Мой папа - самый лучший

Глава 1

Лежащий на гладком столе мореного дуба чистый лист бумаги вдруг начинает быстро покрываться значками: «Маг начального уровня. Дурной глаз. Неоднозначная наследственность. На рассмотрение…»

Мы с папой едем на дачу! Я люблю бывать на даче! Правда, это значит, что папа опять уйдет на работу, но ведь это же ненадолго. А тут так интересно! Здесь живут зверюшки – змеюшки, мышки, лягушки… Только змеюшки почему-то не слушаются, когда им говоришь, что нельзя кушать мышек и лягушек. Ну то есть, они сначала слушаются, а потом все равно делают по-своему…

Мой папа – самый веселый! Он знает целую кучу игр и развлечений. С ним никогда не скучно! Жаль, что мне нельзя к нему на работу… Раньше со мной в это время сидела бабушка, а сейчас я уже умею хорошо играть без папы… Это он меня научил.

Мы взяли на дачу лопатки и формочки. Папа перед уходом зарядил совочек – провел пальцем по кончику. Зарядил ведерко – провел ладонью по донышку. Взял маленькую формочку-ягодку, зарядил и ее тоже. Взял грабельки, посмотрел. Там много-премного зубчиков. А папе нельзя зря тратить силу перед работой. Вздохнул, положил на место. Ну и правильно. Нечего меня баловать…

Приходила бабушка с Фрэнки. Он, как всегда, не смог перейти через мостик над канавкой и остался топтаться перед входом. Мы немножко поиграли с бабушкой в прятки. Тут высокая трава – мне выше головы, а бабушке по пояс. Папа ее не косит. Он говорит, что на даче нужно отдыхать, а не работать.

Бабушка зашла ненадолго. Она торопилась на рынок. Ей надо успеть до открытия мясной лавки – когда там люди, с Фрэнки туда нельзя. Люди его боятся. Странные люди. А папа не боится. И я не боюсь. И бабушка. Папа говорит, что понимать людей – это надо уметь. Я не умею…

Мой папа – самый умный. Он знает все на свете. Только он про простое говорит сложно, а про сложное – просто. Он говорит, что Фрэнки взяли в плен и пе-ре-про-ши-ли. И что доктору раньше надо было думать – от такого вы-со-ко-вольт-но-го разряда любое существо озвереет. А я вижу, что Фрэнки раньше был злой, а теперь хороший. Зачем так много непонятных слов?

Все равно что говорить «монстр Франкенштейна», когда можно сказать просто «Фрэнки». Он милый. И любит приглядывать за теми, кто выходит за забор. Бабушка так говорит.

Надпись «На рассмотрение» медленно тускнеет и сквозь нее выступает другая – «На выселение». В графе «Приложение» появляется фотография – девочка лет трех-четырех увлеченно копается в песочнице. Но кто смотрит приложения?..

Бабушка ушла с дачи и думает, что я ее уже не слышу. Она злится на то, что я ее обняла на прощанье, и у нее теперь испорчена прическа. Бабушка не видит себя в зеркале. И мама не видит. Но бабушка говорит, что последние триста лет маму это не интересует. Сама она боится, что соседи будут над ней смеяться. А там всего лишь растрепались локоны…

Мне очень нравятся бабушкины волосы. Они у нее длинные, прямые и черные. Красота! А у меня такие беленькие кудряшки-кучеряшки. Папа любит их расчесывать и заплетать в косички. Мой папа – самый заботливый! Бабушка боится, что он меня избалует. Говорит, что я вырасту ручным ребенком. Вот еще, глупости…

Штурмовая группа готовится к зачистке подземелья. Первым вниз уходит головной дозор. Следом – командир с остальными. Заместитель командира какое-то время еще остается на поверхности, затем решительно стирает с лица безмятежную улыбку и стремительно исчезает под землей…

А потом пришла толстая старая тетя с какой-то бумажкой в руках. Она даже не успела подойти к канавке, как перед ней возник папин фантом и сказал: «Здравствуйте! Чем могу быть полезен?». Мой папа – самый вежливый. А когда я была маленькая, то думала, что фантом – это папа. Пыталась его обнять, а он – прозрачный. Мне папа потом объяснил…

Тетя сказала, что у нее ордер. Папа сказал, что ничего не знает. Тетя спросила, почему она не может пройти через мостик? Смешная какая… А папа может. И я могу. И бабушка. Тогда она стала высматривать что-то у нас на огороде. А я надела формочку на голову и спряталась. Ягодка была заряжена папой, и тетя меня не увидела, но я тоже перестала слышать, что она говорит. И что папа ей отвечает.

Тут папа вдруг так сморщился, как будто ему очень больно. Тетя ничего не поняла. А я закрыла глаза и увидела папу. Он так заболтался с этой противной теткой, что проморгал, как из-под земли выкопался голодный выползень. Мой папа – самый сильный! Одним ударом снес ему голову. Он еще и не так умеет.

Пока папа затягивал рану на ноге и отращивал радужную пленочку за спиной, у него над головой появился огромный паук. Папа не любит пауков. Не знаю, почему, но не любит. Они милые. Те, что здесь… Чтоб не расстраивать папу, ударила паука лопаточкой снизу вверх. Он скукожился и свалился с потолка. А папа побежал догонять своих друзей.

Когда я открыла глаза, папиного фантома уже не было. И тетя тоже куда-то ушла… Вот и хорошо. А папа скоро придет. Только я больше не буду на папу смотреть – он сердится, когда я так делаю. Приходится незаметно подсматривать, пока он чем-нибудь занят. Ну почему эти взрослые сами играют в наши игрушки, а нам в свои играть запрещают?

Большое помещение с кучей людей. Столы, стулья, кровати… Но не спальня и не столовая. Хотя кто-то спит, а кто-то ест. В основном – молодые и зрелые мужчины. Но есть и почтенные седобородые воины. И даже несколько девушек. В отгороженном ширмой углу, на сдвинутых друг к дружке кроватях. К вящему неудовольствию стариков, вечно ворчащих про старые добрые времена, и тихой радости молодежи, выпрямляющей спину и расправляющей плечи, лишь только почуяв ненароком брошенный взгляд из угла.

На ближайшей ко входу кровати лежит ничком человек в маскировочном комбинезоне и грязных ботинках. Кровать даже не расстелена. Рядом на табуретке стоит котелок с остывшей едой. Ложка застряла в застывшем жиру. Ни крошки еще не отъедено.

«Замыкающего штурмовой группы – к Самому!». - Разбудим? - А может не надо?.. - Скажем, что его нет, а? - Да все видели, как мы его приволокли! - Ладно, скинем на пальцах – кому будить. Раз, два, три!..

Тесный кабинет с раритетной мебелью. В кресле за письменным столом сидит человек. Он очень устал. Голова бессильно клонится вниз, стремясь опуститься на сложенные перед собой руки. Он резко вскидывает ее вверх и продолжает рассказывать.

- Прошли через подвал «вывернутой перчаткой» - туда и обратно. Зачистка плановая, завершена строго в отведенные сроки. Группа находится в дежурке на подвахте. Думаю, индекс активности нечисти в этом районе снижен надолго. По крайней мере, при своевременном прочесывании местности…

Перед ним застыл поистине монументальный собеседник. На голову выше и на полкорпуса шире любого из сынов человеческих. Крылья на полметра длиннее уставных. Часть перьев опалена до черноты. Это вам не какой-нибудь штабной херувимчик. Настоящий боевой архангел.

- А на обратной дороге ничего подозрительного не заметили?..

- Что-то не помню…

- Конечно, не помнишь. Тебя же в дежурку принесли как дрова.

- Хм… да, наверное… А то я удивляюсь – открываю глаза, и уже на базе…

На столе появляется фарфоровая чашка с горячим крепким чаем. Несколько открытых коробок со сладостями. И чистый лист бумаги. С шариковой ручкой. Самой обыкновенной.

- На, подкрепись. Бери пастилу, зефир, мармелад, не стесняйся. Печенья не предлагаю. Сам понимаешь – не наш профиль. И заодно напишешь объяснительную, откуда на пути следования группы мог взяться зомбокраб, убитый детским совочком…

С тяжким вздохом сидящий придвигает к себе бумагу, берет ручку, но писать не торопится.

«Дочку мою в покое оставьте» - Думает он.

«А то, что у нее мать – вампирша, тебя не смущает?» - Думает собеседник.

«Они – не вампиры. Они интернированные. Получают свиную и бычью кровь по рецептам в необходимом и достаточном количестве»

«Упыри – они всегда упыри. Что же мамаша с дочерью не общается?»

«Вы же не знаете, чего ей стоило выносить ребенка…»

«Нет, конечно. Упаси Главный узнать… Да только все помнят, сколько ящиков гематогена ты ей за забор перетаскал…»

«Это уже мое дело, сколько»

«Твое, говоришь? А бабушка чего тогда к вам бегает?»

«Она ведь во внучке души не чает… Под старость мы все становимся немного сентиментальны…»

«Души?.. Гм… Сам-то ты себя не рано в старики записал?»

«Почему нет? Почтенный гражданин, уважаемый член общества…»

«А то, что от вас уже второй сотрудник Миграционного Департамента убегает – это как?»

«Мы никого не трогаем…»

«Ну да… Бабушка – божий одуванчик, заслуженный сторонник дела Света, разносит повестки всяким мелким пакостникам, а тут вдруг – энергетический пробой через два Пространства. Понятно, что обыкновенный Участковый еще и не такие финты видывал, да только ей это как-то непривычно»

«А что Участковый? Как войдет, так и выйдет…»

«Не зарывайся. Я и сам изрядно удивился, когда молодой перспективный травник, подающий большие надежды как ведун-целитель, за два неполных года внезапно переучился в полноценного боевого волхва. Но с опытным Участковым, который и вовкулаков гонял и домовых разбушевавшихся утихомиривал, ты себя все ж таки не равняй»

«Да не приведи Главный, дорогой товарищ шеф… Кто равняет-то?.. Посидим, поговорим, как культурные люди…»

«Поговорим, значит? Ты давай уже завязывай с этой привычкой – периметр держать, охранные заклятья ставить. Пока ты там наверху трепаться будешь, тебя внизу десять раз сожрут и не подавятся»

«Так. Давайте по существу. Я хоть раз группу подводил? Хотя бы раз атаку с тыла проворонил?»

«Ошибки бывают у всех. Другое дело – какова цена этой ошибки и кто ее будет исправлять»

«Сомневаетесь в моих способностях? Да я хоть сейчас магбилет на стол положу»

«Ишь, разошелся… Тебе уже давно предлагали свою группу взять, а ты? Ведь так и будешь замком, пока половину себя здесь оставляешь»

«И вовсе не поэтому… Меня лично все устраивает. И боевые, и выслуга, и отпуск… О!».

Размашистым почерком на чистый лист уверенно ложатся ровные строчки: «Прошу предоставить мне очередной оплачиваемый отпуск сроком на две недели».

Ура! Мы с папой едем на море! Папа пришел с работы, сказал, что сейчас сходит на рынок за едой, а потом мы поедем домой собираться. Мы в прошлом году там были… Море оно такое… такое… Большое, соленое, теплое… Огого! Красотища!!!

Папа принес большущий мешок еды. Сейчас покушаем, и папа будет отдыхать после работы. Он, когда голодный, может съесть быка. Правда-правда… Ну хорошо, не быка – бычка. Но может! Он сам мне об этом рассказывал. Они так с мамой познакомились. У бабушки сильно упал ге-мо-гло-бин, и мама отдала ей свои талоны. А потом пошла в парк погулять. Зачем-то… А тут папа шел на рынок после вылазки. Бабушка говорит, что папа был в «панцире», иначе мама бы к нему не подошла. Жаль, что я никогда не видела папу в панцире. Наверное, он в нем очень красивый…

Мама стала с ним знакомиться, а папа спросил, голодная она что ли. Мой папа – самый догадливый! Тогда папа взял теленка на свой аттестат и они устроили пикник – папа жарил мяско, а кровку отдал маме. Потом он ее проводил обратно за забор. И когда ее стали ругать, почему она не взяла с собой Фрэнки или кого-нибудь еще, папа сказал, что это он за ней присматривал. Бабушка говорит, маме очень повезло, что она встретила папу – он не такой как все. Я знаю, мой папа – самый лучший! Он ведь папа… А мама – ничего не говорит… Мама, она… Она…

Так! Хватит нюни распускать! Кто хозяйка в доме? Пока папа спит, надо разобрать трофеи. Что у нас здесь? Ой, звездочки! То есть пен-та-грам-ки, вот. Эх, папа, папа… Они же грязные все, черные, холодные… Хорошо, что папа зарядил ведерко. Я их туда положу, залью водичкой, пошепчу на воду, к утру они отмоются и загорятся теплым рубиновым светом. Они очень понравятся папе…

Глава 2

Пустынный галечный пляж. Высокие волны раз за разом накатывают на берег, успешно отбивая отчаянные попытки немногочисленных храбрецов искупаться в холодной воде. Ближе к бетонному парапету расположилась ничем не примечательная троица. Мужчина в шортах с голым торсом, сидящий на краю деревянного лежака, молодая девушка в закрытом купальнике, лежащая на соседнем, и девочка лет семи под пляжным зонтиком, что-то сооружающая из обточенных до приятной гладкости камушков. Прямо семейная идиллия.

М-да, неспокойно синее море. Обидно. Не повезло с погодой. При папином появлении оно, конечно, немного утихомиривается, но ровно настолько, чтобы можно было просто посидеть на берегу. А когда я в первый день побежала поболтать с медузками, меня сразу же окатило с ног до головы… Брр!..

А ведь последний раз я здесь была совсем еще маленькой и глупенькой. Изводила всех окружающих постоянными уменьшительными окончаниями. Да и сейчас еще бывает…

Но зато теперь я уже большая. Весной мне исполнилось семь лет и теперь осенью я должна идти в школу. Папа с бабушкой до сих пор не решили – в какую. Папа говорит, что мне в обычной школе делать нечего, а бабушка не хочет посылать меня в интернат. Они иногда закрываются на кухне, папа ставит «стену», бабушка вешает «пелену», и мне уже ничего не слышно – только долетают иногда отголоски наиболее ярких оттенков – озабоченность/спокойствие, тревога/уверенность…

Да, бабушка теперь живет с нами. Ей разрешили – она на-ту-ра-ли-зо-ва-лась. Сначала она вступила в КМИД. Это так называется Комитет Мира и Дружбы, который сделали для тех, кто не хочет воевать, а выступает за взаимно уважительное со-су-ще-ство-ва-ние людей и вампиров. Между прочим, моя мама и бабушка – вампиры. Да-да, настоящие! Правда, папа просил об этом никому не говорить… Люди их боятся. Почему-то. А мне не страшно… Ну ни капельки!

Вот поэтому КМИД про-па-ган-ди-ру-ет отказ от человеческой крови. Только им для этого пломбируют зубы, а потом они раз в полгода ходят к стоматологу проверяться. Бабушка мне как-то показывала свою учетную карточку вампира – там ставят штамп о фун-кци-о-наль-ной не-про-хо-ди-мо-сти кро-во-сто-ков клыков и дату следующего осмотра.

Уфф… Длинные слова я, кстати, до сих пор не люблю. Папа говорит, у меня на них и-ди-о-син-кра-зия… Ах, как же это по-папиному – объяснять неприязнь к умным словам с помощью другого умного слова…

А все-таки – хорошо на море! Даже если нельзя загорать и купаться… Тем более, что загорать мне действительно уже нельзя. В прошлый раз, когда папа бегал за мороженым и стоял в очереди записываться на катание на банане, я сдуру вылезла из-под зонтика и вся обгорела. Как сказал тогда папа, намазывая меня вечером кислым молоком, «от киля до клотика». И с тех пор я как-то не очень хорошо на яркое солнце реагирую – кожа сразу шелушится и облезает здоровенными лохмотьями. От него еще хорошо помогает бабушкин крем – «Черный бархат». Но им эти баночки не слишком часто выдают, так что мы его экономим.

А потом… потом… Папа однажды не вернулся с работы. Бабушка приехала за мной на дачу, забрала домой и все рассказала. Как папина группа попала в засаду, как он остался один прикрывать их отход, как его подрали обозленные оборотни, как много крови он потерял, пока его несли сквозь туннели в Пространствах…

Не успела я толком отплакаться, как у папы началась ликантропия. К нам приходил суровый дядя по имени Шеф, сказал, что все в порядке, что состояние больного стабильное, спрашивал, не нуждаемся ли мы в чем-нибудь, а потом вдруг взял и пригласил бабушку на работу в ЦНИИИ ГВ. Да-да, в тот самый Центральный Научно-Исследовательский Испытательный Институт Гематологии и Вампиризма.

Сможете выговорить без подготовки? Я тоже не сразу это название запомнила. Поначалу приходилось постоянно к бабушке в сумочку закрытую подглядывать и на пропуск смотреть, чтобы вспомнить. Зато у меня с тех пор Взгляд Вдаль развился такой, какого никогда раньше не было. И еще я не плачу. Почти.

А следом за бабушкой в ЦНИИИ ГВ положили папу. Наверное, этот Шеф заранее знал, что так оно и будет. Папе там проводили очистку крови и пе-ре-ли-ва-ние плазмы. Бабушка говорила, что к ним туда все папины однополчане приходили на День Донора, потому что папе для ин-тен-сив-ной терапии надо было много-много пре-па-ра-тов. Вот.

Я тогда еще спросила у бабушки, можно ли мне пойти сдать кровь для папы. А она на меня так посмотрела и очень серьезно сказала, что, если бы у нее была хоть капля собственной крови, она обязательно отдала бы ее моему папе. Я подумала и спросила: «Ба, а тебе тяжело жить без кровки?». Она засмеялась и сказала: «Терпимо. Примерно, как тебе без сладостей. Жить можно, но скучно…»

Но когда через неделю она наконец-то заметила, что печенья в пачке меньше не становится, устроила мне разнос. Оказывается, это специальное печенье для меня, со злаками и витаминами, папа его заказывал на офицерский аттестат, а я – неблагодарная девчонка и вообще…

Пришлось начать есть печенье. А конфет с тех пор я так и не ем. В чем от них может быть польза, бабушка обосновать не смогла. Эх, мне бы сейчас шоколадную конфетку, хоть понюхать … Но бабушка же терпит. И я буду.

Зато, пока папы не было, мы с бабушкой так подружились! Я работала у нее зеркалом – мазала кремом, пудрила. Даже волосы помогала осветлить. А бабушка меня расчесывала. Папа обычно с утра косички заплетет и все, а бабушка по несколько раз в день возилась.

Бабуля с тех пор сильно омолодилась. Пошила себе легких светлых платьев, покрасила волосы, сделала прическу. Все, с кем мы гуляли, думали, что она – моя мама. Я даже иногда ее называла «Ма». Но не очень часто.

А другие мамы ей завидовали, говорили, что у нее золотой ребенок – не плачет, не капризничает, сладости не клянчит. Спрашивали, как она меня так воспитывает. «Папино воспитание» - отвечала им бабушка.

С ней иногда даже мальчишки пытались знакомиться. Ну, не совсем мальчишки, большие такие пацаны. Правда, быстро отставали. А если не отставали, бабушка снимала черные очки, смотрела им прямо в глаза и тихо говорила: «Эх, встретить бы мне тебя лет шестьсот назад…»

Они пугались и убегали. Ну да, у бабушки нет зрачков. Чего тут такого? У меня есть, у папы есть, а у мамы с бабушкой нет… Я как-то не очень на них похожа. Некоторые мамочки в парке даже шепчутся между собой: «неродная», когда думают, что мы их не слышим. А слышим мы с бабушкой хорошо – шагов за пятьсот, если захотим.

Зато у меня тоже волосы потемнели. Раньше были белые-белые, а теперь стали такие светло-русые. Не так уже отличаются от бабушкиных. Тем более, когда она ме-ли-ро-ван-ная. Ох, и тут большие слова…

А однажды нам встретились хулиганы, прицепились по страшному, как репейник к голове.. Точнее, сначала просто казалось, что это такие веселые дядьки, которые громко разговаривают и слегка пошатываются. А потом я увидела, какие у них мутные ауры и почувствовала очень неприятный запах.

Бабушка как-то говорила, что ради вампиров, служащих в ЦНИИИ, спирт заменили на специальное дез-ин-фи-ци-ру-ю-щее средство. Потому что для них он – смертельный яд. Да и для людей, в общем-то, тоже не сахар. Эх, хоть кусочек рафинада бы сейчас… Так! Я. Не. Ем. Сладкое. Всё. Точка.

Вот о чем это я? Ах да, о хулиганах. Вначале они смеялись, называли нас «сестрёнками», ну, то есть, шутили, как все: «Это твоя сестренка старшая, да? Или мама?.. Что, бабушка??? Ха-ха-ха!». Затем один резко взял меня за руку и сказал: «Пойдем, девочка, я отведу тебя домой». А другой подошел к бабушке и ущипнул ее за попу. Представляете, какая невоспитанность?!

Бабушка взяла его двумя пальцами за кадык, подняла в воздух (он так весело дрыгал ножками при этом) и сказала: «Полвека назад выпила бы тебя целиком в один присест». А потом зашвырнула его прямо на голову третьему, так что оба рухнули на землю.

Почему не второму? Потому что второй в это время корчился и кричал: «Ой, рука! Ой, горячо! Ой, больно!». Странный дядька, ведь я всего лишь хотела ему намекнуть, что он слишком крепко меня держит, просто не знала, как сказать словами…

Бабушка боялась, что в КМИДе ее будут за это ругать. Но папин Дорогой Товарищ Шеф сказал, что дядьки были сами виноваты (он так смешно сказал, что они «соображали на троих», а как по мне, то они вообще ничего не соображали, если бабушку мою разозлили).

И он, как комендант гарнизона, определил им по пятнадцать суток какой-то вахты. Оптической что ли? Нет, га-уп-ти-чес-кой. Ох… И сказал, что лично позаботился об их молчании в дальнейшем. А нас любезно попросил при повторении подобных ситуаций лишь визжать погромче на два голоса. Городок же военный, патрули всюду ходят, ну…

Тот же самый пляж, но уже гораздо более оживленный. Море почти успокоилось, правда, вода всё еще холодновата. Редко кто купается. Хотя шумной компании молодых людей, едва вышедших из подросткового возраста, это не помеха. Здесь же рядом и знакомое нам трио. Взрослые лежат и загорают, а девочка в полосатом «матросском» бикини гуляет по границе прибоя, завернувшись в полотенце, две светло-русые косички заброшены на спину.

А кстати, вы же еще не знаете, кто эта тетя. Думаете, наверное, что это мама. Нет, это тетя Нина, она аспирантка… и знаете где? В том же самом ЦНИИИ ГВ. Нет, когда папа болел, они с ней не встречались. Мы в первый день, как на море приехали, с ней тут и познакомились. Папу аж перекосило поначалу, он и сказал так непонятно: «Выходишь на пляж, и тут везде – станки, станки, станки…»

Но потом он к ней привык и престал кривиться. Она молодая, красивая, добрая… И папа ей очень нравится. На отдыхе он обычно использует «камуфляж типа Шурик». Тот же «панцирь» (да, теперь я знаю, что это не доспех), под которым не видно, кто он такой, только сверху еще аккуратная стрижка светлых волос и очки. Папа в них такой умный…

Шурик Нине интересен необычайно. Она расспрашивает его о вампирах, о жизни на Разломе, потому что сама она только к нам поступила, еще даже не работала по специальности – у нее сейчас отпуск после защиты диплома.

И зачем она его постоянно Александром кличет? Вот папа ее всего один раз «Нинель» назвал и сразу перестал, когда почуял, что ей это не нравится. И называет просто Нина, как она и хотела. А эта тогда чего выделывается? Папа ведь так всем и представляется – «Очень приятно, Шурик». Нет, на самом деле она очень миленькая, и даже наверное сможет мне понравиться. Если хотя бы чуть-чуть помолчит.

- …вы же понимаете, Александр, те существа, которых мы по старинке именуем «вампиры» – это совершенно отдельный самостоятельный биологический вид антропоморфных кровососов, генетически совместимых с человеком и способных давать от межвидовых связей полноценное жизнеспособное потомство с нормальной репродуктивной функцией (извините за сравнение, как собаки с волками). При этом, кстати, еще можно упомянуть что от таких гибридов ожидаются повышенные против средневидовых функциональные характеристики, эффект гетерозиса, очевидно.

Вспомнив, как папа говорил, что шептаться на людях неприлично, ставлю закрытый канал связи до папиного уха и спрашиваю:

- Пап, а что значит «ан-дро-по-во-мо-фный»?

- Антропоморфный – это человекообразный, если по умному. Как обезьянки, ага.

- Ну что ты мне совсем как малявке объясняешь… А гетерозис – что это???

- Ох, сам не в курсе, доча… Или ты до сих пор веришь, что папа знает всё?..

А эта вцепилась в папу, будто клещ, и тараторит, тараторит, тараторит:

- …как это ни прискорбно, но на данный момент наша наука не имеет в своем распоряжении ни одного подобного метиса. Искусственная селекция разумных существ строжайше воспрещена, а вероятность того, что появится «дитя, зачатое в любви», даже по самым смелым оценкам крайне ничтожна. Но вы же представляете, Александр, какой грандиозный прорыв принесет хотя бы единственный экземпляр?..

- Ох, даже не представляю. – Сокрушенно вздыхает папа, и я чувствую, как на меня сверху тяжело плюхается еще одно охранное заклятье. Для надёжности.

Эх, папа-папа… Ну куда столько? Самые первые, простенькие я уже распутала, переключила на себя, а потом потихоньку погасила, чтобы папа не заметил. Иначе рано или поздно они его съедят. А когда папа в больнице был, их всем скопом на себя его Шеф взял. Папа говорил, что возвращал он их по одному и половину раскритиковал за «топорность» и «ре-сур-со-ем-кость». Но некоторые удачные решения похвалил, да.

Я же самое интересное еще не рассказала. Папу тогда хотели комиссовать, но ограничились отстранением от боевых выходов. А его Дорогой Товарищ Шеф взял и рекомендовал папу в Академию. Папа говорит, что «опять запрыгнул в последний вагон», потому что набор уже заканчивался, но такой послужной список, как у него, «тоже на дороге не валяется». Так что пришлось ему менять свои общевойсковые петлицы на золотые баранки, как у них называют – нимб, и спарывать старые нашивки, чтобы прилепить шеврон АК – «ангел-курсант». Вот так.

А потом у него начали пробиваться крылышки. Такие маленькие, смешные, из серого пуха, как у детенышей лебедя. Как они правильно называются? Лебедёнки, лебёдушки, лебедята?.. Для чесания спинных выпуклостей я брала свои детские грабельки, а папа ёжился, выгибал спину и мурчал будто сфинкс.

А когда весь пух вылез, крылышки оперились, и шрамы между лопаток зарубцевались, к папе и его однокурсникам пришли выпускники – «старцы» – устраивать «причащение». Они принесли с собой большущий нож из хлеборезки и сказали, что будут подравнивать крылья тем, у кого они не по Канону. Все испугались, а папа посоветовал «старцам», чтобы они были аккуратней и не порезались, потому что крылья несут не только лётную и декоративную нагрузку, но и защищают спину от ударов сзади – на его глазах однажды от Шефа двуручный меч с размаху отскочил.

Тут они засмеялись, перестали пугать младший курс, а папе сказали, что он «в теме» и обязательно дослужится до серафима. Ужас. Это же целых шесть крыльев. Сколько же ему перьев за шиворот насыплется…

В общем, за всеми этими делами выбрались мы к вам, дорогие мои рыбки, медузки, рачки и ракушки, только сейчас…

Так, о чём это я?

Да, здесь мало кто слышал о Разломе. Тут всего три мира – тот, где мы сейчас, а из него открываются Верхний и Нижний. Мало. А вот у нас – красота. Миры можно листать как страницы в книге. Конечно, если уметь это делать. Взрослые почему-то называют это место Разломом, якобы так не должно было быть, но почему-то где-то что-то сломалось. И поставили там гарнизон, чтобы сюда не пролезло ничего лишнего. Вроде вампиров, ага.

Зато у нас интересно. И много всего можно изучать. Тот же ЦНИИ или папина Академия. И хорошо, что папа после госпиталя больше не воюет, а учится. Бабушка говорит: «Пошел на повышение». А я просто вижу, что папа теперь почти каждый вечер дома…

Папа спросил меня как-то: «Доча, а ты к Нине не ревнуешь?». Я не поняла вопроса, тогда он объяснил, что если кого-то любишь, то можешь начать злиться, когда его любит кто-то другой. Вот еще глупости, ответила я. Мой папа – самый лучший. Его все должны обожать. Наоборот, мне будет обидно, если моего замечательного папочку кто-то не полюбит. Он засмеялся и обнял меня. Больше мы про Нину не разговаривали.

Тем временем молодняк распоясывается всё сильнее. Разбрасывают вокруг себя пустые пивные бутылки, пакетики из-под чипсов, громко и бесцельно матерятся. Окружающие недовольно отодвигаются в стороны, но замечание сделать явно боятся. В компании с полдесятка парней и пара девчонок. Судя по неумело, но старательно загибаемым матюкам – таких же отвязанных.

Когда большие, но глупые дети совсем расшалились, Нина не выдержала: «Александр, сделайте что-нибудь! В конце концов, Вы же мужчина!». Ох, знала бы ты, тётя, ЧТО мой папа может сделать…

Папа сначала послушался и встал с лежака. Ну, то есть, как встал. Вот он нём лежит, а вот уже стоит в двух метрах от него. Тетя Нина даже глаза протерла от удивления – как так? А папа постоял секунду, сжал и разжал кулаки, да и поплёлся обратно лежать. Медленно эдак, как будто лень ему. И говорит еще так, разводя руками: «Они ж несмышлёныши еще, что с них взять? А связываться – себе дороже, потом за каждый синячок на деточке придется отвечать перед разъяренными родственниками».

Нина только поджала губы и молча покачала головой. Наверное, решила, что папа струсил. Как бы не так! Мой папа – самый храбрый! Только никто, кроме меня, не почувствовал, как в тот момент, когда тихоня «Шурик» с деланным бессилием разводил руками, от него пошла в сторону плохих ребят тонкая магическая эманация.

Проходит минута и один из возмутителей спокойствия хватается за живот и со всех ног бежит куда-то за парапет. Чуть погодя, за ним срывается другой, за ним третий. И вот уже вся компания, не исключая девчонок, разбежалась кто куда. Мужчина с девочкой многозначительно перемигиваются, и на пляже снова воцаряется идиллическая пастораль.

Сегодня я буду ночевать в нашем гостевом домике одна. Папа вечером ушел заниматься «пе-ре-вос-пи-та-ни-ем под-рас-та-ю-ще-го по-ко-ле-ни-я». В общем, хочет дать шалунам по попе, если говорить по-простому, а не мудрым папиным языком.

Я не боюсь. Папа, как обычно, наставил своих охранных заклятий, зарядил мои пляжные игрушки, как будто я маленькая и не смогу сама за себя постоять. А еще у меня есть кое-что, о чем папа не знает. Это мой маленький секрет. Мой и мамин.

Да, пока папа лечился, а я жила с бабушкой, мы ходили в гости к маме в Саркофаг. Это большой бетонный купол за бетонным забором и там живут пленные вампиры, которые еще не в КМИДе. И мама, да.

Нет, это не слезинка. Это просто что-то в глаз попало. Сейчас сморгну, подождите…

Ну вот, и она мне тогда подарила такую классную штуку – Око Саурона называется. Небольшой прозрачный шарик, полностью помещается в ладонь, зато там при желании можно вызвать черный глаз с оранжевой радужкой, который заглянет, куда угодно. Ну, или почти куда угодно.

Мама сказала, что это очень древняя и темная магия, которой папу не учили, поэтому он ее не почувствует. И она сама когда-то присматривала через него за папой. А теперь я уже выросла, и наступила моя очередь за ним приглядывать.

Я мысленно посылаю тепло в ладони, они разогревают шар, и Око просыпается. Я думаю о папе и вот уже вижу его, как будто в старом телевизоре с размытой картинкой.

Папа в своем любимом маскировочном комбинезоне, настоящий, без «панциря», стоит один в толпе невоспитанных мальчишек. Они угрожают, замахиваются, а он улыбается. Потом он начинает двигаться, и я сразу вспоминаю, как мы с папой ходили в океанариум. Здесь же рядом, на море.

Там живут очень умные морские звери – афалины, белухи, косатки. Я их всех зову просто «дельфинчики», а папа «ки-то-об-раз-ны-е». Но это же папа…

А вы видели когда-нибудь, как точно, легко и быстро они движутся в воде? Вот так и папа мой среди этих мальчишек. Кажется, что легко, но при этом так быстро и точно, что они не только за ним не успевают, но еще и постоянно валятся друг на друга, как кегли, хотя папа их и пальцем не трогает.

Я отхожу всего лишь на секундочку – выключить закипевший чайник, чтоб не свистел над ухом, но за это время картина поразительно меняется. Уже никто ни за кем не гоняется. Папа сидит с этими мальчиками, как свой среди своих, и что-то им говорит. Интересно, что? Жаль, Око Саурона только показывает, но не рассказывает.

Вот папа расстегивает комбинезон, и я начинаю догадываться, о чем идет речь. По традиции у папы «поплавок» ВВСКУ – Высшего Воинов Света Командного Училища – прикреплен на погоны «мерлиновца», то есть выпускника Романо-Британского Кадетского Корпуса имени Мерлина, куда папа пошел после седьмого класса. Только «поплавок» прикреплен снаружи, а погоны остаются под формой.

Это у всех, окончивших «Мерлинку», такой тайный знак. Я знаю, мне папа сказал.

Похоже, папа зовет их учиться военному делу настоящим образом. Может быть, если повезет, кто-то из них потом окажется у нас, на Разломе. Когда перестанет дурака валять…

Я раздеваюсь, прошмыгиваю в свою кроватку, и сворачиваюсь в клубочек под легкой махровой простыней. Скоро придет папа. Скоро. Я дождусь, я не засну…

Я просыпаюсь. И по острому чувству пустоты понимаю, что папа еще не пришел. Непонятно, где же он до сих пор ходит? Ну-ка, где у меня всевидящее Око? Под подушкой. Ага. Сейчас мы проясним это дело.

Папа идет по освещенной фонарями набережной. Он снова Шурик, а в руках у него – букет полевых цветов. Ай да папа! Куда же это он?

Папа заворачивает к домику тети Нины. Я его видела один раз – мы ее туда провожали с папой, когда она на камнях ногу подвернула. Он поднимает руку к звонку. И опускает, не позвонив. Потом, вроде расхрабрившись, стучит в дверь, но тут же исчезает в ночной тени, оставив лишь букетик на пороге.

Как ни странно, Нина не спит и открывает почти сразу. Как будто ждала кого-то. И такая нарядная среди ночи. Никогда не видела, чтоб она помадой пользовалась. Загадочно всё это…

Я снова переключаюсь на папу. Уже сама, без рыжего глаза. Я чувствую, как ему стыдно перед мамой, передо мной, перед Ниной, что от стыда он готов провалиться сквозь землю.

И он проваливается.

Вот прям как есть, в «Шурике», проваливается в местный Нижний мир. А у них там ни патрулей, ни постовых, никакого порядка – ходи, кто хошь, и твори, чо хошь. Папа идет по нему, как танк, разгоняя во все стороны ошалевшую с непривычки мелкую нечисть. А крупной здесь и не водится. Это вам не Разлом, а дальний угол другого Предела.

Идет домой. То есть – ко мне.

Я выскакиваю из кровати в чем мать родила (так было в одной книжке, которую мне папа раньше читал перед сном, это означает – в майке и трусиках) и бегу скорей на кухню. Зажарю по-быстрому, чтоб его утешить, яишенку с помидорками и беконом.

Жаль, что так получилось. Вообще-то мой папа – самый добрый. Но иногда бывает и самый застенчивый.

Эх, папа-папа…