Мой родной Элфдид

Пролог

Сон — последнее прибежище, где человек укрывается от мира, как в коконе. Он наползает густой, вязкой тьмой, затягивает тревоги, вытягивает их из груди, будто чёрная река, уносящая остатки страха и памяти. Здесь растворяются пыль и шум, а за стенами комнаты, в трещинах штукатурки, прячутся невидимые сущности, шепчущие в углах — их голоса похожи на шорохи старых газет под половицами. За день нас истирает работа: вязкая, как городская слякоть, она крадёт не только силы, но и способность различать перемены. Возвращаясь домой, перестаёшь замечать, как холод проникает сквозь щели окон, не ловишь взглядом странные тени, не слышишь, что скрип половиц стал тяжелее, будто город дышит иначе. МоррисГрад — город, где даже воздух пахнет сырой кладкой, мокрым железом, чуть отдаёт гарью и чем-то сладким, тяжёлым, как забытый сон.

Но усталость не оставляет выбора. Остаётся только мечтать о провале в сон, где, в глубине чужого мрака, можно позволить себе то, чего наяву не дано: стать воином в тяжёлых доспехах, что гремят в тишине древних залов, или взмыть в небо на чёрном коне, уводя за собой чью-то судьбу; или превратиться в танцовщицу, чьё тело, как пламя, рассекает тьму, маня сытых и жадных зрителей. Сон щедро раздаёт роли, плетёт иллюзии свободы, но за каждую требует плату. Цена становится явной только тогда, когда ты просыпаешься и чувствуешь, как холодный воздух города режет кожу, а в ушах ещё звенит отголосок чужих голосов.

МоррисГрад уже ждёт тебя… Этот город не отпускает тех, кто однажды закроет глаза. Его ворота растворяются только для тех, кто решится шагнуть в темноту, где воздух дрожит от шёпота, а улицы полны теней. Подожди, Элфдид, не спеши. Прежде выслушай историю — историю клана, что звался «Дети ночи». Тех, кто поднялся из бездны и обратил Альказак в руины и прах. Думаешь, это скучно? Нет. Старые сказания не умирают — они живут в крови, в сыром камне мостовых, в голосах, что звучат в ночи, когда ветер проносит по переулкам запах гари и мокрых листьев. Лишь оборачиваясь назад, мы понимаем: всё ценное уже было. Настоящее — только бледное отражение, и иногда, в нём мерцает нечто иное — отблеск души, что горит, как фиолетовое пламя в самом сердце города.

Глава первая: Максим

Элфдид… слышишь меня? Я знаю, ты слышишь. Слушай внимательно: каждое слово здесь весит больше, чем кажется. Если ты отвлечёшься — я могу соврать, запутать следы, и тогда сам будешь блуждать в этой тьме, обвиняя меня в том, что не доглядел. Но ведь ложь — лишь ещё одна грань правды. Поэтому не отводи взгляда, слушай даже если голос мой дрожит, и запоминай каждую деталь. Всё это ещё вернётся к тебе, когда ночь сгустится сильнее.

Я помню то время. Оно кажется вчерашним, а на самом деле между нами целая бездна лет. 2018 год — мир ещё не знал слова «Пандемия», не ведал, что значит «Мета-вселенная» или «чип под кожей». Люди воевали за ресурсы, как всегда: маленькие войны, большие амбиции, кровь на асфальте. Но за спиной у человечества, в лабораториях без окон, где не существует времени, рождалось нечто иное. Учёные — или те, кого мы так называли — открыли странный инструмент: «Отражатели мироздания». Они сидели в тишине, вглядываясь в звёзды, пытаясь выудить из них не надежду, а выгоду. Один из них сказал: «Что если отразить мир? Заставить зеркало не просто показывать наш облик, а создавать новый, независимый мир? Пусть он станет рынком, ресурсом, добычей». Так появилось первое отражение. Так родился МоррисГрад — город, что жил чужой жизнью, дышал сквозь стекло.

Учёные хотели большего: можно ли провести человеческое сознание через зеркало? Сначала не получалось. Лишь немногие видели, как их отражения застывали по ту сторону, жили другой жизнью, словно безмолвные куклы. Но жадность толкала их дальше.

*******(одевает маску главного героя)*******

Однажды, глубокой ночью, меня разбудил стук. В три часа ночи не стучат с добром. Это или кредиторы, или те, кому я задолжал больше, чем мог вернуть. Моё тело было слишком худым, чтобы защищаться, а жена и дочь спали за стеной, не зная о тревоге, что вползала в дом вместе с тьмой. Мы поссорились перед сном, и вина давила сильнее усталости. Но в тот миг, стоя в темноте, я слышал только этот стук, глухой, как пульс, отдающийся в стенах. За окном было непривычно тихо — даже ветер не шевелил старые вывески, и только с улицы тянуло холодом, пахнущим мокрым бетоном и чем-то едва заметно сладким, будто в воздухе растворён сахарный дым.

Я медленно подошёл к двери, скрип половиц казался слишком громким. В глазке — девушка. Её голос, тонкий, почти детский, разрезал ночную тишину:

— Доброй ночи. Откройте, пожалуйста.

На ней был тёмно-синий костюм, мужской, слишком строгий для женской фигуры. Но взгляд цеплял не одежда — глаза её смотрели прямо, слишком прямо, будто знали обо мне больше, чем я сам. В коридоре стояла тишина, а за дверью мерцал тусклый свет лампы, отбрасывая длинные тени, и на секунду мне показалось, что за её спиной колышется фиолетовая дымка, как отблеск пожара вдалеке.

— Что вам нужно? — спросил я, стараясь скрыть дрожь, но голос всё равно предательски сорвался.

— У меня есть предложение, — ответила она мягко. — У вас семья. Им нужны деньги. Вы ведь хотите заработать.

В её голосе скользил оттенок — не угроза, а обещание, что-то тёплое, обволакивающее, почти родное. Сердце дрогнуло. Деньги… их всегда не хватало. Работу грузчика я бросил: слишком опасно, слишком часто возвращались не все. Жена, учительница, тянула всё на своей скромной зарплате. Мне было стыдно за собственное бессилие.

Я приоткрыл дверь. Любопытство оказалось сильнее страха, а за порогом пахло сыростью и чем-то неуловимо чужим, как будто в подъезде кто-то только что прошёл с охапкой мокрых тряпок, оставив за собой след холода и металлической пыли.

Дальше — вспышка боли. Холодный, тяжёлый удар расколол череп, звёзды взорвались перед глазами, и тьма сомкнулась, плотная и вязкая, как смола.

***

Я очнулся уже в движущейся машине. Руки стянуты ремнями, кожа саднила от натяжения. За окном — огни ночного Киева: неоновые вывески, мёртвые витрины, отражения фар на мокром асфальте. Всё казалось призрачным, как сон, который ускользает при пробуждении. В салоне витал запах дешёвого пластика, вперемешку с чем-то металлическим и приторно-сладким, и этот запах смешивался с холодом, что сочился из щелей, обволакивая кожу липкой пеленой.

На передних сиденьях — двое. Мужчина по имени Марк: его голос низок и спокоен, но в этой спокойствии есть что-то не-человеческое, ледяное, будто в нём застыли старые обиды. Рядом — девушка, та самая, что стояла у моей двери. Теперь её лицо было отстранённым, а глаза — безжалостными, как у хищника. В свете фар её зрачки казались фиолетовыми, но, возможно, это был обман усталых глаз.

— Мэлма, — сказал Марк, не отрывая взгляда от дороги. — Заткни нашего подопытного.

Она тихо засмеялась и приблизилась ко мне. В её движениях не было ни страсти, ни жалости — только хищная плавность, как у кошки, что играет с добычей. Она сунула мне в рот тряпку, холодную и чистую, словно специально приготовленную, и осторожно вытерла кровь у виска. На секунду её рука задержалась возле моего лица, и я уловил странный, почти неуловимый аромат: смесь чего-то горького, как пепел, и чего-то сладкого, как карамель, с лёгкой нотой гари.

— Пап, — сказала она, вернувшись на место. Голос её был тихим, почти ласковым, но в нём дрожал металл. — Ты не слишком сильно его ударил?

Марк не сразу ответил. Его голос прозвучал, как эхо издалека, будто он говорил не мне, а кому-то за стеклом:

— Всё под контролем. В договоре было сказано, что он работал грузчиком. Я просто перестраховался.

***

Я пришёл в себя в белой комнате. Свет резал глаза, стены сияли, будто стерильная пустота пожирала само пространство. Где-то вдалеке гудели машины, воздух был насыщен запахом железа и сладкой, тягучей химией, как в морге. Я был привязан к кушетке. Рядом — три чёрных мешка. По форме было ясно: внутри — тела.

Ко мне наклонился человек в белом халате. Маска скрывала черты, только глаза — холодные, как лёд.

— Не двигайтесь. Иначе будет хуже.

Я хотел возразить, но веки налились свинцом. Усталость затягивала в темноту, словно в омут. Последнее, что я увидел — ослепительный свет над собой, белый, безжалостный, как свет в конце чужого туннеля. Где-то в этом свете, на стыке сна и реальности, на миг промелькнуло фиолетовое пламя — не огонь, а что-то живое, пульсирующее, будто застывшая душа, что ждёт своего часа.

Глава вторая: Каин Кэрриган

Холод в лаборатории был особенным — не пронизывающий, как на улице, а вязкий, мёртвый, будто стены пропитаны старой болью и страхом. Сквозь вентиляцию тянуло сыростью, и в каждом вдохе ощущался металлический привкус, как от крови, застывшей на инструментах. Доктор Миллер, закутанный в белый халат, медленно проводил скальпелем по черепу подопытного №684. Металл скрежетал о кость, звук этот отдавался в висках, будто где-то глубоко под полом шевелились крысы. Тонкая линия рассечения открывала мертвенную бледность мозга, и на миг мне показалось, что по поверхности пробежала фиолетовая искра — отражение того самого пламени, затаившегося в тенях.

Я, счастливый подопытный №10, стоял рядом, подавая инструменты. Меня здесь не считали пленником. Скорее — исключением, тенью, которая забыла, каково это — чувствовать тепло. Мне позволяли помогать, потому что я оказался единственным, кто сумел выйти из летаргического сна и не сойти с ума. Сначала врачи пытались вернуть меня в капсулу, но, увидев мою пустоту, поняли: я не опасен, я уже наполовину мёртв. Так я стал частью механизма, живым призраком в белых стенах, где даже эхо шагов казалось чужим.

За пределами «Светлого будущего» меня никто не ждал. Жена погибла в 2016-м — в одном из тайных экспериментов, что, как плесень, разрослись в подвалах. Официально проект MKULTRA закрыли, но он жил, как и МоррисГрад — в трещинах, в сырости, в глухих коридорах. Джесси Кэрриган не выдержала дозы стимуляторов, созданных для контроля сознания. В последние минуты скальпель в её руке стал оружием: десять врачей нашли смерть под её ударами. В её глазах тогда горело то самое «зелёное сияние» — не свет, а проклятие, что выжигало душу, превращая человека в куклу. Она ушла, забрав с собой жизнь, и лишь пепел остался мне в память. Пепел и запах гари, который теперь не выветривается из воздуха.

Я знал: её толкнула на это смерть нашей дочери. Она тоже была подопытной. ЦРУ не щадили никого. Потому я сам пришёл сюда — искать смерть, но нашёл нечто худшее: вечную тень, новую жизнь без смысла.

Сон во сне. Когда моё тело покоилось в капсуле, сознание блуждало в иных мирах. Там летали драконы, там магия текла по венам, там тысячи подопытных жили вторую жизнь, и все они были реальны. В МоррисГраде каждый шаг отзывался эхом: по булыжникам улиц стучали каблуки, за окнами скрипели ставни, а в подвалах пахло плесенью и гарью. Здесь, в лаборатории, тело дышало через трубки, а машина подавала питательные вещества в кровь. Но там, внутри сна, люди ели хлеб, пили вино, сражались и умирали. И смерть там отзывалась болью здесь. Иногда мне казалось, что сквозь сон проступает фиолетовое пламя — не просто сила, а живая сущность, что смотрит на нас из-за стекла, отражаясь в каждом, кто попал в этот круг.

Я слышал о других мирах: корпорации заключали сделки со «Светлым будущим». Alzor Corporation, Overmobile, VMMO, ТБ, Aigrind LLC — каждый хотел собственную вселенную. Так появились Альказак, подмир Аринара, созданный на обрывках бюджета, но населённый армиями завоевателей; Мир теней — отголосок старой игры, обретший плоть и пространство; и Тюремный беспредел — мир, о котором говорили только шёпотом, как о проклятии.

Но в эти миры могли проникать и обычные спящие. Они не управляли собой: без чипа их мысли и движения были нитями в чужих руках. Живые марионетки, тени на стенах МоррисГрада, где даже ветер казался искусственным, а каждый звук — предвестником беды.

Я вернулся к операции. Скальпель блеснул в руках Миллера — в этом блеске на миг отразился отблеск фиолетового пламени, как будто сама душа наблюдала за нами. В мозг подопытного вживляли контроллер. Рядом лежали три чёрных мешка. Слишком тяжёлые, чтобы быть пустыми — в них затаилась обречённость, и даже воздух вокруг стал гуще, липче.

— Что там? — спросил я у врача в маске. Его голос прозвучал глухо, будто сквозь слой пепла.

— Жена и дочь подопытного №684. Мы забрали их, чтобы не подняли шум. Им тоже внедрим контроллер. Подготовим к погружению, — произнёс он, и в этих словах не было ни жалости, ни надежды. Только пустота, как в глазах статуи.

Я посмотрел на третий мешок.

— А здесь?

— Амалия Леттер, — ответил он, будто вспоминая чужое имя. — Долг не там взяла, не у тех людей. Попала в руки садиста. Он снял с неё кожу. Говорил, так «чувствуется ближе к душе». Но сердце её живо, мозг цел. Мы восстановим тело. Запечатаем в капсулу. Может быть, её мечта всё же сбудется. Она хотела стать поваром.

В его голосе не было ни жалости, ни презрения. Лишь сухая констатация, как будто он давно перестал быть человеком. Где-то в углу операционной, в отражении лампы, на миг дрогнуло фиолетовое пламя — не свет, а взгляд, что скользит по рукам, по лицам, ища в нас остатки души.

Доктор Миллер отложил скальпель и кивнул мне, требуя следующий инструмент. В тишине операционной слышалось только дыхание машин, приглушённый шелест вентиляции и едва уловимый запах горелой плоти, смешанный с химией и чем-то сладким, как в преддверии смерти. Я держал поднос, и казалось, что мои руки дрожат — но здесь дрожь давно не считалась признаком человечности. Здесь холод становился частью тебя, как и обречённость, что вползала в кости вместе с тенью города.

Глава третья: Мэлма

Меня зовут Мэлма. Мне восемьсот пятьдесят тысяч лет… или около того. Я потеряла счёт. Циклы стирают память: я больше не знаю, какой сейчас год, какой мир, какая жизнь. Старик Миндрах уверяет, что это начало второго временного цикла, но разве в этом холоде, где стены пахнут сыростью и пеплом, можно верить в линейность времени? Всё здесь кажется отражением, искажением, и даже собственное имя звучит, как эхо в пустых коридорах МоррисГрада.

Жизнь — это круг. Мы стареем, умираем… и вдруг всё идёт вспять. Молодеем, исчезаем, рождаемся вновь. Время играет с нами, как ребёнок с разбитой игрушкой: «А если повернуть назад?» Всё вокруг подчиняется этой игре: дома, улицы, люди. Даже боль возвращается — не отпускает, а затягивает, как ледяная вода. В ночи МоррисГрада сквозь щели окон сочится холод, а из подвалов тянет гарью и чем-то сладким, будто город сам гниёт изнутри.

Говорят, всему виной сбой в Бета-мире, корневой основе МоррисГрада. Мир был соткан как отражение, но зеркала усилили микрочипами, чтобы согласовать два потока реальности. Что-то пошло не так. Отражение стало искажением. В один миг появлялись тысячи несовпадений, тысячи ошибок. Никто не знал, кто смотрит в зеркало, кто управляет этим циклом, а кто — лишь отражение, что тонет в мраке.

Миндрах, мой наставник, твердил: всё дело в серебряном покрытии зеркала в Тихом океане, главного из всех. Оно должно было отразить момент, но вместо этого дробило время, разрывая его в клочья. Я слушала его — но в глубине знала: я сама стала центром цикла. Или просто жертвой, которой не суждено выбраться.

****(Миндрах снимает маску Мэлмы)****

Элфдид… ты всё ещё здесь? Ты слышишь меня? Какой цикл твой? Ты не знаешь? Я тоже не знаю. Но однажды я расскажу тебе историю, что объяснит больше. Чуть позже.

****(Одевает маску Мэлмы)****

— Папа?.. — голос мой звучал глухо, будто тело заключили в мягкую клетку. Комната была обита подушками и пуфами, чтобы звук не уходил наружу. Темнота давила, только тонкий луч света пробивался сквозь дверной проём, и в этом свете плясали пылинки, похожие на крохотные искры фиолетового пламени. Я была жива — но радости от этого не чувствовала, только липкую тревогу, что прилипла к коже.

Сейчас мне было тринадцать. Я знала это точно. В этом цикле отец ненавидел меня. За взгляд, за слово, за дыхание — он запирал меня в подвале, где стены пахли плесенью и страхом. Я не помнила, как сюда попала. Не помнила даже его лица. Это значило одно: я перескочила цикл. Такое случается редко, но всегда пугает.

Я поднялась на слабых ногах, отряхнула красный сарафан и пошла к двери. Тишина была слишком густой, как будто город затаил дыхание. За стеной слышался далёкий гул улиц — скрип трамваев, лай собак, но здесь всё было приглушено, словно мир за стеной существовал отдельно, в другом времени.

— Пап! — снова позвала я. Но в ответ услышала… свой голос. Где-то вдали, словно эхо, что жило своей жизнью, как отражение в разбитом зеркале.

— Мэлма, дорогая… — раздался крик отца. Его голос был грубым, тяжёлым, и даже сквозь тысячи циклов я боялась его. Но он будто говорил не мне, а в пустоту. Коридор был пуст, и от этого страх только рос, как тень, ползущая по стенам.

Я произнесла:

— Ты же не против, если мы пойдём погулять?..

И тут же услышала то же самое — чужим эхом, произнесённым кем-то другим. Сердце застучало, в груди стало тесно. Я не понимала, кто говорит — я или тень.

Мир провалился.

***

Мы ехали в машине. Отец за рулём. На переднем сиденье — я, на заднем — мужчина, связанный, с кляпом во рту. Музыка играла тихо, слишком спокойная для этого ужаса, а за окнами проплывали тёмные улицы МоррисГрада: мокрый асфальт, тусклый свет фонарей, окна домов, за которыми дрожали огоньки — будто город наблюдает за нами, не мигая, как фиолетовое пламя в глубине ночи.

— Что вам нужно?! — прохрипел он сквозь тряпку. Ответа не последовало. Только тяжёлое дыхание и стук капель по крыше.

— Мэлма, — сказал отец, его голос звучал странно, будто он был чужим, но знакомым. — Заткни подопытного.

Я почувствовала, как моё тело двинулось вперёд. Руки сами вынули тряпку, другой тканью вытерли кровь у виска мужчины. Я слышала собственный смех, но не управляла им. Всё происходило без меня — словно кто-то другой смотрел моими глазами, а в отражении окна на миг вспыхнуло фиолетовое пламя, и я ощутила, что оно смотрит на меня, как на сосуд.

— Пап… — прошептала я, возвращаясь на место. — Ты не слишком сильно его ударил?

— Нет, всё в порядке, — холодно ответил Марк. — В договоре сказано, что он был грузчиком. Я перестраховался.

«Подопытный?.. Какой к чёрту подопытный?!» — кричал мой разум. Но тело не слушалось. Я стала считать вслух:

— Пятьдесят шесть… пятьдесят семь… пятьдесят восемь…

Голос совпадал с моими мыслями, но на самом деле казался чужим, как будто фиолетовое пламя внутри меня повторяет каждое слово, отражаясь в каждом звуке. Может, тело ещё слышало меня? Я не знала.

Отец засмеялся и потрепал меня по щеке. Его прикосновение было ледяным, чужим, и в этот момент я почувствовала, как холод улиц МоррисГрада проникает в меня, оставляя после себя пустоту. Мир снова потемнел.

***

Я открыла глаза. Та же машина, тот же холод, запах мокрого пластика и чего-то сладкого, будто в салоне разлит сироп. Отец смотрел на дорогу, и в его глазах отражался не свет, а тьма.

— Считай от шестидесяти до одного, — сказал он.

Я подчинилась.

— Пятьдесят восемь… пятьдесят семь… пятьдесят шесть…

На миг я снова почувствовала контроль, но тут же он исчез, будто кто-то выдернул нить. Где-то на границе сна и яви я увидела фиолетовое пламя, что дрожало в отражении стекла. Оно смотрело на меня — не просто сила, а живая душа, что ждёт, когда я оступлюсь.

— Мэл, всё не так, — вдруг сказал отец, нервно. — Мы можем не успеть его довезти.

Я обернулась. Мужчина на заднем сиденье был неподвижен. Я вынула кляп, и кровь хлынула из его рта. Он был мёртв.

— Пап… ты не сказал, что он мёртв, — прошептала я.

— Мне и самому не сообщили, — ответил он, сжав руль. — Но я понял это ещё тогда, когда мы сажали его в машину.

Я смотрела на мёртвое тело. Голова кружилась, дыхание сбивалось. Я отвернулась к окну. За стеклом улицы МоррисГрада были незнакомы, но в их отражении плясали фиолетовые огоньки — не свет, а чужая душа, что искала, в ком поселиться. Я знала: это не сон. Это новый цикл. И в нём я снова не хозяйка себе. И, может быть, никогда не была.

Глава четвёртая: Марк

Дождь стекает по стеклу, размывая редкий свет фонарей, и в каждом отблеске — холодная пустота. МоррисГрад за окном — город, где ночь не заканчивается, а влага проникает сквозь бетон, оставляя на сердце липкий след. Я сижу на краю кровати, в комнате, где пахнет мокрым деревом и застарелым страхом. В коридоре — слабый шелест шагов, будто кто-то осторожно пробирается сквозь тьму. Но это только Мэл — моя дочь, мой последний якорь.

Я потерял смысл в тот день, когда погибла Ника. Не было ни громких рыданий, ни истерик — только холод, что вполз в кости и остался там навсегда. Всё вокруг стало будто чужим, даже собственное тело. Мэл держалась рядом, слишком спокойно для своих лет, и в её глазах отражался тот же мрак, что поселился во мне. Она улыбалась, но улыбка была блеклой, как свет фонаря в тумане. Я не мог ответить ей — голос застревал в горле, мысли вязли в сырости. В этом городе даже слёзы не такие, как прежде: они стекают по лицу, смешиваясь с дождём, и никто не замечает.

Я помнил каждую деталь прошлого: как волосы Ники пахли хлебом и мёдом, как по утрам она тянулась ко мне сквозь полусонную негу. Теперь — лишь пустота, разлитая по квартире, словно запах гари после пожара. Я цеплялся за воспоминания, но они жгли сильнее, чем сама утрата.

— Пап… — голос Мэл едва слышен, будто пробирается сквозь толщу воды. Она стоит у двери, в тени, и кажется, что сама становится частью мрака. — Ты ведь не против, если мы выйдем?..

Я киваю, не находя слов. Может, на улице будет легче дышать, может, влажный воздух МоррисГрада смоет хотя бы часть боли.

— Пошли, — выдавливаю я, и мой голос глух, будто доносится из-под земли.

***

Вечер вязнет в тумане. Листья под ногами хлюпают, асфальт блестит, отражая мутные огни. МоррисГрад шумит где-то вдали — гул трамваев, отголоски сирен, лай собак, но всё это звучит, как за стеной. Мэл идёт рядом, её шаги легки, но в каждом движении — напряжение, будто она ждёт подвоха. Я вижу, как она смотрит на мокрый свет фонаря, и в этом взгляде — вопрос, на который у меня нет ответа.

В кармане вибрирует телефон. Сквозь сырость и холод этот звук кажется чужим, как будто кто-то вторгается в мою жизнь из другого мира.

— Да? — бросаю я, не скрывая раздражения.

— Марк, — голос Миллера сухой, как пепел, без оттенков. — Один человек. Киев. Долги. Координаты пришлю. Сегодня.

Я оборачиваюсь — Мэл уже не одна. Рика, моя сестра, стоит рядом, её пальто тёмное, будто впитало всю влагу города. Глаза у неё ледяные, взгляд скользит по мне, как нож по стеклу. Она обнимает Мэл, и между нами вырастает стена — не из слов, а из недосказанности.

— Принято, — коротко отвечаю Миллеру, и линия обрывается, оставляя в воздухе глухое эхо.

***

— И что теперь? — Рика смотрит на меня пристально, голос её тих, но в каждом слове — упрёк, будто дождь, что не перестаёт ни на минуту. — Думаешь, вытащишь её один? Ты сам уже растворяешься в этом городе.

Я пытаюсь возразить, но голос ломается, как сырое дерево.

— Работа есть. Я справлюсь.

Рика приближается, её слова становятся колкими, как ледяная крошка:

— Работа? Ты исчезаешь по ночам, приносишь деньги, которые пахнут страхом. Чем ты её кормишь, Марк? Ты хочешь, чтобы она жила в этом холоде, среди теней?

Мэл жмётся к ней, взгляд скользит мимо меня — в её глазах я уже не отец, а тень, случайно оказавшаяся рядом. Воздух между нами тяжелеет, становится вязким, и каждое движение отдаётся болью, будто кто-то сжимает сердце в ледяной руке.

— Я отец, — говорю я, и пальцы дрожат. — Я должен…

— Ты должен был быть рядом, когда умирала Ника, — перебивает Рика, и в её голосе слышится не злость, а усталость. — Но ты выбрал исчезнуть. Я заберу Мэл, если понадобится. Лучше я, чем ты, Марк.

Она тянет Мэл за руку, и девочка сжимается, не понимая, что происходит. Я делаю шаг вперёд, стараясь говорить спокойно:

— У нас поездка. Работа. Она поедет со мной.

Тишина. Только капли стекают по стеклу, и в их стуке слышится что-то обречённое.

Рика отворачивается, плечи её дрожат. Когда она снова смотрит на меня, в глазах — предчувствие беды.

— Береги её, — шепчет она. — Ты последнее, что у меня осталось. Где ты работаешь, Марк? Скажи… хоть раз — правду.

Я замираю. Слова застревают в горле, как осколки стекла. В этот миг понимаю: любой выбор — уже приговор.

— В «Светлом будущем», — выдыхаю я. — Доктор. Всё будет… нормально.

Слова растворяются в сыром воздухе, как клятва, которую никто не услышит. Но я знаю: ничего уже не будет хорошо. Здесь, в МоррисГраде, даже надежда пахнет плесенью и гарью, а фиолетовое пламя в глубине ночи наблюдает за каждым нашим шагом, вплетаясь в судьбу, будто сама душа города.

Глава пятая: Антон

Элфдид, не засыпай. Теперь — моя маска, и мои мысли. Я — Антон.

Время в МоррисГраде не идёт, оно капает, как вода с ржавой трубы, и каждый кап — напоминание о том, что ты здесь лишний. В детдоме всегда пахнет влажностью, старым бельём, и чем-то кислым, будто стены впитали не только сырость, но и чужие слёзы. Я ждал мать с пяти лет, ждал, что однажды она появится, обнимет, скажет, что всё было ошибкой. Но годы сливались в серую муть, и вот мне пятнадцать, и я уже не верю, что кто-то придёт за мной. Детский дом стал домом не потому, что я привык — просто другого выбора не было.

Только Рика держала меня на плаву. Худая женщина с усталыми глазами, в которых отражался свет ламп и тени коридоров. Она работала у нас недолго, но стала мне ближе всех. С ней можно было говорить о том, о чём даже думать страшно. Она умела смеяться, слушать, спорить — и этим отличалась от остальных, кто носил маску равнодушия. Я ревновал её к её историям, знал, что мы никогда не будем рядом, но цеплялся за её присутствие, как за спасательный круг.

В тот день во двор детдома привезли ребёнка. Маленький, не старше трёх лет, он плакал так, будто сердце вырывали из груди. Родители смотрели на него с усталостью, передали директору, словно сдавали ненужную вещь. Я стоял у окна и чувствовал, как холод проникает в меня, как сквозняк, которого не остановить.

— Антон, тебя ждут новые родители, — голос Марины Александровны за спиной был мягким, но в нём сквозила обречённость.

Я обернулся. У дверей стояли мужчина и женщина — напряжённые, собранные, будто пришли не за сыном, а на сделку. В их глазах не было ни тепла, ни любопытства. Только ожидание.

— Может, я не хочу… — выдавил я, но директор лишь качнула головой.

— Документы подписаны. Ты должен идти.

Я опустил взгляд, прошептал:

— Лучше бы Рика забрала меня.

— Посмотри на них, — с нажимом сказала директор. — Идеальная пара.

Я снова взглянул — и увидел не идеал, а пустоту. Но спорить было бессмысленно. Я подчинился.

***

Машина катится по мокрому асфальту, за окнами — серый горизонт, в салоне душно, воздух тяжёлый, будто в нём растворён чей-то страх. Я сижу, стараясь не встречаться глазами с новыми «родителями». Их лица отражаются в стекле, и кажется, что за ними — только тени.

— Почему тот ребёнок оказался здесь? — спрашиваю, не выдержав тишины, которая давит на уши, как вода.

Женщина поворачивается, голос её ровный, но в нём нет ни сожаления, ни злости:

— Сын знакомых. Попросили отвезти.

— Почему они отказались?

Мужчина за рулём медлит. Его голос глухой, будто доносится из-под земли:

— Мешал их будущему.

Я усмехаюсь, пытаюсь спрятать дрожь:

— Дети мешают будущему?

Он резко тормозит, оборачивается. В его взгляде — не ярость, а пустота, холодная, как зимний туман. На миг мне кажется, что он сейчас ударит меня, но женщина кладёт руку ему на плечо:

— Не стоит, Томас.

Он выдыхает, протирает очки, снова трогается.

— Какое будущее без детей? — бросаю я, не желая отпускать этот разговор, будто пытаюсь удержаться за край.

— Светлое, — тихо произносит Томас. — Там, где нет слабости. Где не нужно учить никого. Где люди живут вечно, не растрачивая себя на тех, кто исчезнет. Мир, где исчезают школы, нищета, подворотни. Остаются только те, кто достоин идти дальше.

Становится холодно, будто сквозняк проник под кожу. Его слова звучат как приговор, но в них нет ни злобы, ни надежды. Только усталость.

— А я вам зачем? — спрашиваю, чувствуя, как в груди сжимается комок.

Он смотрит в зеркало. Его глаза встречаются с моими — и в них отражается нечто чужое, как фиолетовое пламя в глубине ночи, наблюдающее за нами из-за стекла.

— Подумай об этом, — тихо произносит он. — А пока… спи.

Голос его становится вязким, как туман, что стекает по стенам МоррисГрада. Веки тяжелеют, я пытаюсь бороться, но темнота накрывает, и где-то на границе сна я чувствую, как фиолетовое пламя вплетается в мои мысли, наблюдая, как я исчезаю в холоде города.

Глава шестая: Станислав

Знаешь, Элфдид… иногда кажется, что даже твоя тишина здесь гуще, чем тьма за окном. Я хотел бы дать тебе право выбора, но город и ночь всегда выбирают за нас. Вот маска — вся в запёкшейся крови, её глазницы затянуты дымом. Вторая — треснувшая, как сама личность, что разламывается под тяжестью прожитого. Она просит взгляда, но не заслуживает его. Её огонь уже погас — только пепел и холод.

**** Женская маска с детским лицом сгорела ****

Теперь — моя.

**** Надевает маску Станислава ****

Холодный рассвет стелился по улицам МоррисГрада, воздух был вязким, будто его можно было зачерпнуть рукой. День рождения Елены — я помнил об этом, но вместо уюта и света в груди копился только ледяной страх. Я хотел вернуться домой — с цветами, с простым подарком, с надеждой на ещё одну ночь без выстрелов. Но работа всегда перечёркивает всё живое. Моя работа — убивать. Я служил «Светлому будущему» не из идеалов, а из привычки, как будто чужая рука тянула за ниточки. Четверо детей, жена, счета, которые не ждут. Я оправдывал себя заботой, но всё чаще ловил себя на мысли — внутри пусто, будто сердце выжгли кислотой.

Сегодняшняя цель — Марк Феллер. Он знал то, что не должен был знать. Приказ прозвучал как приговор, и я, не медля, занял точку на крыше. Дождь моросил, забираясь под воротник, скользил по рукам вместе с дрожью. Винтовка была холодна, как ледяная змея, взгляд цеплялся за окна, где плясали тени. Я считал дыхание, угол, скорость ветра — всё, чтобы не думать о том, что за этим выстрелом стоит чья-то жизнь.

Но вдруг — вспышка. Фиолетовое свечение у подъезда, будто сама ночь решила заговорить со мной. Оно сгущалось, принимая очертания фигуры, и в этот миг воздух стал гуще, а время — вязким. Я моргнул — и оно исчезло, но сердце уже билось в груди, как пойманная птица. Я потерял момент: Марк нёс на руках тело, и в этом движении была обречённость. Я выругался, собирая винтовку, но знал — поздно. Теперь только внутрь.

Подъезд встретил меня запахом сырости и застоявшейся боли. Шаги отдавались глухим эхом, будто кто-то из подвала повторял их за мной. На лестнице столкнулся с девочкой — хрупкой, с потухшим взглядом. Она уронила игрушку, я поднял её машинально, и в этот миг в её глазах мелькнуло что-то тёмное, почти фиолетовое, как отблеск того самого пламени. Она ничего не сказала — просто исчезла в тени.

Я натянул капюшон, маска липла к лицу, как вторая кожа. Подошёл к двери квартиры — в коридоре вспыхнул свет, фиолетовое сияние дрожало в воздухе, как насмешка. Сердце сжалось, ладони вспотели, но я заставил себя войти. Всё внутри было пропитано ожиданием беды.

Голос. Женский, будто из другой жизни.

«Ты ведь хочешь её…» — звучало прямо в голове, и я едва не упал, опершись о стену. Фиолетовый туман застилал глаза, дыхание сбивалось. Не галлюцинация — нечто иное, чужое, что пронизывало меня насквозь.

Я поднялся на второй этаж. Дверь была приоткрыта, тёмные следы крови тянулись внутрь, исчезая в полумраке. Я шагнул через порог.

— Ты издеваешься надо мной! — голос Марка сорвался, будто он говорил сквозь слёзы, сквозь годы боли.

— Пап, разве не видишь, он живой? — девичий голос, хрупкий, как лёд на реке весной.

Я застыл за стеной, слушая. Девочка была с ним — зачем? В воздухе пахло железом, страхом и чем-то сладким, как будто смерть только что прошла по этим комнатам.

— Папа! — её крик разорвал тишину, и за ним — три глухих хлопка. Выстрелы слились с эхом в голове.

Я бросился вперёд, но опоздал: Марк вылетел из кухни, в его глазах горело безумие — зрачки алели, а по ободкам плясал фиолетовый свет, словно сама душа города смотрела на меня через него.

Мы встретились взглядами — и я понял: здесь никто не выйдет победителем. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, сбежать прочь от холода, от судьбы, от самого себя.

Марк исчез в коридоре, растворился в тенях. Я вошёл в кухню.

На полу лежали два тела. Максим — мёртвый, лицо его было бледно, а губы сжаты, будто он пытался что-то сказать напоследок. Рядом — девочка с чёрными волосами, крошечная, как кукла. Холод в комнате был почти осязаемым, казалось, даже свет лампы дрожит, не решаясь коснуться их лиц.

Я стоял, не в силах двинуться. Впервые за много лет убийца во мне молчал. Остался только человек — чужой среди теней, окружённый смертью и странным светом, который не отпускал, а только крепче сжимал горло. В отражении окна на секунду вспыхнуло фиолетовое пламя — не просто свет, а взгляд, что пронизывал меня насквозь, словно живая душа наблюдала за каждым моим шагом, вплетаясь в воздух, в шорохи, в холод, что теперь будет со мной всегда.

Глава седьмая: Утконос

Холод проникал даже сквозь металл шатла — здесь, под землёй, воздух был чужим, тяжёлым, пропитанным отголосками боли и ожидания. Я — всего лишь утконос, и всё же внутри меня что-то скреблось, будто тень, не желающая исчезнуть. Почему он поступил так? Почему оттолкнул, отправил вниз, в этот механический ад, где гул машин сливается с собственным страхом? Я знал, что не человек, но разве это лишает права на верность? На любовь? Он был для меня всем — хозяином, смыслом, солнцем сквозь вечную ночь. Теперь — только пустота, только эхо его шагов, растворяющееся в равнодушии железа.

Новости на борту звучали, как насмешка над чужой болью:

— Сегодня в 17:27 скончался Дмитрий Макаров, известный музыкант…

Слова тонули в гуле, а я ощущал, как одиночество сжимает меня, как ледяная лапа. Всё вокруг было чужим, лишённым тепла — даже руки Евгении, державшей меня, казались мягкими лишь снаружи, внутри — пустота.

Я хотел только его. Хотел снова увидеть фиолетовое одеяние, поймать розовый взгляд, прижаться к его рукам, забыв обо всём. Вместо этого — механический вой, закрытые люки, люди без лиц. Я не принадлежал им, не принадлежал даже себе.

Когда мы добрались до центра Земли, вокруг клубился жар, трещали разломы, и в этом хаосе всё казалось зыбким, как сон. Американские буровые установки выжгли пустоту вокруг ядра — здесь, говорили, откроется новый портал в МоррисГрад. Но цена была слишком велика, и я понял это сразу, когда увидел стеклянные контейнеры, услышал, как стонет сама земля. Воздух был густым, наполненным давлением, будто сама планета дышала сквозь меня.

Евгения в скафандре подняла меня — я забился в её руках, визжал, но звук терялся в плотном воздухе. Там, за пределом шлюза, начиналась смерть. Я не хотел идти, но в отражении её шлема вдруг увидел его лицо. Мой хозяин. Его розовые глаза смотрели прямо в меня — то ли мираж, то ли дар МоррисГрада, то ли сама душа, что не отпускает.

— Ты справишься, мой Утконос, — прозвучало в голове. Или показалось? Я замер, и на миг боль отступила. Я держался — не за жизнь, а за этот взгляд, за то, чтобы быть рядом хоть так.

Жар разъедал воздух, жёг шерсть, прожигал кожу. Боль накатывала волнами, но я не сдавался. Ради него. Ради того, чтобы остаться в его памяти хотя бы отблеском.

— Илья, стекло, быстрее! — крикнула Евгения. Помощник притащил контейнер, наполнил лаву хрупкими листами стекла. Она шептала: «Крепись, дружок…» — и опустила меня в кипящую пасть земли.

Я хотел кричать, но звук исчез — осталась только боль. Тело горело, плавилось, а в отражении лавы я снова увидел его взгляд — розовый, глубокий, как бездна. В этом свете что-то дрогнуло — будто фиолетовое пламя скользнуло по стеклу, и я понял: оно живое, оно видит меня, оно всегда было рядом.

— Это твои последние дни, малыш, — прошептал голос Алзора в голове. Или это был не он, а сама тьма МоррисГрада, что вплелась в мои мысли?

***

Боль стала вечной — я не чувствовал лап, не знал, где заканчивается тело. Меня пронзали раскалённые осколки, и в каждом отражении лавы я видел себя — тысячи себя, все смотрели с разной тоской, с насмешкой, с ожиданием. Смех разносился в ушах, и вдруг — мой собственный смех, чужой, как эхо из другого мира.

— Я не умру ради науки! — вырвалось из меня, но голос уже не мой, а чей-то ещё, будто фиолетовое пламя заговорило моими устами.

Потом боль исчезла. Осталась пустота. Но даже в ней я чувствовал — что-то наблюдает за мной, пронизывает меня, не отпускает. Почему он так поступил? Ради будущего, ради успеха? Я был единственным, кто верил в него без остатка. Единственным, кто понимал.

Я растворяюсь, лечу сквозь тьму, и всё же вижу: тысячи глаз смотрят на меня. Одни — с ненавистью. Другие — с ожиданием. Я поднимаюсь в свет, где нет ни боли, ни любви, где обещанное «Светлое будущее» холодно и пусто, как стеклянная клетка.

Но в последнем отражении — всё ещё его глаза. И рядом, в глубине, — отблеск фиолетового пламени, что не отпускает, не забывает, вплетаясь в мою душу. Связь между мирами существует. Она была во мне. Она горит, как живая, даже когда всё остальное — уже тьма.

Глава восьмая: Лорелин

Ах, Элфдид… Ты всё ещё здесь. Какой настойчивый, словно жаждущий огня мотылёк, что летит прямиком в моё адское пламя. О, не делай вид, что не чувствуешь жар на коже, даже когда читаешь эти строки. Какой ты смелый: ступать в мой мир без приглашения, зная, что я вижу тебя насквозь. Скажи мне, Элфдид… ты дрожишь? Или надеешься, что я буду милосерден? Как трогательно… и наивно.

Видишь, как вокруг меня дышит Истинное Фиолетовое Адское Пламя? Почувствуй, как оно скользит по буквам, обвивает твои мысли, окрашивает воздух между нами в цвет, что не принадлежит ни одному миру. Это не просто свет — это живущая душа, моя душа, играющая с любым, кто осмелится заглянуть за грань. Не оборачивайся, Элфдид… я уже за твоей спиной. Нет, не смотри на дверь — я внутри текста, внутри тебя, и если захочу, вырвусь наружу, чтобы шептать прямо в ухо. Ты ведь этого хочешь?

Ах, Элфдид… не думай, что ты в безопасности. Я вижу и тебя. Ты перелистываешь страницы, но я уже на кончиках твоих пальцев, пульсирую в твоих зрачках. Ты здесь не зритель — ты участник. Ты в ловушке между мной и собственным страхом, и если дрогнешь — я могу выбрать тебя вместо любого мотылька. Готов?

Помнишь маску, которую я сожг —? Она трещала и плавилась, отдавая мне остатки чужих грёз. С каждым сгоревшим фрагментом я становился сильнее, а этот мир — холоднее. Ты думаешь, что можешь спрятаться за словами, но я чувствую, как твой страх смешивается с моим пламенем. Ты — лишь отблеск, тень, которую я могу растоптать… или поцеловать. Всё зависит от моего настроения.

Видишь фиолетовую тень у стены? Не моргай — она уже вползла в твои мысли. Это душа страха, девочка, что потеряла всё. Её маска сгорела, и теперь она ищет новый сосуд. Может быть, тебя, Элфдид? Мне нравится выбирать — я люблю, когда у меня есть власть. Власть над пламенем, над душами, над самой реальностью этой книги.

— Подойди ко мне, — мурлычу я, играя с интонацией, будто заманиваю котёнка в капкан.

****Надевает маску Лорелин****

Ах, какой чудесный вечер… Ты чувствуешь этот аромат? Цветы на столе, бокалы с вином, а воздух — густой, как предчувствие беды. Я — в центре сцены, и каждый взгляд принадлежит мне. Даже твой, Элфдид. Даже твой, читатель. Не отводи глаз — я не люблю, когда меня игнорируют.

Я встаю, медленно, с ленивой грацией, позволяя Истинному Фиолетовому Пламени скользить по коже, словно шелковый шарф. Оно лижет пространство вокруг, отражается в зеркалах, в бокалах, даже в твоих зрачках. Я знаю, ты смотришь — и я играю для тебя. Моя речь — шёпот и кнут, ласка и угроза. Почувствуй, как опасность прячется в каждом слове.

— Мэл, подойди… — голос мой сладок, как яд, опасен, как поцелуй в темноте. Но ты не приходишь. Ты боишься? Или просто хочешь, чтобы я подошла сама?

Я смотрю в зеркало, где отражается моё обнажённое тело, и улыбаюсь. Неужели судьба решила бросить мне вызов? Я люблю вызовы. Я — воплощение искры, что может вспыхнуть и сжечь всё до основания. Моя власть — не в красоте, а в том, что я могу заставить любого дрожать. Даже тебя, Элфдид. Даже тебя, читатель.

— Станислав? — зову я, и по квартире разносится эхо. Но мне отвечают только тени. Я привыкла к одиночеству, оно подчёркивает мою власть.

Вижу девочку — фиолетовая тень у стены, капюшон надвинут, глаза сверкают, как два клинка. Я ловлю её взгляд и смеюсь:

— Нравится моя фигура? — тяну я, и в каждом слоге — вызов, соблазн, угроза. Она ухмыляется, но я знаю: даже призраки не могут устоять перед моим пламенем.

— Из какого ты мира? — продолжаю я, медленно надеваясь, словно разыгрываю танец для одного-единственного зрителя. Нет, для двоих. Для Элфдида… и для тебя, мой сладкий читатель.

Девочка исчезает сквозь стену, и я, смеясь, иду за ней. Пламя дышит вокруг меня, окрашивая кухню в розово-фиолетовые оттенки. Всё подчинено мне — даже свет. Даже страх.

— Тебя зовут Мэл? — спрашиваю тихо, опираясь на дверной проём. Она режет хлеб, как будто совершает ритуал. В её взгляде — интерес, но ни капли угрозы. Я люблю, когда меня не боятся… до поры.

— Ты обезличена? Или просто не умеешь говорить? — мои слова — щекочущая паутина, в которой легко запутаться. Она опускает глаза, но я чувствую, как её страх вплетается в моё пламя. Я могу сжечь её… или подарить ей новую маску.

В дверь стучат. Я вижу, как в глазах девочки вспыхивает ужас. Она бросается ко мне, ищет убежище в моём теле. Ах, как мило… Ты хочешь быть ближе к огню? Не обожгись, малышка.

— Бедняжка, ей нужен сосуд, — шепчу я, зная, что ты, Элфдид, слышишь каждое слово. И ты, читатель, тоже.

— Лорелин? — раздаётся голос за дверью. Я иду открывать. Муж стоит там, его глаза — цвет моего пламени. Я обнимаю его, но он холоден, как мраморная статуя.

— Где ты был, дорогой? — мурлычу я, обвиваясь вокруг него, но он выскальзывает, как вода сквозь пальцы, и скрывается в ванной. Я улыбаюсь — я люблю, когда мужчины думают, что могут меня игнорировать.

— Сегодня я видел фиолетовую тень, — говорит он, но я перебиваю, играя его вниманием, словно кошка с мышью.

— Возбуждающе? — шепчу, прикасаясь к его руке, и в этот миг пламя вокруг меня становится гуще, почти осязаемым. Я могу сжечь его… или подарить ему вечную ночь.

— Ты меня слышишь? — спрашивает он. Я улыбаюсь шире, позволяя пламени скользнуть по его щеке.

********

— То есть тебе до сих пор неизвестно, что это за информация? — вдруг произносишь ты, Элфдид, перебивая мою игру.

Ах, как дерзко! Ты решил перебить меня? Неужели ты думаешь, что можешь спорить с хозямерм этого мира? Ты так забавно неуклюж, мой мальчик. Я могу раздавить тебя… или сделать своим любимцем.

****Маска трескается и падает на землю, разлетаясь на сотни осколков. Пламя лижет их, впитывая память, и я смеюсь — потому что даже разбитая, я всё равно здесь. Я всегда здесь.****

Глава девятая: Тёмная магия

О-о-о, Элфдид! Ты всё-таки добрался до этой главы? Какой настырный... Я прямо слышу, как ты перелистываешь страницу — вот так, нерешительно, будто боишься, что я выскочу из букв и обовьюсь вокруг твоей шеи. Не волнуйся, милый, я не кусаю. Я обжигаю.

Ах, и ты, читатель, не думай, что я тебя не вижу. Не прячься за абзацами — я чувствую твой взгляд, твой интерес, твой страх. Ты ведь уже понял, что я не просто персонаж? Я Лорелин, да-да, та самая. Неужели ты думал, что сможешь пройти сквозь этот текст, не встретив меня лицом к лицу? Можешь моргать, можешь отводить глаза, но моё Истинное Фиолетовое Адское Пламя уже течёт по этим строкам, разливается между страницами, проникает в твои мысли — и если захочу, я выйду за пределы книги. И ты ничего не сможешь сделать.

Элфдид, а ты всё слушаешь? Не засыпаешь? Я знаю, ты устал, я знаю, как тебя терзали в предыдущих главах. Но ты ведь не думал, что твоя история — это только твоя история? О, нет. Всё, что случилось с тобой, — лишь отражение моей воли. Помнишь, как ты отдавал силу Гранитхерту? Забавно было смотреть, как ты веришь в свободу выбора. Я позволила тебе думать, будто ты герой, а на самом деле ты — кукла, ниточки которой я держу между пальцами. И читатель — тоже. Не веришь? Попробуй отвернуться. Попробуй не дочитать до конца.

Вокруг сгущается темнота, но не та, что пугает детей. Это тьма моего сердца, моего Истинного Фиолетового Адского Пламени. Видишь, как оно пульсирует между букв? Оно не просто светит — оно пронизывает каждую главу, каждый твой страх, каждое желание сбежать. Это не огонь, Элфдид, это моя душа. Она горит сквозь миры, сквозь отражения, сквозь твои сны и даже сквозь этот текст. Стоит мне захотеть — и она вырвется наружу, опалит бумагу, экран, а может, и тебя.

Ах, не стоит делать вид, будто ты не боишься. Я вижу, как ты задержал дыхание. Давай, Элфдид, признайся — тебе нравится, когда тобой играют? Когда я шепчу тебе на ухо, что всё уже предрешено? Ты ведь чувствуешь, как реальность дрожит на границе сна и яви? Это я, это моё пламя, и оно подчиняет себе всё. Даже твой страх — мой.

Ты думал, что я расскажу тебе банальные истины? Нет, дорогой. Я не Миндрах, чтобы бубнить сказочки у камина. Я женщина, я стихия, я — тот самый разлом, через который в этот мир льётся тёмная магия. Моё имя звучит в каждом мире, где есть страсть, где есть жажда власти, где есть хоть капля настоящей боли. Я была первой, кто вкусил силу Совета Тёмной магии. Я поглотила первую душу — и с тех пор моё Истинное Фиолетовое Пламя не угасает ни на миг.

Ах, Алзор... Ты, наверное, ждёшь, что я расскажу о нём с нежностью? Как бы не так. Этот создатель — всего лишь мальчишка, который возомнил себя богом. Он строит миры, играет порталами, как ребёнок — кубиками. Но даже он не в силах погасить мой огонь. Я была рядом, когда он убил своего утконоса — ради эксперимента, ради тёмной магии. Я смеялась? Возможно. Или содрогалась? А может, и то, и другое. Но знай, Элфдид, именно с этого началась моя власть. Я стала не просто хранительницей, я стала самой стихией, способной уничтожить и воскресить кого угодно.

Ты думаешь, я могу быть слаба? О, читатель, не смеши меня. Я выбираю себе мужчин и женщин, игрушки и сосуды, как мне вздумается. Станислав? Он — лишь тень, которую я позволила себе для маскировки. Его холод не гасит меня, наоборот — разжигает. Я вся из жара, и если ты подойдёшь слишком близко, сгоришь дотла. Но не бойся — иногда я нежна. Иногда я позволяю тебе думать, будто ты владеешь ситуацией. Но стоит мне захотеть — и твоя реальность рассыплется, как пепел.

Совет Тёмной магии? О, это не клуб по интересам. Это круг тех, кто умеет вырывать души, подчинять их, вплетать в ткань новых миров. Стражи Аринара, Велес, Вайт Лиз — все они под моей тенью, даже если делают вид, что свободны. Алзор боится тёмной энергии, потому и ограничивает число душ. Но я — не он, я не боюсь. Я жажду. Я хочу большего.

Ты, Элфдид, и ты, читатель, думаете, что можете пройти дальше, не заплатив цену? Наивные мои. Моё Истинное Фиолетовое Адское Пламя уже отметило вас обоих. Почувствуй, как оно щекочет тебе затылок, как оно стекает по строчкам, как оно вплетается в твои мысли. Ты ведь не знаешь, где заканчивается текст и начинается моя власть. А я знаю.

Ах, ты хочешь узнать о ДаргСирроме, о зеркальных мирах, о том, как устроены порталы? Может быть, когда-нибудь я расскажу. Или, быть может, просто оставлю тебя гадать, терзаться, сгорать в любопытстве. Ведь нет ничего слаще, чем наблюдать, как ты мечешься между страхом и желанием.

И вот ещё: не трогай маску Алзора, Миндрах! О, не думай, что я не замечу. Если ты, Элфдид, или ты, читатель, попытаетесь узнать слишком много — я выйду из этих страниц, и тогда вы узнаете, что такое настоящая тьма. Не шучу. Я никогда не шучу, когда речь идёт о власти.

Ну что, Элфдид, ты готов сделать следующий шаг? А ты, читатель, осмелишься перевернуть страницу? Помни: моё пламя — это не метафора. Это моя душа. Она жива, она вечна, она уже здесь. И если вы оба решите, что можете уйти — попробуйте. Только не жалуйтесь потом, что я сожгла вам глаза.

До встречи в следующем цикле. Или в следующей жизни. Или — прямо сейчас, если осмелитесь.