Морозны гадания

Глава 1

— В самую стужу морозные гадания хороши — заговорщицким шёпотом поведала Марья.

— Это как? — Аксинья оглянулась на заснувшую за прядением мать.

— А вот так. На краю села у нас изба пустая стоит. Знаешь?

— Это та, в которую тятенька соваться запрещал? Гришку тогда за это порол. Страшно.

Где-то на улице слышались крики ряженых. Потрескивала остывавшая печь. Под половицей пробежала мышка, и этот тихий шорох заставил обеих вздрогнуть.

— Та самая.

Огонёк лампадки мигнул. Девушки притихли, прислушались.

Марья заправила чёрные локоны под платок, придвинулась поближе к сестре и зашептала.

— Говорят, что если на Святки в самый мороз туда ночью пойти, то судьбу свою узнаёшь. Только одной идти надо и не бояться. Подойти к двери и сказать быстро — Я не за чужим, я за своим. А оттуда ответит.

— Кто? — Ксения сглотнула, стиснула крест под рубахой.

Сестра бросила короткий взгляд на матушку — глаза женщины были закрыты, но пальцы всё ещё сжимали тонкую нить.

— Говорят — голос её стал ещё тише — что в самые лютые зимы там Вьюга ночует. Она пока от Покрова до Исакова идёт, снег трясёт, устанет. Вот избушка ей и приглянулась. Потому её в тот год староста у самого бурмистра и отстоял.

Слушающая её девушка ахнула, прикрыв рот рукой.

— Вы чего там шушукаетесь? А? Лучина погасла, а вы всё проморгали? — мать подслеповато прищурилась в темноту.

Марья, шурша подолом длинной юбки, бросилась к печке, схватила лежащее сверху кресало и вдарила металлической пластинкой по кремню. Искры не было.

— Ой, неумеха — пробормотала женщина, вертя пальцами тонкую прядь шерсти — а ещё замуж собралась. Муж с детками с холода да голоду помрёт. Аксинья, двигай заслонку с печи — а ты сувай лучину туда.

Тут пришла пора Ксении подниматься с тёплой лавки и оттаскивать массивный железный заслон. На их счастье, в устье печи ещё тлела обугленная головешка.

— Матушка, не серчай — кланяясь в пояс женщине, сказала Марья — я же спросонья, не со зла. А на завтра у Кабанихи вечёрка будет. Ты же нас отпустила ещё со вчера…

-Ой, лиса — засмеялась она — про гулянки — то всё помнишь, а что за Зорькой убрать?

Марья коротко глянула на Аксинью.

-Убрано всё.

Из того угла, где сидела мать, послышался стук прялки.

— Ладно, идите. Но недолго. Как Кабаних первый раз погонит, так чтоб домой.

Кабаниха, прижимистая баба с земляным лицом посмотрела на рассыпанные на ладони монетки. Потом пересчитала девок по головам.

— Лучину вторую не жечь, песни похабные не верещать — скрипуче проговорила она, усаживаясь на лавку в красному углу под иконами.

Девушки загомонили соглашаясь. Аксинья плюхнулась на лавку рядом с сестрой, разгладив тяжёлую юбку. Марья, потерев с силой лицо руками, повернулась к ней.

-Ну как? — она повертела головой перед Ксенией

На щеках наливался румянец.

— Хороша. — выдохнула та.

К ним склонилась сидящая с другого бока от Марьи Устинья. Она потянула платок, прикрывая им половину лица, словно прячась от чужих взглядов, и зашептала:

— Как думаете? Сегодня только наши придут или с Рождественного тоже парни загуляют?

Сидевшие за ней Фёкла с Алёной прыснули, прикрывая рты ладонями.

— А чего? — Устинья непонимающе уставилась на подруг, и в глазах её мелькнуло что-то вроде обиды.

— Ой, Устья, знаем мы чего тебя так на пришлых — то тянет. — Алёна прищурилась, хитро проводя бровью — Хотя слышала я, что Гришку тятенька на дальнюю зимовку послал.

Скрипнула дверь. Девушки, всё как одна оглянулись. Но в избу никто не зашёл — только на улице загалдел, забрехал неведомо на кого пёс.

Устинья сглотнула и подбоченилась, стараясь придать вид дерзкий и независимый.

— А чего это мне за Гришку — то думать? — голос её звучал нарочито беззаботно.

Марья поднесла руку к лицу, скрывая улыбку.

— Так, все знают, что ты за мельника сына взамуж собралась. Уже коробок –то доверху платьями да вышивкой забила — бросила ей Алёна.

Устинья лишь кинула на неё недовольный взгляд, поджав губы, а затем резко отвернулась и принялась разглядывать узор на тканом половике.

Из угла, где сидела Кабаниха, донесся размеренный храп.

— А вот мне давеча на ярмарке барчиха рассказывала — голос Фёклы был почти различим.

— Прям тебе? — Алёна ухмыльнулась и ткнула локтем сидящую рядом с ней девушку в бок. Та от неожиданности ойкнула, погрозив ей кулаком.

— Ну я рядом стояла. Барчиха там громко с подружкой разговаривала. Не суть, так она рассказывала, что в одном селе, вроде, как нашей губернии такая страсть произошла.

Аксинья выглянула из-за сестры. Устинья и Марья с интересом уставились на рассказчицу — Фёкла бросила короткий взгляд на спящую сидя хозяйку. И через мгновение продолжила.

— Так вот, в прошлом году в селе собрались девки на Святки на вечерку. Хорошо сидела, песни пели. И тут к ним пареньки заходят. Все, как один нарядные. Только лиц не видно — кто в масках, кто в саже выпачкан. Принесли им гости сахарных петушков да пряников. Девки радуются, грызут, шутки сыпятся. А парни давай сказки сказывать. Одна другой интереснее. Девки рты разинули, слушают…

Скрипнула половицы, мягкой тенью под ноги к Кабанихе бросилась кошка. Аксинья невольно придвинулась ближе к Марье. Устинья сжала край платка. Алёна хотела было усмехнуться, но не смогла, только нервно дёрнула плечом.

Фёкла сглотнула и продолжила:

— Сидят они, утра не видят. А потом у одной вроде как пуговка на сарафане отвалилась. Она к полу наклонилась, её ища. Глянула –ба, а у гостей то копыта. Девка в крик и бежать. За дверь выскочила, огляделась. А они и не на вечерке, а за семь вёрст от села в старой бане сидят.

В избе на секунду стало столь тихо, что стало слышно, как падает снег за стеной. Со скрипом отворилась дверь.

Девушки заверещали. Кабаниха приподнялась от стены, к которой во сне привалилась, став тереть руками глаза.

— Вы чего орёте, как оглашённые? — недовольно буркнула она, оглядывая вжавшихся в угол девиц.

Затем приподнялась с лавки и, тяжело передвигая ноги, пошла к входу.

— Чего встали, только холод в избу запускаете! — крикнула она кому-то на улицу.

Оттуда раздался мужской смех. Парни один за другим стали заходить в комнату, кланяясь девушкам, усаживаясь на лавку, что стояла у противоположной стены.

Марья, исподлобья глянув на того, кто зашёл последним, опустила взгляд. Опустила взгляд и зарделась. Темноволосый Фёдор в накинутом на плечи тулупе коротко посмотрел на неё, почесал шею и уселся на край лавки.

— Ой и морозно сегодня, не согреться — весело проговорил белобрысый Сидор и ухмыльнулся. Веснушки, не сходившие с его лица, даже зимой пришли в движение.

Подбоченясь и поправив лежащий на плечах платок, Алёна стрельнула глазками

— Так, песню надо затянуть.

— Какую? — ответил с улыбкой парень.

— Особую. — с едва заметной запинкой, проговорила зардевшаяся Алёна. И запела.

Аксинья, притаившаяся за плечом сестры, переводила взгляд с парней на девушек. Следила, как обменивались неловкими взглядами Фёдор и Марья. Как Сидор, выводя высокую ноту, пронзительно взглянул на Алёну, а та лишь усмехнулась, но глаза не отвела.

Лились переливами трели высоких девичьих голосов. Вторили песне басовитые мужские раскаты. За деревянной стеной пела вьюга.

— Мариш, а ты, правда, от нас весной к мужу уйдёшь? — прошептала Аксинья, повернувшись на лавке.

Дома было темно и натоплено. Вернувшись с получаса назад, девушки постарались ступать на знакомые половицы, что точно не выдадут, издав предательский скрип. Получилось. С печи не замолчал громогласный отцовский храп. Матушка лишь привстала с палатей да сразу положила голову на руку.

— Ты с чего это взяла? — донесся из темноты строгий шепот.

— Так Фёдька с тебя сегодня глаз не спускал . –начала было она.

Марья не дала ей закончить фразу.

— Не говори раньше времени — судьбу испугаешь. Смотрел, смотрел, а сватьев все еще не шлет.

Следом за Аксиньи донёсся тяжёлый вздох. Она покусала губы, но продолжать разговор не стала. Лишь прислушалась к звукам на улице. Снег скрипел — вроде проехали сани, вдали отозвалась лаем собака. Припозднившиеся гуляки нестройным хором зашумели, заведя весёлый мотив. Аксинья подтянула стёганое одеяло под самый подбородок.

Сон не шёл. Через время девушка снова прислушалась — с лавки, где спала сестра не доносилось ни звука. Она поворочилась с боку на бок. Приподнялась на локтях, глянула на святые образа, что темнели за мерцающей лампадкой. Лики смотрели строго. Аксинья закусила губу, потрогала висящий на шее крестик.

Волоком вытащила из-под лавки тулуп, оглянувшись на белеющую в углу печь. Тишину спящей избы разбавлял храп батеньки. Мельком перекрестилась, сунула ноги в лапти и прокралась к выходу.

Заслонив поплотнее дверь и огляделась. Село спало — разошлись гуляки, смолк лай собак. Только мороз потрескивал да уносился к висящему в чёрном небе рогатому месяцу белёсый пар от дыхания. Ночь стояла ясная.

Аксинья перевела дух и поспешила к калитке. За ней уже смелее, набирая шаг, миновала тёмные прогалы соседских дворов и свернула налево — дорожка ухнула вниз, к реке. Сверху еще были видны огни соседкой деревеньки, но ближек тому месту, куда лежал её путь, только сугробы да редкие припорошённые снегом деревца.

Когда впереди показалась изба, Аксинья замедлилась. В висках застучало. Девушка коротко оглянулась — никого не было, только её собственные следы на снегу, уже припорошённые позёмкой. Сжала кулаки и крадучись направилась к темнеющему силуэту дома. Дорожка, словно смеясь, огибала его. Да и что людям делать там, где по слухам хороводится нечисть?

Изба накренилась и скособочилась. Темные провалы маленьких окон не давали рассмотреть, что происходит внутри. Снежная шапка давила на крышу, нависая тяжёлым карнизом, готовым в любой миг рухнуть.

Аксинья сглотнула прислушавшись.

Тишина. Только мороз, она да чернота, выглядывающая из-за приоткрытой двери. Дерево раздулось и повело. Вряд ли она когда-то без видимых усилий закроется. Аксинья поправила платок, словно отгоняя от себя страшные мысли.

Девушка сделала шаг вперёд, нога утонула по колено. Ойкнула от тут же забившегося в лапоть снега — тот обжёг холодным огнём голень, но продолжила пробираться к молчащей избе. Когда она остановилась прямиком перед темнеющим входом, со лба струились капельки пота. Утерев его ладонью, девушка склонилась и, зажмурившись, прошептала:

-Я не за чужим, я за своим.

Показалось, что слова ей во мрак избы унёс неведом откуда взявшийся порыв ледяного ветра. Аксинья поежались, высвободила ухо из –под платка и им повернулась ко входу. Слышно было, как громко отзывается сердце. Скрип лаптя по снегу.

-Ледяная дорожка тебе — дыхнуло из черноты.

Аксинья попятилась, крестясь- крест выходил кривой, рука не слушалась. Повернулась и понеслась, не разбирая дороги, спотыкаясь о сокрытые под снегом кочки. Пару раз она упала и казалось ей что сзади кто-то бьется в избе, словно ища выхода. Но обернуться не было сил. Она шептала слова молитвы.

Голос пропал, когда она, наконец, выбралась наверх. Села не было. Куда ни глянь, до самого горизонта расстилалось засыпанное снегом поле, гладкое и безжизненное.

Губы её затряслись, горло свело. По щекам потекли крупные, горячие слёзы.

— Маменька, папенька — запинаясь, пробормотала она.

Аксинья шмыгнула носом и закрыла глаза. Зажмурилась до цветных кругов, в надежде, что сейчас очнётся дома, на родной лавке, рядом с посыпающей Марьей. Но перед взором предстало всё тоже зимнее поле.

На горизонте она углядела редкую рощицу — туда к единственному островку реальности и двинулась. Ступать было тяжело, ватные ноги не слушались, проваливались в жёстком насте. Ледяная корка царапала кожу. Руки тряслись, чтобы хоть как-то согреться, ладони Аксинья сунула в рукава. Морозный воздух колол горло. Слёзы стыли на ресницах снежинками.

Подойдя к рощице, девушка остановилась. Деревья казались вполне обычными. Стволы уходили в небо, на ветках кое-где виднелись остатки засохшей листвы. Идти стало проще, снег здесь лучше схватился, образовав плотную корку. Она, чувствую руками приятную шершавость коры, шла вперёд.

— Сговоренка моя пришла — раздалось сбоку хрипловато и близко так, что казалось, что дыхание царапало её кожу.

Аксинья ошалело заозиралась, вглядываясь в переплетение ветвей. Никого не было видно, лишь молчаливой стеной окружали её голые стволы деревьев.

Краем глаза она заметила движение — яркое красное пятно мелькнуло за старой елью. И тут же пропало. Аксинья потерла глаза — может показалось с усталости?

Сердце ухнуло вниз. Чуть дальше, у поваленного дерева, на снегу лежал странный след: не звериный, не птичий, будто человеческая ступня, только слишком длинная и узкая. След не был припорошён позёмкой — будто оставлен только что. Рядом на коре берёзы темнела тонкая царапина, а чуть выше, на сучке, висел крошечный лоскуток красной ткани, привязанныйк к дереву замысловатым узлом бечевкой.

-Сговоренка –донеслось из-за спины.

Аксинья резко обернулась, прижимая руки к груди, и увидела лишь, как качнулась ветка, да на миг в просвете между стволами мелькнула красная рубаха — ясная, яркая, как уголёк в темноте. Девушка бросилась бежать. Снег хрустел под лаптями, платок сбился, обнажив темные кудри. Она летела вперед, не разбирая дороги. Впереди к её радости виднелся человеческий силуэт. Девушка стояла спиной к Аксинье. Чуть выше неё, в изящном подпоясанном кушаком тулупе.На её плечах лежал снег.

Она подбежала к незнакомке и замерла. Та не двигалась. И не дышала. Тонкий слой льда покрывал девичьи щеки. Незрячие глаза смотрели в пространство перед собой. Девушка улыбалась.

Аксинья отпрянула. Лишь сейчас она увидела что в метре он замороженной красавицы стоит другая. И еще, и еще. Шесть девушек словно застывшие в странном танце: одна словно хотела шагнуть, другая подняла руку, третья стояла вполоборота Их кушаки, платки, подолы сарафанов были припорошены снегом, а поверх всего лежал тонкий ледяной налёт. С безжизненными взглядами. В молчащей роще.

За спиной опять зашуршало. Красная рубаха мелькала среди деревьев. Но рассмотреть того, кто её носил Аксинье не удавалось.

— В хоровод становись, снежные пляски час грянул — пророкотало из-за деревьев.

Аксинья попятилась, и первый холодок, не похожий на обычный холод, бивший её до этого, скользнул по спине. Она хотела вскрикнуть, но не смогла –губы не слушались, одеревенели, дыхание сделалось густым. Мороз проникал в горло.

Она опустила взгляд и следила за тем, как на рукавах тулупа, там, где ткань была влажной от пота, проступила тонкая корка инея. Она ползла выше. Как паутина, оплетая стежки, цепляясь за ворсинки шерсти и становилась лишь плотнее. Аксинья рванула рукав, пытаясь стряхнуть морозный узор, но пальце не слушались. До неё донесся тягучий, полный грустный мотив. Она обвела взглядом поляну.

Ледяные девушки пели. В этой песни не было слов, лишь мелодия, возносящаяся к небесам. Сотканная из печали и слез, которые никогда не прольются.

Красная рубаха мелькнула совсем близко — на этот раз не между деревьями, а прямо перед ней, на расстоянии вытянутой руки. Ткань была грубой, неровные стежки, будто сшиты в спешке или неумелой ткачихой.

Аксинья хотела отшатнуться, но ноги будто приросли к снегу, и холод поднимался по ним. Она, закусив губу, пыталась разглядеть лицо, но его не было –только вихрь снега, который путал очертания.

И глухой голос, словно из глубины колодца

— Ты пришла за своим.

Из последних сил девушка покачала головой- движение далось ей с трудом. Солёные слёзы текли по щекам. Она чувствовала, как засыпает, проваливаясь в темноту.

Вдруг мрак покачнулся. До Аксиньи донёсся звук колокольчика— не громкий, а далёкий и тихий, но такой настоящий, что ёкнуло сердце. Она с трудом, но разлепила непослушные веки, ресницы слипались, пришлось несколько раз моргнуть. Звук колокольчика повторился, и к нему прибавился мягкий, тяжёлый шаг — будто кто-то ступал по снегу, но не проваливался.

Между темнеющими силуэтами деревьев стояла белая корова. Она, склонив голову, смотрела прямо на Аксинью большими тёмными глазами. На шее у коровы висел простой медный колокольчик, потёртый, с тёмными пятнами, он чуть звенел при каждом её движении. Шерсть у неё была густая, блестящая, местами чуть припорошённая снегом, она дышала, пар от её дыхания поднимался вверх и клубился.

Аксинья смотрела на животное и не могла понять: явь это или продолжение её сна. Но одно она чувствовала ясно — от коровы шло тепло. Не жаркое, а тихое и ровное, как от печи, когда дрова уже прогорели, но кирпичи ещё помнят жар. И живой, тёплый запах — сена, шерсти и молока.

Корова чуть качнула головой, колокольчик звякнул ещё раз. Звук был простой, такой, какой Аксинья много раз слышала на выгоне, когда бегала с подружками смотреть, как пастух летом гонит стадо к реке.

Медленно перебирая копытами, корова двинулась вперёд — под неё виднелась ледяная тропа. Ровная и гладкая, она была ярче снега, свет от месяца отражался в неё, переливаясь дивными серебряными искрами.

Аксинья вместе с глубоким вздохом пошевелила пальцами. Застывший на руках лёд хрустнул и сотнями маленьких осколков обрушился вниз. Она сделала шаг, потом еще один. Ноги все еще отдавали тяжестью, но в ней чувствовалась не сила морока, а обычная усталость человека, который слишком долго шел и слишком сильно боялся.

Корова шла не спеша, ровно, временами оглядываясь на Аксинью, склонив голову. Каждый раз колокольчик тихо позвякивал, словно подбадривая девушку.

Тропа между деревьями становилась все четче, будто темные стволы сами расступались, открывая взору бескрайний простор.

Красная рубаха больше не мелькала. Затихла и мелодия, что пели замороженные пленницы. Остался только тихий звон колокольчика, ровный шаг коровы и ледяная дорога под темнеющим небосводом.

Аксинья открыла глаза.Ощупала щеки, будто не веря — кончики пальцев скользили по теплой коже. Она увидела над собой потемневшие от времени потолочные балки, между которыми висели печки сухих трав –полынь, зверобой, чабрец. Втянула носом воздух — пахло пылью, сеном и дымом. Аксинья лежала на охапке соломы, подтянув ноги к груди.

Рядом, почти касаясь её плеча боком, стояла корова. Их Зорька. Она неторопливо пережёвывала сено, время от времени вздыхая. От её большого тела шло ровное, живое тепло. Аксинья приметила и висящий на шее медный колокольчик, но сейчас он молчал. Корова скосила на Аксинью тёмный глаз, словно проверяя, а потом снова опустила голову к кормушке.

Аксинья приподнялась на локте оглядываясь. Она лежала в хлеву, в теплой части, куда в морозы загоняли скотину. В щели между досками пробивался рассвет — бледно-розовые всполохи зимнего солнца. Где-то снаружи скрипнула дверь, послышались шаги и приглушённый голос матери:

— Аксинька? Ты где? Отзовись!

Девушка улыбнулась, хотела вскочить, но в тот же миг замерла, гляну на свои руки. На подушечках пальцев лежали снежинки. Не те, что падают с неба и тут же спешат растаять, а другие — острые, прозрачные, будто вырезанные из тонкого льда. Девушка медленно сжала руки в кулак, пряча снежинки. Почувствовала, как по спине пробежал знакомый холодок -тот самый, что полз там, ночью в лесу. Но сейчас он был гораздо слабее.

Снаружи снова послышался голос матери. Уже ближе, уже не такой испуганный, а скорее сердитый.

— Да где же ты, неслух? Опять куда-то запропастилась…

Аксинья ещё раз глянула на свои пальцы. Снежинки всё ещё лежали там. Но теперь она знала, что делать. Она медленно, осторожно стёрла их о край юбки, и они рассыпались в мелкую ледяную пыль, которая тут же смешалась с соломенной трухой.

Потом она глубоко вдохнула, выдохнула, и этот выдох вышел облачком пара, настоящим, тёплым, и улетел вверх, к балкам, к пучкам сухих трав, растворившись там.

— Здесь я, маменька, — прокричала Аксинья

Девушка села, опираясь на локоть, чувствуя, как под ней шуршит солома, как рядом вздыхает Зорька, как в щели между досками розовеет рассвет.

Мать ворвалась в хлев, огляделась. Остановившись на пороге, прижала руку к груди, будто проверяя, бьётся ли сердце, и выдохнула:

— Напугала меня.