Моя первая двенадцатая пташи

Изгнание

Никак не придумаю, кто я. Сегодня мне снилось, что я босоногим карапузом несусь по улице с перламутровым вейце в руках, спотыкаюсь о булыжники, щурюсь от ослепительных Авринги и Раны и уворачиваюсь от пташи с активной гражданской позицией. Ничто во сне не способно было омрачить тот час, когда я завладела своим драгоценным вейце, чья скорлупа уже дрожала в предвкушении первых попыток пташи вылупиться.

Сколько раз я видела этот слезливый момент появления пташи на свет! Ожич разрешал мне приходить на праздник рождения аж четырех его питомцев, но ни разу еще мне не довелось радоваться своему собственному пташи - только во сне.

Не знаю, что пошло не так, в нашей семье никогда не было утлавов, да и у всех соседей пташи охотно появлялись на свет в первые дни каждого младенца. Но мое вейце осталось безмолвным, как и я сама.

Вообще-то считается, что оставлять в доме дитя без пташи - дурная примета, для таких несчастных где-то в горах, по слухам, существует община утлавов. Должна существовать, хотя на самом деле последний старец, знавший одного из утлавов лично, почил больше двух десятков колен назад. С тех пор байками про людей без пташи пугали разве что непослушных детей.

Мои родители чтили традиции, но оказались добрыми зволитами и оставили тихую и покладистую девочку. Что за беда случится, если не обрекать дитя на изгнание? Какое-то время удавалось скрывать трагическое недоразумение даже от друзей, а после никто просто не обращал внимания на досадный изъян хорошего семейства. И все было складно, пока не произошло непредвиденное...

И теперь я тупо волокла ноги по опустошенным и искореженным до неузнаваемости улицам Гераса и пыталась вообразить себя кем-то не таким растерянным и беспомощным. Что же произошло и как же теперь быть? Перелезая через очередной булыжник, отколовшийся от осевшей в облаке пыли стены, я наткнулась рукой на что-то мягкое и теплое. Пташи! Она уже не дышала, но оставалась еще крошечная надежда, что это не последний ее облик, нужно только отыскать хозяина.

Бережно взяв кроху на руки, я полезла в обломки в поисках хоть кого-нибудь. Пташи не исчезла, а значит хозяин еще жив. Эта отчаянная надежда опалила меня обрушившейся болью случившейся катастрофы. Я никак не смогла спасти родных, погребенных в черном провале, зияющем теперь на месте нашей маленькой хижины, но этой бедняжке помочь обязана.

На что я рассчитывала, одному Зоту известно, но он еще не покинул благословенную землю, ибо мне удалось разглядеть под широкой заваленной лавкой руку. Почти не дыша, я положила пташи на выступ разрушенного очага и остервенело разгребла мусор с лавки, опрокинув затем и ее. На грязном полу лежала женщина - вроде цела, но без сознания. Легонько пошлепав ее по щекам, сжав за руки и за плечи, я закусила губу, понятия не имея, что еще можно было сделать. Захлебываясь в безмолвных рыданиях, всем сердцем взмолилась Зоту о помощи.

Женщина пошевелилась и приоткрыла глаза, закашлялась и сфокусировалась на мне:

— А, это ты, малышка, — едва слышно прохрипела она, — Как хорошо, что ты заглянула, я как раз хотела попросить тебя кое-о-чем.

Я замотала головой, пытаясь прервать ее бред, и зажестикулировала, показывая, что нам надо идти, что рядом ее пташи.

— Нет-нет, замолкни-ка и послушай, — она мягко, но назидательно прервала мою пантомиму, — сейчас ты возьмешь пташи... Видишь, она уснула воооон там, на своем любимом месте. Ты возьмешь ее и поднесешь ко мне.

Я кивнула, рванулась к пташи, прижала ее, как мать младенца и опустилась на колени рядом с хозяйкой.

— Вот умница, держи ее крепко.

Женщина положила ладонь на пушистое тельце и, прерываясь, запела на незнакомом языке, а пташи зашлась в конвульсиях. В конце концов они обе затихли, женщина немного отдышалась и снова обратилась ко мне:

— Теперь она твоя. Мне жаль, но скоро она станет двенадцатой, береги ее, — с этими словами женщина устроилась поудобнее, будто бы уснула, а я с ужасом обнаружила, что она перестала дышать.

— Оехта! Оехтаааа! — у меня перехватило дыхание, это же Ожич! Не выпуская неподвижную пташи из рук, я вскарабкалась через обломки и поспешила на голос, а вскоре увидела и самого мальчишку верхом на Гуштере.

— Оехта! Слава пташи, ты жива! Тебя все ищут!

Ожич подъехал ко мне вплотную, а Гуштер обвил меня шершавым хвостом и ловко подсадил к хозяину. Мальчик возбужденно тараторил о расколе земли, о развалинах города, о пострадавших и о том, что на уцелевшем клочке базара собирают Всеобщий Совет.

Когда мы прибыли, толпа гудела стонами, плачем и опасливыми вопросами, на которые не было ответов, и с каждым шагом Гуштера к центру Совета этот гул стихал. Почуяв неладное, я крепче обняла вверенного мне пташи и вжалась лбом в спину Ожича.

— Оехта! — гневно выпалил Губернатор. — Я надеялся, тебя поглотила земля!

— Ты наше проклятье, а это, — он обвел рукой перед собой, — наша кара за то, что не последовали традиции и не прогнали тебя! Твои родители поплатились одними из первых. Надеюсь, ты довольна?

Я съежилась за Ожичем еще больше.

— Оехта, на сегодня довольно смертей, — устало продолжил Губернатор, — поэтому мы милосердно отпускаем тебя из Гераса в горы, как и следовало сделать раньше. Надеюсь, Зот одобрит это решение. Девочка, отныне ты утлав. Если у кого-нибудь есть возражения, говорите сейчас.

Базар словно накрыло звуконепроницаемым куполом, и казалось, будто можно услышать, как трутся друг о друга песчинки, — такая стояла тишина. Ожич мгновение спустя встрепенулся и открыл было рот, как Губернатор гаркнул в его сторону: "Молчать, сопляк!" Мальчик дернулся, затем вызывающе выпрямился, поднял голову, цокнул, и направил Гуштера сквозь безмолвную толпу в руины. Скрывшись от посторонних глаз, мы остановились.

— Что за бред! — возмущался Ожич, — Они же знают, что в горы нельзя! Туда с Великого Помора никто не ходил, там же пустые земли!

Я сидела, будто неживая, и баюкала не исчезнувшую, но все-таки бездыханную пташи, пока Ожич мерил шагами остатки мостовой, густо покрытые каменной крошкой, ругался и рвал на себе волосы. Потом мальчик сурово взглянул на меня, и на миг я испугалась, что он начнет драться, когда Ожич буквально подлетел ко мне.

— Значит так, никуда ты одна не пойдешь, поняла? Мы уходим вместе, — и он засвистел, подзывая других своих пташи.

У меня глаза чуть не вылезли из орбит от такого его безрассудства, но Ожич больше не обращал на меня внимание, а объяснял Маймуну, что нужно раздобыть в дорогу. Отдав распоряжения, он снова повернулся ко мне и кивнул на пташи в моих руках:

— А это что? — и разинул рот от удивления, когда разглядел, — Живая? Откуда?

Я насупилась и попыталась отвернуться, чтобы Ожич не увидел, как из моих глаз снова покатились слезы.

— Понятно, — резюмировал он, — не спрашиваю.

Спустя перехлест Авринги и Раны мы уже выезжали на Гуштере за обрушенную городскую стену в сопровождении еще трех пташи Ожича. Через пятьдесят шагов нас оглушил резкий хлопок и буквально прижал к земле очень сильный порыв ветра со спины. Мы обернулись в недоумении, чтобы посмотреть, что такое произошло в городе, но увидели только бесконечные пики гор со всех сторон.

_________________________________________________________________

Пташи — домашние животные, претерпевающие 12 перерождений каждые два года. Каждое следующее воплощение пташи зависит от характера, внутреннего мира и склонностей его хозяина.

Авринга и Рано — два солнца мира.

Вейце — яйцо пташи.

Утлав — изгой, не имеющий пташи.

Колено — примерно 25 земных лет.

Герас — поселение зволитов.

Зволиты — люди, избранные пташи.

Зот — божество, давшее первым зволитам первые вейце пташи.

Пустошь

— А помнишь, дед Тарай сказывал, что за зубастой пастью у самого чела мира живут утлавы, сделавшие вечных пташи из камня и железа? — неуверенно протянул Ожич, вцепившийся мертвой хваткой в культи Гуштера.

Мы в полном непонимании озирались по сторонам, вглядываясь в скалистые пики гор, обступившие нас со всех сторон. Ни намека на город и его тихую заводь, блестевшую солнечной чешуей в погожие дни. Казалось, будто мы и впрямь очутились в пасти огромного скримсли, которого Зот светом Авринги и Рано превратил в каменное изваяние еще до начала колен. Куда ни глянь — только бесконечные островерхие клыки, будто обугленные у самого неба.

Ожич не верил в сказки, он всегда мне казался очень взрослым, решительным и разумным, хотя разница между нами была всего-то в десяток перехлестов. И вот сейчас, похоже, он растерялся и стал цепляться за любую надежду. До ночи было еще далеко, поэтому скримсли можно было какое-то время не бояться, но выбираться из жутких челюстей великана следовало все равно поскорее. И как бы мы ни были оглушены горем, жизнь все еще оставалась тем единственным сокровищем, которое было при нас.

Утлавы у чела мира — это почти так же невероятно, как и исчезнувший прямо у нас за спиной город. Дед Тарай всегда любил приврать да приукрасить. А вот слухи о горных общинах казались куда более реальными. Я дотронулась до плеча Ожича, а затем показала ему на Магпи — его пташи, парившую над нашими головами. Ожич быстро смекнул, что я хотела сказать, и окликнул крылатую стрекотунью:

— Магпи, — поглаживая усевшуюся на плече пташи по щетинистой голове, ласково произнес мальчик, — мы пойдем воооон туда, к следующему перехлесту. Лети вперед, ищи... Ищи всё. Людей, воду, любеницы, гайки.

Пташи застрекотала и умчалась в горы, а мы медленно поплелись за ней. Гуштер сноровисто взрывал когтями каменистую почву на жалком подобии тропы, размеренно карабкаясь и спускаясь среди иссеченных ветрами скал. Воздух был неподвижен, а жара начинала становиться невыносимой. Маймун раздобыл для нас воды, но изрядная ее доля доставалась как раз ему, Гуштеру и Шоарече, пока Магпи улетела.

Спустя два перехлеста мы все в изнеможении повалились в тень под каменный осколок. Только тогда Ожич разрешил мне попить и сделал несколько глотков сам. Теплая вода ничуть не утолила жажды, измученное тело отказывалось слушаться и шевелиться, поэтому я свернулась калачиком вокруг своей странной пташи под нависающим шершавым боком Гуштера.

Ожич не мог усидеть на месте без дела, и когда вернулась Магпи, он начал разбирать и делить на своих питомцев еду. К нашему огромному разочарованию, Магпи не нашла ничего, что могло бы помочь. Вокруг простирались пустынные, выжженные светилами земли.

— Оехта, ты спишь? — окликнул меня Ожич, и я открыла глаза, а он немного замялся, — Знаешь, кажется, я поторопился... Ведь если подумать хорошенько, то они там, в городе, были правы. Даже Великий Помор не случился просто так. Нам у Древа рассказывали, ты же сама помнишь, что перед Помором Раджег случайно задавил плитой чужого пташи, наслав проклятие на Герас. Зот сделал нас избранными, а пташи стерегут нашу землю. И на моей памяти нет никого, у кого бы пташи не вылупился, как у тебя. Значит, ты просто не наша и нечего тебе было делать в Герасе, мы все с самого начала были под угрозой.

— Оехта, — его голос стал жестче и громче, — ты же сама все это знала. Почему ты не ушла сама, а? Ты что, так и хотела, чтобы все рухнуло? Чтобы я таскался теперь с тобой, пока Авринга и Рано не выжгут мне глаза? А может, ты и говорить умеешь, и вообще всегда нас обманывала, отродье кримсли!

Ожич, словно безумец, подскочил ко мне и схватился за ворот рубахи, а я не могла поверить, что мой единственный на весь мир друг вдруг заговорил подобные вещи. Я сжала его запястья, но он уже тряс меня, а его полный ненависти взгляд прожигал насквозь. И вдруг нас опалило огнем!

Ожич вскрикнул от боли, а я упала на камни, шипя и растирая обожженные ноги. Потом опомнилась, увидев, что моя пташи вся в огне, рванулась к ней, обожгла ладони и вскоре уже ощупывала гладкий красный камень с темно-бурыми опалинами. Еще одна злая шутка! Женщина же обещала, что теперь эта пташи будет моей.

Мальчик созерцал эту сцену, насупившись, будто бы даже с презрением или отвращением, а я так устала чувствовать себя виноватой, что с вызовом вскинула на него взгляд. Пусть уж лучше он разозлится и прикончит меня на месте.

— Вот что, — решил наконец он, — я все равно тут застрял с тобой. Будем искать этих твоих утлавов, и Зот свидетель, если ты не отблагодаришь меня, когда мы выберемся из этой пасти, я стану твоим кошмаром. Учти, ты у всех нас в долгу.

___________________________________________________________

Перехлест — перемещение двух солнц внахлест относительно друг друга

Любеницы — большие сладкие водянистые дикие плоды

Гайки — орехи

Скримсли — чудовища

Ночь — темное время, длящееся неопределенно долго и каждый раз по-разному, наступает раз в несколько десятков перехлестов