Мозг Иохана Филье

Глава 1

В груди Иохана Филье билось чужое сердце. За три десятка лет он перенёс четыре трансплантации. Опытные хирурги, склоняясь над его разверзнутой грудью, пересаживали в нее, точно цветок, трепещущий миокард.

С владельцем первого он познакомился лично. Накануне операции на Остров доставили трех кандидатов. Спустившись в виварий, Филье долго разглядывал узников, разрезая их острым, как скальпель, взглядом, словно желая заранее удостовериться в качестве их внутренностей. Его тяжелое и холодное, точно глыба льда, лицо, безмолвно возвышалось над плотным телом. Только раз шевельнулись, взлетев хищным ястребом, крылья губ, когда Иохан указал на филлипинца и сказал: «Ты».

Молодой, жилистый и подвижный, он понравился ему больше всех. Даже сквозь дикий ужас пленника Филье ощущал рвущееся из него жизнелюбие. Филлипинца звали Ора.

Иохан тоже хотел жить! Разве можно умереть, обладая возможностями, превосходящими самые дерзкие мечты? Принадлежащие ему компании, производя деньги со скоростью печатных станков, бесперебойно выплевывали их на банковские счета – для того, чтобы исполнить любую его прихоть. Чаша весов фортуны склонялась в пользу Иохана, поэтому Ора должен был умереть. Через пару недель Филье уже совершал пробежку, ощущая, как стремительно, словно весенний росток под солнцем, наполняется силой его тело. Филиппинец надул. Его живость оказалась обманчивой. Вопреки прогнозам врачей, миокард Оры прослужил всего пять лет.

Владельца второго сердца, родом из Ирапуато, Иохан утвердил по фотографии. Кривая разбойничья ухмылка на смуглом лице, перечеркивающая любые законы, входящие в противоречие с волей ее обладателя, сразу привлекла Филье. В облике мексиканца читались вызов и сила. Миокард – непокорный, как и прежний его хозяин – приживался плохо. Филье пролежал в кровати всю весну, раздумывая о бренности человеческой плоти. В начале лета, когда он, дрожа от слабости, впервые встал на ноги, решение о запуске проекта окончательно созрело в его голове.

Уже тогда вовсю пересаживали кожу, хрящи и сосуды, выращенные из клеток пациентов, однако никто не отваживался подступить к тканевой инженерии человеческого миокарда. Иохан Филье посмел, объявив о своих планах по биопринтингу сердца на весь мир и снискав очередной виток интереса к своей персоне, а вместе с ним невиданный приток инвестиций. Прошло несколько лет. Вслед за удачными экспериментами над мышами, а затем приматами лаборатория Филье приступила к подпольным опытам над людьми. Из многочисленной группы испытуемых не выжил только один.

По неведомому закону совпадения, сердце мексиканца, верой и правдой служившее Иохану десять лет, вдруг принялось шалить, то пускаясь в бешеный пляс, то выписывая адажио: организм Филье взбунтовался против чужеродных тканей. Гнев его иммунных клеток, подавляемый в течение долгого времени, грозил вылиться в новую беспощадную войну против очередного донорского сердца. Выходом из этой ситуации был риск: пересадка органа, выращенного из собственных стволовых клеток – гибель или спасение.

Но его опять провели! Обещания оказались пустыми. Отработав меньше года, лабораторный миокард начал распадаться внутри грудной клетки Филье, отравляя кровоток ядом разложения. Новый донор уже томился в виварии, ожидая своей участи, но Иохан тянул с пересадкой, опасаясь непредсказуемой иммунной реакции. Как человек перед лицом смерти, во всем ищущий знаков судьбы: в обрывках слов, влетевших сквозь неплотно закрытую дверь, мимолетных взглядах окружающих, исполненных скрытого смысла, в расположении звезд и очертаниях береговой линии разлитого на столе кофе – так и он искал подсказок провидения, внимательно всматриваясь в мир. Интуиция не подвела его. Как-то утром, разглядывая в зеркале свое бледное, с посиневшими губами лицо, он понял, что нужно делать. Не прошло и недели, как Иохан воскрес из мертвых в четвертый раз.

Филье понимал, что технология создания живых запчастей ещё несовершенна. Пройдут годы, прежде чем он сможет воспользоваться достижениями науки. Иохану нужно было продержаться до того дня, когда ему смогут напечатать новое тело – сверхсильное, генетически безупречное, идеально здоровое. Тело, в котором будет жить квинтессенция его личности, его бессмертное «я» – мозг Иохана Филье.

О нем говорят, что он жесток и расчетлив, но для меня дядя Йоха самый близкий человек. Отец мой приходился ему братом. Поразительное сходство близнецов исчерпывалось внешностью.

Альберио Филье, матрос торгового судна «Ленкгольм», погиб в пьяной поножовщине в притоне Северного Бризко. Труп родителя, до костей обглоданный собаками, нашли спустя месяц под Бродяжьим мостом. Страшная его смерть подорвала жизненные силы моей матери. Не желая иметь ничего общего с белым светом, она погрузилась в беспробудное пьянство и вскоре отправилась вслед за мужем. Убийцу отца так и не нашли. Когда дядя Йоха усыновил меня, я едва достиг трехлетнего возраста.

Тревога за меня не дает дяде Йохе покоя. Слабое сердце – наш наследственный бич, передающийся из поколения в поколение – требует постоянного контроля. Опасаясь, что школьные стрессы и чересчур активные игры губительно отразятся на моем здоровье, дядя нанял приходящих учителей, оградив меня не только от всевозможных несчастий, но и от веселых шалостей детства.

Дома надо мной вьётся беспокойная стая врачей во главе с доктором Леванде. Склонив маленькую голову набок, он глядит на собеседника не моргая, и вид у него такой, точно он раздумывает, не клюнуть ли вас, и если клюнуть, то куда.

Со страхом я думаю о предстоящих мне трансплантациях миокардов – искусственных или, чего хуже, изъятых у мертвецов. И хотя чувствую я себя вполне здоровым юношей, мне запрещены все удовольствия невоздержанности, свойственные молодости: вечеринки до утра, ночные гонки по побережью с девушками на заднем сиденье авто, бокал пива в клубах сигаретного дыма. Дни ползли унылой вереницей, и если бы не «Vita aeterna» – лаборатория доктора Леванде, я наверное захлебнулся бы в их густом обволакивающем потоке.

Сквозь анфиладу дверей я миновал цепочку лабораторных помещений, в каждом из которых хранились органы, выращенные доктором Леванде.

Я проследовал мимо стенда с внутренностями, где, словно на прилавке мясного магазина, окруженные клубами спутанных артерий и кровеносных сосудов, пульсировали сердца, тут же рядами располагались почки и печень. Дальше шла витрина с глазами на длинных извивающихся стеблях, плавающих в полупрозрачном соку. Один глаз, неподвижный, был с бельмом, зрачки других, как заведенные, бегали по кругу или метались, словно маятник, влево-вправо. Стоило приблизиться к ним, как они, будто по команде, вперивали свои взоры на подошедшего. Мимо глаз я проскользнул зажмурившись.

В следующем помещении в стеклянных контейнерах стояли, стреноженные венами и мелкой сетью капилляров, ноги, встретившие меня нервным топотом. В общем, я ко всему привык, но биомода – так называл Леванде биологическую модель человеческой оболочки – мне предстояло увидеть впервые. Войдя в Главный зал, я оторопел. В центре его, в гигантской стеклянной колбе, колыхалось тело, от щиколоток до шеи облаченное в полупрозрачный пластик. Опущенная на грудь безволосая голова тяжело перекатывалась из стороны в сторону. Руки, словно водоросли, покачивались в воздушных потоках. Слегка согнутые ноги пружинили, то касаясь дна сосуда, то отталкиваясь от него.

– Каков красавец, а? – сказал Леванде, стремительным шагом входя в зал. – Сейчас он оживет.

Доктор уселся в кресло, стоявшее в углу лаборатории, надел на голову шлем, утыканный антеннами. Взяв в руки пульт управления, он перевел спинку кресла в горизонтальное положение и мягко толкнул от себя рычаг джойстика. В тот же миг тело пружинисто приземлилось на ноги. Створки колбы разъехались в стороны, опахнув меня волной тошнотворно-сладкого воздуха. Биомод поднял голову, раскрыл глаза и, шурша пластиком, шагнул вперед. Взор его поплыл по залу и остановился на мне. Я отступил к выходу.

- Как же я рад видеть тебя, Пармо! – неожиданно произнес он. Звучный, странно знакомый голос продирался сквозь хрип.

- Дядя Йоха? – растерянно пробормотал я. В лице биомода, наливаясь соками жизни, явственно проступали дядины черты. Клянусь, это был он, только много моложе!Он протянул мне руку.

- Не бойся, – сказал биомод. – Держи краба. Мимолетно удивившись незнакомому выражению, я подал ему ладонь.

Он ответил мне легким пожатием, затем повернулся к своему стеклянному пьедесталу и ступил внутрь. Голова его упала на грудь, обмякшее тело взмыло в воздух, вращаясь вокруг собственной оси и бесшумно стукаясь о стенки колбы. Доктор снял шлем и, ошарашенно пробормотав:

- Что за дикие фантазии... – вскочил и принялся выписывать по лаборатории круги.

- А что, – я потыкал пальцем в сторону колбы, – он такой же непрочный, как ваши танцующие ноги?

В прошлом месяце Леванде создал целую батарею мужских ног – почему-то левых, и ни одной правой. Ради шутки он одновременно подключил их к центру управления, и они принялись отплясывать передо мной с жуткой синхронностью. Когда на последних тактах ноги начали распадаться, оплывая, словно тающее мороженое, мне едва не отказали мои собственные конечности! Глядя на меня, доктор сгибался пополам от хохота.

- Пятками настучали, оттого и распались, – объяснил он, отсмеявшись. – Микротравмы запустили процесс клеточной деградации. Вспомнив жуткую сцену, я содрогнулся.

- Этот покрепче. Впрочем, вряд ли он проживет в естественной среде больше получаса. – Леванде покрутил головой, словно поудобнее усаживая ее на плечи. – Даже прикушенный язык может стать причиной молниеносного разложения.

- Слушайте, доктор, – заговорил я, волнуясь. – Позвольте мне испытать его!

- Не думай даже! – отрезал Леванде и подтолкнул меня к выходу. – Это первый экспериментальный образец подобного типа. Ступай отсюда. Ты мне мешаешь. – И закрыл за мной дверь.

Иохан откинул одеяло, запахнул халат. Стараясь не расплескать силы, пересел в инвалидное кресло. Даже эти скупые движения вызвали приступ тахикардии. Затряслись руки, на лбу выступил пот, в груди заныла разноголосица хрипов. Усилием воли Иохан сдержал приступ паники. Скоро он опять будет в норме. Вынужденная обездвиженность сводила его с ума.

Утопив пальцем клавишу селектора в подлокотнике, Иохан соединился с секретарем.

– Где Пармо?

– Он в лаборатории, господин Филье, – ответил секретарь.

– Пусть идет сюда.

Через несколько минут племянник ворвался в кабинет – Пармо, свежий ветер – юный, цветущий, полный неосмысленной силы, с лицом чистым и безмятежным, словно теплый летний дождь, – точная копия молодого Иохана. Филье любовался им, сердце в его груди волновалось.

– Леванде вырастил биомода из твоих клеток! – крикнул Пармо. – На дистанционном управлении!

Филье подкатил поближе к племяннику:

– И что же, он похож на меня?

– Он моложе тебя и выглядит так, будто... – Мальчик замолчал, подыскивая слово.

– Ну? – Филье поднял бровь.

– Только что вылез из пробирки! – выпалил племянник и расхохотался.

– Но это ведь так и есть, Пармо, – засмеялся Иохан и распахнул объятия. Прижав мальчика к груди, он нежно взъерошил его волосы.

Филье знал, что Пармо вряд ли доживет до зрелых лет, и смирился с этим. Обнимая племянника, он чувствовал, как из глубины нутра поднимается нечто похожее на любовь к этому птенцу, выросшему в его гнезде. Но когда четвертое сердце начало сбиваться с ритма, вся его любовь или то, что он привык называть про себя этим словом, слетела с него, будто платье с распутницы, прикидывающейся невинной девушкой.

Вечером я пробрался в лабораторию. Усевшись в кресло, нацепил шлем и сдвинул рычаг управления до середины, как это делал доктор. Прозрачное стекло шлема налилось космической чернотой, по рукам и ногам побежали искры. Я услышал далекий скрежет и треск радиопомех, сквозь которые пробивался, бешено нарастая, гром далеких ударов, от которых вибрировало тело. Казалось, будто чудовищный великан бьет ладонями по земле, словно в исполинский там-там. И когда на стекле шлема, медленно выплывая из-под полукруглой арки, раскрылось мутное изображение лаборатории, я понял, что в ритме там-тама билось моё сердце, и испугался, что оно сейчас остановится.

Моя рука судорожно дёрнулась, прибив рычаг управления к максимальной отметке. В голове раздался взрыв, перед глазами замелькали обломки уходящей из-под ног палубы. Беснующееся море окатило меня ледяными брызгами. Ржавый якорь, заросший ракушками, погрузился в волнистый песок. Из последних сил, ещё сохраняя остатки сознания, я рванул рычаг на себя, и видения исчезли. Над угасающим штормом медленно расходились тучи, сквозь прорехи мглы и водяной туман пробивались золотые трубы солнечного света. Не знаю, сколько времени я провёл в кресле. Придя в себя, я уничтожил следы своего пребывания и спешно покинул лабораторию.

На заплетающихся ногах дотащился до своей комнаты и, не раздеваясь, рухнул в постель.

– Эй, вставай, сынок! – гаркнул мне в ухо грубый прокуренный голос. Я вскочил с кровати и включил свет. В спальне никого, кроме меня, не было. – Якорь мне в глотку! – пробормотал я неизвестно откуда взявшееся ругательство и улегся в кровать. Не успел я сомкнуть глаз, как задул крепкий ветер, и все тот же голос загудел в моей голове, точно орган:

– В переулке Синего Водолея кое-кто знает, почему Тиццо Рох ударил меня ножом в живот.

– Почему? – спросил я одними губами, но грохот волн заглушил ответ. Повернувшись на бок, я очутился за столом, покрытым зеленым бархатом. Едва я протянул руку к лежащей передо мной колоде карт, как дикий крик: – Вспороть ему брюхо, Тиццо Рох! – сорвал меня с постели. Резкая боль в животе согнула тело. Мне показалось, что внутри меня дыра, из которой бьет фонтан. Я задрал футболку и увидел синяк в форме серпа, растекшийся под ребрами.

Когда я без стука ворвался в комнату дяди, он сидел на кровати, переодетый в пижаму, готовясь отойти ко сну. Часы пробили четверть третьего. Запинаясь и перескакивая с одного на другое, я поведал ему о своих злоключениях.

– За всем этим таится какое-то преступление, – завершил я рассказ. – Мы должны обратиться в полицию!

– Ты сошел с ума, – мрачно констатировал дядя, – и у тебя начались галлюцинации.

– Откуда же тогда взялся этот синяк? – я задрал футболку и продемонстрировал пятно на животе. – Кто такой Тиццо Рох? И кстати, – вспомнил я, – кто живет в переулке Синего Водолея? Дядины глаза, наполовину зашторенные тяжелыми складками век, приподнялись и выпустили в меня пару железных стрел.

– Понятия не имею, – холодно произнес он. – Пока не влезешь в чужое нутро, не поймешь. Поехали, я хочу взглянуть на него.

Я помог дяде перебраться в коляску и покатил его в «Vita aeterna». В лаборатории было пусто, только биомод колыхался в пробирке. Увидев его, дядя Йоха подобрался, как тигр перед прыжком, словно и не сидел в инвалидной коляске.

– Красивая шкура, – хищно ухмыльнулся он, и подкатив к операторскому пульту, приказал: – Показывай!

Через несколько минут дядя сжимал в руках джойстик. Не успел я глазом моргнуть, как он откинулся в кресле и толкнул рычаг к максимальной отметке.

– Стой! – я бросился к нему, чтобы отобрать пульт. – У тебя не выдержит сердце!

Не обращая внимания на мои слова, дядя с неожиданной силой оттолкнул меня. Я полетел к колбе и, стукнувшись о стекло, растянулся на полу.

В этот момент створки над моей головой раздвинулись, и биомод ступил в лабораторию. Растопырив руки и ощерившись, он озирался, словно выискивая жертву.

Ощутив исходящую от него угрозу, я вскочил на ноги, готовый защищаться. С глухим рычанием биомод набросился на меня и, обхватив шею лапами, принялся душить.

– Вырубай! – вопил я, отбиваясь от взбесившегося биомода. Внезапно дядя захрипел, руки его схватили воздух, ноги заскребли по полу, и весь он обмяк, растекшись по креслу. Пульт управления полетел на пол. И тут произошло странное. Лицо биомода просветлело, в глазах промелькнула теплая искра. Сбросив руки с моей шеи, он развернулся и сделал нетвердый шаг по направлению к колбе. Что было сил, я толкнул его, и он упал лицом в пол, а я бросился к дяде Йохе. Стащив с его головы шлем, я вдруг с содроганием ощутил, что от моих пальцев на коже дяди остаются вмятины, как если бы он был вылеплен из мягкого пластилина! Углубления быстро заполнялись мутной жидкостью, превращаясь в болота, озера и моря, в которых тонула, постепенно сдуваясь, шёлковая ткань дядиной пижамы.

Тихое бульканье донеслось до моего слуха. Словно во сне, я перевел взгляд в сторону звука и увидел, что на том месте, где только что лежал биомод, пузырилась бесформенная жижа. В ней, посреди возвышающихся гор полупрозрачного пластика, служившего биомоду одеждой, плавали ошметки костей головы.

– Леванде! Сюда! – наконец очнувшись, заорал я, позабыв о том, что лаборатория нашпигована кнопками вызова персонала.

Когда доктор, запыхавшись, вбежал в кабинет, от дяди Йохи остался только мозг, едва прикрытый тонкой пластиной тающей черепной коробки.

Отныне Иохан Филье пребывал в пустоте – везде и нигде, вне времени и пространства.

«Разве я не обманул смерть? – размышлял Иохан, точнее, то, что от него осталось: чистая мысль, не обусловленная физическими возможностями. – Нет, это не я обманул смерть, это смерть обманула меня».

Запертый в стенах собственного «я», теперь он бы всё отдал за то, чтобы избавиться от самого себя, от воспоминаний, бродящих, за неимением свежих впечатлений, одними и теми же проторенными путями. Из-за этого однообразного повторения и бесконечного воспроизведения себя он готов был биться об стену лбом, если бы он у него был, скрипеть зубами, если бы они у него были, вздернуть себя за шею, если бы она была у него: он был готов на всё, чтобы забыться хотя бы на миг. Увы! – это было невозможно.

Похожий на огромный грецкий орех, в мелких завитках извилин, дядин мозг лежал в питательном растворе доктора Леванде, дожидаясь нового тела. Дядя Йоха переборщил, переключив рычаг управления биомодом на полную мощность, и чем дольше длилось это фантастическое взаимодействие, тем крепче становилась между ними связь, перешедшая в конце концов в полное слияние, словно бы они стали единым организмом. Как только один начал стремительно распадаться, то же самое произошло с другим.

Мозг дяди сохранился благодаря тому, что черепная коробка биомода пустовала: клеточная деградация затронула лишь те органы, которыми обладал искусственный организм.

С той самой ночи, когда в ухо мне гаркнул прокуренный голос, я мучаюсь вопросом: не по заказу ли дяди Тиццо Рох ударил отца ножом в живот? Именно в живот, чтобы не пострадало сердце, предназначенное для трансплантации. Побывав в переулке Синего Водолея, я не нашёл никого, кто мог бы пролить свет на события пятнадцатилетней давности. Я тешу себя надеждой, что это всего лишь мои подозрения. Леванде рассказал, что, когда моего родителя доставили в операционную, он был мёртв более часа, и спасти его было невозможно. Внезапная гибель отца странным образом совпала с резким ухудшением самочувствия дяди. Доктору ничего не оставалось, как воспользоваться трагической оказией. Помимо сердца он изъял у донора генетический материал для будущих экспериментов.

При жизни близнецы не ладили, однако родственные отношения, как оказалось, не пустой звук. Операция подарила дяде еще пятнадцать лет жизни. Все эти годы дядя Йоха прижимал меня к груди, в которой билось сердце моего отца!

Есть ещё один вопрос, ответ на который известен доктору. Но я никогда не задам его вслух. Почему дядя Йоха усыновил меня? Неужели он держал меня при себе про запас, пестуя, словно скотину, которую собираются съесть однажды за ужином? Сердце мое оказалось совершенно здоровым, как и сердце отца. «Я негодяй, раздувающий клевету, – думал я. – Возможно ли то, в чем я обвиняю его?»Я предпочел бы быть негодяем, лишь бы мои предположения оказались ложью!

Страшные подозрения мучают меня по сей день. Я продолжу эксперименты по созданию сменной человеческого оболочки, но не ради вечной жизни, а только ради того, чтобы посмотреть ему в глаза и спросить:

– Неужели это правда, дядя Йоха?

Так размышлял я, глядя на сосуд, в котором плавал в питательном растворе, дожидаясь тела, мозг человека, возжелавшего обмануть смерть – мозг Иохана Филье.