Мудрец-шатун или Оракул необязательный

О силе искусственной

Проходя одно прежде неизвестное селение, увидал скопище народу в окружении разрисованных лоскутов и занавесей. Поглядев и послушав, я понял, что подвижной теятр встал тут, чтобы представить свое действо.

Рядом со мною стояла молодуха с малым ребенком. В явном поднятии духа она сообщила мне, что действо сие в их селении видали уже не раз, и каждый показ собирает немало народу.

Зрелище имело сюжет острощипательный и невеселый. Некий бедняк (на голове лицедея для пущей выразительности была надета тыква с прорезанной рожей весьма грустного выражения) имел мысль выстроить скромный домишко из найденных тут и там камней и пенечков. Мысль сия составляла опору его жизни и единственную радость. Но даже на не возведенную еще халупку уже положил зловредный глаз свой местный богач, коему хотелось поселить там вместо тыквоголового свою презлую собаку.

Должно отметить, что лицедей в роли собаки был изумительно свиреп и зловещ, хотя весь костюм его составлял дряхлый вывернутый тулуп, кое-где подмазанный особой краской, коя будто бы светилась на солнце. Кроме того, временами он принимался страшно выть, чему всякий раз вторили младенцы. Одним словом, превосходный этот пёс мог бы один собрать со зрителей казну, достаточную для богатого ужина всей труппы.

Когда же действо достигло момента, будто тыквоголовый наконец выстроил дом, и дом сей явился перед публикой из-за занавеси, приключилось кое-что совсем неожиданное. В публике, прежде благорасположенной, вдруг поднялось гневное бурление. Поначалу смутное, затем оно оформилось в выкрики, утверждающие, будто в прошлые представления дом тыквоголового был куда меньше и из самых завалящих пеньков и гнилушек. А теперь, мол, честной публике подсовывают эдакие хоромы, в каких ни один бедняк проживать не может, и у многих из них у самих сроду не бывало таких хором.

Лицедей-пес пробовал было повыть особо изощренно, но никто уж не обращал внимания на него. Бесчинство нарастало, и даже нашлись такие, кто полез на сцену с желанием уволочь дом тыквоголового себе на овин или баню.

Лицедеи, однако, оказали крепость душевную и телесную, а такоже готовность к отпору. Свара перетекла в знатную драку, после которой все разошлись с миром. В удивлении кивая головой, с миром пошел и я далее своим, никому не ведомым, шатунским путём.

(Из книги "Записки вечерние")

Шаги в темноте

Было раз со мною такое чюдо. В одну страшную ненастную ночь, когда небеса выкрасились в болезненный желто-фиолетовый свет от блистающих каждое мгновение молний, я, повинившись перед местными богами, пролез в окошко заброшенного дома и затаился там, средь трухи и в компании серых и коричневых мышек.

Перед тем долго пытался я убежать от настигающей бури и изрядно устал. Потому скорый и лихорадочный сон накрыл меня, будто тяжелым одеялом.

Спал я в горнице, на останках кровати. Удары грома, будто обрушивающиеся на самую крышу моего утлого пристанища, вскоре перестали достигать моего разума. Но вдруг до слуха моего донеслись из сеней чьи-то шаги, будто ходил там легкий и торопливый человек.

"Здравия тебе, добрый человек", - только и смог молвить я, потому как не в силах был вырваться из на диво тяжелого сна и даже открыть глаза. А сердце мое, меж тем, застучало от страха и неизвестности. Только ведь от отчаяния зайдет человек в заброшенное чужое жилище, запретов и упреждений против этого существует великое множество.

"И тебе здравия, брат мой", - ласково ответствовал неизвестный гость.

"Не помешал ли я, не занял ли твое обиталище?" - пробормотал я, едва ворочая языком и все еще со смеженными веками.

"Как же ты мог бы помешать мне, брату своему?" - вновь ответил гость. - "Ведь я молочный брат твой, Павел. Не признал ты меня со сна". А шаги его раздавались уже в горнице. "Спи, усталый брат мой", - добавил Павел. - "Я просто позабыл здесь одну свою вещь".

Когда назвался сей гость братом моим Павлом, стало мне хорошо и спокойно. Отроками мы были ближе и милее друг другу, чем даже и родные братья. "Пусть найдешь ты вещь свою, братец", - совсем тихо вымолвил я и вновь провалился в тяжелый свой сон. Быстрые шаги все еще звучали вокруг меня, будто бы со всех сторон сразу.

Поутру, когда умытое солнце засветило в разбитое окошко, я проснулся, прогнал угнездившихся на мне мышек и вдруг вспомнил ночного своего гостя. И впрямь был у меня молочный брат Павел, но, достигнув тринадцати годов, ушел он искать работы в стольном городе и никогда более не возвращался, и не было от него ни единой весточки. А затем и я покинул родной дом и прошел с тех пор уже полмира...

(Из книги "Записки вечерние")

Как человек может быть подобен животным

Человек, в коем частые ссоры и противоречия вызывают неприязнь, подобен кошке. Покуда это вежливое животное метёт хвостом да отводит назад свои уши, неразумный владелец ея не внемлет сим скромным сигналам и продолжает неприятные для бедной зверушки действия. Ощутив же, наконец, глубоко в руке своей преострейшие зубы или когти, глубоко же обижается - и равно несправедливо, добавлю я, ибо был он предупрежден.

Тако же и мы, чрезмерно миролюбивые: лишь исчерпав мягкие предостережения, пускаем в ход отпущенную нам ярость. Получаемый эффект до обидного непредсказуем, в особенности если в поле воздействия оказался человек самолюбивый или склонный к внезапному дезертирству.

(Из книги "Разсуждения и замечания")

***

В иных случаях человеку дозволительно уподобляться собаке. Как собака со всей силы ворочает телом, дабы стряхнуть с себя воду или грязь, так и человеку должно порой вострястись, освобождаясь от чужих принуждений, устыжений или советов. Пусть и будет человек в сей момент подобен бесноватому, зато душа и разум его очистятся и воспрянут.

(Из книги "Разсуждения и замечания")

***

Иной раз душе нашей приспичит линять, будто змию. Этот момент обычно мучителен хотя бы потому, что душа начинает неистово чесаться. Чесотка эта не поддастся ни одному целителю, и нам, злосчастным, только и остается, что в одиночестве переживать драму, когда душе приходится, извиваясь, вылезать из тугой, душной и упорной прежней шкуры. Тут главное следить, дабы не остались от линьки иные ненужные более кусочки. Впрочем, кое-какие можно и сохранить.

(Из книги "Разсуждения и замечания")

Правило, как плести Защитную паутину равнодушия и забвения

Разъятое на нити разбитое сердце, в каковом виде, как разумеете, никому не нужное, послужит продольными опорами будущей паутины.

Между ними же, впоперечь, протягиваются сарказм, разочарование, горечь, раздражение, усталость, «накопилось», «всё, хватит», а также пнёвая кора, такоже разъятая на тонкие лоскуты. В отличие от паучьей, таковой паутине должно быть не липкой, а напротив, отторгающей. Однакоже для пущего укрепления можно украсить сию паутину иссохшими фрагментами доверия и новомодного алхимического матерьяла, именуемого «оптимизмом». В центр паутины поместите прагматизм и лицемерие. Ежели у вас недостаток в последнем, обратитесь в лавку Фрауса.

(Из книги "Наблюдения и премудрости")

О пользе и вреде сердечного укрепления

Ныне я тренирую сердце. Я креплю и утверждаю его, дабы ни один топорик неприятия, или стрела непонимания, или копьё упрёка, или осиновый кол насмешки не пронзили и не ранили и не царапнули его. Дабы отлетали они все прочь, как сухая древесная палочка, для смеха брошенная в каменную стену, отскочит от ниё или расколется на кусочки.

Я слышал, в одном селении есть кузнец, что за умеренную мзду оковывает сердце железом или бронзой. Уж всяко ни одна язвь не страшна столь совершенному сердцу! Только говорят, будто слишком тяжко бьётся сердце о грудяные кости после таковой процедуры. Да и железо - матерьял весьма грубый.

Не будет ли мне, шатуну, несподручно ходить, эдак утяжелившись? Любопытно, многие ли выбрали корявость и весомость брони взамен сердечной боли. А ещё - ну как заржавеет... Пока в раздумьях.

(Из книги "Разсуждения и замечания")

***

Расспросил я об искусном кузнеце, что одевает будто бы сердца в железный лист. Порассказали кое-что добрые люди. Даже, будто бы, у кума свояка тестя есть таковое сердце. Мущщина, говорят, изумительно сириозный и толковитый. Ходит и впрямь не спеша, солидно. Но на слух чтоб гремел - такого не слышно. Носит с собою железом же оббитую палку, и осмеять или ослушаться его никто не смеет. "А не из-за палки ли это?" - спросил я лишь для смеху у своего рассказчика. Но тот не внял шутливости моей и стал делать руками клятвенные знаки, что, мол, никакой тут роли у палки нету. Насчет опасности ржи на железном сердце ничего предположить не мог. А я вновь задумался... Как же кузнец сей изымает сердце, чтобы в броню его одеть? Может ли живой человек хоть сколь без сердца пролежать и затем восстать? На это рассказчик мой возразил, что будто бы есть при кузнеце красная дама. Как явится к нему тот, кому потребно сердце в цельной железной оболочке, так тут же привезут в карете и даму. Без ниё оперируемый умрет, а она, мол, оживить может. Вот так-то. Пока в раздумьях я. Хотя на красную даму любопытно бы поглядеть, если она такая кудесница великая!

(Из книги "Разсуждения и замечания")

О несуразности человеческой

Говорят вот, мол «под лежачий камень вода не потечет». А какого лешего она там нужна, коли камень удобно лежит средь нагретой солнцем поляны, окутавшись мягким мхом, вырастив иной раз на себе и грибочки, а порой и небольшой муравейник?

(Из книги «Критика иных воззрений»)

***

Было, рассказывал мне в одном селении забеглый отрок, такой же Шатун, что и сам я, будто бы некоторая престарелая пара владела удивительной курицей. Курица та, как пришло время нестись, исторгла яйцо из чистого золота. И — будете вы изумлены не менее меня! — пара эта принялась по очереди колотить чудесное яичко, дабы поглядеть, каковы его внутренности. Так удручило меня сие поведение неразумных, что окончание легенды я позабыл.

Вся несуразность и неблагодарность человечества в этом приключении очевидна. Судьба подносит нам дар, коий может оказаться великим символом, частицей божественного, чудесным музыкальным инструментом, который позволит повести за собой народы или, напротив, заставить их сидеть смирно... А возможно, предназначен сей дар лишь для созерцания и через то постижения мудрости. Так нет же! Преглупые люди надеются под драгоценной оболочкой отыскать нечто еще более дорогое и удивительное.

Заплакал я от бессилья и горечи, а забеглый отрок Сероглаз согласился со мною: «От добра добра не ищут».

(Из книги "Записки вечерние")

О слезах мышиных

Утомившись от долгой и, пожалуй, чрезмерно полной приключений дороги, в одном обширном селении я зашёл в трактир. За столом рядом со мною располагались двое других путников, с коими мы разговорились.

Один из них оказался учеником Академии, где овладел способностью изъясняться остро и мудрено. Школой и источником мудрости для второго же по большей части служила дорога, на которой истоптал он уж не одну пару сапог.

По случайности наша беседа коснулась склонности слабого и нерационального по природе своей брата нашего, человека, вновь и вновь свершать схожие ошибки, даже если опыт уж во всю глотку упреждает его от оного.

Академический студент, воздевши научным манером палец, произнёс: "Мыши малы аще и слезы обилно изливаша от тернием вострым лютого телесъ своихъ уязвления, обаче кактусець злой погрызаша же непрестанно".

Я не сразу уразумел его научное высказывание, но в общем понял его так: мыши грызут кактус, даже если боль от ядения колючек причиняет им нешуточную боль и вызывает слезы на глаза их. И полностью с метафорой академика согласился: как и те мыши, сами мы вцепляемся иной раз в нечто вовсе ненужное, вредное или даже опасное, и ни дружеский совет, ни даже собственный разум не способны отвратить нас от бессмысленного самоистязания. А самоистязание такое совершается обычно во имя некоей сверхидеи, которая, если вдоволь повертеть её и всмотреться, окажется нам чуждою и в жизни вовсе непригодною.

Что тут скажешь! Мышь - по-своему существо хитроумно устроенное, обладающее упорством и даже сильной волей. Но примеру ядения ими кактусов, вопреки всякой мышиной логике и с вредом для разсудка и жизни, следовать всё же не стоит.

***

Второй же наш сотрапезник - тот, который премудрость постигал всё больше в дороге, - такоже покивал согласно. Но видно было, что учоная манера академика вызвала у него некоторую зависть. На лице его, немного красном от выпитого пива, явственно отобразилось созревание мысли - так перед грозой сбираются лиловые тучи и ветер гонит мусор по проулку. По примеру учоного академика подьяв корявый свой палец, собеседник наш молвил: "Ступивши на грабли, устретишь оных же грабловище!" Сие мысленное усилие на время истощило его, и он недолго помолчал. Затем, ухмыльнувшись во весь свой не чрезмерно полный зубами рот, он добавил: "Ну знаешь, братко, иной раз накидаем кругом себя граблей и давай ступать по ним, даже и зная, что лежат!" "Не нужно быть мышью, чтобы почем зря терзаться!" - лишь для смеха подъяв палец, заключил я обе мудрые мысли.

(Из книги "Разсуждения и замечания")

Чужие праздники

Путешествовал сего дни по одному протяженному богатому селению. А там по их верованиям большой праздник какой-то. Народ кругом нарядный, да с дудочками и еще ветками зеленовыми. Во имя праздника один селянин предложил подвезти меня на своей телеге. Я согласился с радостью, смотрю, а у него даже лошадь запряжная в веточках и будто благостно улыбается. За нашей телегой шла ищё одна, возглавляемая дюжим чернобородым мужиком. Так чудно хороша была борода его, что я позавидовал...

А когда стали проезжать мимо храмов, где в то время играли и пели превесёлую музыку, а идолищ также нарядили в веточки, смотрю - оба повозочника как давай одежду скидывать! Мой-то, с кем я ехал, только рубаху снял, а чернобород прям весь оголился и едет так. Я глянул на его заросшее черным волосом тело и только лишь от изумления усмехнулся. А он в ответ благостно заулыбался мне и руку торжественно подъял, мол, с праздником тебя, чужак!

Вот так узнал я, что в иных местах по великим праздникам положено рядом с храмом оголяться. Возница мой затруднился пояснить сей обычай. Я же предположил, что это во славу тех древних времен, когда люди, видать, обитали в лесах и только в ветви одевались.

Ну, откуда я родом, там эдак не попразднуешь - холодно, да и гнус заест, и есть опасность от старух получить ощущительный удар клюкою.

Огородница и цветы зла. Часть начальная.

Знавал я одну огородницу. Эта предобрая женщина приютила меня в дни ненастья, когда даже закалённому путнику дорога казалась вымощенной шипами, политой самой липкой и зловонной грязью и усеянной препятствиями, будто бы собранными со всех окрестностей в единой точке.

Огородница эта пестовала обычные для тех мест целебные цветы и съедобные растения. Но по четырем углам её огорода из года в год всходило четыре ядовитых цветка, которые когда-то под видом обычных волчьих колокольцев продал ей бродячий торговец.

Один из этих цветов был ярко-красен, невысок, с толстым стеблем и многими округлыми соцветиями. Лимонного оттенка пыльца манила насекомых, особенно пчёл, нежным и сладким ароматом. Случись человеку поднести нос свой к алым, припорошенным жёлтым, лепесткам, поначалу его охватывало счастливое чувство, иными называемое "эйфорией". Казалось злосчастному, будто вот, наконец прозрел он смысл серого своего бытия, и окрасилось оно небывалыми сияющими цветами. Ещё казалось ему, что больше никогда не ужалит его горечь одиночества (заблуждение самое опасное, ибо принять одиночество как неприятного, но неизбежного спутника - важнейшая задача на жизненном пути).

Испытав таковые будоражащие чувства, человек забывал обо всех рутинных делах, и, даже если, скажем, раньше любил он расписывать прялки или вырезывать ложки, теперь все подобные занятия вызывали у него только скуку. Однако скука со временем сменялась тоской, а затем и острым отчаяньем. Подаренное цветком сжигающее счастье испарялось, будто пар над прудом на рассвете. И взамен того счастья человек устремлялся в пучину раздирающего отчаяния.

Пчёлы же, коснувшиеся опасной пыльцы, падали замертво. Но пчелиные матки быстро понимали, что губит их подданных, и запрещали им летать к убийственному цветку. Поскольку пчёлы - существа послушные мудрому указанию, - рой терял лишь малую свою часть.

Люди же, даже выслушав увещевания и огородницы, и целителей, и старейшин, продолжали повторно стремиться к дьявольскому цветку, надеясь излечиться от постигшего их душевного мрака.

Но цветок был рачителен: только раз соглашался он одарить наивного любителя наслаждений своим губительным мороком. Конечно, люди кое-как вылечивались, скитаясь по святым местам, колдунам, алхимикам и врачевателям. Но судьба иных была темна и безнадёжна. Кое-кто разделял и участь несчастных пчёл.

Разумеется, огородница многажды пыталась изничтожить проклятый цветок, но не имела в этом успеха. Пришлось огородить его тяжёлой кованой клеткой до тех пор, пока не явится способ избавиться от сего порождения дьявола.

Ибо устал я, а история эта длинна, продолжу её в другое подходящее время.

Огородница и цветы зла. Часть следующая.

Вторым ядовитым цветком, который никак не могла извести из сада своего добрая женщина, был неизвестный науке предлинный хлыст с мелкими синими косматыми цветочками по всему своему телу. Он и так-то был некрасив, торча среди нормальной поросли чуть не на аршин вверх. Но главное, что, окажись рядом человек, этот зловредный цветок вдруг склонялся и хлестал сего человека, обжигая кожу, а иной раз даже нанося длинную кровавую рану.

Раны эти жгли и кровоточили очень долго - даже от ножа ранение заживает куда быстрее. А ещё, видать, впускал сей подлый цветок под кожу некий яд, от которого мутились в голове мысли, обступали человека непредставимые прежде страхи и опасения. Долго терзался несчастный, и приходилось иных даже удерживать от сведения счётов с жизнью.

К цветку этому огородница подходила только в костюме из бычьей кожи, коий напоминал пирамиду с прорезанными глазами. Будучи от природы хохотлив, от вида сего костюма я впал в состояние, будто меня щекочут. Хоть и понимал я всю серьёзность огородницкой беды. Почтенная дама была мной недовольна и смотрела осудительно.

Впрочем, она простила меня, когда я помог ей соорудить подобный же кожаный кокон, только безо всяких прорезей, и на цветок сей накинуть, чтобы хлестал он там себе на здоровье, не принося никому зла.

О злоключениях бороды моей

Сего дня приключился со мной настоящий Казус. (Красивое сие слово я подслушал на выступлении одного учоного профессора, который весьма огненно силился убедить городское население, будто бы земля наша шар. Профессора, увы, изгнали палками и бранью, а вот слово его я припрятал и использую в особых случаях. Описанный профессор, кстати, доказывает собой, что даже и неудача иной раз оборачивается пользою).

Так вот каков Казус сей был. Шел я вдоль одного селения, и, не иначе как по воле местного зловредного божества, с лица моего упала борода. Будучи ловок, я быстро поймал иё и пристроил назад, но Казус этот был замечен отроком, сидевшим в то время на ближней березе. Еще того хуже, что Казус застал меня напрямую рядом с местным храмом. Результатом сего стало, что отрок, будучи не ленив, пробежал по всей деревне, громко оповестив всех, желающих слушать (то есть всех до единого жителей), будто в село к ним забрел демон и не вынес разоблачения близостью святого места.

Оттого пришлось мне миновать селение с несвойственной мне торопливостью и укрыться в ближайшем лесочке, лишившись таким образом дельного обеда.

В подобные моменты в книгах пишут "вы спросите", но меня спросить могли бы разве что вот этот комар да древесный гриб, растущий из дерева, будто нос. Так вот, если бы эти достойные существа спросили меня, почему это я ношу на лице своем ненастоящую бороду, то я бы признался им, что мне недавно минуло осьмнадцать лет, и подлинная моя борода пока совсем нехороша, тонка и кустиста. А народ привечает Шатуна, только если имеется у него достойная борода, как изображают на портретах почтенных старцев.

("Записки вечерние")

Об истинности бороды моей

Нарядную прикрепную бороду свою я как-то ночью начесал из грив превосходных коней, что отдыхали в конюшне после дневных трудов. Хоть и был я осторожен и ласков, кони, будучи не знакомы со мною, заволновались, застучали и принялись ржать. Из этого, кстати, вышел и еще один Казус. Поутру по всему селению (наверное, стараниями владельца коней) разнеслась весть, будто приходил в селение зверь-ласка, коего не увидишь, но увидеть его - к очень дурному. Зверь-ласка этот, считается, иногда заходит в конюшни, чешет лошадям гривы и хвосты и даже плетет из них косы. Какого лешего ему это надо - пойди пойми.

Это селение пришлось мне тоже быстро покинуть, чтобы никто приглядчивый не обратил внимание на схожесть новой моей бороды и лошадиных грив.

("Записки вечерние")

Событие удивительное или Чудище цепное

Сево дни случился со мною даже не Казус, а какое-то диво.

Путешествовал я по окраине большого богатого города. Изрядно любовался домами - все они были высокие, с хитроумной резьбою и росписями. У иных на крыше сидел дракончик, с виду как живой, даже со светящейся огненной краской пастью. На стенах других домов разворачивались целые картины из истории - битва с Великой Болотной Собакою, примирение с Семью Зловредными Королями, спор из-за Яблока Красоты. Встретил я и такие картины - умиротворение Бесноватого с Загнутой Головой, подвиг Помытия Тысячи Тарелок, сражение с Клещом Поганым под Яблоней. Одним словом, интересно было!

А стоял один дом, вполне тоже достойный, но почти без резных украшений и вовсе без росписей. Зато огорожен он был более высоким и толстым забором, чем другие жилища. И встречали (а, скорее, отпугивали) гостя преизрядные огромные ворота, окованные железом, да еще с отвращающими символами: скрещенные ложки и палки на одной створке, связанный в узел ремень на другой.

Понятно, что уже одно это говорило о доме нехорошее и вовсе не приглашало посетить его с вежливым приветствием. Но самое отвращающее и страшное было то, что прямо перед воротами стояла будка, а в ней на цепи пребольшая белая собака вида самого злостного. Собака эта уставила на меня свои желтые глаза, и я против своей воли остановился и тоже засмотрелся в глаза эти.

И тут удивительное случилось! Лицо собаки как будто начало мерцать и расплываться, как меняют форму облака или клочья тумана. И, когда этот процесс завершился, я видел перед собой уже не лицо собаки, но лицо кошки! Тело притом осталось прежним, с белой жесткой шерстью, которая на хребте стояла дыбом. Я продолжал стоять столбом, но еще и немного задрожал.

Затем лицо кошкино также начало колебаться и будто поворачиваться против солнца, и в конце этого поведения вернулось в собачий вид. Очевидно, что я сильнейшим образом напугался. Ясно было, что такая способность превращать лицо говорит об опасности и не мирской сущности чудища. Хотел было написать "зловредности", но затем подумал, что ведь никакие поступки собако-кота зла мне не нанесли, хотя я и стоял неподалеку и смотрел зверине прямо в глаза, чего делать не советуют.

Наконец, я отвернулся - для этого будто бы пришлось сдвинуть все заржавленные мышцы и суставы мои, - и направился прочь. Но отчего-то тянуло меня обернуться. И обернулся я на чудовище, и увидел, что оно смотрит мне вслед, а в желтых глазах его неизмеримая печаль. Как будто оно ждало от меня какого-то поступка, а я обманул его.

Как же больно ударил этот взгляд в сердце мое! Но все равно развернул я стопы свои и направил далее.

("Записки вечерние")

Далее о Чудище цепном

Зайдя в таверну, я нашел самых подвыпивших и будто бы случайно завел разговор о странном доме, охраняемом этаким дивом, что меняет лицо свое ни с того, ни с сего. Люди и так-то поговорить горазды, а тут были и вовсе рады, ибо загадочное чудище давно привлекало не только мое внимание. Было оно в городе весьма известно.

Никто в точности не знал, что за житель обитает в доме за высокими воротами, но все были твердейше убеждены, что прячется там самый коварный и страшный чародей. Будто бы навредил он другому чародею или как иначе перебранился с чародейским сообществом, но с тех пор приходится ему таиться в укрепленном доме, за высокими воротами.

А однажды в ночь полной луны, говорят, сходил он в лес и наговоренной сетью изловил там сие чудище, что посадил на цепь для пущей охраны своего жилья. Якобы, ни один человек, или чародей, или волшебное существо не в силах миновать этого белого пса-кота.

Тут возник небольшой спор о том, как именно чудище останавливает желающих пройти. То ли оно путает нежеланных гостей коварнейшими загадками, то ли наводит кромешную тьму, в коей прохожий теряется и блудит, пока не выйдет совсем в другую сторону. То ли становится огромным, как грозовая туча, и заглатывает путника целиком. А возможно, попросту разрывает его клыками собачьими или котовьими, на свой выбор.

Слушал я все это, а сам думал, какие грустные были желтые глаза чудовища. А как не быть грустным, если тебя изловили в родном твоем лесу и посадили на цепь, и даже не сказали, небось, как долог будет срок твоей службы!

И тут закралась в мою голову мысль, коей было там совсем не место, и была она преглупая, да еще и крайне опасная. Но влезла она, будто Клещ Поганый в кожу, и не было никакой возможности уже изъять ее. Как ни бранил и проклинал я себя, мысль моя все росла и оформлялась, достигнув уже того, что спросил я своих сотрапезников, где в городе приобресть небольшой, но сильно крепкий топорик ("Хочется себе новый посох срубить", - обманно пояснил я).

***

Увы мне, преглупому! Я освободил Чудище цепное, перерубив цепь его... Не могу пока записывать более.

("Записки вечерние")

Сомнения о Паутине равнодушия и забвения

Не могу уразуметь, к хорошу или к худу плесть вкруг сердца своего Защитную паутину равнодушия и забвения, о коей я писал уже. Не приведёт ли это к усыханию сердца и к слепоте в отношении вещей, достойных и памяти, и искренних чувств.

В раздумьях.

Однако же престрашный собако-кот легко пробил защиты и брони мои, пусть даже и внушает он недоверие, жуть и сомнение.

О собако-коте речь ещё впереди, впрочем.

("Разсуждения и замечания")

Как освободил я Чудище цепное и Что сказало оно мне

С самого разговора в таверне не мог я перестать думать о Чудище цепном и о том прегрустном взгляде, коим наградило меня это, казалось бы, жестокое и грубое животное - раз уж посадили его специально на воротах быть сторожем непроходимым.

Но его жолтые глаза продолжали смотреть в душу мне и будто бы что-то говорить мне. Оттого, только закончив обед свой, я устремился в указанную мне лавку, где торговали превосходными топорами, вилами, ножами и прочим инструментом.

Там я повел себя хитро и, признаюсь, не слишком порядочно - а со стороны продавца так, наверное, и вовсе подозрительно или бесновато. Вошедши, я попросил хозяина лавки снять мне с самой верхней полки кованую секиру, у коей вид был таков, будто ковали ее не люди. Когда хозяин отвернулся и с пыхтением и внутренними проклятиями стал карабкаться на лестницу, я ухватил крепкий на вид небольшой топорик, кинул взамен положенные монеты и скрылся со всей доступной поспешностью.

После того я укрылся невдалеке от города в лесочке и стал ждать ночи, развлекая себя тем, что успокаивал свою совесть после поступка в лавке, и в целом в этом преуспел. Так дождался я времени, когда Солнце уходит на отдых ночной, вместо него взбирается на небеса Луна, чтобы бередить сны тех, кто лежит в своей постели, и подбадривать тех, кто по несчастью оказался в это время в дороге. Еще есть у Луны две обязанности: золотить лица юных дев, что сидят в мечтаниях у окошка, а также вызывать у собак препротивный вой.

Так вот, когда Светило Ночное озарило наш несовершенный мир, я покрался к тому дому, где было приковано на цепь белое Чудище. Почуяв меня, оно вышло из будки, рыча тихонько и поднимая на спине гребень. А поскольку было оно не только собакою, но и котом, хвост свой тоже оно распушило, так что стал он похож на отдельное животное навроде Лисицы северной или на почему-либо обросший шерстью плод кабачок.

Хотя все это, как разумеете, устрашило меня, все же я, весьма отважно, стуча зубами и содрогаясь телом, приблизился к Чудищу, замахнулся топориком - тут Чудище взвизгнуло пронзительно! - и рубанул цепь его. И распалась цепь на две неравные части (та, что покороче, осталась на Чудище, но все же оказалось оно отныне свободно).

Сочтя, что и так уж натворил достаточно, я повернулся и бегом устремился обратно к укромному лесочку. Однако слышал я, что позади меня топочут шаги Чудища освобожденного. Произнося в голове моления всем богам, чтобы не оказался роковым пребезумный поступок мой, вдруг в голове же отчетливо услышал я чужой чей-то голос, произнесший: "Спасибо!"

"На доброе здоровье вам!" - сохраняя вежливость, ответствовал я, но пришлось мне делать вдох перед каждым словом, потому что все-таки продолжал я бежать и даже ради вежливости останавливаться не собирался. Так достигли и я, и Чудище, наконец, лесочка.

Там остановился я, переводя дух и уговаривая сердце свое угомониться (а ведь что было бы, будь оно обито железом! Наверное, и вовсе выпало бы на землю...). Чудище село чуть поодаль и снова начало было менять песье лицо свое на кошачье, но этого я уже вынести не мог и отнесся к Чудищу со словами "А можно без этого?" Чудище вняло и остановило верчение лица своего. Так посидели мы некоторое время, друг на друга глядючи.

("Вечерние записки")

Что ещё сказало мне Чудище, теперь уже освобождённое

Когда вдоволь нагляделись мы с Чудищем друг на друга молча, оно заговорило. И заговорило оно весьма интересно! На слух было это как разнообразных тонов лай, а иногда какой-то скрип, будто крякает утка, только многажды противнее. Конечно, уразуметь такое человеческому слуху невозможно, разве что специально он учился и расшифровывал мудреные древние языки или послания, писанные на бересте. (Такое делают в иных селениях).

Но смысл чудищевых речей каким-то удивительным образом являлся напрямую в моей голове, так что понимал я его совершенно без труда.

И вот, что поместило в голову мою Чудище:

"Спасибо тебе, незнакомец, что перерубил позорную цепь мою и дал снова мчаться по вольным просторам и слышать ветер в ушах моих. Моё племя людям не служит и почти никогда не помогает. В сказках пишут, будто бы витязь спас кого, и этот стал ему верным слугой и другом. Но мы с тобой не в сказке".

Тут я согласно кивнул, поскольку жизнь моя и без слов Чудища научила, что к сказке я даже и не приближался. Да и надеяться на это не стоит, дабы не уязвить сердце своё лишний раз.

Чудище меж тем продолжало. "Если бы не спас ты меня, мы с тобой всегда шли только повдоль друг друга, никогда не пересекаясь. Так положено законом, данном нам богами. Но оттого, что ты спас, наши дороги всё же пересекутся всякий раз, когда без меня тебе будет не справиться".

И для подкрепления слов своих Чудище пару раз перевернуло лицо своё с собачьего на кошачье и обратно. После того поднялось оно, кивнуло мне своей двоякой головою, отчего обрывок цепи торжественно зазвякал, и направилось прямиком в лес.

Вскоре даже его белой шерсти не стало видно в темноте чащи.

***

Ах, для полной летописности должен я добавить, что, когда убегало Чудище, я спросил вслед ему: - Правда ли, что существо ты магическое и порождение мира иного, не человеческого? - Предположим, - ответствовало Чудище песьей головой своей. А затем перевернуло лицо свое в котье, и оное лицо только посмотрело на меня пристально и не ответило ничего.

("Записки вечерние")

О различных вершинах

Иной раз бывает, что положено тебе, в силу пути твоего, взойти на холм. И холм этот вполне приятный на вид, поросший мягкой травой, мхами и цветочками.

Но вдруг видишь ты человека, коий с успехом влезает на огромную крутую гору, да ещё и посвистывает. И охватывают горькие мысли тебя: будто ты никуда не годный, раз не лезешь также на гору. А холм твой кажется уже постылым и жалким.

Частенько бывали такие мысли у меня. Что человек, коий лезет на гору, значит, стократно лучше и полезней меня, ну и сильнее, конечно. А я годен всего лишь на холм лезть и, даже если полезу такоже на гору, весь побьюсь там, а то и паду в пропасть.

И было мне горько от таких мыслей, и поначалу я хотел убедить себя, будто я не хуже того человека-на-горе, просто судьбой мне предназначен холм. А потом вдруг понял я: неважно это, что я, может, и хуже, и слабее. А возможно, и нет. Просто кто-то должен взбираться и на холмы и любоваться их мягкими красотами.

И нет пользы в том, чтобы сравнивать себя с человеком-на-горе, потому что всё равно тебе неизвестны все его свойства, предназначения, ошибки и полезности. Как сказал мне один, окончивший Академию: "у вас недостаточно данных для сравнения".

Главное, лезь спокойно на свой холм, раз уж путь ведёт тебя на него.

("Разсуждения и замечания")

Оракул подменëнный. Часть начальная

Сево дни брёл я, достаточно утомленный, через большое богатое село. Чем ближе подходил я к храмовой площади, тем слышнее становилась некая бурливая и не мирная беседа, в коей громыхало иной раз и чрезмерно острое словцо.

Будучи от природы любопытен, стал я поодаль послушать. Как в хоре есть всегда запевала, так и в этом, правда, не таком стройном, разговоре, а иногда и просто оре, имелся свой звучный, басовитый и на слух весьма разъяренный заводила.

Выглянув из-за сарая, где таился, увидел я, что ведёт свою громоподобную партию пренедовольный и на вид мужчина, невысокий и щупленький, от кого трудно было ожидать столь мощного баса. (Имея привычку не упускать повода для образования, поставил я себе умственную заметку не судить о содержимом по оболочке).

Если свести речь недовольного сего господина к краткой сути, особенно изъяв все недобрые названия, коими он щедро дарил слушателей, то получим следующее. Гневливец этот служил местным оракулом и от тяжкой, беспокойной и испытующей работы сей крайне устал. "Я сгорел! Сгорел я, понимаете ли вы это, безблагодарные воши!" - восклицал он немилостиво (для сохранения ясности не все чрезмерные выражения удаётся из его речи извлечь).

Ответом ему было смутное, но с отдельными выкриками бормотание, что быть Оракулом - дело его, к коему он богами приставлен, и покинуть сей пост он не вправе. А кроме того, на кого бросит он их, сирых, кои без оракульского наставления не могут ни злаки вовремя посеять, ни скотину от лесного демона оборонить, ни дать даже тайные имена детям, чтобы были как следует защитительными.

Оракул возражал, что из года в год селяне являются к нему с теми же самыми вопросами, и могли бы уже трижды десять раз ответы запомнить или на худой конец хоть записать.

"Записать?" - послышались поражённые воскрики. - "Грех же это, батюшка, оракульскую волю в письменные слова переносить, да и не вовсе мы грамотные!" Тут оракул даже и плюнул, да не будет это поставлено в вину столь достойному человеку - всякого из нас гнев может довести и до худшего. А потом добавил с печалью: "Правнуки ваши будут сожалеть и браниться, что не записывали вы ничего, и будут разыскивать по миру самые убогие грамотки да приставать к бабкам старым, не помнят ли каких древних премудростей".

В общем, рядили они ещё долго, так что даже заметил я, будто спор их ходит как бы по кругу, меняясь только в части ругательств. Изрядно устав, оракул, наконец, молвил: "Хорошо, не уйду я совсем, но должен посетить наставителя своего ради поддержки и успокоения". Тут кое-кто попытался ещё возразить, что к наставителю тому два на десять дней ходу, да ещё столько же обратно, но остальные, также утомлённые, селяне, собрав последние силы, задавили эти возражения объединенным доводом "пусть идёт, лишь бы вовсе не убрался". На том и порешили. Но что-то говорило мне, а вернее, внутренне вопрошало: как же будут они далее, по уходе оракула?

("Записки вечерние")

Оракул подменëнный. Часть следующая

Послушав достаточно свару, да и подходила она к концу, вышел я из-за сарая с намерением двинуться дальше. Приблизившись к собранию селян, я вежливо снял валяный из овчины колпак свой, дабы поздороваться. Многие кивнули мне также почтительно, а один, богато в сравнении с другими одетый, мужчина вдруг ринулся ко мне, что было даже как-то неожиданно для его солидных статей. Я остановился и подождал его.

- Ты Мудрый Шатун? - слегка запыхавшись, вопросил сей незнакомец. - Вон, я смотрю, и посох у тебя с магическими знаками, и волосы по особому кучерявятся, будто грозовая туча, и превосходная борода, свидетельствующая об учености!

Тут я ласково погладил красивую прикрепную бороду свою и помянул добрым словом лошадок, чьи гривы были источником ея. А волосы мои имели означенную форму по собственной воле.

- Да, почтенный господин, вы угадали, - отвечал я. - Могу ли я чем помочь вашему селению или вам лично?

- О, милость богов! - возгласил в чрезмерном поднятии духа мой собеседник. - О, колесо, раздающее везение, спасибо тебе! Да, почтенный Мудрец, нам необходима ваша помощь. Оракул наш, служивший много лет верой и правдой, поражен какой-то душевной болезнью, кою называет "погоранием", и хочет на время покинуть нас. Замените его на это время, бесценный Мудрец! Мы щедро отплатим вам и затем будем славить ваше имя при любом случае.

***

Тут сильно задумался я. Хоть и не впервой было мне делать предсказания, ранее они всегда сами собой приходили ко мне, не по приказу. А Оракулу ведь полагается без промедления отвечать любому вопрошающему. Для меня всегда загадкой было, как они при этом не ошибаются (или, может, преталантливо скрывают, что предсказания их попросту сочинены по случаю, наподобие шуток).

Но я видел, как тревожится все селение, в страхе остаться без Оракула. И характер мой не позволял оставить добрых людей даже без попытки помощи.

- Что ж, согласен я, - ответил я собеседнику. - Но в каждом селении свои порядки, и понадобится вам подробно рассказать мне, как несет службу Оракул в вашем почтенном храме.

Собеседник мой уже озарился радостью, как рассветное солнце, но тут вступил в беседу настоящий Оракул. И вступление его было как черная волна, которая по воле ветров внезапно врывается в тихую обычно гавань.

- Староста! - крикнул Оракул своим поразительным басом. - Это что же, вы хотите заменить, то есть оменить Оракула? Понимаете ли вы, что то будет уже не Оракул, а какой-то омен? Омена хотите вы поставить во храм?

Староста побелел лицом, но, укрепившись, ответил:

- А что вы прикажете делать нам, любезный Оракул? Я не могу оставить селение свое без ценных указаний. А Мудрец сей явно добротный и толковый, и никаких злых сил не ощущается вкруг него - подойдите хоть сами-то поближе.

Оракул нехотя приблизился и сделал несколько движений, кои больше всего напоминали, как собака нюхает что-то ей интересное. Но, разумеется, он не нюхал, а мудростью и чувствительностью своей искал во мне темные силы. Потом распрямился он - видимо, сил таковых не обнаружив, - и с сомнением, но и нарождающимся смирением прищурился.

- Что ж, - молвил он. - Я свое суждение высказал, а дальше живите сами. - После чего тряхнул бородой, на диво прекрасной (не из лошадей ли тоже?) и гордо пошествовал прочь.

Староста выдохнул воздух, отчего будто немного осел, а в толпе поднялся легкий ропот, но уже радостного свойства.

("Записки вечерние")

Оракул подменëнный. Часть ещё следующая

Как сговорились мы, староста пригласил меня в свой добротный дом и угостил дельным весьма обедом. В силу Шатунской своей природы к обедам я благорасположен особенно, потому чиниться не стал, отобедал как следует. Старосте, похоже, и это понравилось, помимо моих кучевого вида волос и достойной бороды. Кивала на меня одобрительно и пожилая мать его, коя наблюдала не хуже сокола за тем, чтобы внуки ее, старостины детишки, набили животы свои в соответствии с её, бабушкиными, убеждениями. Под конец детишки, испросив, как положено, разрешения, повываливались из-за стола, как пышно испеченные праздничные колобки. Уж не знаю, из-за обедов ли одних, или по причине общей изобильной и благожелательной атмосферы, в старостином доме настроение царило умильное и немного ленивое. Мне это сильно понравилось, ибо по характеру я миролюбив и умилен сам, да к тому же хотелось мне спокойствием этим подготовить душу свою для предстоящей мне трудной работы.

После обеда повел меня староста во храм. Храм оный был чудо как хорош. По словам старосты, строили его известнейшие - впрочем, не мне, - мастера из рода Репьёвичей. Это кое-где было особенно заметно: в своих резьбах и росписях Репьёвичи оные любили вставлять изображения цветков репейных, но не как натуральных, а в удивительном изящном стиле. Было по ним ясно, что это репейники, но смотреть на них было куда приятнее, чем на те, что растут обычно на пыльных обочинах. (Не упуская возможностей для образования, сделал я в уме заметку: не всегда то, что кажется ненастоящим, таковым является. Ранее один выпускник Академии говорил мне подобное: "Ежели ты страдаешь недугом страха преследования, не значит сие, что никто и в самом деле не следует за тобой со зловредной целью". Но, разумеется, в случае репьёв смысл моей заметки был совершенно обратный и гораздо положительный).

Вдоль центральной стены храма был натянут разрисованный занавес, а из него выступали три резные фигуры в человеческий рост. Только одна была совсем высокая, вторая пониже, а третья росточком с ребенка дет десяти. Должен я признаться, что, несмотря на всю ту же изящную и украшательную резьбу, фигуры эти имели вид весьма устрашающий. Особенно мрачно и пугающе исполнено было лицо детской фигурки: будто это не ребенок вовсе, а порождение мира демонического. Вдоль лица висели искусно вырезанные длинные черные волосы, а на губах играла зловещая улыбка, детям свойственная разве что иногда.

Староста пояснил, что Репьёвичи, с одной стороны, вообще имели традицию придавать оракулам вид грозный, чтобы указать на их связь с миром духов и существ немирных. А с другой - утверждали они, что в детях нередко сидит демон, и следует всегда помнить об этом и беречься. Что ж, в детях самого старосты явно никаких демонов не водилось, ибо после таких обедов, что давали им, ни для одного самого завалящего демона места в их теле уже остаться не могло.

***

Затем староста завёл меня за занавес, куда прихожанам храма ходу не было, и показал, что все фигуры изнутри полые. Оракулу полагалось входить в них и вещать, для чего в фигурах тут и там были проверчены почти незаметные дырочки. Оттого, что дырочки эти располагались в разных местах, при говорении изнутри Оракула создавалось впечатление, будто голос его звучит как бы отовсюду и охватывает слушающего, а кроме того становится гораздо громче и сопровождался низкого тона присвистом (таково было мастерство Репьёвичей!). Слушающему же полагалось в момент говорения Оракула закрывать глаза. Подумал я, до чего умно это всё придумано! Даже если Оракулу вздумается городить первое, что придет на ум, слушающий, под воздействием сих деревянных ухищрений, что угодно воспримет как суровое, важное и многозначительное указание.

Так-то полагалось действовать Оракулу. Одна только виделась мне трудность: если внутри крупных фигур были для удобства вделаны лавочки, то в фигуру детскую и втиснуться-то было, неясно как. Но я подумал, что могу просто улечься на пол и сунуть в детскую фигуру только голову, и тогда вещать мне будет вполне удобно.

***

После объяснений старосты остался у меня, однако, вопрос: для чего оракульских фигур целых три, и все разного роста. А ответ оказался весьма прост. Ежели является к Оракулу мужчина, положено залезать в фигуру самую высокую. При явлении женщины - в среднюю. А коли вдруг зайдет ребенок или отрок, полагается в таком возрасте получать указание из фигурки маленькой.

Показалось мне это слишком мудрёно, а еще непонятно, как быть, если придет пара или семья. Но староста пояснил мне, что за предсказанием во храм можно заходить только по одному. В ином случае Оракулу должно молчать и только играть на специальной дудочке со звуком довольно противным. Это мне было уже ясно: дудочкин звук предоставлял достаточный намёк на то, что прихожанину следует убраться.

После исчерпывающего рассказа старосты оставалось только мне самому подготовиться по-своему, дабы приступить ко временной своей работе.

("Записки вечерние")

Оракул подменëнный. Часть дополнительная

После объяснений старосты остался у меня, однако, вопрос: для чего оракульских фигур целых три, и все разного роста.

А ответ оказался весьма прост. Ежели является к Оракулу мужчина, положено залезать в фигуру самую высокую. При явлении женщины - в среднюю. А коли вдруг зайдет ребенок или отрок, полагается в таком возрасте получать указание из фигурки маленькой.

Показалось мне это слишком мудрёно, а еще непонятно, как быть, если придет пара или семья. Но староста пояснил мне, что за предсказанием во храм можно заходить только по одному. В ином случае Оракулу должно молчать и только играть на специальной дудочке со звуком довольно противным. Это мне было уже ясно: дудочкин звук предоставлял достаточный намёк на то, что прихожанину следует убраться.

После исчерпывающего рассказа старосты оставалось только мне самому подготовиться по-своему, дабы приступить ко временной своей работе.

О Репьёвичах - искусных мастерах

Пока готовился я к оракульскому делу, узнал от старосты, что Репьëвичи - род не только строительный, но и весьма воинственный. Есть у них даже и герб, который учредил старшой из них, Репей-строитель. На гербе девиз: "Кто с репьëм к нам придёт, от репья и погибнет". Как по мне, дак гораздо угрожающе.

***

Репей-строитель. История вставная и наставительная.

Поведал мне староста, будто бы прародитель Репьëвичей, Репей-строитель, обрёл дар свой любопытным образом. Дремал он пьяненькой на обочине, под обширными листьями репьяными. И вдруг на диво большой репейник отделился от ветки своей и ударил спящего по темечку.

Тот пробудился, потер ужаленный колючицами лоб, выдрал репейник из волос своих, и тут прояснился ум его, и замерли глаза его, а пред внутренним зрением забегали, замелькали какие-то цифири и знаки и загадочные символы. Так посидел он, потом отмер и с того мгновения понял, что судьба его - строить, и что знает он, как строить. И пошёл он, и первым делом выстроил будку собачью, что давно обещал тёще своей.

И тёща, и собака были поражены и благодарны, ибо будка вышла на диво хороша, в две комнаты, каждая из которых обогревалась предобеденным и послеобеденным солнышком по очереди. А Репей затем пристроил и третью комнату, всегда прохладную.

После, останавливаясь, лишь чтобы немного поесть и попить одной только воды, Репей выстроил сарай, новую баню, овин, коровник и ягнятник, погреб в отдельном строении, пристройку к дому, где полагалось отдыхать после обеда, второй чердак и второй подпол. Жена и тёща только руками всплескивали и перебегали с места на место, чтобы не мешать работам. А детишки его бегали за ним следом и помогали, где могли. Дал Репей им инструменты попроще, а тем деткам, что были почти ещё младенцы, повырезывал игрушечные деревянные молоточки, пилы и топорики, чтобы были при обучении и эти.

Понятно, что уж после этого Репей остановиться не мог. По благословению богов посетил он иные страны, где строили гораздо искусно и по-особенному, иной раз даже и из камней резных, и поступил там в ученики. Так и стал он великим искусником-строителем от удара малого цветка-репейника по темени.

Кстати сказать, он только после этого стал Репьем себя звать. Как его изначально звали, уже никому не ведомо. Может, вообще даже Лоб, или Хмурило, или Коротей, или Линей, или Новоглас, или Ярилка, или ещё каким прозванием. Но точно не Первак или Третьяк, поскольку доподлинно известно, что сыном он был вторым.

Моё оракульство. Начало

И вот начал я готовиться к своему оракульству. Подошёл я к этому делу со всей сириозностью, ибо хотел вещать людям нечто дельное, а не сочиненное в нужную минуту в голове своей (хотя и так я умею, ещё матушка моя в своё время хваталась за уже свою голову от такого моего таланта).

Знал я лишь один способ заручиться поддержкой немирных сил, что внушают голове твоей различные предвиденья и мудрости. Меня научил тому другой Шатун, перед своею смертью. Сказал он, что обязан немирным силам не уносить их дары в могилу, но передать в достойные руки, а меня счёл достойным.

И вот по его науке отправился я вначале в лес. Там встал я на перекрестье лесных тропинок, в круг, который иногда почему-то образуют собой грибы. Завязал глаза тряпицей и громко молвил: "Отец хозяин лесной, пошли мне мудрости совиной". Как только сказал я это, лес зашумел, загудели ветви, а, как всё успокоилось, на лоб мне пало пёстрое пёрышко. Бережно сложил я его в специально сшитый мешочек, поклонился лесу и пошёл дальнейшей дорогой.

После того направился я на обширные топи, что разостлались бурой скатертью от лесного края и докуда хватало глаз. Там я такоже встал на то, что можно было счесть перекрёстком, скрыл тряпицей глаза свои и обратился: "Отец хозяин водяной, пошли мне мудрости жабьей". Болота забулькали, травы заволновались, зашуршали. А в протянутой руке моей оказалась отсохшая жабья бородавка. Её я сложил в мешочек к перу.

Третьим делом вернулся я в деревню, туда, где дома стояли погуще. Остановился на скрещении двух проулков и с закрытыми глазами произнёс: "Батюшка отец домовой, пошли мне мудрости кошачьей". Послышался будто лёгкий топот, ворчание, где-то разбилась крынка. Что-то защекотало мне нос, и снял я с лица своего длинный кошкин ус. И его сложил в мешочек.

Так собрал я потребные для оракульства три элемента, и хорошо, что не нужно было их пять, как у иных алхимиков заведено.

***

Мешочек драгоценный я повесил на шею, под рубаху. Но на том не кончена была подготовка моя, ибо ждали меня сложности куда большие. Для подготовки дальнейшей направился я снова в лес, но лишь на опушку, собрать крепких и гибких веточек. С ними возвратился я во храм и тут призадумался. Все-таки не был я Репьëвичем, а стройка мне предстояла хоть и не великая, но могущая изрядно повлиять на успех оракульства.

Репей-строитель. История вставная и наставительная

Поведал мне староста, будто бы прародитель Репьëвичей, Репей-строитель, обрёл дар свой любопытным образом.

Дремал он пьяненькой на обочине, под обширными листьями репьяными. И вдруг на диво большой репейник отделился от ветки своей и ударил спящего по темечку.

Тот пробудился, потер ужаленный колючицами лоб, выдрал репейник из волос своих, и тут прояснился ум его, и замерли глаза его, а пред внутренним зрением забегали, замелькали какие-то цифири и знаки и загадочные символы.

Так посидел он, потом отмер и с того мгновения понял, что судьба его - строить, и что знает он, как строить. И пошёл он, и первым делом выстроил будку собачью, что давно обещал тёще своей.

И тёща, и собака были поражены и благодарны, ибо будка вышла на диво хороша, в две комнаты, каждая из которых обогревалась предобеденным и послеобеденным солнышком по очереди. А Репей затем пристроил и третью комнату, всегда прохладную.

После, останавливаясь, лишь чтобы немного поесть и попить одной только воды, Репей выстроил сарай, новую баню, овин, коровник и ягнятник, погреб в отдельном строении, пристройку к дому, где полагалось отдыхать после обеда, второй чердак и второй подпол. Жена и тёща только руками всплескивали и перебегали с места на место, чтобы не мешать работам. А детишки его бегали за ним следом и помогали, где могли. Дал Репей им инструменты попроще, а тем деткам, что были почти ещё младенцы, повырезывал игрушечные деревянные молоточки, пилы и топорики, чтобы были при обучении и эти.

Понятно, что уж после этого Репей остановиться не мог. По благословению богов посетил он иные страны, где строили гораздо искусно и по-особенному, иной раз даже и из камней резных, и поступил там в ученики. Так и стал он великим искусником-строителем от удара малого цветка-репейника по темени.

Кстати сказать, он только после этого стал Репьем себя звать. Как его изначально звали, уже никому не ведомо. Может, вообще даже Лоб, или Хмурило, или Коротей, или Линей, или Новоглас, или Ярилка, или ещё каким прозванием. Но точно не Первак или Третьяк, поскольку доподлинно известно, что сыном он был вторым.

("Записки вечерние")

Разсуждение о жительстве идеальном

Один достойный мудрец, хоть и заядлый игрок в кости и подобные игры, сказал: "Даже если Репьëвичи выстроят для всех людей на свете самый удобный и подходящий для совершенного житья терем, всё равно люди не станут жить в нём. Кто-то убежит в хижину соломенную, другой удалится в землянку, иной и вовсе выберет большую дорогу и ночлег под деревьями. Пусть они и страдать будут в своих несовершенных обиталищах, ни один мудрый совет не заставит их навсегда поселиться в чудесном тереме, даже если и станут скучать по нему и жаловаться".

Согласился я с этой мыслью. Хотя сам я ныне очень скучаю по совершенному терему, пусть и не слишком жалуюсь. Пригласил бы и Чудище с головой кото-пëсьей, и Оракула сгоревшего, и лицедея, что играл светящуюся собаку, и всех, кто захотел бы со мной.

А великий сказитель Брусника развлекал бы нас дивными историями.

("Разсуждения и замечания")

О познании сущего и зверушках малых

Сево дни обедал в трактире, сидючи рядом с неким отдалённым путником. Пока наслаждались мы похлебкою, живущая при трактире кошка запрыгнула на полку и для неизвестной цели лапкою своей сбросила оттуда крышку для крынки и медную ложку, после чего принялась умывать усы, весьма собой довольная, будто свершила необходимое дело. Должно отметить, что ни крышка, ни ложка ничем не мешали кошечке ни сидеть, ни умываться.

Я усмехнулся, глядя на это, и заметил, что для меня всегда была загадкой сия кошечья привычка.

А мой сотрапезник, оторвавшись от ядения супа, произнёс: "Всё спорим мы, люди, плоская ли земля или круглая. Но ведь, будь она плоская, то кошки давно бы сбросили с её краёв все предметы в бездну непознаваемую".

Поразили меня и наблюдательность, и могучий ум сего мудреца, и как зрит он в корень сущего! Спросил я, как имя его, и ответил он - Городило.

("Разсуждения и замечания")

Моё Оракульство. Продолжение

И вот наступил вечер перед днём, когда должен был я начинать своё оракульство. Вечер этот провел я не без дела. Из тех веточек, что собрал я в лесу, за занавесом составил я три клеточки наподобие как для птиц, только побольше. Поскольку я не Репьёвич, получились мои построения довольно неказистые, но хотя бы крепкие. Это проверил я, залезши в каждую и как следует там покатавшись и побузив, уподобившись дикому животному.

На каждую клеточку я нанес магический знак, означавший тайное имя того, кто будет в ней временно обитать.

И вот явился ко мне первый помощник, и была это сова. Она со свойственной ей тихостью влетела в открытое окно и уселась на клеточку, где было начертано ее тайное имя. Поклонился я сове, и она вошла в клеточку и устроилась там.

Не успел я приветствовать сову, как вошла в открытые двери изрядных размеров жаба. Тут я поспешил, с должным извинением, закрыть совиную клеточку, поскольку сова уже плотоядно посматривала на нового моего помощника. Поклонился я жабе, и вошла она тоже в свою клеточку.

Третьей явилась кошка, раскраса трехцветного. Тут чуть не вышел некоторый Казус, поскольку ни сова кошке, ни кошка сове не понравились с первого взгляда. Обе раздули свою шерсть и перья, а сова стала страшно переступать с ноги на ногу и зловеще ухать, а кошка не уступала ей грозным рычанием.

Но я поклонился и кошке, и, повинуясь повелению домового, она с видом презрительным и нежелающим также вошла в клеточку свою и улеглась там. Так мы и устроились. Уже собирался я было прилечь на скамейке в одном из идолищ и отдохнуть до утра, как явился в храм еще один гость.

Был то погоревший Оракул, который пока еще не отправился в путь к Наставнику. Увидел он меня, клеточки и животных в них и сказал: "Что я говорил, омен ты самый настоящий! Кого натащил ты во храм?" Но, повинуясь внутреннему чувству, я не стал ничего отвечать ему и только поклонился. Решил я хранить молчание до самого завтрашнего дня, когда явятся ко мне первые, жаждущие предсказаний.

Чудо о белых лошадях

Хоть и предстоял мне назавтра трудный первый день Оракульства, я, долго повертевшись на своей лавке, спать совсем не мог. И тогда вышел я из храма и дальше, по селу, за огороду, и попал в поле.

Там я встал, любуясь на звезды, что во множестве уже были видны, и изящный тонкий месяц.

Вдруг глаз мой заметил вдали что-то белое и серебряное, и быстро оно приближалось ко мне. Подумал я было, что то туман, гонимый ветром, но, когда приблизилось, разглядел я, что скачет навстречу мне табун белых лошадей. И тихо скакали они, а копыта почти не сминали траву.

Я ждал их, и, когда совсем приблизились, они обступили меня и стали кружить, так что оказался я будто в белом вихре. Развевались гривы и хвосты чудесных лошадей, и игриво помахивали они головами.

А с разных сторон и впрямь потянулся туман, и лошади, замедлив кружение своё, стали отступать в него, как будто сами обращаясь в туман. Потом пропали и вовсе.

Тогда я вернулся на своё оракульское место во храм, лёг и спал с тех пор спокойно.

("Записки вечерние")

О великом Борисии

Узнал я, что есть на свете великий мудрец и учитель Борисий. В северных странах именуют его даже Гиперборисий. Мудрец сей познал всё о металлах и железах и золоте. Но никогда руки его не прикасались к ним: все их свойства открылись ему во всей полности лишь в зрении ума. Тем не менее, многие алхимики посещали Борисия и просили дать им знаний об этих материалах, а потом уже сами проделывали опыты и получали иной раз новые металлы, а то и философский камень.

Борисий меж тем не прерывался в своих познаниях, и так они разрослись, что написал он целый трактат "О природе материи". Трактат сей стал знаменит по всему миру, в тех его частях, где научены читать. А для тех, кто сему не научен, искусные рисовальщики переложили трактат в раскрашенные картинки, из коих тоже было всё совершенно ясно.

Я, ничтожный, пока не читал сего трактата. Но слыхал я отрывок из него, показавшийся мне превосходно мудрым:

"Если кончились твои силы и душа стоит на лезвии того, чтоб иссякнуть, поднимись и погрузись в те сферы материи, где вся перипетия состоит лишь в том, что происходит борьба хорошего с лучшим. И станешь спокоен хоть на время".

("Разсуждения и замечания")

Как началось моё оракульство

И вот стал первый день моего оракульства. Хорошо, что разбудили меня лучи солнца, потому как прихрамовый петух оказался на диво ленив или бережлив в отношении своего голоса и приветствовал новый день лишь тогда, когда обычно уже просыпаются совы.

С большим волнением начал я ждать, кто же придёт ко мне. Был я по большей части готов отвечать на разные вопросы, и были у меня для того припасены советники. Но не знал я, что буду отвечать, если спросят меня о справедливости, ненависти, мести тому, кто заслужил, и о прощении: всё же носил я лишь прикрепную бороду из лошадиных грив, а лет мне через три дни должно было исполниться всего девять-на-дцать. И не приобрёл достаточно мудрости для означенных вопросов.

Впрочем, началось всё с вопросов, напротив, нехитрых. Первый гость, для кого залез я в самого высокого идола, хотел знать, какой масти скотину и кошек завести ему, чтобы пришлись ко двору. Объяснил я, что нужно за печкой положить досточку, а на неё - пучочки шерсти разного окраса. Какие домовому хозяину не понравятся, те скинет он и разметает, а какие останутся на досточке - такой масти можно приводить скотину.

Потом ещё спрашивали: по солнцу или против солнца обходить капустные грядки, чтобы хорошо завязались; в какой день недели лучше стричь бороду; правда ли, что можно найти клад, если в полнолуние обнажённым пойти в лес с пучком ореховых веток; как вернуть благорасположение жены после того, как явился пьяный; отчего у детишек разного возраста от одних родителей разной формы носы; как отвадить ежей от того, чтобы лазали в подпол. На всё это я отвечал исправно, не тревожа даже помощников своих, из коих и сова, и кошка к тому же спали.

Но затем явилось сразу трое просителей, и весьма интересных. Я даже забыл, что положено мне мерзкой дудкой отпугивать тех, кто пришёл компанией. Были то мать и отец, уже убеленные сединами, но ещё крепкие, а с ними дивно красивая, но бледная и недвижная дочь в деревянном кресле с колёсами, подобного чему никогда я не видел. Хоть вся конструкция изрядно грохотала при движении, с делом своим возить девицу она справлялась превосходно.

Мать и отец поздоровались со мною, а девица молчала. Спросил я, в чем вопрос их, и отец начал рассказывать. До поры дочь их была девицей вполне обычной, даже и превесëлой и весьма приветливой. Посватались к ней сразу аж трое достойных и приятных собою юношей, и никак не могла выбрать она. А потом, в одну ночь, случилось с ней вот то, отчего теперь отец возит её в деревянной колымаге, а сама она недвижима и безгласна. Не отвечает она ни на один вопрос, и не видят они никакой возможности помочь ей.

Поглядел я пристально на девицу и также попытался говорить с ней, но успеха не добился. Тогда ответил я родителям, что надобно мне время подумать и пусть явятся снова завтра в то же время. После чего удалились они с изрядным грохотом и надеждою.

("Записки вечерние")

Я же пробудил сову и кошку, а жаба и так бодрствовала и плавала в купели, что я поставил ей в клеточку. Пересказал я помощникам историю девицы, сели мы все и крепко задумались. И затем молвила кошка "мяу", жаба "ква", а сова ухнула. И понял я в голове моей, что хотят они сказать, и что едины в своём мнении. И, хоть и был удивлён разгадкою, остался и доволен, что призвал таких полезных помощников.

Как продолжилось мое оракульство

В оставшееся время никаких поразительных просителей не приходило. Снова рассказал я и про капусту ("обходить по солнцу"), и что бороду советуют стричь на убывающей луне, но лично как по мне - стриги, как только станет она похожа на неприглядный веник, и что клады ищут совсем не так, но, поскольку вопрос был только про брожение голым с ореховыми прутьями, то советов о настоящем поиске клада давать не буду, ибо это уже другой вовсе вопрос. Проситель затеял было настаивать, но тут я вспомнил о противной дудке своей и дико загудел в нее, отчего проситель поспешно отозвал дальнейшие вопросы свои и удалился.

Еще спрашивали: заклинание от подгорающих блинов; к чему снится Клещ Поганый и надо ли во сне убить Клеща, чтобы наяву не явился; почему банный хозяин сам не приберется в бане после мытья, раз уж хозяин он; сколько звезд на небе и почему иногда падают; почему боги лишили человеков хвоста и удобных больших ушей и многое ещё. Старался я отвечать не наугад, а в соответствии с мудрыми трактатами, которые знал.

Пока остаток сего дня и начало следующего отвечал я на иногда одинаковые, иногда просто преглупые вопросы, начал я понимать две вещи. Первая - это что и впрямь надо напрорицать жителям сего села таким образом, чтобы сами захотели они записывать оракульские ответы, и чтобы эта мысль сама как будто пришла им в голову. Понимал я, что прямой совет подобного рода не примут они и от оракула, тем более, обмененного.

Вторая вещь была прегрустная: почувствовал я, что, хоть и приятно помогать людям и слушать волнения их, уже всего лишь на второй день оракульства начал я понимать, отчего сгорел Оракул их изначальный. Просто он мужчина обстоятельный и терпеливый, и потому сумел долго сопротивляться погоранию. А мне, недавнему отроку, кто не привык даже подолгу на одном месте сидеть, до этого погорания рукой подать.

("Записки вечерние")

Избавление девицы бездвижной

Вечером, накануне нового явления родителей с девицей недвижной и безгласной, кроме того, что продумал будущие слова свои, еще немного и подготовился. Для подготовки попросил я посланную мне в помощь жабу сходить в реку, что должно было быть ей заодно и приятно, и принести самый гладкий и округлый камушек, какой найдется на речном дне. Возвратилась жаба моя с превосходным камушком, коий было приятно даже просто держать в руке, а к тому же был он красивого серо-синего цвета с черными прожилками.

Также попросил я сову полетать над лесом и найти точное нахождение одного дома, что по подозрению моему непременно должен был там быть. Вернулась и сова с полнейшим успехом. Теперь был я вооружен к встрече с болезной девицей.

***

Когда же явились вновь родители, везущие дочь на хитроумной колымаге, на сей раз я поговорил с ними всеми по отдельности. Вначале позвал я мать и велел ей сходить в одно место, которое подробно описал я со слов совы. В месте том жила ведунья, промышлявшая приворотами, лечением травами и предсказаниями. Кто робел ходить к местному Оракулу, мужчине весьма суровому и неприветливому (обычное дело при погорании), те обращались к ведунье и получали от нее советы разного свойства.

***

Так вот, матери велел я собрать самый богатый подарок, какой она может, отнести той ведунье и попросить, чтобы трижды сказала она: "Отзываю предсказание свое". Объяснил я, что ведунья не посмеет отказать, потому что, пока не минуло тридцать новолуний и три дня со времени предсказания или заклятия, попросивший их может попросить и отменить оные. Мать, не мешкая, направилась исполнять мое указание.

Затем позвал я отца и спросил, научен ли он читать или может ли попросить кого прочесть вслух его дочери один трактат. Отец читать умел, и велел я ему поехать в город, в книжную лавку, и попросить торговца достать ему трактат "О страхе и избежании вольности", списки которого во множестве встречались даже и в небольших лавочках. Этот трактат и надлежало зачесть дочери и читать, пока она не вникнет в его смысл полностью.

***

После всего попросил я оставить меня наедине с дочерью. (Должен отметить, что весь употел, перелезая из одного идолища в другое, и только радовался, что не нужно соваться в самое малое из них). И спросил я деву:

- Правда ли, что не могла ты выбрать из трех равно достойных женихов?

И прикрыла она глаза, показывая, что да.

- Правда ли, что ты отправилась к ведунье за наставлением?

И снова прикрыла она глаза.

- Правда ли, что ведунья сказала тебе, что, какой бы выбор ты ни сделала, отныне другие выборы станут закрыты для тебя, а значит, умрет часть твоей жизни, и таково свойство любого выбора?

Тут девица даже смогла и кивнуть, глядя на меня уже не так равнодушно, как ранее.

- И в ответ на это сочла ты, что, раз от выбора умирает часть жизни твоей, а значит, и часть молодости и красоты, то лучше не делать выбора ни одного и сохранять полную неподвижность?

Девица кивнула вновь. И еще сказал я:

- Сидеть в деревянном кресле и не делать движений - тоже было выбором твоим. Но погляди на себя: ты все так же молода и красива, только чрезмерно бледна. А пока не совершала ты других выборов, тут-то как раз жизнь твоя убегала быстрее, чем если бы ты в это время совершала выборы и деяния.

На этом месте речи моей девица раскрыла глаза и подалась вперед, а безвольные прежде руки ее сжали борта деревянного кресла. И сказал я последнее:

- Вот даю тебе наговоренный камушек, видишь, каков он гладок и красив - это дар для красоты твоей и гладкой жизни. Но есть на нем и черные прожилки, которые ветвятся в разные стороны - это напоминание о том, как много выборов можно сделать внутри своей жизни. Но прожилки эти не разрушают камушек, как не будут отнимать твою жизнь выборы, если они будут разумные и хорошо принятые твоим сердцем.

И на этих словах улыбнулась девушка и заговорила:

- Я готова сделать выбор и встать с этого постылого кресла, потому что сидеть в нем изрядно скучно!

И после этих слов ее кошка сказала "мяу", жаба квакнула, а сова спала, но думаю, что она была согласна со всеми. ("Записки вечерние")

Женщина, шипами терзаемая

На радостях после ухода отца с дочкой, кои теперь просто волокли за собой ненужную более деревянную колымагу, я даже поиграл немного на противной дудке, но она и в самом деле настолько противная, что добился лишь того, что слегка оглох и разбудил сову. Сова отчего-то решила, будто это кошка повинна в шуме, и начала на неё раздуваться и хлопать крыльями, кошка в ответ зарычала, испугав жабу, которая забилась под листья на дне клетки и долго отказывалась выйти. Дал я себе зарок не делать отныне столь поспешных и необдуманных выборов.

***

Сево дни, кроме тех, кто опять интересовался капустными грядками и стрижкой бороды, приходила красивая, радостная на вид женщина. Но сказала она, что терзает её будто бы сердце её (так ей думалось). Что, как только станет спокойствие и мир в уме и душе её, так вдруг в том месте, где поставлено сердце, начинается мучительная боль, и от этой боли мутится разум её, так что может она и совершить совсем неподходящие, глупые или грубые или опасные, поступки, а иногда даже приползают, будто змеи, мысли окончить жизнь свою. Попросил я у Совы на минутку зрение, чтобы взглянуть на спросительницу свою по-особому. И взглядом Совы увидел я, что внутри сердца женщины растёт клубок шипов, и, повинуясь своему какому-то распорядку, шипы эти иногда разрастаются, обвивают сердце и принимаются терзать и язвить его. И как раз сейчас, когда пришла она ко мне, шипы были в полном росте. Задумался я глубоко. Причин тому могло быть несколько, и требовалось мне вначале провести расследование. Потому дал я пока женщине корень онемень-травы (иначе - немого цветка), чтобы на время онемить боль, а сам приготовился думать и советоваться с своими помощниками. Понимал я уже заранее, что не поможет женщине ни Паутина равнодушия и забвения, ибо шипы прорвут её, ни окование сердца железом, ибо и под железной бронёй будут шипы терзать его.

***

Должен заметить ещё, что, одолжив у Совы зрение, я поначалу позабыл вернуть его, а когда стал видеть людей этим зрением, то исключительно увлёкся и даже не хватался за лоб при очередных вопросах о капустных грядках. А всё дело в том, что совиным зрением видел я как будто внутренние существа, проживающие в людях. У кого-то цвели изящной красоты цветочки, у кого-то превесело резвились белые мышки, кто-то носил внутри змея, а у одного спросителя увидал я внутри огромный ледник, подобный ледяным горам, что, по слухам, плавают в северных морях. И ледник этот управлял всей мыслью и решимостью обладателя своего. Видел я, как выслушал он мой совет благосклонно и пошёл прочь с думой последовать ему, но тут ледник внутри него подтаял и слегка повернулся, и остановился человек и стал чесать в затылке. И чесал с таким лицом, кое выражало уже несогласие с моим советом. Но переубеждать его я не стал, поскольку понял: с ледником его внутренним никто управиться не может, даже и носитель его. Тут сова вылетела из своей клеточки и принялась стучать мне по темени, требуя вернуть ей зрение её.

("Записки вечерние")

Женщина, шипами терзаемая. Как готовился я помочь ее беде

Очень крепко задумался я над бедой женщины, у коей наросли в сердце шипы. Понял я, что беду эту решить не так легко, и понадобится глубоко подумать над ней. Потому для начала решил я немного проредить, как укроп или лук, тех, кто является с вопросами о капустных грядках, стрижке бороды и восстановлении жениной любви после того, как прикатился домой пьяный.

Взял я противную дудку и, жертвуя ушами своими, принялся истово дудеть в нее, пытаясь даже извлечь подобие мелодии - "тадада-дам, тадада-дам". Откуда она взялась в голове моей, не ведаю.

Сначала селяне боялись заходить во храм, думали, наверное, что я занят какими-то своими оракульскими делами и звуком противной дудки намекаю им вовсе не приближаться. Но потом любопытство обуяло их, и начали они заглядывать в окна и двери, тогда позвал их войти. Залезши в самое большое идолище, я сделал голос свой особенно грозным и таинственным и возвестил, что сейчас сделаю преважнейшее оракульское указание, и, если не хотят подпасть под проклятие, все должны ему повиноваться. Кто набились к тому моменту в храм, а также торчали в окнах, с робостью (хотелось мне верить) замолчали и принялись слушать.

Все тем же таинственным голосом, добавив в него даже рычание, произнес я краткую речь, в которой сказал, что отныне ответы мои на одинаковые вопросы пусть записывают, а кто не научен писать, пусть просят изобразить слова мои картинами. Обратился отдельно к местному малевателю, что зарабатывал на жизнь расписыванием печей, прялок, дверей и прочего, и повелел ему внести такую услугу в предлагаемые им работы. Перечислил также вопросы, кои слышал уже не менее пяти раз, и повелел селянам собраться где-нибудь и повторить мои на них ответы, чтобы писари записали, а малеватель изобразил в картинах. Завершил тем, что призвал селян к хоть какой-то организации промеж себя, чтобы ошибки, которые мог бы допустить даже их достойнейший староста и премудрый оракул, не увели их сельские дела на кривую дорогу.

Тут поднялся было тихий, но все же внутренне назойливый, как кот, который лезет на обеденный стол, общий ропот. Мол, не в обычае это, да мы не научены, а ну как малеватель исказит слова оракульские в своих картинах, как намедни нарисовал зверю-льву на воротах один глаз вместо двоих, и всякое в том же духе. Тут отделился от общего хора возмущенный голос малевателя, который принялся спорить, что просто зверя-льва изобразил он с боковой части, а в таком положении второй глаз не виден. На это я вновь задудел в противную дудку, отчего, дошедшая уже до края своего терпения, Сова принялась страшно ухать и рваться из клетки, чтобы кинуться на меня. Все это в целом оказало на селян благотворное действие: они в страхе (хотелось мне верить) утихли, стали кланяться, а, когда вышли на улицу, услышал я, что они обсуждают, где удачнее всего назначить место собрания.

Пока успокаивал разъяренную мою Сову, думал я о том, как встречал в трактатах древнее слово "Харизма", о коей было сказано, что помогает она вести за собой души людей. Я никогда не мечтал, будто бы дан мне от богов такой дар, но, возможно, небольшое его подобие с помощью дудки и совиного гнева сейчас удалось мне явить.

Король-грибник. История вставная и наставительная

Часть начальная

В стародавнее время, которому даже нет названия, в могущественной королевской семье родился принц. Но вместе с его рождением родилась и беда: явился на свет тот принц слабым, почти безгласным, глядящим как будто всегда внутрь себя и не замечающим ничего вокруг. Вызывали к нему ведунов и лекарей, но никто не смог ему помочь. И принц так и рос - будто бледный цветок, родившийся от семени, упавшего в самую тень. Он почти не поднимал глаз, когда пытались с ним разговаривать, не мог освоить придворные обряды, боялся не только незнакомых, но даже и знакомых людей. Только любил он слушать музыку и до поры был убежден, что другие могут слышать музыку, что запомнилась ему и продолжала звучать в его голове. Но, когда спросил он у матери, слышит ли она музыку, та ответила, что нет. Так лишился принц того, что считал своей связью с миром, с которым не умел и страшился беседовать иначе.

После этого принца королева родила еще шестерых сыновей, которые только радовали родительское сердце. Были они умны, крепки телом, веселы, остроумны и разговорчивы. Но это не могло спасти дела: ведь стать королем повелевали боги только и исключительно старшему сыну.

***

Старший королевич меж тем понимал это и вовсю мучился. Хоть и не хотелось ему быть королем, а хотелось только слушать лучшие придворные оркестры и музыку в своей голове, не мог он позволить себе еще больше огорчить родителей, а также нарушить волю богов. Сходил он втайне ото всех к бродячему мудрецу, что проводил по нездоровью время в столичном городе, и дал тот мудрец королевичу наговоренную ветку и велел сломать ее об колено.

Королевич сделал это с великим трудом, ибо ветка была претолстенная, изодрал колено свое и красивый шелковый костюм, но все же сломал ее. После чего мудрец спросил:

- Понял ли ты, что нужно делать?

И принц ответил:

- Я понял.

И с тех пор так он изменил свое поведение, что даже родители перестали узнавать его. Он начал появляться на всех важных приемах и празднествах, говорил там речи такие гладкие, что казалось, будто готовил он их заранее. Он обратился к учителям и ученым трактатам и искал встречи с учеными мудрецами, и вел с ними разговоры, хотя - обратили внимание слуги - в дни таких бесед почему-то не притрагивался королевич к еде.

Нанял он также учителей для военных искусств, лошадиной езды, танцев и даже искусства изящного хождения. Придворные прачки изрядно сердились, что постоянно приходится, сдирая с рук кожу, отстирывать кровь с чулок, а иногда камзолов и даже головных уборов молодого господина, а также его платков и подушек.

Ночным обходчикам дворца иной раз казалось, будто слышат они плач со стороны королевских покоев, но отнесли это на счет дворцового привидения, коему вздумалось сменить привычки (ранее оно только прежутко хохотало).

***

И так, совершенствуя все свои умения, к дню восшествия на престол стал королевич настоящей отрадой для родителей и придворных. А когда стал править, то сделался счастлив и народ: новый король правил мудро, рачительно, справедливо и избегая жестокостей. Королевство вовсю процветало и славило своего правителя, который теперь был и словоохотлив, и остроумен, и приветлив - улыбка почти не сходила с уст его, - и заботлив в отношении как близких, так и дальних. Он танцевал, участвовал в турнирах, всегда принимал просителей, всегда был одет по последней моде, даже если она предписывала носить узкие, будто иглы, туфли, или прикреплять к волосам тысячью булавок драгоценный венец.

И только одно почти перестал он делать, ибо не оставалось на то времени: слушать музыку. А раз случайно заметил одному великому сочинителю, что избегает слушать музыку, поскольку она затем начнет звучать в голове его и отвлечет от множества придворных и государственных обязанностей, и станет он таким, как в детстве... - тут король запнулся и более речь свою не продолжал.

***

И вот, когда привыкли все наслаждаться преспокойным и радостным житьем под заботами своего короля, случилось нечто страшное и непредвиденное. Сначала короля сразила неведомая болезнь, от которой он по многу часов не мог подняться с постели, возненавидел солнечный свет и лишь с трудом исполнял самые главные обязанности, отказавшись от прочих. Многократно обращались к нему и родные, и приближенные с вопросами, что мучит его, как помочь ему вернуться к той славной и благополучной для всех жизни, что он вел. "Ты ведь так старался, чтобы достичь этого, сын мой", - говорила его мать. - "Едва ли кто-то кроме меня понимал, каких тяжких усилий стоило тебе так сильно и с таким успехом изменить себя, победив свои слабости. Одна только гордость за себя должна тебя излечить". Но не помогли и мудрые слова матери. И в один, черный для королевства день, король отрекся от престола, покинул столичный город и поселился на самой глухой окраине своего королевства, где преимущественно выращивали репу на продажу и тем кормились. Закрылся он в бедном домишке, что выбрал для жительства, затворил окна тяжелыми занавесями и - лишь по слухам, поскольку никто особенно не видал его, - целыми днями сидел в старом потертом кресле, изучал листки с таинственными закорючками и символами и тихо напевал при этом.

Король-грибник. История вставная и что было дальше

И вот бывший король закрылся и спрятался в своем уютном доме, и было ему там хорошо, но не рождалось ни сил, ни желания на хоть какие деяния. Ему было трудно даже открывать письма, которые вначале во множестве приходили к нему от родственников и придворных. Сначала эти письма молили его вернуться и снова занять свой трон, ибо без него дела в государстве пошли уже не так великолепно. Затем письма принялись упрекать его, и даже иногда в предательстве. Все более горькими и обиженными становились они. В иных письмах выражалось удивление тем, как он мог в один миг покинуть вершину, к которой шел из глубокой пропасти, и призывали они снова собрать силы, раз уж однажды король смог это сделать.

"Сломай об колено еще одну толстую палку", - с улыбкой промолвил бывший король, откладывая очередное такое письмо.

***

А потом стало ему любопытно, кто из прежних друзей, собеседников и иных приближенных мог бы принять его даже в нынешнем состоянии отшельника. Потому сначала написал он мудрецу, с которым часто вел захватывающие беседы в прежние времена. Мудрец ответил любезно, но спутал имя его и только после напоминания припомнил суть их бесед. "Прошу вас, пишите еще", - прибавил хорошо воспитанный мудрец к своему краткому посланию.

Затем бывший король написал богатому торговцу и прославленному путешественнику - в свое время он был благорасположен к ним и много чем помог. Первый спросил, когда король предполагает вернуться на трон, а второй готовился к переходу через пустыню и в хлопотах позабыл ответить.

Так король вступил в еще несколько переписок, после которых мог только грустно улыбнуться.

Когда иссякли письма с обеих сторон, он раздвинул шторы на окне, посмотрел на легкий дождик и спросил, думая вслух: "Кто же мог остаться другом моим даже и в изгнании? Увижу ли я такое существо?" Он усмехнулся и загадал шутки ради, что вот сейчас выйдет за порог и первое существо, какое увидит, и будет считать своим другом.

***

Так он и сделал, смеясь. Вышел за дверь и у самого порога увидел выросший там изрядных размеров гриб, иными именуемый "зонтом". Когда король увидел его, гриб раскрыл свою шляпку, как свойственно этой породе. Тут король расхохотался уже во весь голос. И, вместо того, чтобы сорвать и зажарить этот весьма вкусный гриб, он принес пергамент и чернила, сел на порог и подробно зарисовал зонта. "Вот и портрет моего истинного друга!" - сказал король, а затем соорудил зонту огороду, чтобы случайно не наступить на него.

***

Мальчик, которому мама читала эту сказку, широко раскрыл глаза и воскликнул: "Так что же, Игнатиус Фунгиус, что составил все лучшие справочники по грибам с точнейшими изображениями, - это был тот король?"

"Не знаю, сынок", - ответила мама. - "Это ведь просто сказка. Спи скорее".

История вставная о суровом конунге

Говорят, жил в незапамятные времена, коим и названия нет, в Ледяной стороне великий конунг, который так во всём был могуч и суров, что даже печи в своём замке разжигал драконом. Так и говорили о нём: "Ооо, на того войной не ходите, он даже печи драконом разжигает!" И ни один завоеватель в ту сторону даже не глядел и коню своему глядеть не велел.

***

Старый, но крепкий ещё конунг Айсбьорн, сильно ëжась несмотря на добротный меховой плащ, подошёл к узкому, как талая ледышка, окну своей башни и без особой цели обозрел окрестности замка. Заметим, что тем самым обозрел он сразу всё своё владение и подданство: было оно, честно сказать, невелико - полсотни дворов или около того.

Айсбьорн пребывал в скверном расположении духа: ещё до рассвета уволился и сбежал в неведомые дали его единственный слуга, а также единственный человек, кто умел разжигать капризную и, по всей видимости, проклятую строителями печь в нижней зале. Потому Айсбьорн с утра не успел ещё ни погреться, ни принять горячей пищи.

К тому же юная дочь его, вместо подобающего вышивания гобеленов, снова бродила где-то в лесистых ничейных просторах вокруг замка.

Когда вернулась она и явилась в нижний зал показаться батюшке, вид у неё был престранный: руки и лицо исцарапаны, а в пучок весьма прекрасных рыжих волос впился какой-то шип, который затруднительно было отнести хоть к одному местному растению.

- Что приключилось с тобой, дочь моя? - возопил Айсбьорн, хватаясь за меч правой рукой и за секиру - левой. Дочь свою он нежно любил и готов был мстить за неё, раз уж не смог оберечь от беды.

- Совсем-совсем ничего! - как-то слишком поспешно отвечала девушка. - Это всего лишь мой новый питомец, а он ещё слегка не обучен.

Айсбьорн только вздохнул. Дочь его росла без матери и, пожалуй, совершенно без отцовской строгости. И мягкое её сердце заставляло её собирать со всей округи любых раненых или больных или иначе попавших в беду животных, из которых отдельные относились к опасным видам вроде медведей, рысей или кабанов. Как до сих пор никто из них даже не покусился сожрать спасительницу, для всех было загадкой.

И в ту секунду, как уж собрался Айсбьорн с духом, чтобы хоть раз всерьёз отчитать девицу и призвать к осторожности, в окно нижнего зала сунулась самая страшная голова, какая может привидеться только в лихорадочном сне, но уж никак не явиться средь бела дня. Вся покрытая серебристой чешуёй, с костяным игольчатым гребнем, что уходил по шее и дальше, за пределы видимости, с ярыми огненного цвета глазами и огромной пастью, усеянной острейшими зубами в два ряда.

- Дракон... - только и смог шепнуть Айсбьорн, готовясь к немедленной смерти, а до того - к позорной потере сознания.

- Да, батюшка, - очень торопливо заговорила девушка, подхватывая отца под локоть. - Это дракон, но он совсем не опасный и очень бедный, его ранили за морями злые люди, и он едва добрался сюда, готовясь умереть, но я уже почти выходила его. Он скоро будет вполне здоров и в благодарность нам, наверное, послужит...

Вероятно, в подтверждение её слов (впрочем, неизвестно, какой их части), дракон ещё глубже засунулся в оконный проем, раскрыл пасть и выпустил струю огня прямо в жерло упрямой печи. Дрова тут же весело занялись огоньком и начали потрескивать.

***

- Вот я и говорю, почему о тех землях мало, что известно? - риторически вопросил пьянчужка Пелле, потрясая корявым пальцем перед носом своего собутыльника. - Потому что никто туда носа сунуть не смеет. Там такой король, что даже печь драконом разжигает! А светильники, наверное, молнией небесной, да потом на них тучу выжимает, чтоб затушить. Кто к такому сунется? Разве кому хочется умереть страшной и мучительной смертью...

Загадка тернового куста или как расследовал я сердечные шипы

И вот как действовал я, чтобы помочь несчастной женщине, терзаемой шипами в сердце. Сначала послал я свою помощницу, кошицу трехцветную, побегать по окрестностям и поискать мне то, о чем расскажу попозже. Поскольку кошка все время оракульства преимущественно спала, то было это только справедливо дать ей размять пестрые свои лапки.

Затем я призвал свою спросительницу посредством записки - то была женщина грамотная, - и пришла она. И стал я ее спрашивать:

- Счастлива ли ты в теперешней своей жизни?

- Вполне, и благодарна за то богам, - отвечала женщина. - У меня добрый и красивый муж, и вместе мы держим лавочку со сластями, баранками и пряниками.

- А всегда ли была ты так счастлива? Не случалось ли с тобой чего-то, что не было болезнью, но долгое время как болезнь терзало тебя?

- Да, молодость моя была омрачена такой болезнью, как тенью от крыла злой птицы, - отвечала женщина.

- А приходилось ли тебе обращаться, вольно или невольно, к кому-либо, обладающему магическим даром и умением?

Снова кивнула женщина согласно.

И попросил я спросительницу рассказать оба случая подробно.

***

Поведала она мне, что, в пору юности, была обручена с одним юношей, по кому сохло не единое девичье сердце. Она полюбила его, лишь увидев, и говорил он ей, будто бы с ним было так же. Но не гладки были их отношения, а, скорее, как ручей, текущий сквозь строй острых камней. Хотя казалось девушке, будто с ее женихом они родные души и друг другу предназначены, иногда он переставал быть ласков и даже становился груб или внезапно печален, и в эти минуты велел девушке уйти от него и забыть о свадьбе, а иногда говорил, что он недостоин ее, и потому не следует им быть вместе. И каждый раз девушка смирялась с его решением, но через время он снова звал ее, и, несмотря на доводы разума, она летела к нему, как голубь в родную голубятню.

***

Однажды в добрую минуту девушка спросила жениха, зачем он так мучает ее. И ответил он, что как будто мучает его самого что-то, живущее прямо в сердце. Как будто растет там терновый куст, и иногда цветет он своими красивыми белыми цветами, принося радость. А иногда усыхают волшебные лепестки, и остаются лишь ничем не прикрытые колючки, от которых ему невыносимо больно и тошно, и всех он ненавидит в такую минуту.

Ужаснулась девушка и, любя своего избранного больше жизни, поклялась, что, если есть средство ей спасти его, она готова все отдать ради этого.

***

Юноша посмотрел на невесту очень пристально, будто читая в душе ее. И ответил, что знает такое средство, но не станет толкать ее выполнить его, ибо принесет оно ей боль и страх.

- Но ведь после все станет хорошо меж нами? - спросила девушка?

- Конечно. Но ты сама должна принять решение, - повторил жених ее.

И когда много раз поклялась девушка, что приняла твердое решение, и оно только ее и не ложится на плечи его, жених указал ей путь в глубину леса к могущественной ведунье, которая только одна может дать исцеляющее средство.

***

- И я пошла к той ведунье, и рассказала ей, зачем явилась, а та уже как будто бы знала и усмехнулась. Она дала мне выпить какой-то дурманящий отвар, и после того не помню я, что произошло далее. А очнулась уже поздно ночью на перекрестке, откуда одна дорога вела к селенью нашему, и вернулась домой.

А наутро, радостная, отправилась я к жениху с доброй вестью, но оказался пуст и разорен дом его, будто бы кто-то похитил и жениха, и вещи его. В селении поднялась большая суматоха, говорили о внезапном набеге разбойников, но тут же отвергали эту мысль, ибо для чего разбойникам грабить только один дом и забирать его жителя. Судили о том долго, пока одна парочка, что целовалась под полной луной в ту ночь и боялась о том признаться, не рассказала следующее. Лишь пали на землю сумерки, в дом того жениха явилась какая-то женщина, вышел он к ней и обнял ее. А потом в большой спешке погрузили они множество вещей в повозку, которая и без того была полна каких-то загадочных предметов, похожих разве что на магические. И будто бы иногда женщина просто поводила рукой по воздуху, а вещи сами укладывались на места свои в повозке. А повозка та была запряжена черной, как ночь, огромной лошадью, что страшно храпела и била копытом в нетерпении. И, собравшись, сели те двое тоже в повозку и, как вихрь, унеслись. *** В этом месте рассказа несчастной женщины моя помощница-жаба приоткрыла золотистые глаза свои и квакнула мне: "Помни, что не для всех так уж страшен терновый куст!" И кивнул я, потому как уже начал кое-что понимать в сей истории.

Как далее я помогал женщине, терзаемой шипами в сердце.

Когда вспомнила все это былое, женщина горько заплакала. И без совиного зрения стало мне ясно, что в миг этот шипы в ее сердце еще подросли и зашевелили злобно и радостно своими колючками. Нарушив оракульские правила, вышел я из среднего идолища, откуда говорил с нею, и обнял женщину, стараясь подбодрить. Сказал я:

- Я попробую, милая, помочь беде твоей, чтобы навек она тебя покинула. Как и в первый раз, тебя ждет страх и даже опасность. Но я не буду просить тебя клясться и брать на свои плечи тяготы решения. Я сам уже принял его, ибо никак иначе нельзя помочь тебе, а помочь тебе должно. Иначе вся жизнь твоя будет отравлена шипами и болью и закончится раньше, чем велят боги.

После того дал я женщине еще Онемень-травы для смягчения боли и велел приходить через три дня поздно вечером, когда до полуночи останется один час. И ушла она, ободренная.

***

Но сам я не был вполне ободрен. Моя помощница, кошица трехцветная, разведала для меня, что мне было надобно. Но самого главного для избавления женщины я еще не знал, и узнать единственно своими силами не мог. И ело мою душу сомнение, могу ли вполне положиться на того, кто обещал в свое время помочь мне.

Однакоже отважиться на попытку мне следовало непременно. И отправился я через луг на самый край леса, вполне наугад, потому как не знал места, где следует просить обещанной помощи.

Встал я под большим дубом и сказал негромко:

“Обещал ты, что будешь идти повдоль моего пути, но пересекутся наши следования, когда без твоей помощи не смогу обойтись. Если обещание свое дал взаправду и не унес его пустой ветер, прошу, явись ко мне, чудище двоелицее”.

***

Ждал я и ждал, надо мною уже разгорелись Луна и Звезды и составились в рисунки, что именуют созвездиями и, говорят, даны им даже названия. Кусали меня и комары, что было куда неприятнее. И вот, когда начал я уже отчаиваться, послышался тихий шорох травы, я обернулся и увидел большую белую собаку, что выходила ко мне из леса. Хоть на сей раз и не переворачивала она свое лицо в кошачье, я сразу узнал Чудище, бывшее цепное, а теперь свободное.

- Мое обещание было гораздо крепче той на цепи, с которой ты так славно разделался, - сказало Чудище и, как обычно, я понимал слова его в своей голове.

А если бы кто вздумал подслушивать, тот услышал бы только лай и взвой, так что манеры Чудища были весьма хитрые. Конечно, удивился бы оный подслушивающий, что разговариваю я с собакою, но сие все же не так странно, как полностью понимать ее ответы. И сказал я тогда:

- Ради того, чтобы исполнил я свой долг и работу, хочу просить тебя совершить преопасное дело. - Чудище молча слушало, и продолжил я. - Не ведаю, как, но нужно мне добыть из того колдовского дома, где был посажен ты на цепь сторожить, самую полную чернокнижную книгу, какая там имеется.

- А что нужно тебе в книге той? - Спросило Чудище.

И шепнул я ему в самое ухо, чтоб уж точно никто не услышал ненароком, разве что летучие мыши, от коих ничего не скроешь.

- Хорошо, - ответило Чудище. И видел я, что очень хочется ему перевернуть лицо свое в кошачье, наверное, от изрядного волнения, но не стало оно лишний раз пугать меня этим своим умением. - Иди в то место, что в эти времена зовешь своим домом, и жди. Я вернусь до того, как пропоет первый петух. Но, если не вернусь, значит, не вернусь уж никогда, и тогда не обессудь и не считай обещание мое пустым - ибо попросил ты меня сделать трудное и опасное.

- Только не дожидайся, как соберется петь прихрамовый петух, ибо птица это ленивая и берется за дело не ранее полудня, - заметил я.

Но сердце мое больно стучало и навернулись слезы на глаза мои, только потому ответил я шуткой, ибо испугался сильно за Чудище и куда посылаю его. Хотел я было уже остановить его и вместе подумать, нельзя ли иначе добыть потребное мне, но, лишь смахнул я слезы, как Чудища уже не было передо мной.

О том, можно ли что бросать в терновый куст и что будет из этого

После встречи с Чудищем побрел я в храм, угрызаемый совестью. Но дело было сделано, и оставалось мне лишь дожидаться петухов, коих в селенье было предостаточно и пели они в положенное время.

Возвратившись, сел я у окна и взял на колени кошицу, чтобы не так тревожно было ждать. Она принялась мурлыкать, как свойственно этим животным, и тереться об меня своею головою. И так это было умиряюще и тепло, что сам я не заметил, как заснул.

Проснулся я оттого, что кошица моя страшно рычит и завывает, как зимняя буря в печной трубе. Так это было ужасающе, что подскочил я, а из-под моего локтя, что стоял на подоконнике, выпал пергамент, исписанный - сразу это я понял - заклинаниями и поясняющими знаками к ним. Я высунулся в окно в надежде увидеть Чудище и сказать, как мне радостно, что избежало оно опасностей, а уж потом поблагодарить, но лишь показалось, будто мелькнул меж домами белый хвост, а потом запел первый петух, и уж не было на улице никого.

Успокоил я кошицу, как мог, а сам стал готовиться к новому дню оракульства. Еще предстояло мне собрать все, потребное для выполнения заклинаний, а было это не вполне легкое дело.

***

Чтобы вполне подготовиться к будущему обряду, пришлось мне разбудить Сову и обратиться к ней со странною просьбою. Попросил я ее найти Сороку и договориться с ней об одном похитительном деле, кое Сорокам удается преудачно. Только еще попросил я Сову не драться с Сорокою - обычно риск такой не велик, поскольку живут они в разное время, но тут я даже не брался угадать, что могут сотворить эти птицы, у коих у каждой имеется изрядный характер.

***

Поскольку договоры с Сорокою прошли без особенных происшествий и, главное, без выдранных перьев, я оставил дело на ее попечение, а сам спокойно оракульствовал оставшиеся два дня до новой встречи с терзаемой шипами женщиной. Если, несмотря на мой наказ, кто совался опять с капустными грядками, того я попросту отпугивал противной дудкой, и потому cпрошения разбирал в основном более дельные и интересные. Нашелся, правда, один хитрец, попытавшийся заменить в вопросе о грядках капусту репою, но я строго ответствовал, что пусть научится расширять прошлые мои наставления и до других овощей, включая морковь, свеклу, картошку или что там еще он выращивает. Сказал я, что должно умному человеку завести умение мыслить распространенно, а не по каждой буковке. Подкрепил свою мудрость противной дудкой, и вышло вовсе хорошо.

***

И вот настал вечер, когда ждал я вновь свою спросительницу. Собрал я все, потребное для обряда, пригласил с собой всех трех своих помощников для магического усиления и просто для компании, ибо изрядно трепетал и опасался. Когда явилась спросительница, все вместе мы вышли из храма и окольной дорогой направились к северному лесу. Там доверились мы все кошице как проводнику, и повела она нас, и хорошо был виден в свете Луны хвост ее, имевший в окрасе рыжие пятна. Было ли то дело только лунного света, или кошица, существо все-таки довольно волшебное, усилила яркость рыжих своих пятен, но они будто сияли в лесной темноте, и было то и красиво, и полезно, чтоб не спотыкались мы о корни. Шли мы превесьма долго, но никто не жаловался, ибо дело мы затеяли важное. А жаба, к тому же, сидела на плече у меня, и жаловаться ей было особо не на что. *** И наконец привела нас кошица к поляне, коя начала уже зарастать подлеском и папоротником. Посередине ее стоял дом, когда-то красивый и стройный, но теперь уже почти сгнивший и с провалившейся крышей. Только по-прежнему светились в лунном луче на дверях охранительные знаки, и по смыслу весьма страшные - насколько мог прочесть я, не будучи полностью грамотен в тайном чародейском письме. Остановились мы, и я начал разводить небольшой костер. Над ним подвесил ковшик, в котором у меня была уже вода и все потребные травы. Когда варево закипело и приготовилось, я попросил женщину выпить его и еще попросил не бояться, и что не сделаю я ей зла. Она с доверием и надеждою повиновалась, а меня все же язвили сомнения и укоры совести, коя говорила мне: “Ты никогда не совершал подобного обряда, а взялся, и виноват будешь, если зло все-таки случится!” В этот миг жаба перебралась с плеча моего на голову, и решил я истрактовать это как знак поддержки и ободрения. Вот, что свойственно человеку: если очень хочет убедить он себя в чем-то, то начнет искать благоприятные знаки во всем, даже в залезшей на голову жабе. *** Начала засыпать женщина от моего варева, и, пока не упала наземь, я подвел ее к колючему кусту, рядом с которым села кошица, когда обозначила, что путь наш подошел к концу. Положил я женщину на траву, а сам оглядел куст. И убедился я, что, хоть и похож он на обычный терновник, таковым он вовсе не был. Обычный терновник разве что может наградить тебя колючками, впившимися в кожу, но смертельными свойствами для человека не обладает. Его синие плоды используют даже в пищу и для лечения. Но мы стояли рядом с совсем другим кустом, хоть при дневном свете его и не отличить было от тернового. В лунном свете был он как-то особенно черен, только, если приглядеться, по ветвям и шипам его вились тонкие красные прожилки. Только в одном трактате встречал я его описание и предупреждение, что используется он в самом мрачном колдовстве. В том кусте, на который глядели мы, в самой сердцевине был вырублен небольшой кружок и виднелись срезы веток. И они светились красным под лунным лучом. *** Тогда приступил я к главному. Сначала обвел и куст, и лежавшую под ним женщину, соляным кругом, густо насыпав соль так, чтобы не осталось ни одной прорехи. Исполнив соляной круг, я взял мешок, коий был полон благодаря Сороке, и принялся выкладывать из него на траву, также в виде круга, разнообразные серебряные изделия. Сорока, наверное, призвала в помощь своих товарок, потому что серебра в мешке лежало в изобилии. Были там и ложки, и украшения, и гребни, и щетки, и чарки, и пуговицы, и даже круглые стекла в серебряной проволоке, что вздевают на нос для пущего зрения (видать, далеко пришлось Сорокам летать за ними, ибо в моем селении о таких явно никто и не слыхивал). Густо уложил я серебряные вещицы кругом, так, чтобы каждая вещица с обоих концов касалась других. И в конце сотворил я огненный круг из разнообразных веточек, но добавил по всему кругу веточки можжевеловые и еловые. Затем я вошел в середину первого круга, перенес туда же своих помощников, стал рядом с женщиной и начал читать заклинания с того пергамента, что принесло мне Чудище. ***

Первое заклинание было о том, что должна душа женщины на время покинуть тело ее, но не уходить от него. Так женщина должна была стать на время мертвою. И когда закончил я читать заклинание, надо лбом женщины распустился будто бы цветок или какие-то листья, но были они едва видны, а к тому же, не было времени у меня рассматривать. Второе заклинание было о том, чтобы раскрылось тело ее в том месте, где поставлено сердце. Когда стал читать я это заклинание, увидел я, что за огненным кругом появилась темная фигура, и она меняла свою форму, и становилась то как человек, то вышиною с сосны, и фигура эта стала ходить вдоль огненного круга, то крадучись, то быстро, как ветер, и искала она прореху в огненном круге моем и тянула руки сквозь огонь, но, обжегшись, отдергивала их.

Было страшно мне и до этого, а тут и вовсе застучали зубы мои, так что с трудом читал я слова с пергамента. Все помощники в ужасе жались ко мне, а я боялся более всего за тот таинственный цветок, что чудился мне над головой женщины, ибо был уверен я, что темная фигура явилась именно за ним. Закончив второе заклинание, я увидел, что расступилась грудь женщины, и увидел сердце ее, и смог взять его. Оно билось в руках моих, но все было опутано страшными шипами, которые все повернули острия свои в сторону колючего куста. И положил я сердце в середину куста, туда, где были вырублены ветки, и сказал, повторив три раза: "Забери свое и оставь мое! Отныне мы с тобой раздельны навсегда и вовеки!" Тут увидел я, что темная фигура нашла место, где погас огненный круг, и, как струя черного тумана, вползла в середину. Однако, пока не пускал ее далее серебряный круг, и очень я надеялся, что нигде не оставил в нем малейшей дырочки. *** Меж тем шипы, что росли из сердца, поползли к своему отчему кусту и начали прирастать туда, где было вырублено. Едва дождавшись, чтоб уполз последний, я схватил сердце, поместил его на положенное место и стал читать последнее заклинание, от которого душа должна была вернуться в тело. Темная фигура меж тем бесновалась и билась вокруг, а потом вдруг начала снова расти и с высоты загибаться вниз, надеясь миновать серебряный и соляной круги. Читал я уже очень быстро и старался не сбиваться, хотя уже трясся и покрылся холодными каплями, и вот дочитал я, и тело женщины закрылось, туманный цветок закрыл лепестки свои и исчез, а женщина вздохнула.

И темная фигура, в ярости сотрясаясь, змеей скользнула на землю и исчезла во тьме. Посмотрел я на колдовской куст и увидел, что сердцевина его заросла. И снова взял зрение у Совы и заглянул в сердце женщины, которая еще спала. И увидел, что больше нет в нем шипов, и бьется оно спокойно и без боли.

О малых и великих происшествиях

Сево дни произошло два события, из которых одно можно было бы назвать совсем невеликим, но по моему свойству я таков, что все события для меня равны - и травяной рост, и возведение города.

Таково было первое событие: получил я письмо от настоящего Оракула сего селения, того, кто ушёл спасаться от погорания к своему Наставнику. Должно признать, что письмо его не оказалось лестным или похвалительным. Всё больше упирал он на то, что завёл я свои порядки неподобающие, напустил в храм зверья, а главное, уподобил капусту репе. "Не положено", - гласил он в своём письме, - "Применять одинаковые порядки относительно этих растений. Вот, скажем, капусту обходят по солнцу, а репу также, но нужно ещё трижды перешагнуть через грядку и сказать слова "тебе, злой дух, вершки, а мне корешки".

Устыдился я искренне, ибо и впрямь этого не знал, а только хотел извести сердечные шипы и втайне думал, что главное и капусту, и репу как следует обихаживать, а если, к примеру, не поливать их, то обходи хоть трижды по солнцу и четырежды против, всё равно расти не станут.

***

Так до конца пергамента и даже немного на обороте Оракул продолжал стыдить и укорять меня. В конце же прибавил, что от гнева чувствует себя даже излечившимся, оттого скоро двинется в обратный путь.

Признаюсь, что от того письма весь я наполнился весельем, как мыльный пузырь воздухом, и даже немного запрыгал прямо внутри идолища, чем смутил явившегося как раз спросителя. Хоть Оракул и изругал меня, был я очень рад, что он вылечился, а также - что мне скоро вновь дана будет свобода идти в любую из четырёх сторон. Ибо что-то безустанно подгоняет и влечёт меня, будто не достиг ещё некоей цели и, пока не коснусь той цели рукою, не смогу спокойно остановиться и зажить в даже прекраснейшем из мест.

***

Вторых событий было даже два, а то, может, и все три. Первое второе событие было такое. Явился во храм до крайности усталый, потрёпанный и покрытый царапинами человек. И сказал он: - Оракул, ответь мне, это ведь селение Расщепово дворище? - Да, - прогудел я из своего наибольшего идолища. - Искал ты его или тебе потребно другое? - Раз ты Оракул, то поймёшь, что случилось со мною проклятие или чудо, не знаю... Возвращался я с большой ярмарки в своё селение Расщепово дворище. Путь мой вёл через лес, коий хорошо мне известен. Но в этот раз лесные духи пришли в настроение резвиться и начали водить меня кругами, так что, уверенный будто бы в дороге, возвращался я всякий раз в одно и то же место, к началу пути. Его легко было узнать по сапогу, который кто-то по неведомым причинам надел на верхушку самой высокой ёлки. Наконец, духи отпустили меня, и пошёл я прямой дорогою и вернулся в Расщепово дворище. И вот тут - то ли во сне я, то ли унесли меня боги в какую-то иную жизнь, где должен я отныне заново приспосабливаться. Это Расщепово дворище - моё родное селение. Да только совсем другие люди тут, и даже коровы иные, и даже куры! Встретил только сию минуту петуха, который начал петь, а уж ведь полдень! (Тут хотел было я вставить, что это храмовый петух и по нему измерять правильность мира не стоит, но смолчал, чтобы не спутать спросителя ещё больше). А спроситель продолжал: - И явился я в свой дом, а там вместо меня с семьёй живёт красивая собой, но чужая вовсе женщина, и погнала она меня со двора метлой. Так вот, что мне делать: искать путь снять проклятие? вернуться в лес и вновь искать дорогу? остаться здесь и начинать жизнь сначала? *** Тут услышал я, как посмеиваются жаба и кошица трёхцветная (Сова спала), да и сам понял я, в чем дело. - Несчастливый путник, совсем заморочили тебя лесные духи! - заговорил я. - Есть в трёх верстах отсюда другое Расщепово дворище, и впрямь выстроенное наподобие этого. Строили их братья-Репьевичи, да те, кои были близнецы и всё делали одинаково. А владел обоими селеньями ранее богач Расщепа. Народ тут лишён богатой фантазии и назвал селенья такоже одинаково. *** Взял я тогда верёвочку, завязал на ней девять узелков сначала в одну сторону, потом перевязал их же в обратную, и дал верёвочку путнику. Для надёжности велел ему вывернуть всю одежду, вместе даже с колпаком, привязать на ногу мою верёвочку и в таком виде идти в лес. Если услышит, что опять смеются лесные духи, то начать нарочно громко плакать и стенать. И, если выполнит всё это, выйдет к своему Расщепову дворищу благополучно. Спроситель был очень счастлив, что не попал в преисподнюю или иной мир, а всего лишь заблудился, и весьма благодарил, а такоже подарил мне бывший при нём небольшой трактат, что купил на ярмарке. *** Имя тому трактату было "О храме совести". И вкратце говорилось в нём о том, что, совершив деяния, восходим мы во храм совести, где должно нам очиститься и осмыслить деяния свои. И стал я в раздумьях в частности о том, что храм этот не всегда работает так строго, и вполне возможно там торговаться и собственные сделки совершать.

Об искусстве и из чего иной раз оно рождается

Второе второе событие было таково. Желая уже отдохнуть от оракульских забот, да и потому, что не сидится мне подолгу на месте, отправился я в соседнее селение посмотреть театральную мистерию, о коей ходили среди селян разнотолки. Говорили, будто бы покажут лицедеи пьесу поучительную и острощипательную под названием “Как неразумный Тимошка с диаволом торговал и через то смеха своего лишился”.

Этот Тимошка, будто бы, был отягощен долгами и денежными, и семейными, и ради уплаты их уступил диаволу способность свою веселиться и радоваться, отчего стал несчастен и сам, и огорчились такоже друзья его и еще много печального через то вышло, так что лучше бы был он беден, но одарен смехом, чем наоборот.

Такой сюжет, конечно, взволновал меня и, пока шел я полями и перелесками, думал, что пролью, должно быть, много слез над участью нелепого этого Тимошки, а также - на кой черт диаволу понадобился смех, ибо и сам он умеет (по слухам) ужасающе и внушительно хохотать.

***

Явился я в соседнее селение с бокового проулка, где у лицедеев были поставлены подсобные балаганы, и потому случайно услышал разговор промеж, видимо, управителем сей труппы и лицедеем, кто был поставлен на главную роль Тимошки. Управитель неистово ярился и, как оказалось, не попусту, потому как Тимошка целую неделю неизвестно где гулял и не то, что не разучил роль, но даже не прочел и пиесу, и только сей час явился. Заверял он, правда, что готов и жаждет играть, и получится даже лучше, чем если бы он воспользовался текстом, но управитель тому верить не хотел, да и кто бы поверил.

- Только с отчаяния пускаю тебя на сцену! - вопил управитель. - Если бы не простудил горло Нехитр, а Синеуса не лягнула наша строптивая лошадь, то хоть их бы поставил играть!

Но Тимошка, которого на деле не знаю, как звали, прегордо воздел подбородок, оправил на теле своем театральные одежды и, не споря больше, большими шагами выдвинулся на клочок земли, где были поставлены красивые расписные декорации.

Сразу, однако, стало видно, что остальным лицедеям нелегко вести гладкую беседу с тем, кому неизвестны нужные ответы. Потому представление выглядело так, будто бы Тимошка, с которым беседовали о разных предметах, был слегка умом недостаточен и в ответ только смеялся. Благо, что, по-видимому, в тексте пиесы было много фраз, где полагалось хвалить Тимошкин смех, и в конце концов, беседа меж актерами приблизительно к этому и свелась:

- Хахахаха!

- Как хорош твой смех, Тимошка, как радостен!

- Хахахахаха!

- Только благодаря твоему смеху и живем на этом бесприютном свете…

- Хааа-хахахаха-ХАХА!

И далее в подобном духе.

Однако, после того, как подвергся (по сюжету) ограблению, даже безалаберный сей Тимошка понял, что тут смех будет неуместен и принялся, напротив, прежалостно стенать, рыдать и выть. Краем глаза посмотрел я в сторону управителя и посочувствовал ему, ибо молчаливое лицо его было во сто крат трагичнее Тимошкиных воплей, знаменующих несчастие.

***

Затем явился и диавол. Был он наряжен с такой изобретательностью, что иные детишки приняли его за взаправдашнего и ринулись прочь с испуганными криками. На голове его укреплены были огромные витые рога, на лице развевалась от ветра серебряная борода, а ногами он стоял на высоких подпорках, кои были скрыты платьем его, отчего казался высоченного росту. Кроме того, из посоха его летели огненные искры, и были они горячие - одна чуть не подпалила мою красивую прикрепную бороду!

***

Диавол, как водится, начал предлагать Тимошке различные блага в обмен на смех его. Поразило меня, что публика продолжала быть вполне благосклонной к сему, на мой взгляд, довольно бессмысленному действу. Тимошка же на диавольские посулы также только смеялся, и лишь когда диавол, явно отчаявшись и перебрав все возможные соблазнительные предложения, просто замолк, забыв даже искрить посохом, вдруг замолчал тоже, выдержал длинный промежуток и торжественно изрек:

- Да.

Тут диавол воспрял, как утопающий, что ощутил вдруг под ногами почву, и продолжил речь свою в том смысле, что “вот разные блага тебе, но ты теперь никогда не смейся”. На что Тимошка преспокойно ответил: - Хахахахаха! Публике такой поворот сюжета невероятно понравился. В свою очередь захохотали они, захлопали, а детишки запрыгали вокруг. Управитель пиесы же, превозмогши свое отчаяние, воспользовался этим моментом, с изящными жестами и в первой попавшей под руку маске, коя оказалась рыбьей головой, выбежал на сцену, стал в торжественную позу и проговорил:

- Вот так был посрамлен диавол со всеми на вид приятными, но обманными дарами его! Смейтесь, если соблазняет вас диавол, и пусть уходит он понурый и с пониманием, что даже младенец способен одолеть его, коли рассмеется.

Тут диавол претоскливо согнулся и побрел прочь, волоча за собой посох свой, а матери нарочно стали смешить младенцев, чтобы унизить его еще более. Под гримом у диавола, впрочем, угадывалось великое облегчение. Тимошка же начал кланяться на все стороны, получая поздравления, веселый свист и хлопание. А управитель обошел зрителей со шляпою, куда народ щедро накидал монет. *** Мне такоже представление чрезвычайно пришлось по нраву. Хоть и подозревал я, что по сюжету диавола следовало посрамить как-то сложнее, да и пиесе следовало быть подлиннее, было на душе радостно, что так веселились зрители, а управитель, наверное, после щедрых даров от публики, не стал прогонять нерадивого Тимошку со службы.

Чудо о потере одного и обретении иного

Когда вернулся я с театрального представления, все еще посмеиваясь (как будто безтолковый Тимошка и мне отсыпал своего смеха), в селении царили чувства разнородные. Над тем, что счел я скорее радостью, витало и нечто, казавшееся, пожалуй, некоторым испугом. Вскоре разрешилась загадка сия: в селение вернулся законный Оракул.

И, хоть пока не промолвил он ни слова, а только обходил храм и окружности его, селяне успели уже за него наговорить с три короба, причем, иногда воображаемые эти речи были противоположны друг другу. "Он проклянет нас всех за то, что стали записывать оракульские сказания", - трепетали одни. "Он похвалит нас, что ведем отныне ежедневные записки", - старались воспрянуть духом другие. "Он, кажись, недолечился у наставника своего", - заранее сокрушались третьи. "Ему нужно принести даров", - устремлялись к действию четвертые, особенно те, у кого хорошо уродилась капуста. (Заметил я, что в этом селении окружает капусту некий ореол славы и почитания, будто бы она была героем, одолевшим особо зловредное морское или наземное чудище, а то и обоих единовременно. Даже на минуту пожалел, что не придется здесь больше оракульствовать, иначе повелел бы селянам воздвигать торжественного вида чучела с капустной головой и по праздникам наряжать их цветами и лентами или, напротив, надевать им шлемы и рисовать рожи устрашающие... А хотя нет, не стал бы я такого, даже и ради смеха).

Пока Оракул бродил по округе с своим загадочным выражением, а селяне в небольшом отдалении повторяли весь его путь, что выглядело, будто прицепился к нему пчелиный рой, я вошел во храм и поспешно разобрал клеточки и отпустил со службы сову, жабу и кошицу трехцветную. Очень их благодарил и хотел было расцеловать, но согласилась на это только жаба, да и то с видом весьма постным. Написал также следующую записку: "Любезные селяне и Оракул ваш, а такоже приветливый Староста! Да пребудет с вами мир, мудрость и благоденствие, а я вновь устремляю в дорогу стопы свои, ибо такова моя доля". И поступил далее именно так, как сказал в записке.

***

Оставив позади славное селение, шел я и шел, слушая, как в небесной выси выводят песни свои разнообразные птички, как шумит трава, когда гладит ее ветер, как поскрипывают на разные лады кузнечики. Так шел я почти до вечера, когда встретил на пути своем селение новое, гораздо поменьше того, где я оракульствовал, но все же на вид богатое и справное.

Хотелось мне сево дни успеть дойти до одного места, куда звало меня сердце, и потому решил я только отдохнуть и подкрепить силы в харчевне, а она как раз здесь имелась. При входе в харчевню повесил я свой колпак на колышек, который, наверное, был вбит там ради других причин, но для помещения на него моего колпака вполне годился.

Хозяйка харчевни оказалась весьма приветлива, и еда у нее была предостойная, не случилось только каких-либо особых собеседников - говорили кругом о скотине, о сенокосе и таком прочем, а о слезах мышиных или подлых свойствах граблей никто не разсуждал. Но это не мог я поставить в упрек сему славному месту. Хорошо отдохнул я, поклонился с благодарностью хозяйке и продолжил свой путь.

Чтобы выйти на дальнейшую дорогу, прошел я селение насквозь и полюбовался на причудливо раскрашенные дома, на стены которых малеватель посадил разных небывалых плавучих, ходячих и крылатых существ, а с крыш таращили глаза свои искусно вырезанные зубастые змии, трехглавые птицы и морские девы, одетые в водоросли. Жители все были заняты своими делами, ребятишки затевали свойственные им игры, например, насыпать в лопуховый лист дорожную пыль и тем орудием метко поражать друг друга, собаки, вместо чтоб лаять, зевали, а за огородой паслась красивая вороная лошадь.

***

Прошел я уже два поля и перелесок, и начало уже смеркаться, и встали на небе первые звездочки, когда вдруг стало холодно голове моей и вспомнил я, что любимый свой колпак так и оставил на колышке у харчевни, заглядевшись на расписные дома. Так бы и плюнул сам на себя с досады, только делу это помочь не могло, и потому просто поворотил я назад. Казалось мне, что ушел я не так далеко, но вот кончился и перелесок, и оба поля, а деревни все не было видно. Наконец, остановился я, совсем в недоумении. Неужели сбился я с пути? - таков был главный вопрос мой к себе, а за ним мелькал и другой, помельче: неужто теперь не верну своего колпака? Стал поворачиваться вокруг себя, ища хоть какие приметы иной дороги, которая вернула бы меня к недавней деревне. И когда уже дважды вот так обернулся, вдруг увидел рядом с собой тот колышек, где повесил свой колпак, и на нем преспокойно колпак мой и висел. Не было только при нем ни трактира, ни расписных домов, ни селян, ни развеселых ребятишек, ни ленивых собак, ни вороной лошади. Только на колышке валяный мой колпак, кругом привольное поле, тихий ветер и темнеющее звездное небо надо всем этим, как необъятная тысячеглазая крыша.

Как принял я звание Мудреца-шатуна. Часть начальная

Когда я был юным отроком, впервые увидел я особого не с виду, но как будто изнутри особого человека на улице своего селения. Был он неизвестного возраста, но с премудрой на вид бородою. Она вилась округлыми кудрями и, при ином повороте головы, красиво просвечивало солнце тонкими лучами сквозь эти кудри, отчего борода становилась как бы объята сиянием.

На голове идущего был расшитый цветными шелками колпак с бубенчиком, коий обладал приятным нежным голосом и пел свою радостную песенку при каждом шаге. В руке идущий нёс посох, изрезанный незнакомыми мне тогда знаками. Он не опирался на посох, а именно нёс его, будто приберегая для целей более сложных, чем передвижение.

Когда увидел я идущего, какое-то особое чувство объяло меня, и было оно одновременно умиряющим и бередящим. Хотелось также, как сей неизвестный путник, немедленно подхватиться и двинуться в путь, не зная заранее его цели. Читал я трактат о страшном человеке, что обладал волшебной дудкой, звуками которой свёл из города малых детишек. Вот у увиденного мной путника как будто тоже была подобная дудка (впрочем, и впрямь был у него бубенчик), только ничего скверного не хотел он дудкой или бубенчиком своим учинить. В том числе никуда не звал он детей и иных неразумных, а только предлагал мысль о том, что бывает в жизни и вот такой путь, как у него.

Путник шёл спокойно по улице, а кругом шептали: смотрите, мол, явился Мудрец-шатун, надобно спросить у него полезное поучение. Но никто почему-то не решался.

Тогда я, боясь, что сейчас совсем уйдёт удивительный путник, догнал его и поклонился, но что сказать или спросить, не знал. Путник улыбнулся мне ласково и заговорил сам.

"Сегодня с самого утра было у меня настроение рассказать сказку, - начал он. - Но не случилось слушателей, пока сейчас не подошёл ты ко мне. И потому расскажу я сказку тебе, тем более, что она коротка".

И вот, какова была сказка его.

Среди болот, где царят неуверенность, сомнение и страх, ибо никто в точности не может знать, какой шаг будет безопасным, а какой утопит в трясине, по воле богов зародилось существо, похожее на обычную гадюку, только пёстрой, красивой окраски и без яда в зубах. Яд у этой змеюги спрятан был иначе. Она втайне подползала к человеку, вползала в его дом, в сумку, в шапку - куда угодно, чтобы быть поближе и затаиться. И вот тогда-то и выпускала яд: она внушала несчастному убеждение, будто бы все смеются над ним. Он начинал перебирать свои недавние деяния и уже впрямь видел, что были они преглупые и только смеха достойны. Он смотрел кругом и ясно видел - вот девушка прячет насмешливую улыбку, проходя мимо; вот мужчина скалится на него во все зубы; вот группка людей шепчется на его счёт и тихо смеётся.

И вот так змеюга та отравляла человеку не просто тело, но всю жизнь.

Однажды заползла она в карман одному сочинителю, что зарабатывал на хлеб созданием занимательных историй. Сочинитель сей как раз пошёл прогуляться в жаркий день, и на прогулке обуяло его страшное чувство, что он смешон, занятие его несерьёзно и постыдно, и люди читают его книжки лишь ради издёвки.

От таких мыслей лоб его вспотел, и сочинитель сунул руку в карман за платком. Когда же вытащил платок свой, чтобы утереться, заодно вытряхнул наружу и змеюгу. Как только пала она наземь, сочинитель сразу увидел, что идущие мимо люди совсем не обращают на него внимания, а, если смеются, то собственным мыслям или шуткам или вспомнив остроумные сюжеты его собственных книг.

Одновременно сочинитель заметил, что, чем далее уползает пестрокрасочная тварь, тем легче и яснее мысли в его голове.

"Была у меня в кармане Смиюга!" - вдруг эдак подумал он, склонный всему давать неожиданные имена и вообще острословить. И побежал скорее домой, чтобы описать, каковы опасности Смиюги и что бороться с ней можно лишь пониманием, что люди заняты собственной жизнью и редко когда тратят её на обдумывание и высмеивание жизни чужой (хотя случается и такое).

И особо подчеркнул он, что, если чудятся всеобщие насмешки, а бывает, ещё и некий голос, что произносит издёвки, нужно поискать вокруг себя Смиюгу и откинуть её подальше. *** Вот такую сказку рассказал мне путник-мудрец и направился дальше, звеня своим бубенчиком. А я согласно закивал ему вслед, ибо сам часто бывал одержим Смиюгой, особенно, когда рядом находились сверстники.

("Записки вечерние")

Как принял я звание Мудреца-шатуна. Часть конечная

После сказки той и особенно самой встречи долго ходил я туда и сюда в великом волнении. Все думал я, что вот есть гончар, что лепит посуду, есть кузнец, что изготавливает орудия разные, есть печник, есть и похитрее занятия - есть звездочет, есть король, есть переписчик книг. И каждый как будто навсегда приставлен к своему месту и идет своей, до конца века определенной дорогой. И король знает много про королей и говорит с ними, а звездочет говорит со звездами, а кузнец молотом своим говорит с железом.

А такой человек, что встретил я, идет тысячью дорог, и на один день может стать он звездочетом, потому что никто не неволит его ночью спать в своей кровати и может он до рассвета считать и складывать звезды. На один день может стать он даже королем, если своей мудростью или сказкой соберет вокруг себя народ. Если уж очень захочется ему, может стать и кузнецом, и гончаром, но все равно потом оставит занятия эти и снова пойдет от перекрестка к перекрестку, всякий раз наугад выбирая, куда свернуть.

И вот так бродит он, как легкое облако, и люди почитают его за эту свободу, за то, что он видит на своей тысяче путей то, что мало кому ведомо, и может рассказать - вот как поведал мне про Смиюгу и как сразиться с ней.

***

Вот так думал я до самого вечера, а, как пали сумерки, что-то повело меня на окраину селения, к реке. Еще издали увидел я в тумане приветливое мерцание костерка и подошел. У огня сидел недавний путник и играл приятную мелодию на небольшом инструменте, что был согнут, как лук, только тетива была не одна, а много их, и он дергал за них, и так появлялась мелодия.

Путник кивнул мне, чтобы сел я рядом, и я сел и слушал мелодию в вечернем затишье. Закончив мелодию свою, путник поворотился ко мне и сказал:

- Вижу в глазах твоих, что не усидеть тебе на месте и не сможешь стать ни гончаром, ни кузнецом, ни плотником (тут чуть не вскрикнул я оттого, что будто прочел он мои мысли, но не осмелился, ибо хотел слушать). Придет день, когда отправишься ты в путь, не выбирая дороги. И, если не хочешь стать простым бродягой, для кого дорожная жизнь тяжела и бесприютна, до того дня успей изучить науки, надобные людям. И не только о целебных травах или обиходе скотины, хотя и об этом не забывай, но и о вещах сложных и надмирных. И, если найдешь к дню начала пути путь ко многим знаниям, сможешь исполнить мечту, которую вижу в твоем сердце.

***

Вот так сказал мне мудрый путник, и понял я его, пусть и не сразу, ведь был я еще довольно мал и вполне неразумен. Трудно было искать мне первый путь, который вел ко многим знаниям. Его ради пришлось мне рано покинуть родительский дом и изнурительной работой добывать деньги на ученые трактаты и уроки у премудрых. А кое-что узнавал я, напротив, у людей и вовсе не умеющих читать или писать, но знающих. Или и вовсе наблюдать и пробовать наугад, подобно алхимику. Но когда понял я, что пришел день отправиться мне в путь, - а понял я это с первым лучом солнца, - и вышел в этот путь, то оттуда уж дело мое пошло куда легче. Ибо дал мне тогда верный совет у костра безымянный мудрец.

А звания-то никакого я не принимал, само оно прилепилось в дороге, как колючка репейная. Это я уж так, для красоты, назвал записку свою.

("Записки вечерние")

Куда ушёл я далее. Длинный рассказ, из коего можно узнать кое-что о Чудище цепном и узнать кое-что от Чудища освобождённого

Когда вновь обрёл я уже оплаканный колпак свой и надел, и стало тепло голове моей, продолжил я путь свой, несмотря даже на ночь. За годы шатунства приучился я не бояться каждого из ночных существ, а знать и обходить стороной только некоторых. В эту ночь знал хорошо я цель свою, а как дойти до неё - в этом положился я на знание внутреннее, которое само ведёт тебя, навроде прибора, которым пользуются моряки (если только он не сломан, но даже и тогда он ведёт куда-то, а значит, винить его не за что в любом случае).

Шёл я к своей цели не одну ночь и не один день, но, как настало время остановиться, внутри это стало мне совершенно ясно. И остановился я на пороге леса, и стал ждать. И когда явилась на небо частичная луна, а была она в ту ночь оранжевого цвета и сияла, как небесный цветок, явился и тот, кого я ждал.

Я к тому времени развёл костерок, чтобы отогнать ночную сырость и комаров. И в свете костерка показалась белая ушастая голова Чудища освобождённого в своём собачьем виде. Я поклонился ему и сказал:

- Спасибо, что снова пересёк ты свой путь с моим, хотя сейчас и не обязан ты помогать мне по нашему договору.

- Что ж, - отвечало Чудище (как всегда, понимал я его внутри головы своей), - почему бы и не явиться мне разок без особого дела, а лишь затем, чтобы усмирить твоё любопытство.

Тут Чудище перевернуло лицо своё в кошачье, что престранно выглядело на его собачьем туловище, но я уже начал привыкать к этому его свойству.

Ответил я:

- Не столько любопытство это, сколько потребность сделать полнее знания свои о мире.

А Чудище фыркнуло, как делают коты, имея в виду, что особенной разницы не видит. И после того повело оно рассказ свой.

***

- Наш род особый, и осталось нас мало, а может, и всегда было мало на свете. Называют нас "Бродящие в чужой шкуре", потому что можем мы, если очень нужно, оборотиться в любое существо кроме человека. А какое у нас истинное обличье, не знает никто, даже мы сами. Когда мы собираемся родиться, мать приходит в то место, где можно увидеть побольше разных тварей, населяющих землю, и выбрать главное обличье, в котором будешь ходить, когда не оборачиваешься. Когда я родился, то увидел почти одновременно кошку и собаку, и они обе так мне понравились, что я взял себе сразу два образа.

Живём мы не стаей, а разбредаемся, кто куда, но всегда знаем, где искать друг друга при надобности. Нам неизвестна цель, ради которой приспособили нас боги, но обладаем многими силами, которые люди называют "магическими" и жаждут поставить себе в услужение. Поэтому таимся мы обычно в самых глухих чащах и не хотим, кроме иных случаев, встречаться с человеком.

Я спокойно жил себе в одном лесу, что на запад отсюда, и по многу месяцев даже не чуял человека. И вот однажды уши мои, усы и нос громко заговорили со мной, сообщая, что вблизи есть человек. Затаившись в зарослях, вскоре и глазами увидел я человека, и была то молодая женщина. Она бежала сквозь лес, одежда её была изорвана ветками, лицо расцарапано и весь вид её говорил об испуге и отчаянии. Мне стало жаль её и, чтобы она не сгинула в лесу, я подсветил ей лесную тропу, которая, хоть и не скоро, выводила к большой проезжей дороге. И направил её так, чтобы смогла она убежать как можно далее от того страшного места, откуда она, по-видимому, вырвалась.

Женщина обрадовалась тропе и вышла по ней на большую дорогу. Там на время затаилась она, ожидая, пока наступит ночь, чтобы незаметно идти, никого не встречая. Но была она совсем изнурена и потому, когда увидела благородного на вид путника, что ехал верхом и в поводу вёл второго коня, она вышла из укрытия, чтобы путник её увидел.

Путник тот был молодым статным юношей, по вашему пониманию, видимо, хорошего воспитания. Потому он ужаснулся, увидев женщину в беде, и поспешил предложить ей помощь. Она согласилась, и юноша дал ей свой плащ, помог ей сесть на второго коня, и потихоньку поехали они вместе. Дорога та вела в сторону большого города и, наверное, женщине подходило такое направление.

Я только глянул им вслед и счёл своё дело законченным и что более не увижу ни женщину, ни юношу никогда. Как можешь догадаться ты, изрядно я ошибся. Но о том расскажу тебе завтра, потому что скоро станет светать, а я никогда не встречаю дневной свет вне леса, если только не принудят. *** И, сказав всё это, Чудище забралось обратно в чащобу, а я завернулся в своё дорожное одеяло и заснул.

Что далее рассказало мне Чудище двоелицее

Когда вернулась на небо луна, и была она в ту ночь бледная, прикрытая дымкой, вернулось к моему костерку и Чудище, чтобы продолжить свой рассказ. И вот, каков был он:

"Уехала та женщина благополучно в город, а меня разобрало любопытство - живёт его червь в моём характере, отчего я однажды и пострадал. И, вместо того, чтобы отправиться по своим делам, двинулся я вдоль следов той женщины, повторяя её путь в обратную сторону. Путь оказался изрядным. Видно, что-то злое гнало молодую и нежную женщину, раз преодолела она такую трудную жестокую дорогу.

Видя, а иногда просто чуя в траве, в грязи, на песке, в зарослях папоротника её следы, в конце концов я покинул лес и вышел к большой богатой усадьбе. Несмотря на поздний час, в окне горел огонь, а у коновязи был привязан взмыленный жеребец. Из дома слышались гневные и недобрые голоса, и всё то же негодное любопытство толкнуло меня подкрасться под окно, чтобы послушать разговор.

Хоть и равнодушно наше племя к людским делам, поразила меня сущность злой беседы. Тот, кто приехал на могучем жеребце, привязанном во дворе, клял и упрекал владельца дома за то, что упустил он свою дочь, коя была обещана в жены ему. Заглянул я в окно и увидал, что обманутый жених - мужчина немолодых уже лет, с чёрной, разделённой надвое и завитой бородой, с глубокой складкой промеж чёрных бровей, одетый в дорогие шелка и с богатым перстнем на правой руке. В перстне сверкал кровавым светом тёмный красный камень.

Тот, на кого устремил он свой гнев и угрозы, был уже сед и обыкновенно, по видимости, имел поведение величественное и гордое, но сейчас лицо его одела бледность, черты скривил страх, а руки его дрожали.

Склонив голову, он покорно слушал отповедь жениха, который вёл себя так, будто украли у него ценное владение, а не разбила ему сердце любимая женщина. А далее понял я, что так и считал он, как ему казалось, по праву. Ибо девушка была обещана в жены ему отцом в уплату долга в какой-то игре - неизвестно было мне её название, и речь шла не об игре в карты или кости.

И, шипя, подобно разъяренному змею и подступая всё ближе к отцу невесты, обманутый жених, а одновременно кредитор, говорил, что, если не получит обещанное, то уж без всякого сомнения сам расплатится с проигравшим лютой смертью.

Закончив речь этим страшным обещанием, гость развернулся, так что расшитый плащ хлестнул хозяина дома по лицу, и, сжимая кулаки, устремился прочь из дома, вскочил на своего жеребца и, подобно грозовому вихрю, унесся. Отец девушки же сначала упал бессильно в резное кресло и закрыл лицо руками, его била дрожь, как при лихорадке. Но затем, через силу сбросив согнувшие его плечи страх и отчаяние, он кликнул кого-то. На зов явился громадного роста слуга, лицо которого было будто летопись множества жестоких поединков. Склонившись к своему хозяину, он стал слушать указания, которые тот давал тихо, но с видом весьма решительным. И, дослушав, кивнул и также устремился прочь из комнаты. Скоро явился он во дворе и принялся седлать лошадь; а, справившись с этим весьма споро, покинул двор, и поглотила его ночь.

Хорошо я понял произошедшее. И вот тут-то оказался будто на распутье в мыслях своих. Отправился я в своё тайное укрытие в лесной глубине, чтобы как следует там поразмыслить. И уже чуял я, что на недобрую дорогу привёл меня прихотливый случай, что играет и вами, людьми, и нами, иными существами, одинаково привольно, равнодушно и без внимания к нашим потребностям".

("Записки вечерние")

Чудесное изваляние

Сево дни пошёл я побродить - недалеко, поскольку ждал я нового вечернего сказания от Чудища двоелицего. Как и Чудище, нередко ел меня червь любопытства, а тут прослышал я, что в одном селении будет восставлено на серединной площади какое-то рукотворное диво. Прикрепил я постарательнее бороду, начесав её щеткою, не забыл и колпак, и отправился.

На серединной площади собрался уже народ, и из изрядно взволнованных разговоров понял я, что боги подарили местному изготовителю валенков, а такоже колпаков, рукавиц и всего другого, что валяют из овечьей шерсти, дар изображать мирские и надмирные явления, наподобие как малевателю. Но мастер сей был уже немолод и почитал несолидным идти в ученики к малевателю. Потому решил делать картины свои всё из той же овчины. Народ скор на сочинение новых слов, и нарекли творения сего мастера Изваляниями. Хорошее слово, - счёл я: сразу и понятное, и торжественное, как и полагается достойным искусственным творениям.

А на серединной площади посмотреть и впрямь было, на что. Мастер-валятель возвысил среди домов фигуру, в учёных трактатах называемую "грандиозной". Являла она собой подобие человека в широком наряде, походившем на округлые жилища степных народов. Фигура эта воздела руки, меж которыми, прикреплённые на проволоки, будто бы летали небесные светила - Солнце, Луна, Звезды и те, существование которых утверждают учёные звездочеты: Планеты. Одна Планета была покрашена в алый цвет, вокруг другой, как юбка, развевался обширный круг, а последняя Планета была совсем маленькая и чёрная.

Вокруг головы самой фигуры, будто змеи, вились пряди волос, выкрашенные в жёлтое. Внутрь платья же можно было зайти через небольшую дверь, и там подавали чай, настои и сладкие кушанья.

"Чудесное изваляние!" - шептали вокруг. - "Сколько же овец, интересно, постригли ради него? Уж никак не меньше двух стад!"

("Записки вечерние")

Грусь и Радось

А зашедши внутрь изваляния и взяв себе также чаю и сладкий бублик, разговорился я с одним селянином. Стали мы обсуждать Светила и Планеты и немного поспорили о том, вправду ли существуют последние или это лишь Допущение со стороны звездочётов (почерпнул я такое слово в одном трактате). Сам я склонен верить, что есть в мире и Планеты, и даже ещё многое, что пока звездочётам не видно, но однажды мастер стекольщик сделает такие огромные стекла, что позволят разглядеть и самое далёкое, и самое близкое, но притом совсем малое и невидное, например, зверя-ласку, о которой считается, что её не увидишь, но увидеть её - точно к беде.

И рассказал мне беседовавший со мной, что будто бы есть земля, где светила вовсе не такие, как у нас. Дневное светило зовётся Грусь, а ночное - Радось. Грусь более всего похожа на сову, и облетает она небо на огромных крыльях. А Радось - на красную лисицу, и она обегает небо, подметая его длинным пушистым хвостом, отчего гаснут звезды. И принято в тех землях ночью танцевать и радоваться, а днём спать, закрывши окна рогожею, а в иных домах и окон-то нет по такому случаю.

Покачал я головой в сомнении, но решил про себя потом разведать про такие земли и, если есть они, посетить. Особо интересно стало мне, на что живут и кормятся те особые люди, если только танцуют и спят, хотя сама подобная жизнь показалась мне весьма приятною.

("Записки вечерние")

Как слушал я дальше рассказ Чудища и был поражён, но сдержан

Уже привычно дожидались мы с вечерними комарами нового явления Чудища двоелицего. Луны в эту ночь не было вовсе, оттого что небеса будто забросал кто-то толстыми кудрявыми тучами, и клубились они, как густой пар над колдовским варевом. Только в одном просвете упорно светила красная звёздочка, а может статься, была то одна из Планет.

Явилось Чудище, которому был я рад, как хорошему другу, и немного надеялся, что, возможно, и оно радо мне хоть в одну сотую часть. И снова повело Чудище рассказ свой.

"Разузнав такое удивительное и злокозненное дело, я засел в убежище своём, в мягком мху и брусничных стеблях, и стал думать, положено ли мне вмешаться в ход событий. Думал я так тяжко, что даже зачесал задней ногой за ухом своим, что положено собакам, да и котам, но в нашем племени считается тоном нехорошим".

(Тут у меня, внимательного слушателя, тоже зачесалось за ухом от любопытства, как же в таком случае воспитанные Чудища чешут свою голову. А за этой мыслью потянулся и вовсе крамольный вопрос - а встречаются ли у них блохи? Но вовремя замкнул я уста свои, хотя за ухом почесал, будто бы обеспокоил меня укус комара).

Чудище посмотрело на меня будто бы с пониманием, какие любопытства одолевают меня, но продолжило рассказ по порядку:

"Тогда я был молод я мягок душой, и потому не смог попросту забыть, что за безвинной девушкой охотится этакий дьявольский жених с полной поддержкою отца её. И тут вспомнил я, что наделён даром бродящего в чужой шкуре, а пока этим свойством особенно не пользовался. Долго думал я, как сподручнее будет использовать свой дар - в кого перекинуться, чтоб предупредить девицу понезаметнее. И решил применить обличье мушиное.

Что ж, и выполнил я свой план. Пришлось изрядно полетать по городку, куда удалилась сбежавшая невеста, да ещё опасаясь птиц и мухобоек. Но наконец отыскал я беглянку, и только благодаря спасшему её юноше - саму её в нынешнем обличье я бы не признал.

Поселилась девушка в двух комнатах, что сдавала в своём доме вдова седельных дел мастера. Но сняла их под видом женщины гораздо старшей. Не знаю, как, выбелила она себе волосы и убрала под вдовий чепец, а лицо, напротив, зачернила, будто обожжено оно солнцем на тяжёлых работах в поле и огороде.

По всей видимости, одна вдова без колебания сдала комнаты другой, а я, в виде мухи, дважды уже миновал их дом, пока на третий раз не увидел, что сидит в садике тот самый юноша, что увёз в город лесную беглянку.

Сел я ему на шляпу, пригляделся к пожилой женщине, с которой он беседовал, и тогда только узнал её - по очень светлым, почти белесым, глазам, а ещё по запаху фиалковой воды, который учуял на её одежде ещё в том лесу.

Для непосвященного же наблюдателя сцена сия говорила лишь о том, что почтительный сын явился проведать вдовую матушку, и они мирно беседуют.

Покинув шляпу молодого господина, я перелетел через окно в комнату, где к радости своей нашёл чернила и кусок пергамента. Тут пришлось мне изрядно потрудиться, и повезло мне, что стояли на столе не просто чернила, но разведённая китайская тушь, имеющая свойство тягучести при письме. Хватило мне всего три раза влететь в чернильницу, чтобы обмакнуть свои мушиные лапки в тушь и, ползая по пергаменту, вывести:

"ищут тебя жених и отцов слуга. берегись гнева"

Тут силы мои вовсе иссякли, а тем более, у мухи их не так много. И, как только вылетел из города, сразу оборотился в свой привычный вид и направился в убежище с вполне успокоенной совестью. Ведь что ещё мог я сделать для женщины той, оказавшейся, к тому же, не такой уж бесхитростной?"

На этом Чудище закончило очередную часть рассказа, а я почувствовал, что чешутся у меня оба уха, да ещё и изнутри, от любопытства узнать продолжение. А ещё не хуже репья терзали меня вопросы: как поставил он в мушином обличье точку? Наверное, обмакнулся в чернила и пал на пергамент, да ведь какая точность нужна для такого приземления! А ещё - каково было лицо девицы при виде этакого послания...

("Записки вечерние")

О превратностях искусственных

Сево дни опять даровали мне боги наслаждаться искусством. Отправился я в одно селение, куда привезли творение знаменитого малевателя, именуемое "Пень древа чудотворного". Говорили, что явится даже и сам малеватель, дабы принять положенные почести.

Когда добрался я до селения, попал в удачный момент, когда устроитель сей Демонстрации (почерпнул я это красивое слово в ученом трактате) как раз излагал легенду, кою малеватель воплотил в своей картине. В далёкие времена, коим нет и названия, юные тогда ещё боги, играючи, уронили с небес на землю плод с божественного древа. Пав, плод разбился, и отскочило от него семечко, и упало оно в мягкую землю, и стало расти.

Выросло из семечка могучее древо, дарившее просителям чудеса, а иной раз, будто бы, особо отличившимся дозволяло слазить на короткое время на небо (оттого мы теперь и знаем, что на небе своя жизнь, вовсе отличная от земной).

Но и без лазания было то древо весьма полезно и спасительно: оно исцеляло страждущих, утешало скорбящих, давало разум лишенным его и отнимало лишний у тех, кто испытывал от ума лишь горе - бывает ведь и такое на свете. Иной раз одаряло оно и предсказаниями, но добиться этого было непросто: нужно было найти на стволе особое место, трижды стукнуть в него и затем слушать ответ на свой вопрос. Никто точно не знал, где то место расположено, и оттого в дни, когда собиралось особенно много алчущих древесного совета, то дерева почти не видно было от наползших на него людей, из которых одни стучали, а другие слушали. Вторые нередко упрекали первых, что своими стуками не дают они расслышать как следует ответ от дерева, обзывали их (первых) негодными дятлами и ещё всяко, так что случались порой изрядные свары и взаимные побои.

Древо на то лишь усмехалось по-своему да роняло усохшие ветви на головы особо расшумевшимся.

Но однажды случилась беда. Предшествовала ей другая беда - тяжёлая засуха, и многие ходили ко древу и просили хорошего ливня, иначе погибнут посевы. И вняло дерево, и своими верхними ветвями, что доставали до неба, как следует хлестнуло Дождевого бога, что пренебрегал так долго своими обязанностями. И Дождевой бог, послушавшись, наслал чёрные грозовые тучи, низверг могучий ливень, а с ним гром и молнии.

Но ведь известно, что молния ищет, что повыше, чтобы ударить в него, а больше ничего не интересует это небесное явление. Вот и ударила молния в чудесное дерево, да так, что перерубила его почти у самого основания. Дождевой бог кинулся было, чтобы уловить роковую молнию, но не успел и ступил ногой своей уже лишь на пень, рядом с которым лежал поверженный могучий ствол.

Однако и пень чудесного дерева сохранил способность помогать людям! Ведь ещё теперь на нём помещался божественный след, а значит, волшебные свойства его даже усилились. И теперь страждущие и просители влезали на пень, становились внутрь следа и говорили свои потребности. (Подумал я, что и тут, наверное, не обошлось без свар и попыток спихнуть одних страждущих со следа, дабы влезть туда другим страждущим, но затем упрекнул себя в зловредности и мысли те отмёл).

Такова и была сущность прославленной картины: изображала она тот самый пень со следом бога-дождевика.

Зарисовал я великую картину в миниатюрном представлении в свою книжечку, чтобы сохранить память об этом образе и, позже, глядя на скромную копию, вспоминать эту многомысленную и, не хуже молнии, проникающую в сердцевину души легенду.

Долго любовался я картиной, как вдруг почувствовал, что рядом стал кто-то. Обернулся я и увидел нахмуренного и сериозного человека, который вперился в картину как будто даже с недовольством. - Вы не находите картину сию достойной её достославного образца? - почтительно поинтересовался я у незнакомца. - Причина моего недовольства не в этом, - ответил тот, и вдруг разглядел я, что нахмурен он от печали, а не недовольства. - Понимаете ли, я есть автор этой картины... - Тут я всплеснул руками в восхищении, но говорящий остановил меня. - Да, автор я, но тщился изобразить не пень чудотворного дерева, а Волшебную гору, на коей покоится грозная туча, знак беды, а след символизирует наступающую на народы опасность. Когда только закончил картину свою, счëл, что не вовсе удалась мне Волшебная гора и для вящей выразительности следовало бы добавить скалистых уступов или, может быть, камнепад. А возможно, опасный водопад, и чтобы на нём боролись два давних врага. Но каждый другой, кто видел её, немедленно узнавал на ней пень! Первых пятерых пытался я переубедить, но затем бросил бесплодные споры и согласился, что рисовал именно пень, тем более, что людям радостно было пень этот созерцать и говорили они, что давно следовало пень тот чудотворный изобразить. Потому и смотрю на картину свою с неудовольствием, ибо раздумываю, чего не хватает в ней, чтобы в следующий раз подходяще изобразить Волшебную гору и всё другое, что хотел. *** С такими словами малеватель достал особое стеклышко, окружённое проволокой и снабжённое ручкой для держания, и принялся сквозь стеклышко изучать своё творение. Я отошёл, чтобы не мешать ему творчески мыслить, а сам задумался о превратностях искусственных и трудной доле творца. Что же до картины - счёл я, что очень мне повезло. Ведь теперь мог я, по настроению, видеть в ней иногда волшебный пень, а иногда - Волшебную гору. И представлять, как те, борющиеся на водопаде, потом помирятся и займутся чем-то более дельным, хоть даже и посадкой репы.

("Записки вечерние", "Разсуждения и замечания")

Мысль о повторном человека рождении

Сево дни бродил я, бродил по полям, без цели вовсе, не ходил смотреть ни творения, ни мистерии, ни как люди живут. Просто раздумывал. И раздумывал я о том, что иногда человеку вдруг прийдет пора родиться повторно. Жил он себе и жил, родившись раз уже у своей матери, и казалось бы, хватило и материнских страданий, чтобы дать смысл жизни его. А потом начинает он сам мучиться, чувствуя, что будто бы рождается сам из себя в новый раз, и никто, ни сам он не знает, что это за рождающийся, какой будет он и для чего.

И чувствует он себя так, будто раньше смотрел на мир уверенно, сквозь привычные надежные стекла. А тут вдруг будто бы истерлись они, а то и вовсе осыпались. И больно смотреть ему на мир, и не узнает он ни его, ни себя самого. Иногда даже страшно касаться до привычного прежде мира. И остается только ждать, когда повторно он родится, и похоже это на то, как вылезает из икры головастик, или из цветка семечко, или мотылек выбирается из своего куколя.

Страшное это время, особенно если застрял на полпути. Хотя, если не застрял, может, еще страшнее. А бывает, что и вовсе никуда человеку не хочется рождаться, но тесен уже цветок для своего семечка. И, даже если родится благополучно, все равно страшно, ибо не сможет уже никогда смотреть на мир сквозь прежние стекла.

Слышал я, что будто бы есть цех мастеров-стекольщиков, умеющих создавать на такое время временные стекла, с которыми легче повторно рождаться. И стекла эти сами рассыпаются, когда готов человек увидеть заново свет. Только мало таких мастеров и трудно найти их. Я бы нашел себе, если б знал, ибо кажется мне, что пришло мне время для повторного рождения, пусть и молод я весьма.

("Разсуждения и замечания")

О Щитах железных и Опасной осаде

Жил на свете рыцарь, у коего была одна задача, но гораздо сложная. Отрядили его защищать город от двух чудовищ, повадившихся осаждать город сей чуть не с самого его основания. И никто не знал, почему пришла затея им осаждать.

Одно чудище было вовсе чёрное, как если бы кто нарисовал его угольком из оттопленной печи. А другое было ярко-желтое, как огонь, когда печь только растапливают. Оба были огромные, как туман, и такие же тихие и везде проникающие. Потому была трудна задача рыцаря.

Он велел выковать себе два огромных щита, каждый трижды более его самого. Натренировался держать их, каждый одной рукою. И на каждом вывел отпугивающие знаки алой краской.

Когда являлись чудовища, не мог сдержать их ни забор, ни ров - не обойтись было без рыцаря с его щитами. Он вставал на пути у чудовищ и с страшным лязгом сдвигал щиты, преграждая путь алчущим войти. И лишь только упорством держался на месте под тяжким натиском чудовищ.

Чудовища скребли когтями об щиты - один только этот душеотвратный звук способен заставить любого бежать в ужасе. Жёлтое чудовище плясало дикий танец, отчего в глазах начинали также плясать ослепляющие пятна, как если посмотреть на солнце. Чёрное чудовище грызло щиты и грозно лязгало зубами.

Но рыцарь каждый раз удерживал на щитах огромный вес чудовищ ради спокойствия города.

Одно только настрого велел он горожанам: никто не должен пытаться помогать ему. И чтобы уж точно ни один не воспротивился наказу и не принялся метаться и размахивать как попало мечом, рыцарь нанял Сон-птицу, чтобы облетала город и погружала в дрему. Пусть и тяжек был сон горожан во время битвы, и снились им даже и чудовища, каждому свои, главные враги были им меж тем не опасны.

Когда таки отступали на время надоедливые чудища, рыцарь устало опускал щиты и сам шёл на покой. Щиты у него были со вмятинами и глубокими царапинами, истерзанные чудищами. А город начинал жить своей суетливой жизнью.

А было это всё в голове у одного человека. Я это рассмотрел в подробностях, когда одолжил у Совы зрение, и многое тогда мне открылось.

("Записки вечерние")

История вставная, о Королеве и плетеном колдовстве

Сево дни ходил я на ярмарку и приобрел там книжку с историями веселыми, и страшными, и поучительными. Вот такая была одна из них.

***

Всем известно: стоит не пригласить колдуна на свадьбу, так он непременно ее испортит. А как сложно королевской чете - нужно вспомнить и переписать всех колдунов в границах королевства и каждому послать приглашение. А как их всех найти, если иные живут вовсе в чащобе и лишний раз на глаза никому не кажутся? Вот потому и вышло: не пригласили одного злонравного, но сильно знающего старичка на королевскую свадьбу, он и проклял их. Сказал: "Как пробьет двенадцать, лишится молодая королева речи".

А должно сказать, что будущая королева очень гордилась своей выучкой изящного говорения, над которой трудилась все 18 лет вместе с лучшими учителями. И, как прослышали во дворце о проклятии, поднялся страшный переполох, плач и полетели ответные проклятия, которые делу уж помочь не могли.

Но одна старушка-чародейка, которую смогли и отыскать, и пригласить, сказала: "Оставьте вы этот шум, пусть приходит ко мне королева, и я помогу, а пока пусть в праздничную ночь помолчит, все равно придется только поздравления слушать".

Так они и сделали. А наутро молодая королева отправилась к старушке. Та сидела в своей комнатушке и плела что-то спицами. Было это красивое цветное вязание. Довязав, старушка дала это вязание королеве и объяснила: "В этом вязании сплетена для тебя красивая умная речь. Пока будет оно при тебе, сможешь говорить, как раньше могла". И, как только взяла королева вязание, сразу снова смогла говорить и в любезных выражениях поблагодарила старушку и дала ей множество подарков.

Жили король и королева вполне счастливо и наконец родили первенца. Был это с первых дней первейший сорванец. Лишь только научился ползать, невозможно было за ним уследить. Был он сразу везде, и все трогал своими маленькими ручками.

В один с виду обычный день королева проснулась, хотела пожелать доброго утра мужу - и не смогла. Ни одно слово не выходило из уст ее, совсем как в ту ночь, когда проклял ее колдун. В ужасе королева бросилась к своему волшебному вязанию, но вместо него нашла только гору ниток - все распустил любопытный ее сынок.

Послали скорее за старушкой, что дала вязание. Но та только покачала головой: лишь раз для одного человека могла она сплести речь.

Тогда в слезах королева вышла на двор и оттуда в поле, держа в руках бесполезные волшебные нитки. У леса сидел старик - не старик, но некто в премудрой на вид бороде. Он спросил печальную женщину, кто обидел ее, и она палочкой на земле начертала кратко, что с ней случилось.

Незнакомец немного подумал, потом попросил у королевы нитки, смотал их в клубок и вдруг кинул его прямо в лес. Стояло начало лета, и звери как раз выводили детенышей - лисят, волчат, диких котят и других всяких.

Увидев клубок, детеныши понюхали его, а пах он приятно, шерстью, и принялись им играть, и возились до самого вечера, так что сначала размотали весь клубок, а потом запутали нитки в дикое плетовище, с тысячью узлов и петель, да еще нацепляли туда травы, шишек, веточек, паутины и всего, что можно найти в лесу.

Утомленные игрой, детеныши отправились спать, а неизвестный бородач сходил в лес и принес их плетовище.

И сказал он королеве: "Одни боги знают, что из этого получится. Мы с вами на пороге Эксперимента (узнал я это слово из одного ученого трактата). Но в одном я уверен: такое вязанье не распустит уже ни ребенок, ни взрослый!" И дал сию мотанку королеве.

Со страхом взяла она ее и вдруг заговорила - да сразу на тысяче языков! Не всегда была правильной и плавной речь ее, зато слушать ее было так интересно, что с тех пор прославилась она как великая сказительница, чем преумножила славу своего королевства.

Хотели король с королевой пригласить своего спасителя придворным мудрецом, только давно скрылся он где-то в плетовище дорог.

О превратностях зловредных

Ныне особо много встречаю я преград на своём пути. Колючие ветви кладут свои пальцы мне на руки и говорят "не иди". Вьюны вцепляются в волосы мои и шепчут "остановись, куда тебе". Ровные дороги оборачиваются болотинами и липко обнимают мои ноги, ворча "зачем тебе". Из болотин выходят огромные холодные существа и испытывающе смотрят на меня пристально своими чёрными глазами. Рои белесых мотыльков скручиваются в шары и подменяют собой Луну, отчего сбиваюсь я с пути моего. С совами я дружен, но ныне кто-то другой ухает и смеётся, внушая сомнение. Иссохшие речные русла бросают свой песок в глаза мои. По утрам встает, прежде настоящего, ложное Солнце и палит голову мою. По обочинам пути выставляются, как декорации в мистерии, обманные дома и распахивают двери свои и манят "войди". А страшней всего то, что изнутри меня говорит: "И в самом деле, остановись".

Но иду я всё равно, размахивая посохом моим, чтобы разбить видения, пою, чтобы заглушить голоса, и упрятал прикрепную бороду свою в мешок, чтобы не похитили вьюны и колючки из неё красивые волосы, подаренные лошадками. Когда кончится путь мой, не знаю, но пока иду.

О Репьевичах-строителях и их недовольстве

Сего дни на ярмарке услышал я новости о Репьевичах-строителях, знатных мастерах и написателях легендарного трактата "О семи колоннах или На чем положено воздерживаться крыше". Оказалось, что призвал их один король выстроить ему дворец, да такой, чтобы не было ему подобного ни в одном государстве. В дворце этом намеревался король разместить Ученую Академию, где заседали бы мудрецы, зведочеты и предсказатели.

Что ж, взялись Репьевичи, но запросили высокую цену за свою работу, коя, впрочем, была им вполне обещана.

Принялись они строить дворец и старались на славу, пока не принялся король морщить нос на их творения, говоря "Да где это видано, чтобы так устраивали окна и двери" и "Да разве же бывает такая резьба".

Репьевичи возражали, что нигде не видано и не бывает, потому как требовал король дворец, какому подобного никто не встречал даже на картинах малевателей. Король возражал, что мнилось ему совсем иное, чем сделали мастера. Слово за слово, и возникла свара, подобная огневищу лесному. По завершении свары той от договора, заключенного меж ними, остались одни угольки. Репьевичи, ради чести своей, достроили только особый подъемник, который заменял собой лестницу и возносил всех желающих того с самого низу до самой высокой башни. "Будет ли служить как должно подъемник ваш?" - премрачно вопросил король. "Будет, будет", - обещали Репьевичи, после чего собрали инструменты и покинули королевство.

Высится удивительный дворец среди вековых лесов, поражая всех своим невиданным видом, и все в нем хорошо. Заседают седобородые академики и творят историю земную и небесную. Но отплатили Репьевичи за оскорбление их искусства: удивительный подъемник возит вверх-вниз, как и было обещано, но только если накрепко закрыты все двери и окна во дворце. Стоит оставить лишь одну щелочку, как устраивается такое ветродутие во дворце, что подъемник принимается болтаться на своих канатах в любые стороны, но только не вверх и не вниз. И если едет кто в нем (точнее, не едет), то приходится тому кричать дурным голосом и звать кого угодно, чтоб проверили и закрыли все двери и окна, а во дворце это дело небыстрое.

"Вот так-то навредили Репьевичи!" - заключил собеседник мой, от кого услышал я эту историю.

"То-то великие мастера", - согласился я.

Об иных особых местах

В давние времена, коим нет и названия, в одной стране, размещенной на краю Земли, а если она кругла, то просто далеко отовсюду, бог Солнца, как обычно, объезжал день на своей огненной колеснице. Но, не в пример обычному, сево дни ощущал он каждую кочку и вмятину на небесном склоне, что вовсе не веселило ни его, ни земных обитателей, взиравших на мрачное Солнце снизу.

Посмотрел бог на свою колесницу - ее перед рассветом, как всегда, наладил и проверил особый мастер. Посмотрел на лошадей и увидел, что плетутся они кое-как, рысью. С трудом волочили они свои сияющие ноги, но все влеклись вперед - такие уж это честные и самоотдачливые животные. И тут подумал бог, что ведь лошадям его уже не одна тысяча лет, и могли они за столько времени устать. И, когда приблизился путь к закату, бог распряг лошадок и велел им пастись и отдыхать на звездных полях с этого дня навсегда.

Лошадки посмотрели на него с благодарностью и умчались, довольные, немедленно сменив рысь на веселый поскок. Бог Солнца же задумался, на ком он поедет теперь светить землям своим. И решать это следовало быстро, ведь дню, по летнему времени, полагалось наступить всего через несколько часов.

Тут бог Солнца вспомнил, как видел с неба повозки, запряженные не лошадьми, а собаками. И сказал он "О!" и подъял палец, что знаменовало мудрое воссияние мысли.

Спустился он к ближайшей ферме, откуда доносился звонкий собачий лай. Хозяин принял его с изумлением и долго кланялся, пока бог не пригрозил, что поклонение это приведет только к тому, что новый день не настанет. И, лишь хозяин замер, не в силах выпрямиться вовсе, но и кланяться прекратив, то есть в позе не самой удобной, бог Солнца изрек свою просьбу дать ему собак для колесницы.

Тут хозяин принялся неясно мотать руками и пояснять свои движения еще более загадочным бормотанием. Но таки удалось богу отгадать, что собаки у него есть только пастушьи. "Ну хоть пастушьих давай!" - молвил бог. Посветил он на солнечные часы, что всегда носил с собой, и ужаснулся, как мало времени осталось до положенного рассвета.

На этих словах хозяин фермы немного воспрял. "А ведь эти собаки подойдут вам, государь бог", - вдруг принялся он нахваливать своих собак. - "Они золотые, как Солнце, длинные, как солнечный денек, а уши у них продолжительные и широкие, как отрадная тень! К тому же, нет у них особого хвоста, значит, не опалят его об вашу огненную колесницу". И вывел хозяин двух собак точно таких, как описывал. Были они на вид доброжелательны и ласково улыбались.

Бог Солнца посмотрел на собак с сомнением, но подхватил их и унес в небеса. Пора уже было начинать дневное движение.

Утро выдалось вполне удачное. Собаки трусили вперед не скоро, но последовательно, а ведь это главное в течении любого дня. А как только перевалило за полдень, посетили собачек мысли и, как бывает с мыслями, делу они не помогли.

Одна собака сочла, что пройденный путь пройден неправильно, и подобает достойной собаке вернуться и начать его заново. Вторая же собака полагала, что стремиться должно только вперед, не подвергая былое сомнению. Ибо говорят мудрейшие: "Если бревно уж распилено, не запилишь ты опилки вспять". Однако вовсе вперед идти было ей скучно, и потому свернула она левее.

"Неразумные животные!" - воззвал бог Солнца к своим предводителям (из коих один был обратно-водитель или даже уводитель). - "Что за бесы обуяли вас! Мы же торопимся, еще более половины дня впереди!" И золотые собаки обернули на него свои ушастые головы, каждая со своей стороны, и ласково заулыбались, радостные, что заговорил с ними бог. Бог Солнца меж тем легонько подергал их поводки, но мысль, посетившая собак, была гораздо сильнее, чем божественное подергивание. Более бог Солнца не знал, что предпринять, и как одолеть разрозненных, а еще и мало знакомых ему собак. Так и остался он стоять в своей колеснице, ожидая, что дело как-то разрешится само.

Меж тем люди на Земле радовались, что затянулся более любых ожиданий летний денек. Устроили они пляски, надели венки и придумали еще разные развлечения. "Какое славное солнцестояние явилось нам!" - переговаривались они.

*** "А ты думал, почему в наших землях солнце то не заходит неделями, а то и вовсе не встает?" - вопросил пьянчужка Пелле, потрясая корявым пальцем перед носом своего собутыльника и не ожидая особо ответа, ибо собутыльник уже сонливо прикорнул. - "Все потому, что ездит наш бог на бестолковых своих собаках, и уж если суждено сменить их, так только через тысячу лет!" - А главное, чтобы не натолкнули эти сомнительные собаки колесницу на земную ось! - добавил я, кто слушал это повествование, ужиная в трактире.

О потере и грусти

Сево дни понял я, что утерял свой посох. Посох сей был мой верный друг так много лет, что он будто сросся с рукой моей и иногда я забывал выпустить его, даже если участвовал в беседе. Такое забытие непременно порождало казус: если говоришь с кем-то, хочешь иной раз взмаханием руки подтвердить ту или иную мысль, и в этом нет ничего пугающего или поразительного. Но если в подобный момент в руке твоей обретается посох, о коем сам ты забыл, но собеседник твой видит, как посох мелькает пред лицом его, то преобычное движение руки обращается в угрозу и приходится даже объясняться по сему поводу, откинув начальную свою мысль. А это, согласитесь, всегда обидно. Да что мысль, даже если решишь почесать нос свой, а посох забыл в руке, и то иной прохожий решит, будто намерения твои неприятные, и поспешит убраться с пути, направляя в твою сторону опасливые и осудительные взгляды. И станешь думать о причине взглядов таких до вечера, пока, пожелав смахнуть комара, не заметишь, что так и не выпустил посоха из руки.

И вот так даже не ходил, а существовал я с посохом моим, как дерево, неразлучное со своими ветвями, как вдруг, сам не знаю, как, потерял его. И целый день ходил, будто бы посох ещё в руке моей, пока не пожелал смерить им глубину встречной лужи и не хватился, что в руке-то ничего и нет.

Тут почувствовал я, будто я - и не я вовсе. И даже не сразу смог понять, кто же я ныне и как теперь понять и постичь себя. Слышал я, будто бывает так с небесными телами: теряют они по каким-то вселенским причинам свою ось, впадают оттого в растерянность и принимаются бродить по небу без цели, без направления, без смысла.

Испугался я, что начну и сам так. И от мысли этой встал на месте, не в силах двинуться далее, и задрожал. Ибо ощутил себя самым что ни на есть потерянным телом, пусть и земным.

Случился тут навстречу медведь. Не знаю, имел ли он направление или траекторию (прочёл я это слово в одном учёном трактате), но шёл он преспокойно и благостно, ушами разгоняя лесных мух и на спине своей неся остатки коры от того дерева, о которое чесался. Увидав меня (бывшего не в силах обрести траекторию даже ради бегства), медведь поначалу решил гневаться и рычать, но потом счёл меня не опасным. Он обнюхал меня своим квадратным носом и учуял печаль. Пожелав утешить меня, встал он на задние ноги, подражая виду человеческому, а передней ногой похлопал меня по плечу. Земля под нами была мягкая, и от медведевой поддержки я ушёл вглубь замшелой кочки чуть не по колено. Но вежливо обратился: "Спасибо тебе, господин медведь", желая показать, что любой дружеский жест для меня дорог и ценен.

"Вур-вур", - отвечал медведь также доброжелательно, а затем, пофыркивая, направился далее своим неведомым путём.

Я же продолжал стоять в кочке, размышляя о том, что, имея посох, быстро помог бы себе вылезти наружу, а теперь принуждён буду вертеться не хуже земляного червя. И тогда я придумал наговор на свой посох и стал читать его, и звучал он так: "Если посох мой остался на пустынной дороге, пусть прорастет он корнями, и ветвями, и листьями, а по весне - цветами, а по зиме - семенами. И сядут на него пчёлы и птицы и зверушки, и зашелестит он радостно ветвями, приветствуя их. А если оставил я посох в селении, пусть возьмёт его человек и поместит в огороду, или сам обопрется на него, или употребит на растопку печи и погреется, или присадит на него косу, или найдёт ещё какую-то цель для него".

И, сказав всё это, немного успокоился и даже, немного поборовшись с упрямой хваткой земли, вынул ноги из моховой кочки. Пусть и утерял я и посох, и свою траекторию, но, может статься, время мне искать новую - и дорогу, и опору.

Диво о Вихоре Лукавом. Часть начальная

Сево дни под вечер вошел я в одно селение с мыслью посетить трактир и, тем самым набравшись сил для сна - иные сновидения утомительнее любой дороги, - улечься в сухой стог или на сеновал. Ожидал я, что под вечер в селении установится тишина, разве что юных селян будут еще носить благоуханные крылья летней ночи, или безустанные ноги любовной лихорадицы, а то и безтолковый поток нерастраченных за день сил, не сопровождаемых разумной целью.

Однакоже и подобия сумеречной тиши я не увидел. Напротив, по трем улица селения сновали, будто муравьи, степенные мужи с видом, исполненным великой заботы. Одни будто бы раздавали приказы, другие же безо всяких споров повиновались и шли, куда велел им приказующий палец. Встревожился я: даже и в дневное время подобная суета сулит недоброе, а уж вечером при виде ее посещают мысли самые дурные.

Изловив совсем юного селянина, коий, распахнув рот и утеряв шапку, мельтешил среди взрослых явно от одного лишь любопытства, спросил я, что за хлопоты обуяли жителей и не готовится ли откуда опасность.

“Да нет, это они звезды приколачивать расставляются», - так ответствовал юный собеседник, порываясь бежать дальше, чем особо не помог. Видя изрядное смущение на моем лице, он, наконец, довольно надежно закрепился в одной точке подлунного мира и повел речь настолько подробную, насколько позволял его устремленный на все предметы сразу ум.

“Прилетает вихорь, сшибает звезды, они вон бегут, ловят-приколачивают, лестницы у них, а не всегда найдешь, тогда другое что” - выпалил мальчик единым духом и уж не мог более оставаться на месте и унесся не хуже любого вихоря, дабы продолжить шнырять под ногами и ловить на свою голову проклятья занятых и озабоченных людей.

Понял я, что посмотреть самому будет единственно правильно, и не только потому, что ничего не понял из пояснения мальчика, но и потому, что как раз из него понял я - происходит в селении что-то удивительное и небывалое.

Потому, поспешив убраться с исполненных суеты путей, я добрался до края селения и взгромоздился на огороду. В окрестных полях поднимался туман, попискивали неторопливо ночные птицы и стрекотали кузнечики, неизвестно, когда спящие. Одним словом, округу обнимал предночный летний покой. Солнце уже село, и на небе выставились первые звезды, а также взошла луна.

Сказание вставное, о пользе потерянного

Жил-был мужик, не молодой, не старый, не прямой, не горбатый, не весёлый, не грустный. Но вот какой он точно был, так это бедный. И ходил он везде и повсюду в поисках работы. А однажды узнал он, что работы много в столичном городе, что отстоял от его дома так далеко, что, пока шёл бы мужик пешком, глядишь, сменился бы князь и столицу перенёс, или ушёл бы тот город в волшебное озеро, как случается с иными городами, или явился бы алхимик, наколдовал бы людей из глиняных болванов и всю работу болванам бы этим отдали.

Одним словом, нужно было мужику поспешать.

Но лошади у него не было, только ручной кабан, а кабан - хоть зверь и шустрый, но для дальней дороги не годится.

Что делать, пошёл мужик к ведуну. Тот ведун знал изрядно, но никогда не говорил. И принимал просителей только глухой ночью, да велел являться без фонаря.

Едва ноги не поломав, пришёл мужик к ведуну (он днём дорогу запомнил и для верности семь раз туда-обратно протопал). Растворил дверь, как следует ушибся лбом о низкую притолоку, а ногой - о высокий порог. А ведун тот ещё и не пускал тех, кто забранится: так и отправлялись они назад впотьмах и там уж по дороге договаривали то, что в дверях у ведуна не успели.

Наш же мужик был человек скромный и стерпел дверное приветствие со смирением. Потому ведун принял его.

В избе было черно, только светились немного ведуновы глаза. Стал ведун чем-то в избе шуршать и постукивать. Потом вручил мужику какую-то громоздкую корявую вещь и подтолкнул, иди, мол, восвояси. Ну мужик и пошёл.

Поставил коряжину во дворе до утра. На рассвете смотрит - связал ведун из корявых суков как будто животное о четырёх ногах, накинул сверху старую овчину, а на веточку наколол кусок бумажки с какими-то письменами.

И было там сказано: "За семью морями, за семью островами стоит дом о семи окнах. Один забор у него железный, второй - медный, третий - глиняный, четвёртый - деревянный, пятый - травяной, шестой - ледяной, а седьмой - огняный. В доме том сидит мышка и грызёт семь зёрен. Как догрызет седьмое зерно, так обратится неживое в живое ровно на семь дней. Читай этот заговор семь раз над корявью, что дал я тебе, и получишь потребное".

Мужик встал поторжественнее, как лицедеи, когда на ярмарке представляют короля, и принялся читать, хоть и казалась ему сия грамота изрядной чепухой.

И вот, когда прочёл в седьмой раз, вдруг коряжина заскрипела, затрещала своими сучьями и подошла к мужику. Даже, вроде, пробовала заржать, но вышел звук, как будто заскрипела на ветру старая ива.

Не без страха, но взгромоздился мужик на коряжью свою лошадь, а она вдруг пошла так ходко, что только оставалось ему держаться покрепче. И ехали они этак шесть дней с половиною. А на исходе седьмого дня забрели в болото (видно, и в самом деле подбиралось таки волшебное озеро к столичному граду, раскинув для начала вокруг него бочаги и трясины). Мужик-то соскочил, а коряжина его завязла, и тащил он её до самого захода солнца, а как только угас последний луч, обратилась его лошадь обратно в сухие сучья и истертые верёвки.

Мог бы мужик пойти пешком, да только так устал он, скача без отдыха и еды на кривобоком своём помощнике, ободрал руки и ноги, а ещё вдруг, как тяжкий камень, навалилась на него мысль, что всё равно не стоит и гроша несчастная судьба его, вот и знак ему дан, что всего пол-дня не доехал. И без сил, а ещё более без надежды, пал он на моховую кочку и решил тут и остаться. Тем более, щебетали в ветвях над ним птички, дул тёплый ветерок и будто говорил кто-то: "Здесь тихо, всё спокойно. Ты плохо чувствуешь себя, останься у нас".

Закрыл мужик глаза, раскинул руки. И вдруг нащупал в траве что-то длинное, вроде палки, только гладкое, приятное на ощупь и нагретое солнышком.

Стало мужику любопытно. Открыл он глаза, подтянул поближе находку и увидел, что это красивый посох с резными и расписными зверями, светилами и незнакомыми буквами, все как из чёрточек. И как будто услышал он тихий голос: "Пусть возьмёт посох мой человек и обопрется на него и пойдёт легко, как сам я с ним ходил".

И одна из нарисованных звёздочек вдруг засветилась. Мужик взял посох, и так удобно он лёг в руку, что мужик встал, легко, будто и не скакал на коряжине шесть дней. Сделал шаг, другой, и тяжёлые мысли его унесло летним ветром, и они сухими листьями попадали на болотную гладь. И пошёл мужик дальше, а звёздочка светила ему. А уж что дальше было с ним, нам неведомо.

Диво о Вихоре Лукавом. Часть продолжительная

Итак, угнездился я, как мог, на скрипливой огороде и принялся ждать. Начал я уже замерзать да быть кусаемым зловредными комарами, но любопытство - могучий щит против подобных неудобств. И вот, наконец, почувствовал я, что ОНО началось. Поначалу всё кругом стихло, замолкли птицы, перестали скрежетать кузнечики. Потом задул ветер, и стал он крепчать и наполняться, и наполнялся он чем-то лихим и недобрым. Селяне меж тем расставились по всей окружности деревни, держа в руках удивительные ковши на длинных рукоятях. Глянул я на лица ближайших стоящих и в свете луны разглядел на них строгость и решимость, коей позавидовал бы иной генерал.

Небо меж тем почернело, а головы часовых с ковшами повернулись все в одну сторону. Поглядел туда и я. А замечу, что ветер уж был так силён, что приходилось мне одной рукой держать свой колпак, а другой - прикрепную свою бороду, ибо она принялась виться и бушевать, как лес в грозу.

И увидел я, что через поле несётся чёрный вихорь, и был он от земли до самого неба, и когда летел он, слышался из его внутренности будто хохот. И вот вихорь сей принялся носиться и петлять по окрестным полям, и нижняя часть его завивала травы в тугие кули, не хуже тех, что плетут иной раз из волос своих женщины. А макушка его волочилась по небу, и там, где проезжалась она, становилось темно, а наземь дождём летели звезды.

И вот тут-то пришла очередь часовых с ковшами. Ринулись они, каждый по своей, явно заранее установленной траектории (почерпнул я сие учёное слово в весьма разумном трактате) и принялись ковшами своими ловить столько звёзд, сколько успевали. А меж часовыми ходили женщины и в корзинки подбирали те звезды, что успели упасть.

Вихорь меж тем продолжал безсовестно творить свои лихие проказы, отчего иным селянам приходилось отскакивать и уворачиваться от него, а надо всем этим зрелищем, кое мог я уподобить разве что плясовому представлению, виденному однажды в большом городе на главной площади (говорили потом, что был это творческий эксперимент одного затейника, и городской правитель сильно гневался и приказал более того экспериментатора в город не пускать), так вот, над всем этим перемещением, прыжками, топтанием кроме хохота Вихоря звучно лилась изрядная брань. (Хоть была она не слишком слаженной, выразительности её позавидовали бы косцы, которые, как говорят, в иных селеньях любят за работой попеть).

Я сидел на своей огороде смирно, ибо заметил, что Вихорь в селенье не заходит - уж не знаю, то ли не хотел всерьёз напортить, то ли было ему там тесно. И вот начали утихать его игрища. Стал он тончать и понижаться, будто усыхая, терять азарт и наконец, маленьким чёрным столбиком скользнул меж дерев в ближайший лес и там сгинул.

Селяне, тяжело дыша и утирая пот, потянулись все в одно место, разглядывая содержимое своих ковшей и корзинок. Собравшись вместе, стали они ждать чего-то. А с одной из улиц меж тем шагали два удивительных человека. Вернее, один был довольно-таки обычный сам собою, но нёс он такую длинную лестницу, какой я не видал даже в больших городах, где иные мастера чинят крыши и подновляют лепные фигуры на стенах высоченных замков знати.

А вот другой человек был куда удивительнее сам по себе. Был он маленького роста, сухой и согбенный, как сучок, но держался до крайности важно и величаво. Борода его была так длинна, что за ним нёс её мальчик. Шляпа своей высотою могла помериться с ростом своего носителя. Чтобы не запнуться во тьме, светил он себе голубым кристаллом, вставленным в золотой подсвечник.

Селяне молча, но с волнением ждали, пока приблизятся эти двое. Я и сам взволновался - что немудрено было после недавней поразительной картины.

Диво о Вихоре лукавом. Часть ещё продолжительная

И вот, встречаемые полным молчанием, кое было торжественнее иной придворной музыки, двое этих удивительных людей приблизились к толпе.

- Ну что, - вопросил величавый старичок, и голос был у него таков, что ясно было, ничего хорошего он даже не ждёт, - Много ли наловили? Поболее, чем в прошлый-то раз?

Селяне, кои разумели и привыкли, что любой их улов одобрен не будет, робко стали тянуть к старичку свои ковши и корзинки, где мерцали чудесным своим светом звезды. Старичок прошёлся вдоль рядов, заглядывая в ковши и корзинки. В руке своей нёс он какой-то мудреный прибор со стрелками, крутящимися шестеренками и маятником, который мерил воздух под собою то быстрее, то медленнее, и при том приятно для уха позванивал. Наконец, обойдя всех, старичок остановился, а селяне понурились ещё более. Старичок воздел свой таинственный прибор с таким видом, что, мол, любому должно быть ясно всё только от одного взгляда на сие приспособление. А от взгляда этого должно сразу же стать и стыдно.

Помолчав значительно, старичок решил дополнить всё же вполне наглядную и ясную свою демонстрацию словами, не полагаясь даже на проблеск разума у стоявшей перед ним толпы. Дабы подчеркнуть это своё суждение, прежде, чем заговорить, он устало и нарочито смиренно вздохнул и покачал головой, являя провидческое опасение за участь человечества в целом. Мальчик, что нёс его бороду, следил за сей пантомимой с такой рьяностью, что чуть не выпустил драгоценной бороды из рук.

- На сей раз вы наловили даже менее, чем в прошлый, - начал старичок тихо, как тих воздух перед близящейся грозой. - А это значит, что опять половину звёзд унесло в иные земли. - Тут сухой, как кора, голос его окреп и зазвенел. - А это, в свою очередь, значит, что я, работая без сна и отдыха, должен опять закрыться в своей лаборатории и из только мне известных ингредиентов сваять для вас новые звезды, которые вот он, - тут старичок ткнул пальцем в мужчину с предлинной лестницей, - обязан будет, также изнемогая под бременем тяжкого труда, да ещё работая по ночам, в кратчайшее время насадить эти новые звезды на места утерянных! Ибо только тогда небосклон обретёт положенный ему вид, и путники не собьются с пути, и астрологи смогут составлять свои предсказания и трактаты! А до того он, - старичок снова ткнул в хозяина лестницы в небо, да так, что ощутимо уколол пальцем того под рёбра, - опять же будет в поте лица возвращать на место те звезды, что кое-как удалось вам наловить. Не удивлюсь, если произошло это случайно, - пробурчал старичок как бы в сторону, но разборчиво.

- Ладно, ребятушки, дело стоит, а рассветы нынче ранние, - подал голос держатель лестницы. - Вы давай лестницу держите, а вы пересыпайте в корзинку да вешайте мне её на крюк, который я буду спускать. Да что повторяться, небось, ещё с прошлого раза помните, как такую работу работать.

И мужчина начал поднимать свою лестницу, и чёрными продольными тенями скользила она на фоне небосвода, пока не встала вертикально, поддерживаемая несколькими поднаторевшими в этом деле руками.

История вставная, о зеленщике изрядно мудром

В одной зеленной лавке шёл торг хорошо и бойко, как и положено всякому дельному месту. Подошло время кислень-травы, и, не промедляя, завёл зеленщик у себя в лавке и её.

Но день выдался странный: кто ни придет - спросит: "Есть кислень-трава?" Зеленщик отвечает: "Да". "А подайте посмотреть", - отвечает покупатель. Посмотрит-посмотрит, и не купит.

Осерчал зеленщик круглый день вертеть туда-сюда кислень-траву, коей это и не полезно, взял большой пергамент и крупно вывел объявление, повесив его в окошке:

"Кислень-траву продаю, но не показываю. Ежели долго во траву зрети, то оная в ответствие в вас воззриться может".

Разсуждение о трудном в жизни

Отчего всегда так неохота мыть чайнище? Чайнище - это особый глиняный котелок, где я завариваю удивительные ободряющие листья, что подарили мне в одной отдаленной стране. Как-то в учоном трактате великого Мудреца, а такоже великого Кутилы, так что опытность его велика, прочел я, будто, пусть и построят людям Хрустальный дворец, не станут те жить в нем, ибо не для Дворца человеческая натура. Слишком, мол, усложно устроена, и подавай ей жилища на выбор.

Но моя натура весьма проста, и усложняет её, пожалуй, разве крайнее неохотствие мыть чайнище. И если бы мне предложили - нет, не жить, ибо Шатуну положено шататься, - но хотя бы приходить в такой Дворец, чтобы там мне мыли чайнище, я бы согласился.

Пока они мыли бы мое чайнище, я бы смотрел сквозь хрустальную стену, как ветер шевелит листья и облака.

А вот думал я, думал, о Хрустальном дворце, и как великий Мудрец и Кутила не раз восставал против его постройства, хотя, сдаётся мне, никто не строил даже таких планов, не то что самого Дворца. И понял я, отчего сей Мудрец и в самом деле мудрец. Ведь если даже возвести такой дворец, то летом будет в нём прежарко, ибо проницают солнечные лучи по очереди каждую стену, начав с Востока и закончив Западом. А в пасмурные дни, не говоря уж о зимних, будет, напротив, прехолодно, и придётся чуть не в каждой комнате возводить печь. А затем представил я хрустальный дворец, утыканный белеными печками, а по крыше - несчислимыми трубами, и стало мне смешно, и даже спугнул я птиц своим весельем. Впрочем, они вскоре вернулись в свой куст, ибо куст устроен куда как разумно, и жить в нём для птиц приспособлено.

Как учоный муж рассуждал о том, что хорошее, а что недоброе есть

Однажды, следуя по никем не назначенному пути своему, зашёл я в богатый город и попал прямиком на площадное собрание, не иначе чем-то особенное.

Кругом витало речение, будто возвратился из далёких стран учоный мудрец-путешественник (не шатун ли? - помыслил я) и станет сего дни читать народу свой трактат, призванный научить мужеское население добродетельному житью.

Ради такого случая явились из дальних деревень старой веры даже космоватые мужи в колпаках, скатанных из овечьей шерсти, едва отряхнувши руки от пахоты, посева репы и иных достойных занятий - а по большей части тех мужей в городе нельзя было встретить и за всю жизнь, и самое слово "город" нередко сопровождали они изрядным плевком. Вот, какова была слава того учоного и потребность народа в добродетельном житье!

Конечно же, сего пропустить я не мог. Встал я прескромно на краю площади, готовясь припасть к истине и, как всегда в подобном случае, с волнением в сердце. Передо мною высился наскоро сколоченный из сучковатых резаных брёвен помост, покрытый алым ковром. С дальнего конца его уже примостились птички, вытаскивая пучки шерсти, дабы пристроить в свои гнезда.

И вот, поднимая круг себя всё возрастающий шёпот и бормотание, поднялся на сей помост сухой старичок в чёрных одеждах. Иссохшими пальцами развернул он изрядный свиток и, подъяв шишковатый перст, начал читать:

"Хотите ли знать, добрые сограждане, каковы обстоятельства жизни в иных странах, кои я посетил, испытывая в сердце все возрастающее ужасание? А ведь государства эти славятся изяществом домов, и великолепием малеваний, и нарядностью одежд, и обилием учоности в больших школах, что зовутся университетами!”

Да-а! - воскричали иные граждане, основу которых составляли подгулявшие юнцы, явившиеся из недальнего кабачка.

“Так вот слушайте, добрые сограждане! Велико стыдение людям тем, ибо возымели латынское безсудие от худых римлян, а не от добрых витязей. И начаша к чужим жонам на блуд мысль держати и предстояти перед девами, обещающи им служить, и знамя носить их, либо цветок и перчатку с руки себе на колпак прикрепляти. И завели особые воротники и колпаки бархатные, и короткими полами межножие показывати, а на ногах носить штаны, видом подобные репе, и башмаки с носами, будто гороховые стручки. Целый день сочиняют блудные стихи, а ночью поют оные под балконами, отчего воют собачицы и становится подобие светопреставления”...

Хотел тут старец перейти, вероятно, к той части, из которой бы явствовало, как в обратном случае следует себя вести и что подобает витязям добродетельной жизни, но поднявшийся разнообразный гам сию благоспасительную часть заглушил.

Мужи из дальних деревень принялись плевать и резюмировать сию речь скупыми проклятиями, а иные вопрошали: “И пошто мне было все это слушать? Какая девка в своем разуме посмотрит на репу и горох, если они для чего-то на одежде, а не на грядке?” Другие же бессловесно повернули вспять, на отдаленную свою дорогу до дому.

Не то вовсе было в среде юнцов. С радостными возгласами приступили они к мудрецу, желая выпытать все подробности этакого житья - как да из чего пошиты те репообразные штаны, какой длины носы у башмаков, да не записал ли премудрый хоть одного диавольского стиха? “Чтоб ненароком ничего такого не сделать, дедушка”, - заверяли они наперебой.

Покачал я головой, в коей возникла мысль, что отныне изрядно переменятся обычаи в этом славном городе. Ведь недаром говорил великий мудрец, а кстати и поэт: “У каждой эпохи свои изъяны, которые прибавляются к изъянам более ранних эпох, именно это мы называем наследием человечества”.

Как учоный муж рассуждал о том, что хорошее, а что недоброе есть. Часть дополнительная

Осаждаемый несносными и невоспитанными юнцами, учоный муж, осуждавший латынскую премудрость, утерял нить своей лекции, взамен, однако, обретши немалую грозность. Понося докучливых совсем не богобоязненными словами, принялся он отпихивать тех, что слева, своим посохом, а наседающих справа - хлопать по лицам стопкой своих пергаментов, будто задался целью перебить летавших рядом же мух. Совершал он сие с таким тщанием, свойственным обычно одним лишь давшим святые обеты, что резвые недоросли слегка посторонились. Но вот беда: клочок пергамента оторвался, не вынеся столь суровой битвы, и воспарил в солнечных лучах, подобно гигантической бабочке. И, пока летел он над изумленными головами публики, успел я прочесть на нем письмена и понял, что все же записал учоный муж одно из бесовских стихосложений, переведя его с латынского.

Записал и я его в свою книжечку, только утративши начало, ибо пергамент оборвался неровно:

"[...] нца златого паки пеленою сокрышася, внезапу стене промежю нами паки вырости случися. Нощи миновати, утру ясну настати, аз ведаю - мене и тобе доля благая суждена, ибо нощь пройдет и пора ненастья минует, и солнцю взыти назначено".

О песне и словах ее

Сево дни шол я через одно селение, что было славно распевателями и сказителями. Увидел, что собрался народ, а распеватель в нарядной шапке о семи хвостах умостился на загороде и изготовился петь. Остановился и я послушать, ибо известно мне из учоных трактатов и что музыка глушит печаль, и что музыка должна высекать огонь из людских сердец, и что нет ни в какой пустыне орды, у которой не было бы песен, а такоже что подобно тому, как гимнастика способствует до известной степени развитию физических качеств, так музыка способна воздействовать на этическую природу.

И исполнил распеватель прекрасные сочинения - “О герое Шутиловиче, что уложил шутками навзничь целое войско”, “О прелюбодее и каменных сапогах” (исполнялась как будто на два голоса), “О гармонии, что ночью осеняет поля” и “О полете Шершня ночного и коварного”.

Затем все заволновались, ожидая услышать самую любимую песню свою. И заиграл распеватель. Вот исполнил уж и первый куплет, и второй, но только без слов, одним бряцанием лютни. Люди же кругом умилялись, вздыхали лирически и утирали иной раз слезу - видно, была то душевная баллада из старинных времен. Так и закончил талантливый мастер без единого слова последнее сочинение и уложил лютню в суму. “Сегодни, батюшка, оно тебе редкостно хорошо удалось!” - ободрял его собравшийся народ и кидал в шапку медные и даже серебряные монеты.

Я же стоял в недоумении. Конечно, было мне из учоных трактатов известно и то, что музыка так же мало нуждается в словах, как и скульптура, однако же было бы любопытно узнать, о чем хотя бы подразумевалось в исполненной превосходной мелодии. Обратился я к старичку, который вид имел и многоумный, и доброжелательный, с вопросом - почему лишь эта одна песня была без слов. И ответил старичок: “Да видишь ли, странник, когда-то эта песня была со словами. Сочинил ее неведомо кто во времена, коих никто и не упомнит. И тогда имелись в ней слова, и всякое на своем месте. Очень были те слова хороши. В нашем королевстве с тех пор сменилось многожды сто правителей. И всякий находил в песне что-то невместное, или зловредное, или нелепое, или вовсе опасное, и каждое такое слово велено было из песни выкидывать и на гуляньях не исполнять. Как если чистить луковицу, остается от нее все меньше и меньше, так и песня эта становилась беднее строками. Под конец - это я еще помню, как такое пели! - остались в песне только такие слова: И Сошла тьма Да и Вотще В селенье Дивно На закате Енот И в роковой горе. Тут-то распеватели и вовсе бросили вставлять в сию песню слова, потому как в народе начала она вызывать смех, да и петь было неудобно - трудновато было помнить, в какое музыкальное место какое слово положено поместить. Но всем и по сей день известно, что песня эта красивая и великолепная, а такоже очень душещипательная. Что же до смысла ее - про это тебе не скажут уже и самые старые старики. Кто на базаре торгует старинными трактатами, говорят, будто где-то есть один-единственный пергамент с этой песнью написанной, сулят за него несметные деньги, кое-кто даже ум потерял в этих поисках. Иной раз продают поддельные пергаменты, будто бы с этой песней, и всегда по тому случаю на все королевство скандал и даже до суда доходило. Однажды на березовой коре якобы эта песня нашлась, написанная потайными письменами, но приехал на коне учоный мудрец и, подумавши, объявил, что написаны там ругательства промеж соседями об покраже репы”. Такой ответ вполне удовлетворил меня. Поклонившись старичку, направился я своим никем не назначенным путем, при помощи посвиста и различных протяжных звуков повторяя ту прекрасную песню, что, даже и утратив слова, служила всем благим целям, о которых в трактатах говорится. Ведь, если даже и почистить лук, все равно луком он и остается. А еще думал о том, что иные сочинители и об покраже репы или чего иного - бывало, что и невесты! - слагали не то что балладу, а целую героическую песнь, являя миру божественный дар и милость муз.

О живых статуях

Один человек вычитал в учоном трактате, будто бы некий ваятель выпросил у божеств себе живую статую в виде женщины. "И на что этакая глупость?" - подумал он. - "Да ещё и плохо кончил сей господин, чего и следовало ожидать. Хотя что-то и есть в такой идее, какое-то будто бы зерно..." И начал тот человек помимо воли размышлять о том, каково это - если оживёт статуя, да каков будет эффект, да можно ли тут отыскать какую-либо пользу. Но также размышлял, и дозволительно ли такое, а ну как вовсе незаконно.

Мысли его достигли ушей божества, коего давно уж свергли со Священной горы богов, потому что он творил чудеса без какой-либо причины и выбирал просьбы совершенно случайно (говорят, даже были у него в небе промеж звёзд спрятаны огненные шары с числовыми письменами, мановением пальца он эти шары запускал крутиться. А как останавливались, бог смотрел на ближайший числовой шар и по нему назначал, какую просьбу о чуде исполнить, и исполнял).

Так вот, пусть и свергли его с горы, божественных сил отнять не смогли, только поумерили оные. Вот этот-то бог и услышал мысли того человека о живой статуе, назойливые, будто мухи на исходе лета.

Поскольку силы бога были поумерены, то мысли и вопрошения он слышал искажённо, как сквозь сильный ветер. Потому решил, что человек де хочет сам обращаться в статую, и, не долго думая, выполнил сию просьбу, после сразу забыв о том.

И стала взростать в человеке статуя - прямая и осанистая, по цвету бронзовитая, с глазами круглыми и злыми, как у мухи. Могла она воздевать торжественно руку и указывать перстом или всей ладонью в некие запредельные дали. Тогда весь человек принимал вид до крайности значительный и сердитый. А глаза ворочались во все стороны, так что никому было не укрыться от их недоброго взгляда.

Обладатель сей внутренней статуи поначалу оробел от новообретенного свойства, но быстро заметил, что в иных делах оно оказывает изрядную пользу. Особенно, если нужно кого пристыдить или сторговаться на базаре, а однажды даже отпугнул он свору разбойников, что подступили к нему на лесной дороге.

Научился он применять статую, когда нужно. Замрëт эдак, распрямится, забронзовеет, и ждёт, когда станет по его. А потом ничего - идёт себе, посвистывает или, к примеру, сядет суп хлебать.

Только вот репу с тех пор не полол, отправлял мановением статуйной руки домашних на это дело, ибо сам очень уж не любил.

Горемыка

А тот бог чудес беспричинных и случайных, порой и вовсе непрошенных, много еще чего сотворил, и немало тут помогло то, что после низвержения с Горы стал он тугоух.

Как-то раз жил человек, имя коего никто не помнил, но по прозвищу он был Горемыка. Домишко у него был кривобокий, и дорога к дому вела тоже какая-то слишком петлистая даже для вовсе незначимого окраинного проулка. Если бы идти по прямой, можно было б окончить тот путь в пять шагов, но ни одного поворота миновать было нельзя, ибо вдоль всей дорожки понасованы были болотные бочаги, да преглубокие. В каждом бочаге сидел болотный дух и светил огонечком, чтоб никто не провалился: обычно болотным духам только приятно, если кто угодит в их мутноводное владение, но тут даже они сочли, что будет чрезмерно мороки - каждый божий день по дюжине человек утаскивать в болотное царство.

Был у того человека и кособокий хлев, а в нем обитали вечно встрепанные куры, кто без хвоста, кто с плешью, да еще корова с обломанным рогом, да овцы, к которым отчего-то за лето цеплялось столько репьев, что руно их походило на крокодилью шкуру, и даже волк, раз обломав зубы, тех овец более не кусал. Хозяин их, конечно, стриг, но лишь ради того, чтобы вернуть овцам ненадолго овечий вид, а они, как на подбор, были зловредные и при стрижке лягались и стремились сбежать в поля.

Жили еще у Горемыки коты - один по имени Круглый Дурак (что отражало и внешность его, и внутреннее содержание), второй - Проклятый сатана, третий - Невидный (и хозяин точно даже не знал, какого тот цвета), четвертый - Погром, а пятый ходил без имени, потому что никаких слов назвать его у хозяина не было.

Еще с ними жила колченогая собака. Ей полагалось сторожить хозяйство, но никакими способностями для этого она не обладала, включая положенную для сторожбы злобность. Более всего она любила спать на солнышке и обгрызать молодые огурцы. Правда, от нее была польза: она так изрыла ямами двор, что захожие злоумышленники (случались иной раз и такие бестолковые), пытаясь проникнуть в дом, сворачивали ноги еще на подходе.

Горемыка однако же свое хозяйство отчего-то любил. Бывало, управится, всех покормит, начнет гладить, и все к нему ластятся - плешивые куры, овцы, похожие на кучи лесного сора, даже кот Невидный глазом из тьмы светит.

Гладит и приговаривает: "Послал же бог эдакое стадо, только кривой козы не хватает в компанию к вам, дурные да убогие".

Тут бог беспричинных чудес сквозь ветер, вечно свистящий в его ушах, услышал: "Кривой козы не хватает", и обрадовался - был он добрый и радовался, когда мог чью-то мечту исполнить. "Вот", - думает, - "Какая у человека потребность странная! Но помочь-то ему - дело нехитрое, вот и поможем". Сотворил чудо и, довольный, спать отправился.

Люди того бога изрядно опасались. Даже детей им пугали. "Бойся своих желаний!" - говорили. А уж только потом "Веди себя хорошо, а не то бука заберет".

И был некто

И был некто. И бродил он сквозь свист ветра в ледяной пустыне, зажимая пальцами уши. А тело его покрыто было всяким сором подорожным - и кора там была, и целые коряги, и камыши, и лопух, и ужья кожа, и лом гранитный, и старые птичьи гнезда. И вот свершилась зима, и пришла очередь лета. И стало тому неведомому жарко, и захотел он отряхнуть все куски с себя, и заворочался, и стали они опадать. А на том месте, с которого отринется глиняный шлепок или, там, грибная шляпа, там покажется что-то гладкое и белое, будто мраморный шар. Но только никому не ведомо: окажется ли в конце один только шар под старьем или в шаре том ещё что. А может статься, оно ещё даже и не определено и только суждено ему создаться.

Великая Прабабушка

Читал я немало трактатов научных и заметил, что учоные трактатчики множество страниц и свитков отдали размышлениям и научениям о Великой Праматери. Что ответственная за всех жен, и за таинства рождения, и за красоту мира и прочие чудеса.

Но узнал я сам, что во времена, коих никто уж и не упомнит, когда даже еще не изгнали с Божественной горы бога случайных чудес, почитали люди и Великую Прабабушку.

Великая сия Прабабушка обитала немного в отдельности от других богов и не мешалась в людские побоища и единения, коим нередко способствовали боги. Жила она в отшельничестве, пока составляла на глиняных таблицах правила человеческого жития, а когда закончила, то оказалось табличек этих таковое число, что никак ей было их не унести, чтобы передать людям. А других богов о том просить она не хотела, потому как не доверяла им касаться столь хрупких предметов в уверенности, что непременно хоть одну табличку да побьют, а то и вовсе потеряют.

Тогда призвала она особых женщин с земли - тех, кто уже были умудрены годами, серебрились волосами и успели разбить и утерять все не столь нужное еще в юности. И каждую объявила она своей жрицей, и отдала им таблички, кои женщины немедля обернули так умело, что и при падении с горы не смогли бы они побиться. И унесли жрицы Прабабушки эти таблицы в люди, и стали учить неразумных всему, что было там начертано.

А начертано там было так, что даже если неразумный не умел вовсе ничего, в Прабабушкиных письменах мог найти буквально все, потребное для достойной жизни: и как следить за домом, чтобы ни один из его жителей ни на минуту не остался также без дела, и как взращивать пригодные в еду травы или собирать их в полях, и чем кого лечить, и как брать сосуд, чтобы не разбить его, и куда его затем поставить, и как надевать шерстяную рубаху (сначала через голову, а лишь потом вставлять в рукава руки), а как штаны или юбку, и где держать метлу, а где - ветошь для пола, и какова должна быть походка, и как отпугнуть детей от опасных мест, и как выбрать на базаре курицу, и какие слова недостойно говорить, но можно произнести, если хочешь, к примеру, отпугнуть встреченного в лесу медведя, и в какое время дня можно читать трактаты, а когда должно уже и прекратить, и как часто ходить в гости и приглашать гостей, и сколько раз предложить кушанье тому, кто на первый раз от него отказался (а также и то, что на первый раз положено от предложенного отказываться). И какой рукой брать ведро с водой, и на юг или на север скручивать белье, когда хочешь отжать его, и сколько раз потом встряхнуть. И тысячи иных наказов.

И велела Прабабушка жрицам своим следить, чтобы люди не уклонялись от их исполнения ни на четверть шага. А если что не исполнят, то явится им в сгустившихся вдруг облаках грозная на вид палка, испускающая молнии, а иной раз даже грозящий палец.

Только так-то и сохраняется в нашем мире порядок. А без Великой Прабабушки кто его знает, что бы на свете было. Глядишь, и вовсе ничего или какая ерунда.

Великая Прабабушка. Продолжение

Однажды, во времена, кои никто и не упомнит, а иные в них и не верят, Великая Прабабушка, сидя в своей Священной роще, где даже опавшие листья сами собой опадали только в аккуратные лиственные кучки, услышала, как одна из её жриц на земле восклицает, вздыхает и стонет.

Великая Прабабушка сошла на эти звуки с Божественной горы, ибо не могла оставить без внимания ни одно происшествие, а более того - столь явственно печальное.

И явилась она к жрице, и учуяла ещё издали странный запах, от коего даже пришлось ей чихнуть ровно семь раз.

И указала ей жрица - конечно, после того, как выразила всё изумление и восторг от явления Прабабушки, - на огромный чан, греющийся на огне. И в чане том кипело варенье из сладких ягод, кое полагалось (по глиняным табличкам) варить всякий год и не позже наступления дня Оленьего благословения или хотя бы Звёздной бури.

Ради того, чтобы получить варенье в нужный день и в нужной пропорции, вся семья жриц, а также гости и просто забеглые люди с ранней весны ухаживали за ягодами, будь на то их желание или нет. Таков был закон, и никто не смел преступить его. (Пусть даже иной раз работники и нарочито волочили ноги по пути к грядкам, или под нос себе изрекали что-то о рабстве, скорой готовности пасть прямо среди огорода, потребности выдвинуть в Совет закон против детского труда, а то и просто проклятия без отчётливого смысла).

А варила ягоды всегда одна лишь старшая женщина и жрица, ибо никому сего доверить не дозволялось.

Так отчего же вздыхала она и заламывала руки на сей раз? От великой катастрофы: на место сахара положила она в варенье соль, пусть и в указанном в глиняных табличках объеме, и, наверное, был это первый раз, когда закон Прабабушки не способен был помочь.

Оттого и овеивал округу удивительный запах, на который даже мухи не знали, лететь или нет.

А что сказала на это Прабабушка, сообщу в следующей записке, ибо сегодни я устал и боюсь не выразить своих мыслей, как полагается.

***

И вот, что стала говорить Великая Прабабушка своей до крайности огорченной жрице: - Я тут вижу путь только один. Вернусь на свою Гору и заведу новую табличку, где назову твоё варенье достойным (тут подумала она и поправилась - "допустимым"). А лучше даже не новую, а к главной табличке про кушанья что-то навроде поправки сбоку приделаю. Напишу там, что удивляться тут нечему: одни народы, вон, кладут соль в чай с молоком, другие - нипочём не станут есть мясо, не взяв впридачу дынную ягоду, третьи, говорят, даже картошки нажарят и запивают её сладким молоком. Вот и варенье твоё... - Но Прабабушка! - воскликнула тут жрица. - Его даже и пробовать боязно! Вон, мухи у окна столпились и совет держат, какое им следует выразить отношение к сему изготовлению! Разве что только в овраг его отнести и отдать лесному чудищу, да и то страшно - а ну как оно после того на нас ополчится? И не оправдаешься, что, мол, такое чудовищное это варенье. Из него из самого хоть чудище лепи...

В это время Бог случайных чудес как раз увидел, что с небес летит один из его огненных шаров с числом, вроде, 68. Он особенно не присматривался, ибо даже случайные числа для него значения не имели. Но, раз упало число, значит, пора для чудес. А с земли как раз услышал он слова: "варенье" и "из него чудище лепи". " Всё же сколь поразительны люди своими потребностями!" - подумал он уж не впервой, но, по доброму своему сердцу, сотворил заклинание и направил его в сторону услышанного разговора.

И пред изумленными глазами Прабабушки и жрицы восстало варенье из чана, собой огромно, но вроде не злобно, и принялось крутиться, и в кручении том обретать форму, подобную улитке. После того вылезло оно из чана, а потом из дома, а потом со двора и поползло по селенью.

По дороге оно ненароком собирало на себя разный сор и всё, что плохо лежало. Даже подобрало захмелевшего мужичка, который уснул у дороги. Мужичок доехал эдак до дома, да там и свалился - всё лучше, чем в канаве-то спать.

А Прабабушка и жрица только шли за ним следом, лишившись и слов, и даже мыслей. Чудище меж тем уползло в лес, и там стали цеплять его ветки, стволы и корни, отчего оно потихоньку распалось. Тут начался и дождь, и чудище втекло в землю, и не стало его вовсе. А на следующий год на всех полянах, где проползло оно, выросли сладкие ягоды. Все удивлялись и радовались, ибо ранее кроме шишек ничего годного там не находили, и только жрица отчего-то не собирала тех ягод и внукам настрого запретила (так что ходили они за теми ягодами только втайне, делая вид, будто на речке были. Брали с собой даже воду и мочили голову, чтоб довереннее было).

Сон и чай

Сево дни так я устал, что скрежетали и сочленения мои, и сами члены, и с внутренней стороны глаза, и даже волосы с того края, где растут из головы. Но только прикрепная борода сохраняла бодрость, пусть и запылилась в дороге. И если прислушаться, скрежетали они все - "Назначь предел пути на сей день, если б был способ счесть шаги, так уж ты превзошёл бы любого того, кто ходит не просто так, а за изрядную плату". И стал я думать, какой это человек за плату ходит, кроме разве гонца, и за такими мыслями миновал ещё два селенья, а в третьем поддался внутреннему скрежету своему и присел в таверне под соломенным шалашом, коий хозяин остроумно пристроил к главному своему домишке на случай жаркой погоды и излишней людности.

И предложил мне хозяин попробовать удивительный новый чай, которого отсыпал ему проезжий торговец. Торговец тот ехал из запредельных и незнаемых стран, где, как говорят, так тепло, что вовсе нет крыш, а только сами собой парят разноцветные бумажные круги, нанизанные на спицы, по форме вроде тележных колёс. И ветерок эти круги шевелит, отчего происходит приятное шептание и постукивание. И под цветными кругами ходят дамы с ручными змиями, и у каждого змия своё имя в честь небесного тела, откуда этот змий явился. (Стал я предполагать, как могут этих змиев звать - допустим, Солнцеврат или Луноступ, - но вряд ли на языке той страны эдак попросту звучат их имена).

И вот хозяин принёс мне чай той удивительной страны. Его листья были скатаны в шары наподобие капустных кочанов, только размером с мелкого жучка. И полагалось посыпать эти кочанчики в толстую стеклянную колбу, полить как следует разогретой до огненности водой, дать постоять, а потом уже пить.

Сделал я так, а более всего хотелось мне уже и не пить, а поглядеть, во что обратятся кочанчики. И смотрел я, и вот первый кочан немного развернулся, и выплыла из него будто рыбка. И стала она расти, а вокруг выплыли еще рыбы, и стали они кружить, кружить, и вдруг иные из них поднялись над остальными, и у этих оказались уже лапки вроде лягушьих, а потом ещё выше закружились новые, и всё это уже походило на Вихорь, коий застал я в одном селении. И я ждал, как ещё разрастется рыбье племя, и тут вдруг услыхал голос словно из центра этого рыбного кружения:

"Странник, тут тебе не место..."

- Спать, - окончилось воззвание уже голосом хозяина, и я вовсе уж проснулся. И посмотрел на чай, а дно колбы устлали широкие листья, а от них в воде клубились ползучие золотые завитки (немного похожие на змиев).

И стал я пить этот чай, и потихоньку перестал весь скрежетать и потрескивать, и приятно мне было, что сквозь соломенный шалаш мог я видеть рыжие закатные лучи и чуять, как поверх дневного, сухого от дорожной пыли, в котором тесно от топота, криков и разговоров, воздуха наползает вечерний, туманный молчаливый.

О для мудрости полезном

В дни, когда я был юн и не носил даже красивой своей прикрепной бороды, я познавал миры под рукой учителя. Был он предобр и премудр, и изведал тысячи причин и следствий, а все равно говорил - суди обо всем сам, ибо уверенность - большой грех, и я не хочу носить его на себе.

Однажды я увидел, как учитель варит что-то в большом котле, который до тех пор служил у него ночным прикрытием огородных растений, полюбившихся сумеречным животным. Мы не смогли рассмотреть тех зверей: хоть и таились в засаде, желая изучить их - едва заслышав их мягкое топотание, мы в тот же миг засыпали неодолимым и глубоким сном. Желая достичь справедливости, учитель мой отнимал от растений немного плодов и листьев и оставлял на тропинке, а оставшиеся стебли прикрывал котлом, и так мы с сумеречниками жили в согласии, и даже порой оставляли они на стенках котла отпечатки своих многоперстых лапок как ночной привет.

Так вот, ныне учитель мой вдруг взялся в этом котле что-то мешать, разведя изрядный огонь. Он мешал, и шептал, и подбрасывал иные предметы и порошки и в огонь, и в сам котёл. Котёл потрескивал и поскрипывал, потому как привык уже к иной роли, но и эту исполнял исправно, в соответствии со своей сутью.

Приблизившись, я увидел, что добавляет туда учитель то известные и мне лесные травы, а то неведомые сияющие шары, и яркие порошки, и волоски каких-то животных, и даже уронил расшитый удивительными узорами плат.

И я спросил:

- Что ты варишь, учитель?

И он ответил:

- Я варю для одного мудрого человека яд жизненной неизвестности. Нельзя стать мудрым, не отравившись им. Но и приучать себя к яду он будет понемногу, иначе может утерять разум.

- И не будет уж мудрецом, - заметил я.

- Вот-вот, - отвечал мой учитель.

- А есть ли противоядие на случай, если яд жизненной неизвестности окажется слишком отравен? И не сможет человек более его принимать?

- Есть, и я потом сварю его, потому что человек вправе поменять решение и не идти более по пути мудрости.

- И получается, путей потерять мудрость на пути к мудрости не так уж и мало!

Тут мой учитель только засмеялся, помешивая в котле.

- А можно ли и мне взять тоже немного яда?

- Конечно, изготовил я его что-то больно уж много. Только подожди, пока будет готово и противоядие.

- Благодарю, учитель, но я возьму только яд.

Календарное

В иных селениях празднуют по весне день Сергия Огуречного. В знак почтения к этому почтенному покровителю положено подставлять под крышные скаты пустые жестяные бочки, чтобы в них капало и как следует грохотало. Святой это любит. Кто так делает, у того над огородом прольется дождь с огуречными семенами, и сами собой взойдут огурцы. Сергия Огуречного изображают с изрядным огурем в руке, коий он держит наподобие палицы.

Чудо об Оних

Севодни, следуя никем не назначенным путём своим, я вошёл в селение, незамысловатое и, если уж вовсе не кривить душой, неказистое. Домишки иные кренились, но то удивить не может - возможно, и здесь буянил Вихорь, вот и покосил строения в своём недоступном людям ветряном весельи. Но то бы ничего: мало ли разве повидал я кривых селений, да уж и людей, если на то тоже не закрывать глаза.

Да вот только была здесь безлепица и иная: в одном дворе, глядишь, покошено только полдвора, да изничтожены даже цветы. По прихоти Полëвного, коего встретил минувшим летом, умел я теперь видеть цветы, даже если их скосили, и вот тут, обращённые косцом в жесткие чепыжи, продолжали они кивать мне своими благородными головами в венцах. А другая сторона заросла и цветами, и крапивой, и лопухом, и изрядной травой, и даже сорными грибами, в общем, таким, что старательный огородник у себя не терпит и направляет против того ежедневные боренья свои.

В другом же дворе, смотришь - весь забор вынут да и вкопан назад, и весьма ведь аккуратно, до каждой жерди. Только кверх ногами. И недавно то сделано - на верхних теперь концах всë копошатся в ярости муравьи и черви в растерянности поводят своими то ли хвостом, то ли головой. Подумал я, что вот так же носит каждого человека надмирное колесо: то уронит в яму, а то вознесет на острие. И редко кто доволен этим - кто уж сидел в яме, так хоть привык, а на острие ещё поди разберись, как жить. И вот уж вроде приспособился, так нет, пожалуйте в яму опять.

В ином ещё хозяйстве по четырём столбам заборным расставлены были капустные кочаны, а иные напялены прям на жерди. Оглядел я их - нет ли вырезанных лиц, как делают на День бродьбы, когда бродят по миру почившие, духи и любые чудесные сущности. Но кочаны сидели на своих насестах без лиц и только подсыхали на полуденном солнце и были клеваемы птицами.

Вот и много таких чудес безлепых везде творилось в поселении этом.

*** И стал я сам бродить, не как духи или сущности, коим нужно, чтобы слушали только их вой, скрип, шаг или предсказание. Но просто бродить и слушать, чтобы выведать, что происходит в селеньи этом. Даже отцепил красивую свою прикрепную бороду, чтобы перемешаться с народом, коий в этих местах особенно бороды не носил, разве что поутру кто забыл удалить ее ночное нарощение.

На лужку у церкви как раз и было, чего более всего послушать стоило: шол там изрядный скандал, с одной стороны коего клубилось войско яростных женщин всякого возраста, с другой же - что поначалу счел я несправедливым и жалостливым - торчал один вовсе неяростного вида мужичок, даже и вовсе жалковатого, как я скоро углядел. Но и он настроен был не уступать, что сверкало, подобно зарницам, в его мрачных глазах да еще в том, как он размахивал странною своей шапкой. Пригляделся я: была она пошита из темного бархата, имела по четырем сторонам кисти (и от потрясания они носились по воздуху подобно особо мохнатым шмелям), а между кистями - вышиты золотом знаки и буквицы, кои с рожками, или глазами, или треугольниками, а кои похожие на знакомые всем письмена, вот скажем, напереди красовалась изрядная “М”. (Смысла сего я не понял, но решил, что так запечатлел он или имя свое, или какой статус - это слово я почерпнул вчера из учоного трактата).

И ведь что странное кричали женщины, сильнее наступая на несчастного М. Говорили они все более угрозно: “Убирай их, откуда взял! Хоть жги, хоть в реке топи, а чтоб их тут больше не бывало”. (Тут поодаль встрели минутно в сей хор и мужики, загудев “Не, только не топи, распугают нам всю рыбалку”, но были быстро женщинами пресечены). А зажатый уж в угол, но покамест не сломленный М даже находил в себе сил отрицать общие требования. “Вы толпа скудоумная! - кричал он в свою очередь. - Куда вам, черни, понять великие алхимические искусства, а уж тем более оценить мое великое вам благо. Не пожелали даже приложить усилий и немного их (да кого ж “их”-то, Великие Боги? - вопросился я) приструнить, чтобы получить от них подлинную пользу! Ведь половину пользы вы и сами уже с неделю как наблюдаете!”

“Себе-то, небось, такого его ни единого не завел!” - подзудил тут совсем уж сбоку старичок, в удовольствии от представления покуривавший трубку, отправляя к облакам небесным свои собственные, дымные. И тут смолкли все участники гневливого хора и хором же на него посмотрели.

*** Пока упрекаемый потрясал руками в немом уже гневе, я разглядел на его ногтях и самых пальцах особые письмена, что обычно наносят себе алхимики - для узнавания себя другими, а еще для защиты, пока творят тайные и не вовсе безопасные дела в своей особой башне, полной красивых и злых предметов.

И еще углядел, что поодаль всей толпы мнутся еще несколько мужчин - внешности удивительной. У одного такой большой нос, что занимает чуть не половину уже и лба. У иного глаз один больше другого. Третий одарен едва не львиной гривой, да еще огняного цвета, но при всей красоте голова его чрезмерно велика для корпуса и кажется, будто может он иной раз и не сохранить равновесие с таким-то кочаном. Стало мне легонько смешно, но потом устыдился я - кто я, чтобы судить вот так. И даже ущипнул себя пребольно за нос, чтобы такую мысль в себе закрепить.

Тут решился я надеть прикрепную бороду и выступить в привычном положении. Шатуну положено вмешиваться в раздоры и разбирательства, что грозят распрей, а то и расправой в ином кругу. Народ расступился передо мной, что всегда меня смущает, но ведь обязан я выходить так - будто тот, обращенный в статую, о ком рассказывал ранее. Что не хотел еще репу полоть и в образе статуи совсем уж обязанность эту потерял. А говорят, есть такая живая статуя, что стоит на иной могиле и что якобы сама она туда приходит, а если ее позвать на полной луне, так она явится домой к тебе. Что станет делать - не знаю, но сдается мне, не следует ждать хорошего от такого визита.

И вот вышел я, помахал призывно и торжественно рукой, колпак заломил полише, сделал голос, чтобы подходил под прикрепную бороду и не выдавал истинные мои года. - Добрые жители! Божества времени привели меня в сей час, чтобы помог я разобрать ваши дела и судить, как правильно кому поступить в них. И для того хочу послушать того человека, что пытаетесь вы угрызть совестью, ибо вас я уже слышал достаточно и знаю, что принесен вам немалый урон и огорчение. На этих словах вновь я помахал, да поцарственнее, подзывая к себе М. И укрылись мы в сенной постройке на позадах, что, возможно, не слишком-то уже было благородно, но полил дождь, и не хотели мы с М замочить ни я свой колпак, ни он свою шапку. И в сараюшке этом повел М свой рассказ, к своему итогу изрядно меня поразивший.

*** И сообщил мне алхимик, что с юности изучал магические науки, но все не знал, куда их достойно приложить кроме заговоров на рост картошки, огурцов и иных огородных даров, кои раздавал он за скромные подношения, но приносили они ему постоянный доход и даже, бывало, излишества. Как-то явились к нему за этими заговорами девицы из поселения (а жил алхимик в башне, а точнее, в башенке, за неимением мрамора или еще иного материала погоднее, выстроенной из еловых бревен). И слышал он из окошка, как девицы жалуются друг другу, что и хотели бы полюбить - одна Ерофея, а вторая Маврикия, но не могут, ибо если бы вот поменять их части местами, так вышли бы достойные мужчины, а так - нет. Один излишне шутлив, второй же мрачен, будто скала на взморье, и вот как бы хорошо было распределить между ними поровну эти свойства. А сейчас с одним уж и взбесишься от его говорливости и шуткарства по всякому поводу, а со вторым умрешь с тоски, пока будет он молчать и только многозначно хмурить достойный лоб свой.

“И понял я вот что, - сообщил мне алхимик. - Даже вот что - женщинам этим не угодишь ни веселостью, ни мрачностью. И вот что - если к одному человеку добавить нос другого или вроде того, а от третьего, допустим, уши, а от еще одного - мысли, и так вот собрать человека, то женщина щедро заплатит, чтобы ей я собрал такого знатного мужа. Но был я не уверен в своих силах. Погрузился во все книги, что были доступны мне, и вычитал, что нужно делать магические слепки с каждого человека, с той его части, что хочешь добавить ты к другому экземпляру. Самое сложное - это слепок души, для этого нужно проводить ритуал прямо рядом с копируемым, а ну как он увидит? Чего тогда делать буду?

И тогда поехал я в город подальше, сходил в цирюльную, навел красивых волос и бороды, и пустил слух, что я заезжий известный артист на покое, что, мол, стало мне скучно и ищу теперь в путешествиях компании. Стал я водить богатые знакомства, особенно с теми, кто обладал выдающимися чертами - пригожие глаза, густая прическа, добрый нрав, а то и наоборот, гневливый особенно. Пили и гуляли мы с этими друзьями, от чего я изрядно устал - хочу я сказать, что эту вашу светскую жизнь вне башни изрядно переоценивают.

И на пирах я всем подливал настой лунной травы, от которой сон долгий, крепкий и полон тягучих видений, которые не хочет человек покидать. И пока спали те, я пробирался к ним в дома - иной раз и через окно, а достойно ли меня, умудренного годами человека, такое? И стражи пару раз чуть не поймали… И слеплял с их черт и душ повторы, чтобы затем скрепить их в единого человека”.

“И как же, удалось ли тебе? - был я поражен до самых глубин этой историей. “Так вон ОНИ и стоят! - закричал вдруг алхимик. - Они, самые настоящие составные люди, да, не идеальны они, а эти, - и махнул он в сторону деревни, - не понимают, что это есть эксперимент и нельзя вот эдак сразу ставить оценку его результату”. “Но почему поставлена им такая низкая, кроме того, что, конечно, нелепые они с виду, - тут стало мне снова легонько смешно, и снова ущипнул себя за нос, потому как осуждать людей, кто вовсе не собирался быть на свете, совсем уж нехорошо… Хоть и кто из нас выбирал? Решил отныне не допускать такого смеха в душу свою.

“Поначалу разводил я их в своей башенке, - продолжил алхимик. - Но отчего-то эти слепленные люди ни к какому делу были негодны, а зато обладали изрядной к делам энергией”. “Такое, мне кажется, нередко и в просто людях, - сказал я, просто желая поддержать рассказчика. “Просто люди не ставят все предметы с ног на голову. Не помещают кур из курятника на чердак и не пытаются кормить их желудями. Не поют песен коровам. Не пытаются снять крышу, когда все остальное уже перевернуто. Да еще - и сам ты сказал - безлепые они такие, что никакая женщина не купит. Ну, не подумает даже, что такой ей муж положен. Хотя женщины эти и сами!..” - тут алхимик отчего-то помолчал на середине какой-то гневной мысли. - “И вот отправил я ИХ в селенье. Думаю, бабушки хотя чему их обучат, ведь ни от одной бабушки не уйдешь неученым хоть бы чему-то дельному, даже чего-то не делать. Бабушки вроде и попытались, но и им оказалось не по зубам (тут я огорошенно покачал головой, что бабушкам оказалось не под силу хоть что-то). Сам ты видел - какое безлепство творят ОНИ на огородах, а в дома их вовсе уж не пускают. Вот ты мудрый шатун, должен все на свете ответы знать. Что мне теперь делать с НИМИ?”

И вот подумал я. Бедные сделанные люди. И не виноваты они, а гляди, перед всеми виноваты. Такой вот великий парадокс (вычитал я это слово в учоном трактате и весьма им предоволен, подходит оно чуть не ко всему - хоть говори про огород, хоть про государственное устройство, хоть про свою судьбу. Превезде найдется собственный удивительный парадокс).

И что бы мог я сделать со сделанными людьми? Не ведают, что творят, а ещё менее их сам я ведаю, что натворю (да и что уж и натворил в своей жизни - и опять, гляди, парадокс). Вспомнил я один случай. А даже и не один: что будто бы Наидревние боги, что были прежде всех других, имели свойство обращать ненужных людей - кого в корову, кого в оленя, а кого и вовсе в паука. Но такое мне не подходило: вот преврати Их, Сделанных, в пауков, так покроется округа коврами, а то, напротив, станут расплетать любое, что не останется и завалящего половика.

А что может быть счастливым, но и безвредным? (Уж точно не гриб, ибо помню великую северную сагу Владетель Мицеллиума, где вели битву грибы с остальным миром и отчасти победили, потому многое вот так и есть, как сейчас). И тут ощутил я изрядно больный удар: прямо в темя ткнулся упавший с яблони сухой сучок, оттолкнулся и скакнул дальше, в траву. И тут меня осенило (вычитал я это слово, ну, повторяться не буду). Превратить этих сделанных в деревья! И счастливы будут, и сама природа их не позволит хотя бы бродить, даже если решат заменить себе ветви на корни, а кору на енотью шерсть или ещё что чудное.

И вот, когда от удара яблоневого сучка вспыхнула у меня в голове мысль необыкновенной ясности, я даже оглянулся - не стоит ли где позади тот самый Наидревний, как бывают они в древних сагах, толкая смертному в затылок ответ. Но никого, кроме крапивы да промокших куриных перьев, не было видать.

- В деревья, - повторил я вслух, а М рядом дрогнул, будто я велел превратить в дубы всех его родичей. - В… что?! - В деревья, в деревья, - повторил я, - и безвредно, и тихо, и никому не мешают, и корни уважают землю, а ветви - воздух. Да и выглядеть начнут благороднее. Уж если к носатому добавить сучков, так его новый нос и вовсе будет по-человечески красив: прямой, ровный, достойный любого парадного портрета на фоне тенистой рощи. - Но… но ведь они мои творения! - Тем больше насчет них заботы сделать захочешь, - сказал я, - каждое дерево есть дитя заботливого садовника, а ты - их отец. Посади, где не слишком сыро. Поливай. Пусть придут в себя. Глядишь, через годик кто-то из них и начнет думать лучше прежнего: деревья вообще медленно, но мудро думают. Да и вреда меньше. Вышли мы из сараюшки, а вокруг и дождь уже стих, будто ждал, пока я вынесу решение. Народ стоял, каждый по-своему сердитый, но и подуставший от скандала. Женщины грозно прижали к груди передники, мужики почесывали макушки через колпаки. А Сделанные - те стояли отдельно, в кучке, словно не понимали, в чем их вина, но чуяли, что вина есть. Я поднял руку, и все затихли. Даже птица над огородами умолкла крякать, будто решила, что мое слово важнее ее сегодняшнего кры. - Люди добрые! - сказал я, бороду свою прикрепную пригладив, чтобы убедительнее. - Сии творения, как бы ни были чудны на вид, ни при чем в ваших бедах. Как дите не ответствует за своего отца, так и они не ответствуют за своего создателя. Но жить так - и вам невмоготу, и им не на пользу. Посему постановляю: обратятся они в деревья - кто в липу, кто в клен, а уж кому и дуб положен - тому и дуб. Толпа переглянулась. Молчит. И вдруг та самая сварливая, что первой кричала «топить в реке», вздохнула: - Ну… липа - оно хорошо. У меня дед под липой помер, так любил ее, как жену. - А клены тень дают хорошую, - шамкнул старичок с трубкой. - А дуб… - тут мужики покосились друг на друга, - ну дуб-то пусть будет у дороги, красота все-таки… А Сделанные смотрели на меня широкими глазами, не понимая. И в тот миг мне показалось: может, и верно - что им быть людьми, если человек с трудом и сам-то знает, как им быть? Дереву проще: расти вверх и держаться корнями вниз. И я произнес слова: “И пусть чтобы всякое было тем, чем быть ему спокойнее”. И поднялся ветерок. Вихорь ли то был - сосед давнишний, веселый, что любит проказить. Или иной, что потише… Но понесло по поляне золотую пыльцу, и Сделанные один за другим вытянулись, побледнели, словно становятся прозрачны, а потом - туммм! хруммм! - и пустили корни прямо посреди лужка. Один стал липой. Второй - кленом. Третий - тем самым огненным дубком, что на солнце аж вспыхнул, будто пламя внутри заиграло. И стояли они тихие-тихие, только листья их затрепетали. Может, опять просто ветер. Хотя ветер, как я знаю, зря не машет. Я же поклонился всем, развернулся и пошел к дороге - бороду потом снова снял, чтобы не путали меня с теми, кому почести положены. И подумалось: “Одним - ходить, другим - стоять. И только бы не наоборот”.

Лесной Царь и праздник Обращенных Теней

Следуя никем не назначенным путем своим, севодни - по краю немалого леса, весь день я чувствовал, будто кто-то смотрит на меня из-за пыльных, мхами обросших стволов, но смотрит не со злобой, а как смотрят хозяева на путника, коего еще не решили - пустить ли в дом или сперва расспросить. Потому, когда сумерки затянули все кругом бархатной синевой и лес зашумел в своей глубине, я вовсе не удивился, что тропа моя сама собой свернула в чащу, в которую не помнил, чтобы ступал прежде (а может, не ступал никто из людей вовсе).

Вскоре очутился я на поляне, где посреди корней и мягких паутин стоял некто, кого трудно было счесть человеком, но и зверем - тоже никак. Высокий, увитый ветвями, с рогатым венцом, в коем светились крошечные золотистые огоньки, и были то светлячки. Лицо его казалось вырезанным из древесной коры, а глаза человеческие, ясные и строгие.

- Привет тебе, Шатун, - произнес он так, будто уже давно меня знал. - Пришел ты вовремя, как раз к празднику Обращенных Теней, его сей ночью отмечает мой народ лесной.

- А по какому поводу таковой праздник? - я вежливо поклонился.

- По поводу снятия преград и приветствия тьмы, - чинно ответствовал Лесной Царь (что я понял про него сразу). - В эту ночь тени, что днем бегут от нас, возвращаются, чтобы танцевать с нами. Люди редко могут свидетельствовать это. Но раз ты пришел - так и будь с нами.

И махнул он гибким ивовым посохом.

Тут вдоль поляны засветились маленькие чашечки, высеченные из шишек. В чашечках этих плескалось вино, темно-янтарное, пахнущее сладко и сосново. Царь подал мне одну, а свою поднял высоко к луне, что как раз в ту минуту всплыла над древесными вершинами.

- Пей, - велел Царь, - у нас так полагается на этот праздник.

Я осушил шишечную чашечку - не из бесстрашия, но потому что вино само будто стремилось внутрь. Тепло разлилось во мне, и стало слышно, как шепчут корни под землей, переговариваясь о прошедших годах.

Тут разлилась и музыка - шелестящие, посвистывающие звуки, будто ветви сложились в свирели. Лесной Царь покружился на месте, легко, как сухой листок, подхваченный воздухом.

- Танцуй тоже! - сказал он.

И мы танцевали. Сначала чинно, затем вихрем, затем как-то особенно весело - через валежины, по выступающим корням, через болотистую кляксу, где приходилось прыгать по кочкам, чтобы не провалиться по пояс. Меня то и дело подхватывал лесной ветер, и я не мог разобрать, смеюсь ли сам, или смеются за меня тени, обращенные луной в наших ночных спутников.

Когда мы в очередной раз перепрыгивали через болотину, из темноты донесся вскрик:

- Ай, леший, черт и приспешники! Что здесь творится?!

Мы остановились. Перед нами стоял человек - мужичок с корзиной, наполовину полной грибов. Лицо его было белым, как выскобленный черепок, ибо, видимо, успел он испугаться нас пуще любой меры.

- Ты кто? - строго спросил Лесной Царь.

- Да я… грибы собирал… припозднился… - пробормотал мужичок, пятясь. - А вы тут будто шабаш­… то есть… я вовсе и не мешаю!

Царь глянул на него с любопытством, потом на меня.

- Шатун, у людей есть такой обычай? Бояться праздников?

- Часто бывает, - ответил я. - Особенно если праздник впал в чрезмерное буйство. К примеру, если свадьба.

- Наш в самых приличных границах и через них не перейдет! - громогласно объявил Царь. - Человек, ступай к нам! Танцуй, пей, прыгай и не бойся! Лес сегодни добр.

Мужичок, потрясенный, но видать, храбрый, сделал шаг. Потом еще. Мы подали ему шишечную чашку, он отпил и сначала кашлянул, потом ничего, заулыбался.

- Ну… ежели так… - сказал он. - А чего? И впрямь - тепло, радостно.

Так мы втроем резвились среди деревьев до самого рассвета. Смеялись, танцевали, музыкой лесной наслаждались. Мужичок, коего звали, как выяснилось, Ефимом, прыгал по кочкам лучше всех нас, а Лесной Царь раз за разом встревал головой в сонм теней, что кружились над ним, будто птицы, тоже танцуя.

К утру же, когда луна побледнела, а небо стало прозрачным, и фигура Лесного Царя начала растворяться среди ветвей, будто рассеиваемая рассветным ветерком.

- Пора завершать наш праздник, - прошелестел Царь. И его голос, и лесная музыка обращались в шепот листьев. Ефим сотворил знак от лиха - но с уважением - и сам исчез куда-то меж кустов, торопясь домой к своей семье (где уж не знаю, какая ему готовилась встреча после эдакого загула). Царь же протянул ко мне руку. На ладони его лежало ожерелье из маленьких сосновых шишек, перевитых корешками. - На память, - молвил он. Я хотел поблагодарить, но слова уже не имели смысла - он растворился окончательно. И тут огромными мягкими лапами меня охватил сон. Проснулся я уже позже - на прохладной подушке из пышного мха. Голова моя была тяжела, ноги ныли, одежда пахла хвойным вином и болотным ветром. Первой мыслью было: сон ли это посетил меня или правда все произошло? Но на груди моей, теплое и легкое, лежало шишечное ожерелье. Я потрогал его. Шишечки были настоящие. И понял я: что бы ни было ночью - лес не врет.

О Слепой Крысе и словах подпольных

Сево дни, следуя никем не назначенным путем своим, прибыл я в одно селение, зажиточное, но как будто неуютное: витала тревога кругом, будто грибные споры. Надел сразу свою прикрепную бороду, коя склоняет людей вслед за приветствиями нести мне свои особые счастья или огорчения, без пустых разговоров промеж. И так и встретили меня в селении - не радостью, но жалобами. Говорили они, что из подпольев, чуланов и темных кладовок пропадают разного рода письмена: старые послания, обветренные тетрадки, прабабушкины рецепты, даже собрания заговоров, кои хранили «до времени». И везде оставался один и тот же след: прямоугольник пыли, будто книга или стопа лежала там веками, а кто-то поднял ее осторожным, но не человеческим движением.

Вроде и не нужны уже те словесные сложения, раз провалялись столько во тьме, но все равно - что еще за бумажный вор завелся, и не возьмется ли он следом за что-то новое, понужнее?

И подумал я: не позвать ли мне на такое непростое дело помощника - чтобы был тоже не человек. Пошел к краю леса, где земля мягче, а воздух чуть сыроватый, будто ждет, когда наполнится лесным дождем. Там, под огромной ветлой, которую я видел в разных местах и всегда будто одну ту же, стал я думать - как сегодня позвать Чудище двоелицее, которое иной раз приходит, а иной раз нет?

Словами? Мяукнуть? Лаем попробовать? Или вовсе одним думанием?

Пока я так перебирал способы, искал среди них наименее глупый, Чудище возникло само - из воздуха, как гриб после дождя. Два его лика поглядели на меня по очереди: один терпеливо, другой с ленцой, будто я потревожил его преважное ничегонеделание. То было, конечно, лицо кошачье.

И сказал я:

- Позвал тебя, старый волшебный друг, ради совета. Кто-то тайный повадился красть письмена, чем забытее, тем ему ценнее. Не встречал ли ты кого подобного в своих странствиях, в тайных темных пределах, где обитает неведомое и где не побывать человеческому виду?

Чудище дважды обернуло туда-сюда лицо свое, раздумывая.

- Раз нужно искать того, кто вышел не из рода человеческого, то в образе человека ты не сыщешь его. Давай-ка оборотимся оба. Я - в туман, чтобы всюду проникнуть и никого не удивить. Ты - в паука, чтобы как следует видеть тысячей глаз и улавливать любой мельчайший шорох движения.

И Чудище шепнуло какие-то слова. Я ощутил, как мир перевернулся на один волосок: тело мое стало легким, хрупким, многоногим, в глазах все раздробилось на иголочки света.

А Чудище, развеявшись, расплылось в мокроватом паре, что может пройти сквозь замочную скважину, не потревожив ни пылинки.

Мы так и обошли всю округу, залезая в бесчисленные подполья. Чего только там не видели.

В одном - старые склянки, где засохли травы, чьи названия давно вышли из памяти людей.

В другом - письма, пахнущие забытой радостью и сухими яблоками.

В третьем - узелок, когда-то спрятанный с мыслью «пригодится», а теперь обросший забвением, как паутиной. И всюду - пустые отпечатки на пыли.

Наконец, в одном из самых глубоких подпольев, в котором я-паук почуял сырой сквозняк иных миров, мы увидели ее - огромную, серую, как вечерние тени, с взъерошенной шерстью, белыми глазами, которые затянулись пленкой. Когтями своими она царапала пол, выводя какие-то знаки - слова, но не теперешние.

Я хотел что-то спросить, но Чудище-туман заворочалось вокруг меня и зашептало. Шепот тумана - дело такое: слышишь, но не понимаешь. Смысл плывет, как лодка без весел. Тогда мы оба оборотились назад - я в себя, он в свое двоелицее обличие.

И Чудище сказало:

- Это Крыса Извечная. Хранительница страхов и описывающих их слов, которые люди когда-то решили прятать поглубже, чтобы страх не давил на сердце ежедневно. Крыса была поставлена стеречь их, пока не будет отозвана древним словом, которое значило «отпускаю, чтобы не бояться».

Я спросил:

- Зачем же теперь она рыщет по подпольям и ворует письмена?

- Старые страхи и страшные слова истлели, растерлись, разлетелись. Все стало иное, и боятся теперь совсем другого, и называют иначе. Но люди забыли отпустить Крысу. И даже слово отпускающее забылось. Но Крыса помнит его запах, как колеблет оно воздух, если сказать его. Вот и ищет в старых письменах, чтобы кто-нибудь произнес и снял с нее вечную стражу. И тут вспомнил я, как раз шел утром по улице, а двое мужиков, сидя на лавке у забора, разговаривали. Один жаловался: «Страшно мне. Будто держит что-то, сжимает горло». А другой, полный флегмы, махнул рукой и ответил ему словом на забытом, перекособоченном наречии, которое применяется уже только в присказках. В наше время слово то значит: «Да брось ты». И слово это ударило в воздухе, как тонкая струна, своим древним звучанием. И еще подумал я - не забыть бы запечатлеть сие занятное словцо в своих записках. Поглядел я на Крысу. Она сидела, свернувшись, как камень, который давно перестал поминать, что был живым существом. Достал свои записки, оторвал от страницы и протянул ей то слово - так, наудачу, будто что-то повело меня под руку. Она подняла морду, втянула воздух, как туман перед грозой. И сказала - голосом сухим, как расколотая скорлупа. И понял я, хоть говорила она не по-человечески: - Это слово иначе шевелит воздух, чем когда было сказано впервые. Но запах у него тот же. Я беру его как плату за мою службу и как знак, что я от нее отныне свободна. Я хотел что-нибудь ответить, но слова мои были лишь человеческими. А человеческие слова - как перья: улетают без цели. Крыса повернулась и пошла прочь. Из подполья под ночные звезды, коих хоть и не могла видеть, но слышала, как тихонько звенят они в темных небесах. А мы с Чудищем, стоя среди стопок, свитков и фолиантов, переглянулись и уже без слов поняли друг друга. Подхватило оно собачьей своей пастью древний том, где сотни лет назад собрал кто-то повести о былом и небылом. А я прихватил рецепт варенья из лесных ягод, что полагалось варить в полнолуние на костре и с особыми словами. Остальное же оставили на поживу тьме и забвению.