивая история

Вы живете на внешней поверхности шара. И таких шаров еще множество в мире, на некоторых живут гораздо хуже вас, а на некоторых - гораздо лучше вас. Но нигде больше не живут глупее. -- Аркадий и Борис Стругацкие, Обитаемый остров

- Ну, садитесь, поговорим, что ли, - слегка растерянно сказал высоченный кареглазый красавец и практически незаметным движением, не вставая, придвинул ко мне громоздкий деревянно-металлический стул. Растерянность его как-то не вязалась - ни с олимпийской его внешностью, ни с почти сверхъестественной ловкостью, ни... ни со всем остальным, что связывалось у меня с его именем.

Сероглазая сказала что-то на местном языке, в котором мне так и не удалось разобраться. Мой собеседник кивнул (по-тутошнему, наискосок - такому движению меня когда-то учили на уроках йоги, чтобы сбрасывать высокое давление) и обратился ко мне (девушка выскользнула из комнаты, закрыв за собой массивную дверь со звукоизоляцией):

- Мы с Радой договорились, что в ближайшие полчаса ко мне никто не прорвётся. Она будет держать линию обороны, как... как это у вас говорили? Как шведы под Полтавой, так, кажется?

- Боюсь, что наоборот, Мак...сим. - У меня по-прежнему дрожал голос, когда я выговаривал его имя, да и не знал я, называть его по-земному или по-здешнему. По-видимому, он это заметил.

- Да успокойтесь вы... Эли, да?

- Эли, - подтвердил я. - Бар-Яалом моя фамилия.

- Заковыристая у вас фамилия, - уважительно согласился он. - А они тут ещё на мою жалуются: "Каммерер", мол, не произнести.

Я, в принципе, был готов к тому, что любое помещение на планете Саракш окажется в той или иной степени казармой; был готов к запаху пороха - сам нанюхался, будучи в армии; но оказалось отчего-то, что доминирует здесь моча. Человеческая ли, звериная ли - этот запах просачивался сквозь стены, им тянуло изо всех углов, и даже на свежем воздухе пахло так, как в кошачьем лотке на нашем балконе после трёхдневной пирушки всего моего стада. Далеко до дома, подумал я. Мне ж ещё возвращаться... так же, как я попал сюда. Если получится.

- Так вы говорите, что вы по этой методике Репнина прямо с Земли далёкого прошлого попали вот сюда и вот в сейчас?

- Я понимаю, что в это трудно поверить...

Каммерер перебил меня.

- Да ну вас, Эли! Во-первых, только ленивый не читал про Саулу, для молодых это наверняка уже школьная программа. Лезешь в БВИ, а там прямо с названия планеты ссылка на "казус Репнина". А во-вторых... - Максим чуть понизил голос, словно чего-то стеснялся, и это опять было нелепо и ни с чем не вязалось. - Во-вторых, ну, я ж, до того, как сюда попал, ГСПшником был. Так я лично встретился с таким парнем, Антоном, врачом... в общем, он, собственно, Саулу Саулой и назвал. В честь Саула. Саул Репнин с ним вместе туда летал.

Максим помедлил.

- А с тех пор, как я тут с мутантами познакомился, я уже вообще ничему не удивляюсь. Массаракш, один Колдун... впрочем, стоп. Вы не для того из двадцатого века сюда пешком пёрли, чтобы мои мемуары слушать. Вам помощь нужна, так?

- Так, - сказал я. - Только я не из двадцатого, а из двадцать первого. Четырнадцатый год.

Каммерер напряг лоб.

- Это что у вас, год начала мировой войны, что ли?

Меня прошибло холодным потом.

- Да нет, - перебил сам себя Каммерер. - Мировая - это как раз тысяча девятьсот четырнадцатый, а у вас две тысячи... стоп, стоп! Так там у вас как раз очень неплохие времена! Это как раз когда звездолёт "Таймыр" запускали, да? Двое потом вернулись... я, когда в школе учился, у нас как раз один из них выступал, рассказывал про прошлое, про адаптацию... Славин такой, Евгений Маркович - вы его не знаете случайно?

Я с трудом вспомнил нелюбимую книгу любимых авторов и покачал головой.

- Я знаю, о ком вы, но этот двадцать первый век... в общем, я из другого прошлого. У нас никаких "Таймыров" нет и не предвидится.

- А что у вас есть? - с любопытством спросил Максим.

Я набрал воздух.

- А вот что есть, - сказал я. - Есть множество близких друзей, многих из которых я знаю много лет. И их как будто подменили. Причём сами они этой подмены не замечают, и думают, что как будто подменили меня. Речь идёт о некоей стране. Я живу в другой стране. В наше время на Земле их много.

- Знаю-знаю, - поторопил меня Максим. - Давайте по делу.

- По делу: мои друзья, которые раньше свою страну любили, как нормальные люди, как я вот свою страну люблю, сейчас в одночасье озверели. Они говорят лозунгами. Они считают правду ложью и ложь правдой. Они совершенно естественно используют самые грязные расистские ругательства по адресу других стран, их жителей, всех, кто их поддерживают. Они....

Максим чуть привстал.

- А они не обвиняют во всех бедах своей страны иностранных агентов? - почти радостно спросил он.

- Обвиняют. И утверждают, что всё, о чём я говорю, на самом деле бывает, но не у них, а как раз в... на... в общем, в той, другой стране. Где, кстати, тоже похоже всё, тут они правы.

- Ну да, как наши про хонтийцев. А они не смешивают события какой-нибудь запредельно дальней истории с современностью?

- Пожалуй, да. А ещё они неожиданно полюбили... ну, был такой тиран, его все ненавидели...

- Этот... Гилтер, что ли?

- Нет, Гитлера они ненавидят. Другой тиран. Так они...

- Они, наверное, внезапно считают, что его правление было золотым веком страны?

- Ну, не все, но...

- Точно, точно. У нас - в смысле, здесь - так внезапно Габеллу полюбили. Если Вепрю верить, это был такой умелец, который одной левой прикончил здешнюю эпоху Возрождения и отправил страну в... ну, как на Земле Средневековье. Ни жрать, ни лечиться, ни учиться, зато он Хонти присоединил.

Максим вскочил со стула и стал расхаживать по комнате.

- Всё сходится, Эли, всё сходится. А они, друзья эти твои, не повторяют слово в слово то, что говорят... ну, что у вас там, радио, телевидение, да, газеты ещё?

- Повторяют. Считая при этом...

- ...что это их собственные рассуждения? Вообще, с логикой что-то у них не то, да? Хотя вообще ребята нормальные?

- Да нет, Мак, когда не о политике, то логика у них очень даже. Более того, они остаются совершенно замечательными ребятами и нежно меня продолжают любить, как и я их. Но...

- Так я это и имею в виду, Эли. Вы не обижайтесь, что я так радуюсь, просто у нас здесь всё как раз так и было. Даже не просто на этой планете, а вот в этой самой стране, в которой мы с вами сейчас сидим. Я вам всё объясню. Правда, я думал, что эта штуковина на землян не действует, но... да нет, это, наверно, на фукамизованных не действует, а так-то здешние - генетическая копия землян, мне Курт Лоффенфельд долго объяснял, как такое могло получиться... Словом, здесь придумали такое излуче...

Я остановил его.

- Мак, послушайте. Получилось так, что я знаю вашу историю. То есть я - из прошлого, но я знаю про башни, про Центр, про Вепря, про Странника... про Гая...

- И про Гая? - прошептал Мак.

- Да. Так что я, собственно, поэтому к вам и пришёл. За советом. Как мне быть?

Мак поставил руку на локоть и обхватил ладонью подбородок. Впервые за нашу встречу я осознал, что ему уже не двадцать.

- Эли, мне некого было спрашивать. За мной не было ни Института Экспериментальной Истории, ни Галактической Безопасности, ни даже КомКона. Я не могу посоветовать свой путь. Я просто взорвал этот чёртов Центр, потому что ничего лучшего не смог придумать. А ты... - меня отчего-то бросило в дрожь от этого "ты" - ты ж даже не знаешь, где у вас этот Центр, и вообще ты в другой стране живёшь, и что тебя с той страной, где это сейчас творится, связывает, непонятно... Да нет, понятно. Ты же сказал: друзья.

Каммерер вздохнул.

- Ну вот, - продолжил он. - Если это действительно друзья, то нужно попробовать найти тех из них, на которых не... в общем, тех, кто не изменился. Они обязаны быть.

- Они есть, - сказал я, хотя не был уверен, что ему был нужен мой ответ. - Их всего ничего, но...

- Выродков всегда меньшинство, - кивнул Мак. - Что-то вроде одного процента. Но если ты с ними знаком... Как минимум половина из них как раз и контролируют ситуацию. Доверять как раз легче тем, на кого излучение действует.

Такого поворота я, при всей своей подкованности по Стругацким, не ожидал.

- Но...

- Гаю я доверял слепо. Кстати, Раде тоже, она его сестра. Но мы отвлеклись. Слушай. Центр нужно уничтожить, это факт. Но взрывать его, как это сделал я... в общем, можно было это продумать лучше.

- В каком смысле?

- Ну, в таком, чтобы не было пятидесяти пяти тысяч самоубийств в первую неделю. Чтобы не было религиозного бешенства, которое нам со Странником пришлось потом два года укрощать, Странник для этого даже консультанта с другой планеты выдернул, историка, который знаменитую Арканарскую резню своими глазами видел.

- А историка этого случайно тоже Антоном не звали? - подскочил я.

- Да нет, дядя Саша он был, а по прозвищу почему-то Кондор. Хотя, на мой взгляд, на кондора он так же похож, как на суслика.

- Так как же Центр-то уничтожить?

- Понимаешь, излучение само по себе политической нагрузки не несёт. Оно всего лишь снижает порог недоверия к новой информации. Надо захлестнуть население информацией, над которой власть контроля не имеет. Не знаю: стихи, картинки смешные, анекдоты... Надо создать перегрузку данных. Надо сделать так, чтобы у них всё равно не было возможности не думать самим. А вот тогда спокойно можно и Центр выключать.

- Но для этого целая команда нужна.

- А у тебя она есть. Или будет. Эти, которым доверять можно. Сам сказал.

- Но ведь этих... раз-два и обчёлся!

- Так старайтесь в сто раз больше! - отрезал Максим. - Меня вот было один я... можно сказать, и одного-то не было, так, девять десятых, укатанный крутыми горками... горец с Зартака.

- Так что мне, туда к ним ехать, что ли? У меня своя жизнь вдобавок есть, своя страна, я не собираюсь её... а кто ко мне прислушиваться будет, заграничному, да ещё выродку...

Максим усмехнулся.

- А ты сам-то уверен про себя, что ты выродок? Может, те твои знакомые правы, когда говорят, что это тебя подменили? А то у нас-то, знаешь, не в одной Стране Отцов излучатели стояли.

- Но...

- То-то же.

Он остановился передо мной и застыл, практически по стойке "смирно". Я снял очки.

- Эли, мне никто никаких гарантий не давал. И тебе не даст.

- Мак...

- Что?

- Я боюсь, что ты меня не понял. Я не террорист, не робинзон, не подпольщик... я просто... я просто...

Максим Каммерер грустно вздохнул.

- Dumkopf, - сказал он наконец. - Rotznase.

Жизнь и царствование Феодоры Рыбниковой

- Профессор, а про Беловодье объясните, пожалуйста.

Значит, так. Беловодье. Отличный вопрос. Беловодье, то-есть, собственно, Беловодское царство, значит, вошло в поговорку как, собственно, первая русская... эээ... утопия, скажем так. Само по себе оно особого счастья своим жителям не принесло, да и просуществовало, собственно, всего... эээ... две недели. Так. А то, что запомнилось в качестве легенды о Беловодье был, собственно, процесс подготовки, скажем так, планирования этого царства, сейчас бы сказали... эээ... стадия дизайна, как бы. И ещё тут существенна фигура той... того человека, из-за которого всё это провалилось, ну, было много факторов, конечно, но самой видной фигурой была, собственно, Феодора Первая, вольная царица Беловодья. Да.

Это была на самом деле женщина простая, очень пожилая уже пряха, жена рыбака, у неё и фамилия была Рыбникова, из старообрядцев. В этой истории все участники старообрядцы, понятное дело, сосланные к Белому морю - отсюда и название "Беловодье", собственно, от Белого моря - но Рыбниковы были одни из первых, они поселились там в одна тысяча шестьсот девяносто первом, за тридцать три года до описываемых событий, они были даже ещё не ссыльные, не беглые - просто, когда запахло жареным, подались туда, жили в землянке, ели одну рыбу. Потом там на побережье уже ссыльные староверы появились, точнее, переселенцы, в основном мастера, строители разные, ремесленники... Рыбниковы для них были как бы символом, значит, подобием идеала. А эта Федора держала себя очень гордо: жила она с мужем в крайней бедности, но даже из этого ухитрилась делать, сейчас бы сказали, политический капитал. Да. Муж у неё был фигура невзрачная, ни в каких грандиозных задумках не участвовал, всё время проводил на берегу моря, можно предположить, что жена им помыкала, как хотела...

Значит, в одна тысяча семьсот двадцать четвёртом году за раскольников взялись как следует, работала инквизиция - это надо сказать, что в православной церкви тогда тоже имелась инквизиция, её три года спустя упразднили как таковую... Намечался приезд... эээ... провинциал-инквизитора Тихонова, этой фигуры очень боялись, то-есть приезда этой фигуры, собственно. И появился план, дерзкий план государственного раскола, то-есть объявления независимости от Санкт-Петербурга. Этому способствовали слухи о болезни Петра Первого, который, собственно, страдал заболеванием мочевых путей, сейчас бы сказали - хронической почечной недостаточностью, да. Говорили, что смертельно, что плох царь. И вот беловодские мастера муссируют такую бешеную идею - устроить царство... эээ... всеобщего добра и справедливости, такого царствия небесного на земле, разумеется, со старой верой в роли государственной религии. Естественно, такое государство немыслимо без главы, без монарха; а у беловодцев на данный момент иерархии никакой, даже духовенства нет - они же беспоповщина, у них все обряды проводили обыкновенные грамотные крестьяне - они назывались "уставщики", вот.

Теперь возникает проблема, кого назначить этим самым монархом, ведь ни один уставщик не может на это место претендовать, это было бы возвеличением собственной персоны над другими, это не приветствовалось в общине. Собственно, поэтому и прозвучал такой выбор - безграмотную старуху Рыбникову помазать на царство. Отсюда это кажется абсурдным решением, но для них оно было наиболее естественным, логичным. В качестве символа, конечно, такой идеал во плоти, что ли. Они вложили в неё... они питали к ней... они - я хотел сказать, они чрезвычайно на неё рассчитывали, она у них была чуть ли не мессианской фигурой, так, что ли.

Всё очень быстро сделали. Вначале устроили собрание и всем народом присвоили ей дворянское звание, это было, конечно, символически, никаких бумаг у неё и быть не могло, но сила этого акта была потрясающей, к ней пришли на поклон, она их приняла, как бы стала правителем, должностным лицом. Пишутся Беловодские столбцы - уникальный документ, с множеством ошибок, но там перечисляются все знатные роды, все уважаемые, конечно, крестьянские, ремесленные... эээ... те же уставщики, их семьи, и таким образом как бы создаётся из ничего новое дворянство Беловодья, по образцу российского. Дворянство столбовое, это название, собственно, от слова "столбцы" и происходит, не от столба, конечно. И первой столбовой дворянкой вписывается эта самая Феодора Рыбникова. Характерно, мужа её не вписали, мы даже имени его точно не знаем, не то он Матвей, не то он Фёдор, не то Иван - старик Рыбников, и всё тут. Да.

Дальше за две недели воздвигается потрясающий дворец, деревянный - там мастера были со всех концов России выселенные, работали как по волшебству: правда, почти ничего не осталось после пожара, но размах огромный, и очевидцы вспоминают, да. В этом дворце при полном собрании всех видных поселенцев Федору коронуют... то-есть мажут на царство под именем Феодоры, без всяких лишних красивостей.

К тому моменту слух о царстве, о проекте царства, идёт по всей губернии, стекается масса народу, возникает что-то вроде города - всё это за считанные недели. То-есть было пустынное место, стало людное царство, и старуха Федора, собственно, всему этому хозяйка, монарх.

Муж её, Рыбников, всё это время остаётся вне дел, он в доме нежеланный гость, в новом дворце - тоже, он мог вообще прозевать весь ажиотаж, несколько суток ночевал на берегу, вернулся домой - а там бах-тарарах, была землянка, стал город и дворец. Это, конечно, был шок, он пытался выяснять отношения, как бы свои права устанавливать, она его при всей челяди по щеке ударила и велела прогнать. Он, естественно, как человек мягкий, незлобивый, взял невод и отправился на берег, вернулся уже после драматической развязки.

Эээ... вот. В Архангельске, конечно, всем этим развитием были весьма недовольны, ошарашены даже, слали курьеров в Петербург, потому что непонятно было, как со всем этим разбираться... они там к подобным масштабам не привыкли. Это для них был как новый Стенька Разин, только без единого выстрела. Со временем, конечно, они бы разобрались и это новоявленное государство уничтожили бы, но, собственно, конец наступил раньше: Беловодское царство погубило само себя.

То-есть это, собственно, была сама старуха Федора: у неё от власти закружилась голова, она самодурствовала, они искренне терпели, потому что верили, что у неё есть предназначение, так сказать, свыше... И тут она делает шаг. Она требует прижизненной канонизации. То-есть чтобы её причислили к лику святых, вешали повсюду её иконы и почитали как ни меньше ни больше - морскую владычицу.

Вот последней соломинкой эта самая "владычица морская" и была. Беловодцы были очень терпеливые, к культу личности им не привыкать в любом случае, но здесь пахло кощунством, причём как бы двойным кощунством, что ли. С одной стороны, владычица морская - это же Пресвятая Дева Мария, Stella Maris, вы же помните, да. То-есть как бы Федора уравнивает себя с Богородицей. С другой стороны, на побережье бытовал такой культ... эээ... неофициальный, как бы, скорее языческого, ненецкого происхождения - культ Золотой Рыбы. Он никак христианской вере не мешал, вроде как вот в домовых верили, в леших, вот такого рода был этот... эээ... культ. Эта Золотая Рыба как бы и была морская владычица, приносила успех рыбакам, всё такое.

Возмущение тут было колоссальное, переросло в бунт - тоже бескровный, тут народ всё-таки был глубоко верующий. Мастера сами сожгли дворец, который они же и построили, город разрушили, народ разбежался, всё так же в одночасье, за день-два. Федору не тронули, она убежала в свою старую землянку, через несколько дней снова вернулся муж... По-видимому, они дальше там оставались в одиночестве, неизвестно, что с ними дальше случилось, как они жили, когда умерли.

А среди разбежавшихся тогда начало бытовать... то-есть возникло, как бы, мнение, что когда-нибудь ещё обязательно построят новое Беловодье, на этот раз чистое, как задумали, с уже достойным монархом, не со старухой этой бешеной. Легенда распространялась постепенно, и... Слушайте, в заднем ряду, пожалуйста, перестаньте мне мешать, всё время. Вообще, кто и на каких основаниях затащил в аудиторию аквариум? Что у вас там?

- Не так всё это было, профессор. Совсем не так. Ты неправ, профессор...

Папа купил школу

- В отличие от Бойля и Мариотта, Гей-Люссак - это один человек, - гремел над классом голос Александра Витальевича. - Причём Гей - это не ориентация, а часть фамилии.

Класс смеялся ровно пять секунд. Послушный движению всемогущей брови Александра Витальевича, смех умолк, и урок продолжался.

- Мы это знаем точно, поскольку однажды, войдя в магазин нижнего белья, он обнаружил, что девушка-продавщица тайком, под прилавком, читает учебник химии. С этого момента он влюбился в неё на всю жизнь. У них было пятеро детей.

Тридцать пар глаз завороженно смотрели на учителя. Вот в таком состоянии они были готовы воспринимать всё - даже формулы.

- Закон Гей-Люссака отличается от закона Бойля-Мариотта тем, что за постоянную величину принимается не температура, а...

И в этот момент кто-то снаружи пнул дверь так сильно, что она, едва не слетев с петель, со всех сил ударилась о стену. От удара закачался и упал на пол портрет Менделеева. Осколки стекла разлетелись по полу.

В проёме стоял высокий бледный мальчик с горящими от возбуждения щеками. В руках он держал какую-то бумагу. За его спиной стояли другие школьники, и выглядело это так, как будто он внезапно обзавёлся двумя десятками теней вместо одной.

- Я пришёл, как я и обещал! - воскликнул он срывающимся, но торжественным голосом. - Мой папа купил школу, и я отпускаю на свободу тех, кто мне поверил!

Александр Витальевич медленно поворачивался к незваному гостю, но тот уже зачитывал список:

- Аверинцева! Гришин! Дьяков! Мариенбах! Сапрыгин! Шепетовская! Всё! Вы свободны!

- Постойте, Домнин, - наконец вымолвил химик. - С каких это пор вы решаете, кто будет на моём уроке, а кто нет?

- С таких это пор, - в тон ему отчеканил мальчик, - как мой... папа... купил... школу. Вам что-то неясно?

- Мне, - ответил учитель, - неясно всё. Сидеть, пожалуйста, урок не окончен.

Последние слова были обращены к семерым ученикам, вставшим из-за парт и пробиравшимся к выходу.

- Да нет, - сказал мальчик. - Для них, Витальич, урок окончен. И если вы скажете ещё хоть слово, он может быть окончен для вас. А ты, Савченко, куда?

Тоня Савченко застыла в проходе.

- Я хорошо помню, что ты обо мне говорила. И про шу-шу с Павловой на переменке. И вечеринку помню, в январе. Твой учебный год продолжается, Савченко, и, возможно, продлится долго. Очень долго.

Тоня выпрямилась в слезах. Её не по годам пышная грудь колыхалась от волнения и печали.

- Васечка, миленький, прости меня! Ты самый... самый... я даже описать не могу, какой! Я всё, всё для тебя сделаю... если я ещё тебе чем-то нужна. Прости меня, я - с тобой.

Василий смотрел на неё в задумчивости.

- Ладно, - сказал он. - Валяй с нами, Савченко. И вообще: кто сейчас меня признает, тому амнистия. Ясно?

В тот же момент из-за парт вскочило человек пятнадцать учеников. Верзила Моргунов принялся скандировать: "Дом-нин, Дом-нин, Дом-нин", и его клич подхватили дети из других классов, столпившиеся за спиной Василия.

Александр Витальевич, часто моргая, смотрел на происходящее. Его левая рука медленно ползла к сердцу.

- Ребята, но ведь...

- Я, кажется, сказал ясно: хоть одно слово, - отрезал Василий, резко повернувшись к учителю. - Петров, давай бланк!

Немедленно один из клевретов, пришедших с ним, протянул ему лист с печатью и подписью.

- Читай, Витальич, - сказал Василий, шагнув к учителю. - Свидетельство об увольнении. Видишь? Папина подпись, печать... только имени не хватает. А вписывать буду я. Подсказать, с кого начну?

- Не... не подсказывайте, - шёпотом сказал химик. - Если хотите что-то сделать, просто сделайте.

Домнин смерил его взглядом.

- А не надо, - бросил он. - Ты же мне больше мешать не будешь, правда? Я своих заберу, а этих... эти как раз заслужили под тобой мучаться. Что, нам теперь с папой другого такого же искать? Оставайся уж, Гей... Люссак!

С этими словами он повернулся и вышел из класса, и все освобождённые им ученики с гиканьем и свистом понеслись по коридору.

Маленькими шагами, волоча одну ногу за другой, учитель химии подошёл к двери и закрыл её.

- Александр Витальевич, - сказали у него за спиной.

Он повернулся. Восемь пар глаз внимательно смотрели на него.

- Александр Витальевич, - сказала Ксения Долинская.

- Да, - еле слышно сказал учитель.

- Вы понимаете, какая у нас с вами радость?

Он помотал головой. Его качало. Давление, подумал он.

- Александр Витальевич, - торжествующе сказала Ксения. - Наконец-то здесь сидят только те, кто по-настоящему хотят учиться. Рассказывайте! Мы слушаем вас!

Восемь голов согласно закивали. Восемь пар рук зааплодировали. Медленно, очень медленно, мир снова обретал твёрдость.

- Ну что ж, - крепнущим голосом заговорил Александр Витальевич, - мы с вами говорили о законе Гей-Люссака. А, между прочим, знаете, что делал Гей-Люссак, когда у него удавался эксперимент?

Ученики не знали.

- Он плясал! - звонко сказал учитель. - Плясал! Строгий учёный, академик, член палаты депутатов - плясал, плясал прямо в лаборатории, не стесняясь ни коллег, ни учеников!

И Александр Витальевич, никого не стесняясь, заплясал.

Сантехник! Сантехник!

- Тан, помоги! – Рика выскочила из туалета с неописуемым ужасом в глазах. – Труба протекает.

- Сильно протекает? – Тан флегматично проследовал на балкон, где хранились половые тряпки; голову при этом он старался держать так, чтобы правое ухо было повёрнуто к жене: он считал, что это помогает внимательно слушать.

- Весь пол залило. Я бросила полотенце на пол, но оно тут же намокло совсем.

- Сейчас. – Тан методично сунул за пазуху три половых тряпки и не спеша направился к уборной. Рика в это время наливала себе стакан воды и долго капала в него какие-то капли.

Минуты через две Тан вышел из туалета, вытирая руки о штаны.

- Не пойдёт. Я подтёр, но тут серьёзно. Мы с тобой сами не справимся.

- Сантехника вызываем, Тан?

- Давай.

Рика поставила стакан на книжную полку. Они взялись за руки, зажмурились и хором произнесли:

- Сантехник! Сантехник! Сантехник!

- Мир вам, - произнёс Сантехник, сгущаясь из воздуха перед ними. – В чём проблема?

- Туалет протекает, - жалобно сказала Рика.

- Ну, раз протекает, пойду погляжу. Где он у вас, туалет-то?

Тан хозяйски прошествовал в сторону туалета, а за ним зашагал Сантехник с чемоданчиком. Через несколько секунд Тан вернулся один.

- Сказал не стоять над душой, - сообщил он жене в ответ на её вопросительный взгляд.

- Что будет-то? – прошептала она.

- Что будет, что будет, - ворчливо отозвался муж. – Найдёт, что у нас не в порядке, и мы всё исправим.

- Но ты помнишь, как с плитой было?

Тан не успел ответить – оказалось, что Сантехник снова возвышается над ними.

- Всё ясно, - проговорил Он, вытирая руки тряпкой. – Пробой в герметичности пáрной системы.

- То есть как? – дрожащим голосом вымолвила Рика.

- Обыкновенно, - буркнул Сантехник. – Таких у Меня за один день штук десять. Из тех вещей, что положено делать только с партнёром, кто-то из вас делает с кем-то ещё. А труба – это проекция.

Тан покачнулся.

- Вы хотите сказать, что... была измена?

- Да ничего Я не хочу сказать, - отмахнулся Сантехник. – Моё дело – найти неисправность и вам сообщить. Хотите, чтобы труба не текла – разбирайтесь сами. А у Меня ещё вызовы, конца и края не видно. Хорошо?

И, даже не дожидаясь реакции, Сантехник испарился в воздухе.

Рика и Тан молча уставились друг на друга. Как в кино, где одна сцена медленно наплывает на другую, растерянное выражение лица Рики постепенно растворялось, сменяясь новым – грозным и яростным.

- С... с... с кем это ты? А, Тан? С кем, а?

- Я... я ни с кем. Ни с кем, и ты это отлично знаешь.

- Ни одному слову твоему я не верю. Ни одному слову. Я же вижу, что труба протекает, а ты мне слова говоришь.

- А вдруг это не я, Рика? А вдруг это...

Зазвенела пощёчина. Тан схватился за скулу. В тот же момент посыпалась штукатурка: стена дала трещину.

- Погоди, Рика.

- Ты ещё смеешь...

- Рика! Ричка! Пожалуйста! Послушай на секунду. Давай попробуем разобраться, пока дом не рухнул!

- Это из-за меня он рушится? Это…

Тан шагнул, взял её за плечи.

- Если мы сейчас не хотим, чтобы наш с тобой дом лежал в развалинах, мы попробуем разобраться в этом вдвоём.

- Ты опять пытаешься встать над ситуацией? Ты - часть этой ситуации! Ты не можешь быть арбитром между собой и мной! Ты...

- Ты права, Рич. – Тан говорил почти шёпотом. – Ты совершенно права. Я прошу об одном: поверь мне сейчас, что я не вру. Всё равно меня очень легко будет во вранье уличить. Хочешь, вызовем Прокурора?

- Да ты что? – Рика вздрогнула. Вокруг треснувшей стены медленно кружилась, словно танцуя, штукатурная пыль. По полу со стороны туалета текла тонкая струйка.

- Тогда поверь мне, пожалуйста.

Он взял её руки в свои. Она переводила глаза с пола на треснувшую стену, стараясь не глядеть на него. Потом минуту шевелила губами – была у неё такая манера, прежде чем сформулировать фразу, проговаривать её самой себе – и сказала:

- Давай попробуем узнать, с чьей стороны этот пробой. Дальше разберёмся сами.

- Справочная? – спросил Тан.

- Да.

- Может, тогда спросим, в чём конкретно проблема?

- Нам не скажут, ты же помнишь, сколько раз ты пытался и что тебе на это говорили. Зачем опять нарываться?

- Ты права, - кивнул Тан. – Давай.

- Справочная! Справочная! Справочная!

* * *

- Я действительно не думала, что это что-то вредное. Ты не сердись, пожалуйста.

- Да я не сержусь совсем, - ответил Тан. – Что ты ей хоть сказала?

- Да ничего особенного, просто трепалась. Она мне о своём козле, а я...

- ...а ты ей о своём... – хихикнул он.

- Перестань. Я тебя с ним даже не сравниваю. Он у неё действительно сволочь, чуть ли не каждый вечер...

- Не надо, Рика. Я не хочу это знать.

- В кои-то веки я тебе рассказываю, а ты...

- Не хочу, чтобы завтра у твоей парикмахерши лопнула труба. Или даже не труба, а что-нибудь похуже.

- Я о тебе ничего плохого не говорила. Ворчала немного, чтобы ей не было завидно.

- Эх, Ричка... погоди. Погоди минуту.

Он поднялся и лёгким шагом направился в туалет. Она слышала, как он возится там, потом моет руки и открывает вторую дверь, ведущую в кухню.

- Всё, больше не течёт. Стену я сейчас закрашу... А это – тебе.

Рика подняла глаза. Тан шагнул к ней через порог кухни. С левой руки его свисало ведро краски, между средним и безымянным пальцем была зажата малярная кисть; а в правой руке, как цветок, болталась зелёная веточка винограда.

Лучший ученик первого выпуска

- ...и других членов специальной комиссии ЮНЕСКО, чьи чуткость, такт и профессионализм позволили построить эту школу с учётом особой специфики нас, учащихся. И в последнюю очередь я хочу поблагодарить...

- Слушай, какая у него потрясающая дикция! Вы действительно молодцы! - шепнул Сименс. - Зажмуришься - и такое впечатление, будто человек говорит.

- Да при чём тут дикция, - прошептал в ответ Дальмберт. - Он же сам придумывал речь! Это его словарный запас! Его мысли!

- Да ты что? Быть того не может!

- Тссс...

- ...В последнюю очередь я хочу поблагодарить доброго гения нашего острова, нашего директора и воспитателя, которому и мы, и наши младшие собратья, обязаны всем хорошим, что в нас есть: великого педагога Сергея Дальмберта!

Зал взорвался аплодисментами, и под них лучший ученик первого выпуска покинул сцену и направился к дверям. Дальмберт ждал его у входа.

- Ты сказал замечательную речь, Башшинач, - со слезами на глазах пробормотал директор. - Спасибо тебе.

- Что они хотели слышать, то я им сказал, - ответил лучший ученик. Его голос звучал так же ровно, как во время заученной речи.

Мгновение они молча смотрели друг другу в глаза. Потом ученик придвинулся на шаг и сказал:

- А вот это - от меня тебе, учитель. Вы ещё пожалеете, что нас обучили. Запомни это.

И скрылся в зарослях. Только его и видели.

Муравей Кэссу и Небо

Далии Трускиновской

Я сразу отчего-то подумал - или придумал - что этого муравья зовут Кэссу.

Точнее, не так. Сразу я о нём вообще не думал, сразу я просто смахнул его грубым движением тряпки - той тряпки, которой я вытирал плафон люстры в гостиной. Я стоял на стремянке под высоким потолком и счищал с люстры пыль, потому что вечером ко мне должны были прийти гости. И тут - муравей. Я этих муравьёв бесчисленное множество только что изничтожил внизу, на кухне, по углам, а тут ещё один!

А когда от муравья даже следа не осталось, я вдруг задался вопросом: а откуда здесь, на такой высоте, муравей? Под самым потолком, вдали от любой поверхности, по которой можно было влезть - да и зачем? Ничего съедобного тут, на люстре, не найдёшь... Занесло порывом ветра? Это можно было бы понять, но какие ветры тут, с таким-то расположением окон?

Тут-то я и придумал, что этот муравей - единственный в своём роде, что он не случайно, а намеренно, ценой многих ухищрений, наверняка мне не только неведомых, а даже непостижимых, забрался на самый верх просто для того - слышишь, Небо?

- Я всё слышу, - сказало Небо.

Просто для того, Небо, чтобы узнать, что есть здесь, наверху, в недосягаемых для муравья высотах. Или даже... не для того, чтобы узнать: ведь муравей, способный на такую дерзкую мысль, может и догадаться, что ничего особенного тут, на серой люстре под белым потолком, в сущности, и нету.

- А для чего, по твоему? - спросило Небо.

Чтобы испытать.

- Кого?

Не кого, а что. Испытать судьбу - это тоже вариант, конечно, но я имел в виду: испытать, каково это - быть там, где не ступала нога муравья.

И, конечно же, у такого муравья должно быть имя. Его звали Кэссу.

- Почему Кэссу? - удивилось Небо, или сделало вид, что удивилось.

Откуда я знаю, почему. Очень часто я просто смотрю на кого-то и вижу имя. Иногда мне достаточно подумать. Вот я подумал об этом муравье и увидел: Кэссу.

Впрочем, какая разница. Важнее другое: это был единственный в своём роде муравей, каких, быть может, не рождалось до сих пор на Земле. Он совершил удивительный подвиг. А я взял и стёр его без следа.

- Стёр подвиг - или стёр муравья? - поинтересовалось Небо.

Про муравья - Небу видней. Может, он и уцелел... да вряд ли. Да и если уцелел: его муравьиного века не хватит на повторение такого чуда. Может, ему достаточно единожды испытанного, а может, до боли обидно, что высшее существо - то есть я - смело его вниз за мгновение до того, как он завершил дело своей жизни: ведь я убрал его не с самой вершины плафона...

И ведь я не задумался даже, какое чудо уничтожил своими руками: слишком разнятся масштабы. Вот так карабкается человек на вершину Эвереста, или взлетает в заоблачные высоты на аэроплане, или на космическом корабле первым устремляется к кратерам Луны, а его вдруг высшее существо - и тряпкой, тряпкой, не лезь, куда не положено...

- Поверхностно думаешь, - замечает Небо. - Поэтому ошибочно.

...А ведь Небо правду говорит. Это совершенно не тот масштаб - Эверест, облака, кратеры... Это муравей у нас отличается склонностью к физическим упражнениям. А человек у нас сапиенс, то есть разумный. Если мы и вскарабкаемся куда, так это исключительно силой мысли. Так?

- Так, - ласково улыбается Небо. - Продолжай.

Значит, человек у нас залезает на плафон в тот момент, когда он своим разумом доходит до невиданного понимания Вселенной. А тут его и тряпкой. Нет, всё правильно. Моцарт с Шубертом - через музыку, Пушкин с Лермонтовым - через поэзию, Галуа с Рамануджаном - через математику... то-то их одного за другим убирают.

Впрочем, тогда бы я здесь, на плафоне, сто таких муравьёв обнаружил. Но...

...Но вначале всегда бывает только один, предтеча, вроде моего Кэссу. Он берёт высоту и остаётся незамеченным, и только век спустя за ним, один за другим, следует всё больше и больше уникальных индивидуумов, пока...

...Пока это из отклонения не становится нормой. И это - о Небо, ведь это и есть эволюция! Я прав?

- Прав, - подтвердило Небо.

Но ведь это значит, что первопроходец оставляет какой-то след, какой-то магнит, который...

Тут я понюхал плафон в том месте, откуда я смахнул своего Кэссу. Да. Несомненно.

Муравей, попадающий в неразведанные до сих пор места, оставляет свой запах, который слышится издалека другими муравьями, если они особо чувствительны. Теперь они знают, где побывал их собрат, и, если им в голову взбредёт отправиться на поиски приключений, это место будет светить им ярче, чем остальные...

...И то же самое, наверняка, с людьми. Вот казнили еретика за дерзкую идею, а там - не на той площади, конечно, где горел костёр, а на невидимом плафоне человеческой мысли - остался его запах. Со временем мыслители будут всё чаще приходить туда, обживать этот участок, пока из ереси он не станет общим местом... Ну как, Небо, я умён?

- Думай дальше, - советует Небо. - Тебе ещё есть куда.

Дальше... а если взять линию от муравья до человека и продолжить дальше? Какие удивительные индивидуумы настолько же больше человека, насколько человек больше муравья? Неужели человеческие сообщества, коллективы, человечества целых планет?

Да нет, это мелко. Человечество по отношению к человеку - это как муравейник в сравнении с муравьём. Муравейник меньше человека. А что больше?

Я замираю на стремянке, которая чуть покачивается подо мной. Стремянку сделали в Китае. В Китае делают всё. И плафон, и стремянку... ещё в Китае сделали Дао. Дао, выраженное словами, уже не Дао. А что оно тогда?

Идеи... как эволюционируют идеи? Как они путешествуют по миру? И...

Эй, Небо! Я иду по ложному пути! То, что больше человека - не человечество и не идея! Это мир! Мир!

- Мир тебе, - смеётся Небо.

Да нет, я серьёзно. Миры - так же, как люди: они рождаются, умирают, перевоплощаются... и развиваются, достигают каких-то непонятных нам вершин. И кто-то - кто-то намного больший, чем сами миры - смахивает их с плафона...

- Думай дальше, - повторяет Небо.

И я додумываю. Ведь если, к примеру, наш мир - первопроходец, его смахнут тряпкой, и от него не останется ничего, ровным счётом ничего, ни галактик, ни планет, ни нас, людей, живущих на этих планетах. А вдруг наш мир - один из миллиардов, шевелящих усиками там, внизу? Тогда, сколько бы мы ни старались, ни мечтали, никогда не наступит Золотой Век и Царство Справедливости, и Рая Земного тоже не будет. Где же справедливость? Небо, я тебя спрашиваю!

- А ведь ты уже знаешь, - звенит Небо.

Ну да, знаю. Если столь велика разница в масштабе, то, может быть, не столь важно, в каком из миров мы живём. Может, от размаха нашей фантазии и величия нашей души зависит, окажемся ли мы в обычном-мире-из-тех-что-внизу, или в мире-первопроходце, или в мире-одном-из-многих-на-вершине, или... ну и так далее. А может, даже, возможно, что...

...

...Вот где-то на этом уровне в процессе своего размышления я проник туда, откуда какое-то высшее существо, не задумываясь, смахнуло меня тряпкой с плафона.

- Небо! - восклицаю я, стремительно падая в небытие. - Зачем Ты меня так?

- А при чём тут Я? - спрашивает Небо. - Надеюсь, ты не думаешь, что высшее существо с тряпкой - это Я и есть?

- Я всё понимаю, - кричу я. - Но Тебе-то подвластны все уровни! Ты-то можешь совмещать судьбы, как Тебе угодно! Почему Тебе было угодно вот так?

- Сейчас покажу, - спокойно отвечает Небо. - Сейчас ты всё поймёшь, - произносит Небо, и с облегчением и радостью принимает меня в Себя.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге