Мороз да Марья. Сказка для замёрзших

Глава 1.

Жил-был Мороз.

Жил он там, где Лесограй тянулся от края до края, где Явь с Навью рядом шли. Мороз сторожил ту границу не первый век, а сколько их прошло, уже и сам не памятовал. Годы для него измерялись снежными зимами да метелями, вьюгами да буранами колючими. И всякому было дело до него, а ему ни до кого дела не было, доколе Равновесие не страдало.

В тот день, в канун первого мороза, он вышел к своей заветной поляне. Сумерки густели между стволами, небо над Лесограем было низким да холодным, светилось белым, серебряным и синим сразу, точно кто-то разлил там краски. Посреди поляны возвышался Алатырь-камень, древний, шероховатый, поросший мхом, испещрённый знаками заговорёнными. Мороз знал на этом валуне каждый скол и рез, которые оставили руки тех, кто жил до всякой памяти.

Он всегда кланялся камню перед тем, как подойти. Высокий, прямой, в белоснежном кафтане до пят. Кафтан тот сшили давным-давно из тёплой шерсти северных зверей, края оторочили серебряной нитью, и нить та светилась лёгким морозным сиянием, повторяла узоры инея на зимних окнах. Волосы у Мороза ниспадали на плечи белым потоком. Были они цвета первого снега, такими белыми, что ослепляли. Кожа его покрылась тонким льдом, а глаза сверкали синим светом. В них, если всмотреться, всегда отражалась луна, даже когда над миром висело обычное дневное небо.

Мороз шагнул туда, где сходились три лесные дороги. Воздух здесь звенел: каждый вдох отзывался во всём Лесограе, каждая снежинка ложилась в невидимую чашу Равновесия. Здесь никто не смел бывать. Поляна принадлежала одному хозяину.

Ладонь Мороза легла на шершавый бок Алатыря. Камень сразу откликнулся, и под грубой коркой пробежало сияние. Мороз прикрыл глаза. Лес вокруг замолк, синицы спрятались в кронах, и даже ветер замер.

Сила медленно полилась из камня. Мороз почувствовал, как холод окутывает всё его существо, как по жилам расходится новый, свежий запас зимы. Кожа стала ещё плотнее, неживая оболочка вокруг истинной сути крепла. Лёд сковал и укрепил его сердце, руки, взгляд. Из этого льда потом родятся первые узоры на стёклах, тонкий иней у берегов, посеребрённые крыши изб, белые поля.

Работы у Мороза в это время было много. Через несколько дней он отправит снежную бурю на Радеград. Всю ночь снег будет вихриться, заволакивать и покрывать всё вокруг. А утром дети выбегут на улицу, начнут лепить снеговиков, взрослые же нацепят на себя тулупы да платки пуховые. Радеградцы ненавидели Лесограй и его жителей – считали их нечистью поганой, боялись лесов. Им и в голову не приходило, что нечисть эта дарит им осенние урожаи, летний зной, весеннюю капель и зимние катания на санях. Но ничуть не беспокоило это Мороза. Без людей ему жилось хорошо и спокойно, отрадно. Он не ждал благодарности и брани не боялся, ведь люди приходят и уходят, а зима живёт своими законами.

Мороз беспокоился лишь о Равновесии. Пока он питался силой Алатыря, пока вовремя приходили холода, пока граница меж Явью и Навью оставалась крепкой, мир существовал. Стоило ему промахнуться по времени, ослабеть, опоздать, и нитки начинали путаться: весна запаздывала, лето поливало дождями непрерывными, осень пылала жаром. Поэтому Мороз сторожил свой срок точнее любого часового.

Холод уже наполнил его почти до краёв. Оставалось немного. Чуть ещё постоять у камня, снять ладони, порадоваться тяжёлой свежести, что поселилась в груди, и можно будет возвращаться в свои владения, растягивать невидимую сеть дорог, по которым пройдут стужа, снег и лёд.

Но лес неожиданно подал знак. Сначала это был тонкий, чужой звук, непривычный для этих мест: в стороне громко затрещала ветка, посыпалась хвоя. Мороз распахнул глаза. Слух у него остался таким же острым, каким был при жизни, когда он ещё ходил обычным человеком да мёрз в промокших лаптях. С тех пор ухо привыкло ловить даже падение снежинки, не то что треск человеческих шагов.

Шаги приближались, торопливые, сбивчивые. К ним примешивалось тяжёлое, рваное пыхтение, словно человек бежал уже долгое время. Руки Мороза всё ещё лежали на камне. Отрывать ладони раньше времени он не решался. Сила продолжала течь, а любое резкое движение в середине такого потока всегда оборачивалось бедой. Камень не любил обрывов.

Из-за деревьев выскочила девушка.

Он почуял её раньше, чем она появилась на поляне, по запаху страха и ярости. А теперь видел воочию. Бело-красное платье в пол, искусно расшитое по подолу и рукавам плотными обережными узорами. Белая юбка внизу уже обтрепалась, стала серой от грязи, но работа мастерицы угадывалась даже издалека. Чёрные волосы были собраны в тугие косы, а голову украшал роскошный кокошник, усыпанный жемчугами. То был праздничный наряд. Свадебный. Такой шьют знатным девкам в Радеграде, когда ведут их под венец.

В руках она держала букет нареченной: ветви боярышника, шиповника, остролиста с красными ягодами. Всё колючее, цепкое, способное расцарапать. Такую связку собирают нарочно, чтобы сберечь девицу от нечисти.

Она забежала на поляну, постоянно беспокойно оглядываясь через плечо, словно выискивала глазами преследователя.

Мороз не успел разглядеть её лица, потому что Лесограй напомнил, что чужаков он не щадит. Прямо перед Алатырём сквозь землю прорастал толстый корень старого дуба. Неудивительно, что девичья нога угодила точно туда, где корень вздымался выше всего. Она споткнулась, красные сапожки проехались по наледи, и, пытаясь удержать равновесие, девица подалась вперёд.

Мороз ощутил, как вся сила, что по капле входила в него, на миг замерла. Он попытался убрать ладони, но камень не отпустил. Где-то в глубине Алатыря оглушительно грохнуло, и поток силы пошёл быстрее.

А свадебное чудо уже летело прямо на него.

Девица врезалась в него всем телом. Букет в её руке взметнулся, острые ветви полоснули по лицу Мороза. Шип вонзился в его кожу у самой скулы, и кожа треснула. Похож был тот треск на первый лёд, сковавший лужи. Боль прорезала щеку, по лицу прошла тонкая серебряная линия. Никакой крови, как у смертных, только струйка прозрачной воды.

Поток не удержался внутри. Сила рванула наружу через раскрывшуюся трещину. Мороз успел только удивиться. Холод, предназначенный для его сердца, ринулся вперёд. Девица стояла совсем рядом, почти у самого камня. Его сила ударила в неё так, что она упала навзничь. Вокруг ослепительно вспыхнул серебряный свет. Поляна сделалась на миг белее полуденного неба. Воздух зазвенел, точно кто-то разбросал вокруг тысячи стеклянных бусин.

Из-под красных сапожек девицы пополз иней. Трава вокруг Алатыря осеребрилась, корни дуба покрылись белой коркой. Букет, зажатый у неё в руках, вмиг замёрз: ягоды превратились в стекляшки, шипы – в прозрачные иглы. Она вскрикнула, опустилась на колени и вцепилась в грудь поверх вышитого наряда. Губы её побелели, лицо стало будто мраморным, сила, не принадлежавшая ей, билась внутри.

Мороз наконец оторвал ладони от камня. Алатырь потускнел, знаки на его боку погасли, теперь он походил на обыкновенный булыжник. В груди у Мороза было пусто. Потому что сила ушла. Он привычно попытался собрать себя изнутри, выровнять холод, укрепить оболочку и понял, что половина прежней мощи ему больше не откликается.

Оглядев поляну, он остановил взгляд на девице. Между ними невидимой нитью протянулся поток, и Мороз чувствовал чужое тело почти так же ясно, как своё. В её жилах текла его стужа, прожигала дороги для себя. Сердце… по-человечески билось, только каждый удар отдавался серебряной дрожью. Давно уже Мороз не знал настоящего биения сердца.

Он шагнул к ней, наклонился и, ухватив беглянку за плечи, поднял с колен. Слабость накатывала, а руки не слушались. Ему приходилось поднимать огромные ледяные глыбы, но эта щуплая девица показалась ему невероятно тяжёлой.

Она подняла взгляд. Глаза оказались тёмно-синими, глубокими, тонкие ресницы отяжелели от инея. Морозу не понравилось, как она на него смотрит – никакого страха или хотя бы волнения. Только злость.

– Безрассудная девчонка! – он приблизился к её лицу, на щеке под трещиной снова вспыхнула боль. – Ты что натворила?! Жизнь тебе не дорога?! Камень тронула в самый час! Зиму переломила! Да ты знаешь, что я с тобой сейчас сделаю?!

Девица дёрнулась, собралась было шагнуть назад, но тут же выпрямилась, снова сжала ледяной букет. Тот тут же рассыпался в её руках ледяной крошкой. Она посмотрела на осколки, на иней, на трещину на щеке у Мороза и, кажется, совсем не удивилась. Или ей было всё равно настолько, что она не боялась даже смерти.

– Сам ты виноват! – воскликнула она, гордо вскинув подбородок. – Понаставил тут своих камней да корней посредь дороги! Прямо под ноги лезут!

Мороз едва не расхохотался от такого ответа. За последние сто лет не нашлось ни одного смертного, который решился бы говорить с ним таким тоном. Большинство, едва встретившись с его взглядом, падали в снег и начинали обещать всё, что угодно, лишь бы пощадил. Он благоразумно решил, что девица эта с головой не в ладах. «С приветом», – как говорят люди.

– Дороги обходят Алатырь стороной, – Мороз развернул её к трём тропам, что расходились от поляны и шли от камня. – Или это у вас, невест из Радеграда, новый ритуал? Я знал, конечно, что вы все суеверы, но чтобы девиц в чащу ссылать… Этим даже нечисть не шутит.

– Невесты из Радеграда бегут, куда глаза глядят, – девушка вырвалась от него, шагнула в сторону и тут же качнулась, иней под ногами хрустнул. – Когда их тащат к такому жениху, что и лешему впору ноги делать.

Девица, с трудом устояв, прислонилась к стволу дуба. По лицу её было видно, что больно ей. Волна силы внутри неё билась, пытаясь совладать с телом, Мороз ощутил это как отголосок собственного сердцебиения. Земля вокруг неё снова посеребрилась.

Мороз давно уж так не злился. Он хорошо понял, что сотворила эта девка. Половина его силы, его стужи, его холода теперь жила в ней. В этой растяпе, которая не смотрит под ноги и осмеливается огрызаться. На его веку такого не бывало.

Вытянув перед собой ладонь, он сосредоточился и дёрнул невидимую нить, что связала его с девицей. Попробовал призвать силу обратно. Стужа откликнулась, но неохотно, тяжело, не желала возвращаться к хозяину. Он ещё раз потянул, уже сильнее. Девица при этом зашипела, схватилась за грудь, согнулась пополам.

– Ты что делаешь, окаянный?! Убить меня вздумал? Так становись в очередь! Батюшка мой и жених первыми мне голову с плеч снесут! Или всё же отправят под венец, что ещё хуже!

Мороз ослабил хватку, отпустил силу, размышляя: сейчас её прибить, заморозить прямо на месте или подождать? А может отдать её обратно отцу, тот вмиг вразумит! Ишь, распоясались смертные! Но нить между ними осталась, не разорвать её. Стужа лютая на неё!

Сбежавшая невеста медленно выпрямилась, опустилась на поваленный ствол у края поляны. Несколько мгновений она просто смотрела на него, разглядывая белые волосы, льдистые глаза, кафтан.

– Ты... кто? – девица чуть наклонила голову, выдавая своё любопытство.

– Мороз, – ответил он сразу же и отметил неверие во взгляде её. Хороша девка, не из пугливых! Или просто слишком глупа, чтобы бояться.

– Мороз бывает в россказнях, – простодушно заявила она, болтая ногой в красном сапожке. – Старики у печи про такое рассказывают, когда детей спать укладывают.

– Старики редко врут, – он повёл плечом, проверяя, плотно ли сидит кафтан. – Это я вам окна расписываю, это я стужу и вьюгу напускаю на град ваш, это я снежные шапки деревьям нахлобучиваю, это я сковываю реки льдом! Я – сама зима! Я держу равновесие, чтобы вы, людишки, не вымерли!

Долго молчала девица, задумчиво касаясь обережных знаков на платье. Даже Лесограй, казалось, ждал, поверит ли это странное дитя Радеграда. Ледяной ветер снова пронёсся по поляне.

– А я Марья, – спокойно ответила она, и Мороз едва не поперхнулся от этой простоты. Ну чудо-девка! Ни дать ни взять!

– Имя твоё неинтересно мне! А вот то, что ты у мира зиму украла, полюбопытнее будет!

– Я… что? Зиму украла? Ты здесь, в своём лесу, совсем рассудка лишился? Зиму нельзя украсть! Она же просто… есть. Приходит каждый год в свой час.

– Это я её приношу! – Мороз приподнял бровь. – А ты разорвала мою силу! И полмира заодно! Посмотри на себя! Ты в лёд превращаешься, глупая!

Девица посмотрела на собственные ладони и ойкнула. Кожа пока оставалась мягкой, но по краю пальцев проступил лёгкий серебряный блеск. Мороз наблюдал за ней и пытался сообразить, что делать дальше. Можно было оставить здесь, рассчитывая, что сила не выдержит её тела и сама вернётся к нему. Можно было попытаться вырвать стужу силой, пожертвовав её жизнью, но Алатырь такой цены не принял бы. Камень не любил пустых жертв. Да и Мороз тоже не любил. Даже дерзкие белки в лесу, что постоянно насмехались над ним, никогда не знали зла иль боли от рук его.

Оставался один путь: взять беглянку с собой и притащить её к тем, кто способен переплести нити судьбы.

– Вставай, – Мороз шагнул ближе, кивнул в сторону лесной тропы. – Со мной пойдёшь!

Она вскочила и снова потёрла леденеющие медленно руки.

– Куда это ещё? – возмущённо воскликнула она. – Меня ищут, мне бежать надо подальше! Я свадьбу сорвала, жениха моего мерзкого огрела по морде гребнем костяным. Там сейчас мать плачет, отец по двору мечется. А ты хочешь, чтобы я по лесам ходила за первым встречным… кто ты там вообще? Духом? Если меня найдут, они меня выпотрошат!

– Если бы тебя выпотрошили, возможно, сила вернулась бы ко мне. Но пока не будем знакомиться с твоим внутренним миром, – Мороз усмехнулся и на мгновение стал похож на живого молодого мужчину, который шутит и умеет улыбаться, вот только трещина в щеке выглядела пугающе. – Вообще, я не худший собеседник. Поверь, встреть ты лешего, уж по лесу кругами бы бегала, да пути назад не нашла бы.

– Я никуда с тобой не пойду.

Он пожал плечами, не любил тратить речи на споры, разглагольствовать, тем более, с девками смертными. Подошёл вплотную, подхватил её под колени и под спину и поднял так, как поднимают мешок с мукой. В этот раз далось ему это легче. Марья ойкнула, заёрзала, стукнула кулаком ему по плечу.

– Пусти немедленно, ледяной самодур! Поставь на землю. Я сама пойду, куда надобно мне!

– Сейчас ты пойдёшь, куда надобно мне! – Мороз перехватил её повыше, чтобы не упала. – А будешь кулаками размахивать, превратишься в глыбу раньше, чем дойдёшь! На это мне сил хватит! Нареченному твоему свезло, что ты сбежала от него. Теперь нормальную жену найдёт!

Не слушая больше её возмущений, Мороз повернулся спиной к Алатырю. Лесограй уступил ему дорогу. Ветки разошлись, тропа вытянулась меж стволов, ведя туда, где начиналась Навь и где обитали Суденицы-Хранительницы, что записывают на своих прядях и человеческие судьбы и судьбы зим да лет. Они только могли теперь помочь.

Мороз шёл и думал о том, что Лесограй не умеет выбирать подарки к Новому году. Просишь у мира тихое начало зимы, а получаешь на руки чужую невесту из Радеграда да расколотую пополам стужу.

Позади оказалась поляна с потускневшим Алатырём, ледяной россыпью осколков, обронённым букетом и трещиной в его вечном порядке. В этот день зима раскололась на две половины.

Силы в Морозе осталось немного. Для любого смертного это было бы немыслимым чудом, но он привык не знать усталости, не чувствовать боли в теле, не спотыкаться на каждом шагу. Он ощущал, что у него из груди вырвали часть сути. Девица на руках казалась тяжёлой, и он понимал, что это не тело её, а стужа, которой в ней быть не должно. Она была ещё тёплой, и тепло это раздражало его. Мороз не любил тёплое, живое. Ему больше нравилось говорить со снегом, с инеем, наслаждаться пронизывающим холодом. Через невидимую нить Мороз отчётливо улавливал чужие чувства. Там была злая обида, отчаяние и тщательно скрытый страх. Значит, всё-таки боялась его?

Лес вокруг густел. Стволы становились выше, мох под ногами начинал светиться бледными искрами, тропа уходила от людских дорог. Морозу привычно было то место, где граница между Явью и Навью тоньше волоса.

Он шагнул вперёд.

Мир вокруг изменился сразу. Небесный свод потемнел, привычный свет ушёл. Над вершинами деревьев вспыхнули три круглых сияния. Одна луна белела у самого края, другая отливала чистым серебром выше, третья синела почти над макушками деревьев. Мох на корнях зажёгся зелёными огоньками, ветви покрылись инеем. Воздух стал густым, плотным, наполненным силой.

Марья шевельнулась у него на руках, напрягла плечи, голову повернула в сторону лун. Поток её чувств взвился новой волной.

– Где мы? – голос дрогнул у самого уха.

– В Нави. Ты не думай, обычно у нас одна луна, но сегодня день особый – первые морозы. Должны были быть, – Мороз не замедлил шаг. – Здесь мои владения. И таких, как я. Кощей Бессмертный хранит их, стережёт грань между мирами.

– Кощей… Бессмертный? – Марья от неожиданности аж подпрыгнула у него на руках. – Получается, это правда? А Баба Яга? Водяной?

– Не болтай! Я не на смотрины тебя сюда привёл. Вернём мне силу, и отправишься восвояси! Чтобы духу твоего здесь не было!

– Тоже мне тайны… Не очень-то и хотелось! – Марья вдруг ущипнула его за шею.

– Эй, юродивая! Ты, гляжу, хочешь к пращурам отправиться?

– Прости-прости! Просто хотела убедиться, что кожа у тебя не такая, как у нас… – Марья провела кончиком пальца по шее и щеке, от чего Мороз встрепенулся, отгоняя неожиданно накатившие ощущения, которые никак не мог объяснить.

– Ну? Убедилась? – голос его был хриплым, и он решил, что это точно от того, что силы лишился.

Она помолчала несколько мгновений, а потом ответила со смешком:

– Ты холодный, как сосулька! – а потом добавила тихо: – Навь… у нас старики говорят, туда души уходят, живым лучше не соваться.

– Души идут туда, куда Суденицы велят. Ты жива пока только потому, что им так пожелалось. Нет им дел до бед наших. Им только Равновесие важно.

Она дёрнулась у него на руках, пытаясь спуститься на землю, но Мороз только перехватил её.

– Благодарю, мне очень полегчало, морозный ты недотёпа. Пока я в платье свадебном, а не в саване. Но если меня отец отыщет, то никакие Суденицы не помогут!

Мороз невольно усмехнулся. Говорила девка складно, с огоньком, совсем не так, как другие смертные, которых он встречал.

Лес расступился. Впереди раскинулось круглое озеро, скованное льдом, в котором отражались все три луны. Ни единой снежинки, чистая прозрачная поверхность.

Мороз ступил на лёд уверенно, ни разу не поскользнулся.

– Как так? – спросила Марья. – Ведь не пришли морозы. Откуда же лёд? Да ещё такой крепкий?

– Это мой дом. Ему не нужен холод, чтобы быть льдом. В нём вся сущность моя. И если из-за тебя он растает, то лапы твоего жениха станут лучшим, что с тобой может случиться.

Посреди озера возвышался его терем. Стены сплелись изо льда и белого камня, углы подпирали резные столбы, крыша тянулась к небу острыми коньками, по краю висели кисти огромных сосулек. Узкие высеченные проёмы служили окнами. Вокруг кольцом стояли ледяные деревья, ветви их звенели, как стекло.

Зубчатая дверь с глубокой резьбой отозвалась на шаг хозяина, створки медленно разошлись в стороны. Мороз нагнулся, чтобы не ударить Марью о притолоку, и вошёл внутрь. И лишь в сенях поставил её на пол. Ноги её сразу же разъехались на льду, она вцепилась в ближайшую ледяную колонну. Стужа внутри и снаружи пробирала до костей.

– Стоять умеешь – уже неплохо, – Мороз спокойно прошёл в горницу.

В зале всё светилось холодом. Стены изо льда пропускали сияние лун, по своду протянулись узоры инея, вдоль стен стояли лавки со шкурами, в углу – прозрачный стол, в центре горел очаг с белым пламенем. Но очаг тоже был ледяным.

Марья осторожно сделала несколько шагов, чуть не распластавшись на полу, и стала осматриваться.

– У тебя… тут странно, – заключила она. – Красиво и холодно. Как ты тут живёшь?

Мороз нахмурился.

– Терем обычный, – пробурчал он. – Жить в нём удобно, больше мне от дома ничего не нужно. Уж лучше, чем у вас в людских горницах с печами этими жаркими. И вообще, ты здесь ненадолго.

Мороз уж было решил, что девка-то успокоилась. Напрасно. Она как раз заметила приоткрытую дверь и кинулась было назад. Терем не стал терпеть выходки чужачки: створки сами сомкнулись прямо у неё перед лицом.

Марья сильно ударилась плечом, отскочила, затем навалилась на дверь всем телом и принялась лупить кулаками.

– Отворяй! – крик взлетел к своду. – Ты и вправду думаешь, что я помогать тебе стану?! Думал, притащил меня к себе, и всё готово?! Ты хуже разбойника, отворяй, пока сапогом в петли не заехала!

Дверь даже не заскрипела. Мороз замер посреди залы и скрестил руки на груди. Не каждый день на его горницу грозят напасть сапогом. Грохот понемногу стих, Марья отступила и изо всех сил топнула по льду ногой. Но в этот раз ей не удалось удержаться – она поскользнулась и шлёпнулась так громко, что стены отозвались эхом. Старался Мороз не рассмеяться. Честно старался. Но, глядя, как девица пытается подняться и снова падает, не смог сдержаться. Его хохот был таким же холодным и жутковатым, как он сам, но лицо снова оживилось и перестало быть таким суровым.

– Да, Марья. Я впечатлён! Как же ты сбежать умудрилась, если в собственных ногах путаешься? А сейчас молчи, не то язык заморожу! Посмотрим, как болтать будешь!

Наконец поднявшись, она прижалась спиной к створке, ладонью убрала с лица выбившуюся из косы прядь и уставилась на него так злобно, что Морозу вдруг захотелось уйти из-под этого взгляда.

– Ты меня похитил! Я со свадьбы поганой не для того бежала, чтобы в руки твои загребущие попасть! Не для того, чтобы в плену оказаться!

– Сегодня двое от тебя уже пострадали. Я и твой жених, – напомнил Мороз. – Так что кто-то из нас должен был отомстить.

Он шагнул ближе.

– Идти тебе всё равно некуда. Половина моей стужи в твоей крови. Попробуешь сбежать – разорвёт, сила разлетится по миру. Я эту силу веками собирал! Представляешь, что она с тобой сделает?

– Я ничего не брала, – Марья тоже шагнула ближе и даже смогла удержать равновесие. – Ты как из-под земли вырос!

Инеевые узоры на потолке загорелись ярче, ледяные стены сомкнулись ещё плотнее.

– В тот час к Алатырю смертным дорога закрыта, – Мороз сощурился. – Переступила – получила. Неужели вам, глупцам, не рассказывают о таком?

Он вытянул руку и снова потянул невидимую нитку силы. Стужа в её теле дрогнула, окатив таким холодом, что Марья закашлялась и согнулась пополам.

– Прекрати, – зашипела она. – Очередь желающих меня извести и без тебя большая. Я просто бежала туда, куда они побоятся сунуться!

Мороз отпустил нитку. Сила успокоилась, холод немного отступил.

– Умно, ничего не скажешь, – он распрямился. – Вот только твои смертные делишки – ничто по сравнению с тем, что зима может и не наступить. А вместе с ней Новый год. Ты вообще понимаешь, чем это всё обернётся? Хотя… ты вряд ли это успеешь узнать.

Он кивнул на её ладони. Кончики пальцев уже покрыла тонкая серебристая корочка, ногти сверкнули ледяным светом.

– Смотри. Уже роспись пошла. Ты не протянешь долго. Не думай, что я сильно хочу тебе помогать, но смотреть на то, как ты разлетишься на осколки, не будет приятно, честно говоря.

Марья подняла руки, посмотрела внимательно и нервно откашлялась.

– Весёлая свадьба, – проворчала она. – Лучший день в жизни.

Она немного помедлила, потом осторожно шагнула к лавке у стены, села на шкуры.

– Ладно, ледяной самодур, – подняла на него глаза. – Раз уж так случилось, говори, что делать будем. Наверняка тебе не раз в опасности попадать приходилось. Куда уж мне, девице из Радеграда.

– Приходилось, – Мороз опустился на край шкуры у холодного очага. – Живу до сих пор, как видишь.

Белое пламя тихо плясало, трещина на его щеке болела и не затягивалась, как это всегда бывало. А значит, всё хуже, чем кажется. Без полной силы зима не придёт вовремя. Реки и озёра не замёрзнут. Звери и люди не подготовятся. Будет голод. Будут смерти. И всё это вина какой-то ненормальной девицы. Сила её убьёт за пару дней, если она раньше Морозу не надоест. Он не любил смертных: они шумные, ворчливые, требуют тепла, еды и внимания.

В этот миг в оконный проём врезалась тень. Ледяные узоры пошли рябью, в горнице раздался звук трепещущих крыльев. В окно влетел ворон, огромный, размером с крупную хищную птицу. Чёрные перья отливали сталью, на груди белело неровное пятно, как снег на чёрной земле. Мощный клюв, казалось, был способен расколоть камень.

Вещий. Мороз считал его другом, ведь познакомился с ним сотни лет назад, когда Ворон был ещё птенцом неразумным. Они пережили не одну зиму и не одну вьюгу.

Марья вжалась в створку ещё сильнее. Она наверняка никогда не видала таких огромных воронов. Тот, будто в ответ на её мысли, громко каркнул и… заговорил:

– Кар-р-р! Вот это ты попал, Стуженный! Это же что надо сделать, чтобы половину зимы потерять?

Мороз поднялся со скамьи, из трещины на щеке сочилась вода. Взгляд его потяжелел, теперь он не выглядел живым.

– Знаю и без твоих карканий, Вещий.

Ворон нахохлился и затрепетал крыльями. Он подошёл к Марье так близко, что его клюв почти касался её лица, взгляд задержался на синеватых пальцах.

– Это ты, девица, постаралась? Как можно было сломать зиму? Даже нечисть лесная, что вечно нагадить хочет, не смогла! Сто лет такого не видел!

Едва заметно расправив плечи, Марья, наконец, сказала:

– Пожалуй, не буду спрашивать, почему ворон разговаривает…

– Вот и не спрашивай. Это сейчас не то, о чём тебе переживать надобно. У1ж не думал, что у Стуженного в горнице будет девица в свадебном наряде расхаживать, – ворон перевёл взгляд на Мороза. – Так это, стало быть, твоя беда? Красивая, ладная! Вон, одета уже как положено.

Марья подалась вперёд.

– Я не беда, – возмущённо выпалила она. – И свадебное не для него предназначалось!

– Для мира Ладории ты беда. И Лесограй с нечистью да духами, и Радеград со смертными пострадают, – ворон слегка подпрыгнул на месте. – Так что платье потом наденешь, когда зиму вернёте.

Ворон каркнул уже веселее, хлопнул крыльями, слетел с лавки, взмыл на локоть вверх, снова опустился. Мороз подошёл ближе, лёд под ногами еле заметно скрипнул. Этого хватило, чтобы Ворон умолк, хотя в глазах по-прежнему плясали насмешливые огоньки.

– Вещий, – Мороз остановился напротив лавки и посмотрел на ворона так, что тот склонил голову. – Говори дело. Как исправить? Суденицы-Хранительницы?

Взгляд птицы тут же потемнел, стал тяжёлым, Ворон перевёл его с Мороза на Марью, снова на Мороза.

– Алатырь-камень – место силы великой, но легко ему навредить, – начал он тревожным голосом. – Ритуал прервался. Твоя ледяная кровь пролилась через трещину на лице. Девка была в обрядовом наряде. Свадебное платье само по себе магия древняя, сильнее многих заговоров. Оно соединяет судьбы, связывает жизни. Вот и соединило – её судьбу с твоей силой. Сила раскололась пополам: половина в тебе, половина в ней. Вы теперь как два кувшина, соединённые одной трубкой. Что в одном, то и в другом. Что с одним случится, то и с другим случится.

С каждым словом холод внутри Мороза сгущался. Он и без того состоял из стужи, но это ощущение отличалось от привычной зимней тяжести.

– Как разорвать связь? – спросил он прямо.

– Не ведаю того.

Тишина накрыла горницу. Холодное пламя в очаге всё так же мерцало, лёд всё так же светился изнутри, но всё вдруг стало другим. Мороз не сразу поверил услышанному, Ворон никогда не признавался в том, что бессилен.

– Ты – Вещий, – наконец проговорил он, глядя в чёрные глаза-бусинки. – Ты видишь будущее, знаешь прошлое.

– Да, вижу, – согласился Ворон. – Но не сейчас. Такого не бывало. Ни разу. За всю историю Лесограя, за все века, что я помню, никто не ломал ритуал у Алатыря твоим способом. Алатырь старше меня, старше тебя, старше нынешнего лесного люда. Можно спросить лишь у тех, кто старше самого бытия.

– У кого? Суденицы? Как найти их?

Ворон помедлил, словно прислушивался к чему-то невидимому.

– Прав ты. Только они помочь смогут. Есть одно место – капище Судениц-Хранительниц. Древнее, забытое. В самом сердце Лесограя, за тремя землями – через владения Анчутки, через реку Смородину, через тёмные урочища Вия. Там, на капище, можно призвать Судениц. Они древнее всех, мудрее всех, видели рождение Лесограя и Радеграда, всей Ладории, держат нити судеб. Может, разорвут они связь, вернут тебе силу. Может... нет. Плату они берут всегда. И плата та порой бывает непомерной.

Мороз нахмурился, перебирая в памяти то, что слышал раньше. О капище говорили редко и всегда вполголоса. Никто не смел тревожить Судениц.

– Капище... я почти не слыхивал о нём, – Мороз постучал пальцами по ледяной стене.

– Мало кто знает, – кивнул Ворон. – Даже Кощей Бессмертный, Владыка Лесограя, не смеет их тревожить. Хотя, говорят, что он их и без капища призвать способен. Мудрый он, но жестокий. Чужих не любит, людей – тем более.

Имя Кощея знали все жители Лесограя. Мороз пару раз говорил с ним о зимах да снежных буранах. И тогда Морозу показалось, что совсем не его взгляд самый ледяной из всех ныне живущих.

– Путь неблизкий, – Мороз прикинул расстояние и свою нынешнюю слабость.

– Через три земли, да, – подтвердил Ворон. – Анчутка, Смородина, Вий. Каждая земля возьмёт своё. Но ты справлялся всегда. Ты Мороз, ты сильный. Ну… был сильный, пока эта девица силу не отобрала.

На последних словах Марья закатила глаза, но промолчала.

– Времени сколько у нас? – спросил Мороз коротко.

Ворон слегка приподнял голову, всматриваясь куда-то в сторону.

– До Нового года, знамо дело. Несколько дней, не больше. Не успеешь, сила рассеется совсем. Половина в тебе испарится, половина в ней сгорит. Вернее, вместе с ней. Зимы не будет, никакой. Равновесие рухнет. Явь и Навь размотают границу, духи полезут к людям, люди начнут видеть лишнее. Всё в Лесограе пойдёт кувырком. Если зима исчезнет, исчезнет и весь круг времён, который ты держал веками.

– Хорошо, – Мороз прошёлся по комнате, сцепив руки за спиной. – Пойдём к капищу. Призову Судениц. Они разорвут связь.

Ворон повернулся к Марье. Всё это время она стояла у двери, сжавшись, и не сводила глаз с говорящей птицы. Лицо её стало почти синим.

– И она пойдёт с тобой.

Марья оторвалась от двери, шагнула вперёд.

– Что?! Я?! С ним?! Да ни за что! Я не пойду! Я...

Ворон чуть наклонил голову в сторону и предупредительно поднял крыло:

– Без тебя он слаб. Половина его силы в тебе, он не дойдёт, упадёт по дороге, погибнет. А ты без него замёрзнешь за три дня. Ты же чувствуешь стужу, верно? Она будет сильнее с каждым часом, пока не сожрёт тебя изнутри, превратит в ледяную статую. Вы теперь связаны, и случись что – упадёте оба.

Мороз со своей стороны нити ясно ощущал, как боль внутри неё нарастает, расползается по груди. Марья прижала ладонь сердцу.

– Навсегда? Я связана с ним навсегда?

Ворон вдруг расправил крылья и облетел вокруг залы, приземлившись прямо перед Марьей.

– Может, Суденицы разорвут связь. Может, вернут ему силу, а тебе свободу. Может. Но идти придётся вместе. Три земли. А потом… Будь что будет.

Встретился Мороз с девицей взглядом. Она раздражала его, шумела, говорила лишнее. Он привык к одиночеству, к стуже, к снегам и кристальной тишине.

Ворон же громко каркнул и, пожелав им счастливого пути, расправил крылья, одним мощным взмахом поднялся, проскользнул к окну и исчез в глубине Нави.

Марья прошлась по ледяному полу, расставив руки в стороны, чтобы не упасть, и предупредила:

– Если попытаешься меня тронуть… Если попытаешься сделать что-то… Я убью тебя. Не знаю как, но убью. Мне терять нечего!

Мороз почувствовал через нить силу, закипающую в ней от ярости, и зло усмехнулся.

– Ты слишком много о себе думаешь. Мне ты не нужна. Совсем. Вообще. Если бы не сила, я бы заморозил тебя прямо у камня, – он развернулся и указал на ледяную дверь в самом углу. – Спать будешь там. Иди сейчас же!

Марья перевела взгляд на дверь, потом снова на него. Затянула пояс потуже, развернулась и молча направилась к комнате.

Мороз остался один. Постоял, прислушиваясь к терему, к тихому перезвону ледяных узоров. Потом подошёл к окну, опустился на лавку. Лёд озера отражал три луны, лес вокруг был спокойным.

Пройти три земли с этой язвой было настоящим наказанием для его ледяного сердца. Только он никак не мог взять в толк: за что? Он был примерным духом зимы: летом не высовывался из своих владений, зимой работал так, что любой леший позавидовал бы. Снега, метели, толстые льды, зимние звери – всё было на нём. И ни разу он не попросил ничего для себя, ни разу не нарушил правила. И теперь из него утекает сила, которая прицепила его к смертной. Прекрасно!

Он сидел долго. В Нави во время первых морозов и перехода в зиму понятие ночи и утра размывалось: сумрак густел и редел, но не исчезал. Морозу сон не требовался, веками он обходился без отдыха. Однако сейчас веки просто закрывались, усталость накатывала волнами, и он прилёг на лавку, всего лишь на мгновение, и проспал до самого утра. Он слышал сквозь сон какие-то всхлипы, но так и не поднялся: не имел привычки вмешиваться, да и слов утешения у него давно уж не было. В конце концов, Марья сама беду на них накликала.

Когда рассвело, из комнаты послышалось шуршание, и Марья вышла в зал, всё ещё скользя по полу. Она выглядела измотанной. Лицо стало белым, на ресницах проступил иней. Свадебное платье смялось, подол был весь в серых разводах.

Мороз молча смотрел на неё. Плакала ли ночью? Или почудилось ему? Марья какое-то время тоже молчала, затем тихо спросила:

– Ты... ешь?

Вопрос показался ему странным, но он всё же ответил:

– Ем.

– А я думала, ты питаешься холодом. Или снегом. Или чем-то таким.

Уголок его губ чуть дрогнул.

– Холодом не наешься. Снег – та же вода. Садись. Ешь. Здесь у меня пара домовиков живёт, что холода не боится. Они по хозяйству справляются.

Он указал на стол. На толстом ледяном блоке стояли глиняные миски с кашей, чёрный хлеб, горшочек мёда, деревянные ложки.

Марья просто плюхнулась на лавку напротив, взяла ложку, повертела её в руках, потом всё же зачерпнула кашу.

Ели молча, сверля друг друга взглядами. Морозу казалось, что от её пылающих глаз трещина на его щеке становится ещё больше.

Наконец она не выдержала:

– А почему у тебя лицо… треснуло?

– Потому что букеты свадебные надо собирать из ромашек, васильков да сухоцветов, а не из палок острых да корявых. Вы, люди, и вправду думаете, что это нечисть от ворот отвадит? – Мороз перестал есть, отложил ложку и сжал кулаки. – Я не смертный, Марья. У меня не кровь, а вода. Кожа льдом покрыта. Это моя рана. Которая болит, между прочим!

Марья всмотрелась в серебряный след и смущённо опустила глаза.

– Сильно болит?

– Давай я тебе веткой щеку распорю, узнаешь, сильно или нет.

– Прости.

– Что?

Она подняла глаза, и Мороз неожиданно отметил, что они очень красивые, он не встречал таких никогда.

– Прости, – повторила. – Я правда не хотела. Я просто… бежала. Не смотрела. Не думала, что встречу кого-то так далеко. Мне надо было быстрее, чтобы не нашли.

Мороз внимательно поглядел на неё. Чёрные толстые косы, покрытые изморосью, круглое лицо, на котором ещё вчера играл румянец. Марья сейчас не ощущала внешнего холода, спокойно сидела на ледяной лавке, однако стужа разрывала её изнутри и росла, росла, росла; он чувствовал это через нить. Коротко кивнув, Мороз вернулся к каше. Марья тоже принялась за еду.

После трапезы он ушёл в дальнюю комнату, где держал редкие вещи, и вернулся с охапкой одежды. Положил на стол толстую шерстяную рубаху, плотные штаны, меховые сапоги, плащ с капюшоном, кафтан.

Марья удивлённо моргнула:

– Откуда у тебя женская одежда? Неужели жена у тебя есть?

– Не мели чушь! Не женская это одежда, – отозвался он. – Просто тёплая. Но тебе подойдёт. Можешь поясом затянуть, подвернуть. Придумай что-то.

Она осторожно взяла рубаху, потрогала грубую ткань.

– А… моё платье?

– Свадебное оставишь здесь. Оно обрядовое, может связь усилить. Не нужно это. Да и не невеста ты теперь.

Марья скривилась, но спорить не стала. Унесла одежду в свою комнату и плотно закрыла дверь.

Вернулась через несколько минут. Белое роскошное платье она аккуратно свернула. На ней самой была сероватая рубаха навыпуск, штаны, высокие сапоги, тёплый кафтан, который практически волочился по земле. Волосы она стянула в одну тугую косу, поверх накинула плащ.

– Ну вот. Теперь точно я не невеста.

– И отлично, – буркнул Мороз, отворачиваясь к стене и стараясь скрыть усмешку. Но в покое его не оставили. За спиной прозвучало неуверенное:

– А как тебя зовут?

Он обернулся.

– Мороз. Я же сказал. Или у тебя память такая короткая?

– Нет, я имею в виду... имя. У тебя есть имя? Было когда-то?

Он задумался. В глубине памяти мелькнули какие-то тени, обрывки слов, лица давно забытых людей. Всё это рассыпалось снежной крошкой.

– Просто Мороз. И не надо об этом.

– Просто Мороз… – повторила Марья эхом и кивнула сама себе. – А ты всегда был таким ледяным?

– Всегда, – ответил он сразу.

– Скучно, наверное.

– Ты слишком много говоришь.

– А ты – слишком мало.

– Собирайся. Пора отправляться в путь. А то не поспеем к Новому году.

Мороз распахнул дверь, пересёк порог и ступил на лёд озера. Странно было ощущать, что половина зимы живёт у него в груди, а другая половина шагает по правую руку.

Впереди раскинулся тёмный лес Нави, три земли, три испытания и капище Судениц, о котором и говорить-то было боязно. Однако дорога перед глазами не казалась Морозу безлюдной и одинокой, потому что Марья шагала рядом в его же сапогах и кафтане.

Глава 2.

Мороз шёл впереди широкими уверенными шагами. Не оборачивался, не проверял, успевает ли она. Он привык быть один, привык ходить, где вздумается.

Марья семенила сзади, спотыкаясь о корни. В Нави корни были толстыми, древними, торчали из земли и норовили ухватить за ногу неосторожных путников. Она запиналась о камни, ругалась вполголоса, думая, что он не слышит. Но он слышал, конечно, и посмеивался про себя.

Рубаха на ней была тёплой, штаны удобными, сапоги не жали, но идти всё равно тяжело. Не по нраву ей, видать, городской девице. Привыкла к мощённым улицам, к дорогам торным. А тут лес дикий, непроходимый почти, тропы нет. Мороз шёл наугад, дороги прямой он не знал, но чутьё подсказывало ему путь.

Девица раздражала его всё больше: отстаёт, время их крадёт. А ещё ему не нравилось то, что он ощущал её как самого себя: её усталость, злость и дикий пронизывающий холод во всём теле. Не собирался Мороз под смертную подстраиваться. Эка невидаль! Сама виновата, сама пусть и отвечает. Дорога будет только труднее. Если сейчас не выдержит, дальше точно не дойдёт.

Но сам Мороз не заметил, как замедлился. Шаги его короче стали, неторопливее. Это не для неё, конечно – для себя, чтобы силы сберечь. Марья, наконец, догнала и зашагала почти вровень. Дышала она тяжело, лицо её было влажным и белым. Она замерзала изнутри. И Мороз отчего-то замерзал вместе с ней.

Долго они молча шли рядом. Мороз глядел вперёд, высматривая путь меж деревьев, Марья – под ноги, боясь споткнуться снова. Знал Мороз, что девки болтливы и долго без разговоров обойтись не могут.

– Ты такой белый… Даже не знаю, почему я тебя сначала приняла за живого, – Марья подтвердила его опасения.

– Я Мороз, – фыркнул он, не желая ввязываться в беседу. – Должен быть пурпурным?

Марья, казалось, даже не обиделась или не заметила его настроения:

– Просто странно. Будто тебя выбелили. Или вылепили из снега.

– Почти угадала. Сотворили из холода. Пересобрали, если быть точнее.

– Правда? Кто?

Мороз молчал, не желая рассказывать то, чего сам не помнил толком. Кто его создал, как стал Морозом? Было это так давно, что память стёрлась, осталось только ощущение: холод вошёл внутрь, заполнил до краёв, превратил в то, что есть.

– Не помню, – отрезал он и всем своим видом показал, что не хочет продолжать разговор.

А вспомнить хотелось. Очень хотелось. Почти все хранители Лесограя когда-то были живыми людьми, и смерть их не была спокойной. Кто утоп, кто в огне сгорел, кто замёрз насмерть. И выбраны они были стеречь силы Равновесия по своей воле иль не по своей – кто ж теперь разберёт.

– У всех в Нави своя история есть, Марья, – сказал честно. – И живым её не надобно знать.

– Обычным живым, может, и не надобно, – покачала головой. – Да вот только много ли живых зиму ломали? Много ли живых стужу твою забирали?

Усмехнулся Мороз безрадостно, откинул назад белоснежные волосы:

– Считаешь себя особенной, смертная? Иль мечтаешь здесь, в Нави, обосноваться?

– А если и желаю? То что?

Марья спросила это настолько серьёзно, что Мороз аж остановился. Она шла себе спокойно дальше, а он несколько мгновений стоял как вкопанный.

– Ты разума лишилась, девка? Ты что говоришь такое?! – Мороз догнал её несколькими шагами.

– А чего? – размышляла Марья. – Здесь меня ни батюшка, ни жених мой Демьян не отыщут. Замуж насильно никто не потащит. Фату на голову не наденут. Мужа нелюбого кормить не принудят. Живи себе на свободе да радуйся.

Мороз хмыкнул и уставился на эту юродивую. Смертные боялись Нави, бежали отсюда сверкая пятками. Даже грань переступать не решались, чтобы не наткнуться на нечисть. Детей ею пугали, да и взрослые пугались не меньше. А эта… Жить здесь удумала. Свободу ей подавай. Ты смотри!

– Что ж… – задумчиво проговорил Мороз и почесал подбородок. – Выбирай тогда. Вот туда, – указал пальцем путь, – к русалкам-мертвянкам дорога. Можешь утопиться. Они тебя за свою примут. Туда… – теперь уже в другую сторону, – к лешему ступай. Он тебя кругами водить станет, пока замертво не упадёшь. Мавкою его сделаешься. А там, в самой чаще, болотник обитает. В тине его увязнешь, кикиморой при нём останешься. Как тебе такая свобода, смертная?

Марья помолчала немного, но шаг не замедлила, лишь скрестила руки на груди и глубоко вздохнула.

– Пугаешь меня, Мороз… Да вот только трусость неведома мне. Девки радеградские, знаешь, как живут? С колыбели нам мужей выбирают. Прислуживать им учат. Смиренными быть да покорными – вот наш долг. Слово скажешь – за косы оттаскают иль в бане тёмной на ночь запрут. А если провинишься, розгами воспитают. Тебя били когда-нибудь розгами, Мороз? Думаешь, это лучше твоей трещины?

Посмотрел на неё Мороз и увидел на белой щеке слезу, которую вытерла быстро рукавицей. Не знал он, что за жизнь в Радеграде, чего уж врать. Но не зря, видать, нечисть так людей ненавидит. И не зря девки толпами в озеро бросаются. Видать, и вправду мертвянки счастливее таких, как Марья.

– А что же батюшка твой? Мама? Неужели дочь родную не жалеют?

– Жалеют? – Марья рассмеялась и снова поскользнулась на камне, Мороз поймал её за локоть и сразу же отпустил, хотя подумал, что было бы удобнее не убирать руку, чтобы лицом в землю не угодила. – Матушка моя такая же, как и все мы. Никто не спрашивал её, когда под венец вёл. А отец… Он богатый знатный купец, да только нет сыновей у него, так что выдать меня удачно замуж – единственное, что сохранит уважение люда к нему. Продал он меня, как ткани свои дорогие на рынке.

– И что же будет, коль отыщет?

– Я попрошу тебя заморозить меня, чтобы этого не узнать, – улыбнулась Марья, будто шутка это была, да вот только Мороз не поверил улыбке этой. – А ты, получается, тоже живым был? Замёрз, что ли?

– Нет во мне воспоминаний этих, не нужны они. Было это очень давно. Да и не нравится никому смерть свою в памяти держать. Зачем?

Марья посмотрела на него с удивлением и плотнее запахнула кафтан на груди:

– Да как же жить-то без прошлого?

– Очень спокойно жить. Нет страхов, нет боли душевной, страданий по минувшему.

– Одиноко вам всем здесь, наверное?

– Почему? Ворон иногда ко мне прилетает. Дворовые, лесовики встречаются. Мертвянки тоже болтать умеют. И вообще, хватит об этом. Молчи, вон, под ноги смотри, растяпа!

Мороз осёкся, но извиняться не стал. Никогда прощения он не просил за слова резкие. Никогда душу не изливал. Жаль ему было девку. А чего ж не жалеть-то её? Чай, как товаром на базаре ею распорядились. В руки чужие мужские отдали, не спросив. И сжались невольно кулаки его при мысли этой: да как же её тронуть-то можно против воли? Она ж, вон, какая! Звонкая да круглолицая, с косами чёрными, с глазищами-блюдцами, с руками тонкими, со станом стройным. А её бы схватили да в постель супружескую поволокли, её бы заставили, даже если бы она кусалась и царапалась. Сколько в ней, смертной, силы-то было против мужика здорового? Эх, превратить бы Демьяна этого с папашей её в ледяные глыбы, а затем сапогом тяжёлым ударить так, чтобы на осколки разлетелись вместе со своими помыслами мерзкими. Но не сказал ничего Мороз, просто прибавил шаг, чтобы не удумала девка чего лишнего.

С удивлением он заметил, что устал. Ноги заныли, дыхание стало рваным. Да когда бывало такое, чтобы Мороз выдохся?! Он показал на большой камень, покрытый мхом:

– Сядь. Отдохнуть надобно.

– Я не устала, могу идти, – отмахнулась Марья.

– Садись, кому сказано?

Она всё же послушно уселась. Мороз достал из мешка хлеб, сушёное мясо, флягу с водой. Протянул Марье:

– Ешь. Путь неблизкий.

Она взяла из его рук кусочек, и Мороз сразу отпрянул. Марья была ледяной. Холоднее, чем он сам, холоднее самого льда. Никогда и ничто не обжигало ему кожу так сильно.

– Ты совсем замёрзла, – проговорил Мороз, стараясь выглядеть безразличным. Получалось не очень хорошо. – Внутри… тоже?

– Тебе-то что? Боишься, что силу твою уничтожу ненароком?

– Отвечай.

– Внутри тоже, – Марья глубоко вдохнула и на выдохе из её рта вырвался ледяной воздух. – Мне кажется, я уже стала статуей, только ещё могу говорить и ходить. У тебя всегда так?

– Всегда. Но меня это не убивает, как тебя, потому что это и есть я. Это моя суть, мой удел. Нельзя мне без него.

– Теперь и мне нельзя…

– Силу мою мне отдашь обратно и уйдёшь на все четыре стороны. Не привязана ты к местам сим. Радуйся этому.

Марья ничего не ответила: откусила немного хлеба, запила водой и уставилась в землю по привычке. А Мороз отогнал от себя мысль, что он совершенно этому не радуется, хотя и должен.

– Что ты знаешь об Анчутке? Иль в ваших краях о нём не говорят? – он перевёл тему, надеясь выкинуть из своей головы нелепости.

– Я знаю только, что людей он губить любит. Наверное, он милый, но не получится с ним подружиться.

Мороз рассмеялся и подавился мясом. Как знать, эта девка вполне и с Анчуткой может сговориться. Откашлявшись, он пояснил:

– Анчутка любит пакостить: за волосы трепать, щипаться, в воду головой окунуть может. Но самое страшное – это воспоминания. Он умеет их отбирать, кормится этим. Нам, обитателям Нави, терять особо нечего, но вот ты…

– Получается, он захочет залезть ко мне в голову? Что ж, пусть попробует, – Марья отпила немного воды. – Я с радостью отдам воспоминание о Демьяне и о том, как он мне руку на сватовстве слюнявит. Брр…

Мороза передёрнуло. Он резко повёл плечами и вскочил на ноги, тут же осознав, как глупо это выглядело. Но Марья, похоже, даже вниманием его не удостоила. Или сделала вид.

– Не поняла ты. Он хорошее воспоминание заберёт. Зачем ему травиться плохими? Ты же скисший суп не ешь. А Анчутка у нас лакомка, чтоб его.

– Ладно, – Марья тоже поднялась на ноги и принялась убирать яства обратно в мешочек. – Значит, так надо, переживу. Главное, дойти до капища. Вернуть тебе силу и разорвать нашу связь.

Мороз посмотрел на неё и снова подавил в себе что-то неприятное, запретное.

Дальше лес становился всё гуще да темнее. Деревья росли ближе друг к другу, кроны смыкались, свет почти не пробивался. Понимал Мороз, что владения Анчутки близко. Он обернулся к Марье:

– Гляди в оба. Иди быстро, не оборачивайся, не откликайся, если звать будут, не бойся теней. При любой опасности ко мне за спину. Быстро и без разговоров. Поняла? Ну?

– Поняла-поняла. Не кипятись, Снежный, – конечно, Марья не послушалась и замедлила шаг, осматриваясь с любопытством. Мороз выругался, схватил её под локоть, таща за собой и приговаривая под нос: «Свалилась на мою голову! Вот надо оно мне? Вот надо?!».

Лес становился неправильным. Деревья всё чаще попадались кривые, с изогнутыми стволами да скрученными ветвями. Кора была покрыта наростами, похожими на лица, которые смотрели, ухмылялись, шептали что-то неслышимое. Земля под ногами ощущалась мягкой, вязкой, словно болото, хотя воды не было видно. В воздухе стоял запах гнили и чего-то сладковатого, тошнотворного.

– Фу. Какая гадость, – Марья поморщилась.

– Это его земля. Анчутка любит гниль, грязь да мрак.

– Я уже говорила, что он наверняка очень милый?

Мороз едва заметно усмехнулся: по душе ему было, что она шутила, даже когда страшно. Он вышел вперёд, отодвинув Марью за себя. Просто чтобы под ногами не путалась да не мешалась.

А вдалеке, за кривыми деревьями, из огромной ямы, чёрной, зловонной, вылез сам хозяин земли этой мерзкой.

Анчутка.

Оказался он росточком с ребёнка лет семи, но больше ничем на дитя малое не походил. Тело его покрывала грязная шерсть, чёрная и бурая, свалявшаяся в колтуны. Рожки кривенькие, острые, торчали из спутанных волос. Хвост крючком, с кисточкой на конце, вилял из стороны в сторону. Ноги, похожие на козлиные, цокали копытцами по земле. Руки длинные царапали землю чёрными когтями. А лицо таким страшным было, что впору назвать его мордой: нос крючком, глаза маленькие, жёлтые, горели в темноте, рот огромный, зубы острые, гнилые. Улыбался он широко, до ушей, и дыхание его убило бы любого, кто подошёл бы слишком близко.

Отряхнулся Анчутка, и грязь полетела во все стороны. Посмотрел он на Мороза да Марью и захохотал визгливо, противно, так, что уши заложило.

– Кыш-кыш-кыш! Гости! Да какие! Мороз сам пожаловал! А с ним-то!.. С ним-то девка! Да ещё в штанах мужицких, в сапогах грубых! Эко диво какое!

Марья невольно спряталась за Мороза, схватилась за его кафтан обеими руками, прижалась к спине. Он чувствовал её страх как свой: острый, пронзительный. Эх, ошиблась Марья, не милым Анчутка был. Совсем не милым. Стоял Мороз не шелохнувшись, волнения не показывал, хотя настороже был. Анчутка опасен и непредсказуем.

– Именем Равновесия! Пропусти нас немедля, нечисть лесная! Спешим мы! – голос Мороза покатился эхом по землям вонючим.

Анчутка заскакал вокруг них на козлиных ножках, захлопал в ладоши. От хлопков взлетела пыль да повисла в воздухе:

– Пропущу, пропущу! Как же не пропустить! Мороз же сам просит! Но знаешь, Морозушко, у меня правила есть. Законы. Кто через мои земли идёт, платит. Иначе в яму, в грязь, в болото! Навсегда. Никому исключений нет!

Мороз и сам знал, что за плату потребует этот пакостник мелкий, но всё равно спросил:

– Чего хочешь, рожа ты поганая?

Анчутка остановился и перевёл взгляд с Мороза на Марью, что выглядывала из-за его плеча. Наклонил голову, будто задумал гадость какую. Потом ухмыльнулся ещё шире:

– Воспоминание! Самое дорогое! Один из вас отдаст, или ты, Морозушко, или девица твоя вкусная! Без этого не пропущу. Увязнете здесь до скончания века! У-ля-ля! У-ля-ля! – гадёныш заплясал на месте.

Мороз молчал. Была надежда у него, что Анчутка так пропустит. Ведь он не простой болотник, а сам хранитель зимы. Да только паршивца ничто испугать не могло.

Честно Мороз перебирал в уме свои воспоминания. Не нашёл тех, что сердцу милы. Одно только было, единственное, но даже думать о том боязно: встреча с Марьей, там, у Алатыря. То самое, которое отзывалось теплом в его вечной стуже. Да только если Анчутка его заберёт, не сможет Мороз с Марьей идти дальше – забудет, кто она, забудет, что произошло и что делать должен, куда путь держит. И тогда всё пропадёт.

Посмотрел он на Марью. Она стояла за ним, держалась за кафтан, дрожала. У неё точно есть дорогие воспоминания. Не может не быть. Подруги, мать, её жизнь девичья. Анчутка заберёт это, и она потеряет кусок себя. Не хотел того Мороз. Не желал, чтобы она страдала, память теряла, боль чувствовала.

Но был ли выбор?

Открыл рот, чтобы сказать: «Я отдам». Хотя нечего отдавать, но может Анчутка всё же побоится у духа зимы забирать. Однако Марья уже вышла вперёд. Мороз попытался вернуть её обратно за спину, но она вырвалась и встала прямо напротив поганца.

– Я отдам, – сделала ещё один шаг ближе.

Мороз схватил её за руку, дёрнул назад:

– Не надо, я что-нибудь придумаю!

– Надо. Нет у нас времени пререкаться! Идти пора!

– Но ты потеряешь часть себя! – Мороз снова постарался притянуть её к себе, да она не далась.

– Ты из-за меня уже потерял часть себя – свою силу. Будет справедливо.

Мороз хотел её остановить. Не понимал почему, просто хотел. Внутри всё сжалось, воспротивилось, закричало: «Не дай ей!». Но она вырвала руку. Анчутка захлопал в ладоши и подскочил на месте:

– Ай да девка! Ай да молодец! Храбрая! Глупая, но храбрая! Потешно как!

Поганец потянулся к её лбу длинными пальцами с чёрными когтями. Марья выдохнула и зажмурилась. Ждала.

Мороз не мог не смотреть, не мог оторвать взгляд. Да не каждая сила древняя к Анчутке в руки бы далась! А тут – смертная! Девка простая! Не дрожит даже! Чудеса!

Анчутка коснулся её лба.

Иглы. Тысячи игл прошли по всему телу, Мороз почувствовал это через связь и чуть не рухнул на колени. Марья вскрикнула и упала, как подкошенная. Мороз бросился было к ней, но стена невидимая, что Анчутка сотворил, не дала ему. Бился он в стену ту, да напрасно всё.

Воспоминание уходило. Мороз не видел, какое: связь не была настолько глубокой. Но чувствовал потерю, огромную, болезненную. Марья качнулась и согнулась пополам, клацая зубами. Стена, наконец, пала. Мороз бросился вперёд, к ней. Опустился на колени, обнял, убрал чёрные пряди, прилипшие к лицу. Марья не плакала, но он всё равно вытирал невидимые слёзы с её ледяных щёк:

– Всё, Марьюшка! Всё кончено! Ты такая молодец, такая сильная! Сильнее вьюги моей, сильнее метели! Ну же, посмотри на меня. Посмотри!

Анчутка разглядывал светящийся огонёк в своей ладони. Воспоминание выглядело как маленькая звёздочка, тёплая, золотая. Он захихикал радостно:

– О, какое вкусное! Мать, колыбельная, тепло, любовь! Объедение!

Поднёс ко рту, проглотил. Облизнулся.

Мороз смотрел на него с ненавистью и думал о том, что заморозит смрадного, как только силу вернёт. Давно напрашивается! Но силён пока Анчутка на своей земле.

Захихикал паршивец, затоптался на месте, припевая:

– Взял, что обещала! У-ля-ля! Вкусно-вкусно-вкусно! Проходите, гости дорогие! На пути обратном загляните, я ещё полакомлюсь!

Прыгнул Анчутка обратно в яму с головой. Яма затянулась противной жижей, смердящей на всю округу.

Тишина.

Мороз прижал Марью к груди, сам не зная зачем, ведь не случилось ничего. Ну, смертная. Ну, воспоминание потеряла. Делов-то!

– Ты… что отдала?

– Глупый, как я могу помнить? Что-то светлое, о матери. Но не ведаю, что именно. Только пустота осталась. Дыра в памяти.

Мороз усадил её поудобнее и запахнул кафтан у неё на груди. Знал он, что не холодно ей, но не гоже нараспашку в такое время расхаживать:

– Зачем ты сразу к этому душегубу кинулась? Может, и у меня отыскал бы что.

– Ты сам сказал, что нет у тебя в памяти хорошего.

Не стал Мороз говорить ей, что есть у него одно. Что не расстанется с ним ни за какие блага, ни за сребро, ни за вьюгу. Стыдно было ему за это. И перед собою, и перед Марьей. Да поздно уж горевать.

Помог он ей встать, она опёрлась на него, а затем отпустила, сделав несколько шагов в сторону.

– Сможешь идти? – Мороз тоже поднялся на ноги и отряхнулся от дурно пахнущей пыли. Его белоснежные одежды были безнадёжно испачканы. Он брезгливо поморщился и пробормотал, что ненавидит грязь.

– Жизни ты не знаешь, Снежный! Тебя бы в отцовский свинарник отправить! – Марья улыбнулась и похлопала его по плечу. – Ладно, идём что ли! А то ты, боюсь, здесь чувств лишишься! А мне тащи тебя потом к этим вашим Суденицам!

Поплёлся за ней Мороз, как привязанный. Хотя он и был привязан, правды не скроешь. Шла она чуть впереди, перепрыгивая через грязные лужи да болотца. Не понимал он эту смертную. Силился, да не мог никак. Девицы людские обычно кроткие, сдержанные. А она настоящая егоза! И глазища эти громадные! Ну, как смотрит! Как смотрит! Да за это не только зиму отдать можно!

Мороз нагнал её в два шага, поравнялся и сунул руки в карманы. Отдала часть себя, чтобы силу его вернуть, и идёт как ни в чём не бывало. Нет, не выжить такой среди глупцов суеверных в Радеграде – изведут её. А Навь, вон, кажется приняла к себе невесту беглую.

Лес постепенно менялся: деревья всё меньше походили на корявых костлявых чудищ, воздух свежел, земля перестала хлюпать под ногами. Вышли они из владений Анчутки, слава Равновесию.

Долго ли, коротко ли шли, да только день к вечеру клониться начал. Солнце катилось за кроны деревьев, три луны на небе засияли ярче. Остановился Мороз посреди небольшой поляны:

– Здесь заночуем.

Марья удивлённо на него посмотрела:

– Заночуем? А разве ты спишь?

– Нет. Не сплю. Почти никогда, – вспомнилась ему ночь прошлая, когда он на лавке уснул впервые за много-много лет. – То есть иногда… Но неважно это, ты же спишь. Тебе нужен отдых.

Хотела она возразить, видел Мороз, что гордая девка, не желает обузой быть. Но усталость взяла своё. Кивнула и уселась на пень трухлявый.

А Мороз пошёл собирать ветки, сам себе удивляясь. Да когда бывало такое, чтобы Мороз костёр разводить собирался! Огонь противоречил сути его! Не растает он, конечно, от тепла, выдумки это всё людские, но всё равно сторонился пламени. Да и Марья не мёрзнет, может и на земле голой спать. Только вот… человек она. Нельзя её просто на землю, в темноте. Не поймёт она. Им же смертным нужен этот… как его… уют! А какой уют посредь Нави ночью!

Вернулся Мороз с хворостом, сложил кострище да ударил камень о камень. Упала искра на ветки, разгорелась. Вспыхнул костёр и сразу же весело затрещал. Поморщился Мороз, отсаживаясь подальше.

Марья же уселась у костра, протянула руки к пламени. Напрасно. Знал Мороз, что не надобно греться ей. И всё же она сказала тихо:

– Хорошо так... Спасибо.

Выглядела очень уставшей: глаза красные, лицо осунулось, губы бледные. Вся белая, почти как сам Мороз. Сколько же в ней стужи? Сколько мощи зимней? А хороша была бы Морозница. Зимы Повелительница! И белки-плутовки, наверное, над ней не шутили бы.

Поужинали они в тишине, под треск хвороста в пламени. Ночь не была тёмной, но сумрак вокруг отбрасывал тени, и всё казалось зловещим.

Думал Мороз о том, что впереди ещё две земли. Значит, снова их испытают. Значит, с чем-то ещё расстаться придётся. И лучше бы это было что-то его, а не её, как с Анчуткой.

Марья, прожевав да попив воды из фляги, посмотрела на него и вдруг спросила:

– Ты же умер, да?

Подавился Мороз хлебом, закашлялся. Хороша девица! Умеет о правильных вещах спрашивать.

– Наверное. Теперь, через сотни лет, уж точно в живых бы не было меня, – усмехнулся. – Не страшно тебе с мертвяком вот так сидеть, речи вести? А, Марья?

– Живые страшнее.

– Демьян этот… Он тебя не…? – Мороз уткнулся взглядом в землю, мгновенно поняв, что сказал лишнее. Но очень уж вопрос этот беспокоил его. Прямо сердце раздирал.

– Нет, – Марья ответила так спокойно, будто он о погоде её спросил. – Свадьбы-то не было. Мужики радеградские традиции чтут, позором покрыться боятся. Вот и берегут девок до брака. А если порченная окажется, то… Лучше уж с Анчуткой жить остаться, чем проверить на своей шкуре, что они сделают.

Мороз не хотел себя выдавать, но выдохнул так громко и облегчённо, что скрыть это не удалось. Марья ничего не сказала, только отпила воды и сняла сапоги. Велики они были ей, неудобно идти так долго. Решил Мороз, что надобно домовикам приказать новые сшить, тёплые да ладные, чтобы были впору ей. Вдруг примет подарок.

– Давно ты так с кем-то сидел да разговаривал по душам?

– Никогда. Ни разу с тех пор, как Морозом стал. Не надобно мне это. Ерунда!

– Врёшь.

– Да как ты смеешь обвинять меня во лжи, смертная?

– Врёшь! – просто повторила Марья и сунула ноги обратно в сапоги.

Хотел Мороз её прямо там в статую превратить. Или хотя бы рот ей заморозить, чтобы не болтала. Да понимал, что не сделает ни того, ни другого. Долго смотрел он на лицо её, освещённое костром. Инеем бы ей косы посыпать, так краше Зимы самой будет!

– Когда Суденицы нас оторвут друг от друга, когда сила твоя вернётся, проводишь ли меня до границы?

Мороз вскочил со своего пня. Как и почему – сам не ведал. Просто миг – и он на ногах.

– Куда отправишься? Уж не в Радеград ли обратно? – голос его хриплым показался, будто и не его вовсе.

– Говорят, есть ещё селение, на другом конце леса. Попробую отыскать.

– Не знаю я такого. Не видал! Может и нет его, брехня всё это! Но мне-то дело какое? Куда хочешь ступай!

– И всё? Больше не увидимся?

– Наверное, нет. Ты смертная, я дух. У нас разные миры, не должны были они столкнуться. Видишь, к чему привело это?

Посмотрела Марья на него. Увидел Мороз грусть во взгляде. Такую же грусть, как и в сердце его:

– Жаль.

– Жаль?

– Да. Жаль. Ты странный. Хоть и ледяной, да только тепло дарить умеешь не хуже тех, в ком кровь течёт горячая. И живым тебе для этого быть не нужно.

Молчал Мороз, не зная, что ответить на это. Любого другого, посмевшего сказать такое, он бы уже в лёд превратил.

– Я не хороший, – сказал наконец. – Я Мороз. Я морожу, убиваю: растения, животных, иногда и людей, что в чащу в холод лютый ходят. Нет жалости во мне. Никто мне не нужен.

Покачала головой Марья и улеглась у костра, подняв воротник к самым ушам.

– Доброй ночи, Снежный. И знай, сегодняшний день был самым необычным в моей жизни. Даже свадьба провальная не выдержала соперничества с Анчуткой и твоим костром.

Улыбнулся Мороз так, чтобы она, не приведи Равновесие, не увидела, и улёгся на землю. Хотелось спать. Снова хотелось закрыть глаза и потеряться на несколько часов. Да что же это? Неужто настолько ослаб?

Марья быстро уснула, а он долго ещё лежал, пытаясь бороться с дремотой. Мысли в голову лезли разные, нехорошие: о зиме расколотой, о снеге невыпавшем, о связи непрошенной. О том, что она уйдёт и не вернётся больше. О том, что поймать её могут и отдать этому… Демьяну проклятому! И злость накрывала его с головой. Да такая сильная, что землю кулаками колотить хотелось. Протянул руку к ней осторожно – желал коснуться волос, щеки. Но не стал. Опустил. И сразу отвернулся на другой бок, чтобы не видеть. И почему Навь такую шутку злую с ними сыграла? Не ответил он на вопрос этот сам себе – уснул, да так крепко, что сны пришли к нему. Первые сны, которые не забудутся.

Глава 3.

Проснулся Мороз от того, что холод внутри него ожил. Он открыл глаза и увидел Марью, что лежала совсем близко, почти касаясь его плеча. Лицо её было спокойным и бледным, волосы растрепались и смешно торчали во все стороны, губы стали почти белыми. Не была она похожа на живую, но и на обитательницу Нави не походила. Три луны в небе сияли ярче прежнего, небо посветлело, и теперь всё вокруг не казалось таким пугающим. В Лесограй пришло утро.

Посидел так ещё немного Мороз, глядя на девицу. Не хотелось двигаться, нарушать тишину. Но надобно было вставать, идти дальше. Новый год уж на носу.

Марья открыла глаза и, встретившись с ним взглядом, улыбнулась сонно:

– Доброе утро, Снежный. Или здесь так не говорят?

– Отчего же? – ответил Мороз. – Говорят. Только утра в эти дни необычные. Три луны ещё на небе, а пора уж быть одной.

– Расскажи про луны ваши, – Марья села и сладко потянулась, расправила плечи. Мороз отвернулся, чтобы не разглядывать слишком пристально.

– Обычно и день и ночь в Нави, как у вас, людей, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – За этим Заряница с Полуночницей следят. Но во время перехода к зиме, когда морозы настать должны, иногда появляются три луны. Не каждый год встретишь такое.

– И что это значит?

Мороз пожал плечами:

– Говорят, если взошли три луны, то год счастливым будет для Нави. Хотя какое счастье для нечисти да таких, как я, не знаю.

– Может, и тебе счастье привалит, – Марья усмехнулась, вставая и отряхиваясь от пыли.

– Мне не надобно счастья. Мне силу вернуть надобно.

Она промолчала, только покачала головой.

Шли они долго. День, другой, Мороз и сам счёт потерял. В Нави время текло иначе, растягивалось и сжималось, не слушалось законов. Лес вокруг менялся: деревья становились реже, меж ними появлялись полянки, поросшие травой, уже пожухлой. Всё здесь просило зимы, просило холодов да снега пушистого.

Марья шла рядом с ним и теперь не отставала. То ли она быстрее ходить научилась, то ли Мороз подстроился. Неважно то было. И разговаривала она меньше, только иногда что-то спрашивала да замолкала снова. Мороз ловил себя на том, что поглядывает на неё украдкой. Сразу отводил взгляд, кашлял, занимал руки какой-нибудь ерундой.

Однажды вечером, когда луны уже ярко горели, Марья остановилась, прижала руку к груди:

– Сколько же ещё идти к Смородине? Идём-идём-идём, а путь не кончается. Кажется, меня здесь не только отец не отыщет, но и сама я себя потеряю.

– Немного осталось, – ответил Мороз. – Ещё день пути, может, чуть больше. Сначала выйдем к старому двору. Там Дворовой живёт, знаю его. Попросим приюта, отдохнём не на голой земле. Потом пойдём дальше.

– Дворовой? Это кто?

– Дух двора. Хранитель домашнего очага, скотины, хозяйства. Добрый, но ворчливый, потому что жить должен среди людей ваших, помогать им. Да только прогнали его радеградцы, нечистью обозвали, железом калёным чуть не избили, еле ноги унёс. Насилу выходили его у нас. Но всё равно он гостеприимный. Накормит, приютит.

Марья кивнула и пошла дальше. Мороз заметил, как она морщится, когда пытается вдохнуть. Чувствовал, что сила внутри неё пульсирует, жжёт сильнее с каждым часом. И не знал, сколько она ещё терпеть сможет. А ведь не жаловалась, не хныкала, на судьбу не роптала. Ну что за девка!

– Я попробую показать тебе, как управлять стужей, – сказал он, будто между делом. – Если совладаешь, станет легче.

– Я бы на твоём месте остерегалась. Вдруг я захочу тебя заморозить!

К вечеру следующего дня вышли они к старому двору. Странное место было: посреди леса Нави стоял двор, вырванный из мира Яви и перенесённый сюда. Изба полуразвалившаяся, брёвна потемнели от времени, крыша покосилась. Рядом сарай, такой же старый, дверь скрипела на ржавых петлях. Но всё обжитым было, уютным по-своему. Дым валил из трубы, пахло огнём и чем-то вкусным.

Из сарая вышел Дворовой.

Коренастый, приземистый, ростом с человека, но шире в боках, крепче. Борода его густой была да длинной, до пояса. Всклокоченные волосы торчали во все стороны. Морщинистое лицо выглядело добрым и немного печальным.

Увидел старик Мороза, остановился, нахмурился сильнее:

– О, Мороз. Давно не видел. Сколько зим! Что привело ко мне?

– Здравствуй, Дворовой, – Мороз кивнул в приветствии. – Прости, что без приглашения. Нужен приют на день. Пустишь?

Дворовой оглядел Марью сверху вниз:

– С девкой? Откуда девка-то? Смертная она, вижу. Не нравятся мне смертные!

– Марьей звать её. Долгая это история. Расскажу внутри. Не причинит она зла тебе, не обидит. Пустишь или нет?

Дворовой поворчал для вида:

– Все они добрые, а потом палками из дому родного гонят! Пущу, куда денусь. Заходите. Только ноги вытирайте, пол вчера мыл.

Внутри избы тепло было. В большой печи трещали дрова, готовилось что-то в котелке. Посреди комнаты стоял огромный дубовый стол с лавками по бокам. По стенам развешены вышивки искусные, картины, поделки из соломы да тканей. Видно было, что хозяин – мастер на все руки, не сидит без дела.

Дворовой жестом показал на лавки:

– Садитесь. Сейчас ужин соберу.

Он достал из печи горшок с кашей, густой, пахнущей мёдом да ягодами, сушёными с лета; нарезал хлеб толстыми ломтями; налил в кружки квас, тёмный да пенистый.

За трапезой Мороз рассказал коротко про Алатырь, ритуал, столкновение, раскол силы, связь, путь к капищу и даже Анчутку-поганца упомянул. Дворовой слушал, кивал и громко чавкал от вкусной еды. Когда Мороз замолчал, старик покачал головой:

– Да, Стуженный, вот так история. Расскажи кому – не поверят. Но у нас уж слухи ползут недобрые. Говорят, зима не придёт, холода не будет. Значит, Равновесие нарушится. А там… сам ведаешь.

– Знаю, – сухо ответил Мороз и сделал глоток квасу.

Дворовой посмотрел на Марью, потом на Мороза, пригладил усы с бородой:

– Ты с ней поласковее будь. Девка-то ни в чём не повинна. Самой ей досталось. Вообразить нельзя, какая сила в ней теперь засела. Как бы беды ни случилось.

– Я не груб с ней, – Мороз нахмурился, глядя на Марью, которая с аппетитом жевала горячий хлеб и делала вид, что её этот разговор не касается.

– Да не о грубости я, дурень ты эдакий! Эх, молодые! Вот живёшь ты, Стуженный, уж много веков, зимами повелеваешь, а всё как мальчишка!

Никогда ещё Мороз всерьёз не боялся, что покраснеет. Лицо его всегда белым было, ледяным, но сейчас чувствовал он, что щёки горят. Поэтому на Марью даже не посмотрел – вдруг заметит что…

Дворовой хмыкнул и поспешно убежал в свой сарай, по каким-то очень важным делам. Врал, конечно. Мороз знал этого старого хитреца.

– Идём, – обратился он к Марье, когда молчание слишком затянулось. – Попробую научить тебя силой управлять. Пока мы здесь, не в глухом лесу, нам не грозит опасность. Дворовой владения свои строго стережёт.

Нашли около дома пустое место. Не было там ни деревьев с острыми ветками, ни кустарников. Огляделся Мороз и подумал вдруг, что никогда ещё стужу свою в чужих руках не видел. Не знал, поддастся ли стужа не ему. Он боялся, что не получится, тогда Марья может и не дойти до капища. И боялся, что получится, тогда… стужа признает её. И это не будет случайностью. Сила никогда не слушает того, кто ей не по нраву.

– Покажи руки.

Марья протянула ледяные ладони, которые Мороз сразу накрыл своими.

– Закрой глаза. Чувствуешь, как внутри жжёт?

– Да. Жжёт, морозит, болит.

– Это сила. Моя сила. Теперь твоя. С ней надо жить, а не бороться. Она течёт по венам, как кровь. Она живая, хочет выйти наружу. Слушай меня. Дыши глубоко, ровно. Вдох, выдох. Не думай ни о чём. Просто дыши.

Марья дышала, закрыв глаза. Он ощущал своим телом, как она пытается не упасть на месте от мощи, переполняющей её.

– Теперь почувствуй свою силу. Не думай о ней. Чувствуй. Где она? В груди? В руках? В голове?

– Везде, – Марья шептала еле слышно, одними губами. – Но больше всего в груди, как огонь холодный.

– Хорошо. Представь, что это не огонь, а река. Холодная река течёт внутри тебя. Она течёт из груди к рукам, к пальцам. Чувствуешь?

– Кажется, да, чувствую. Течёт.

– Теперь направь её в руки, – Мороз сжал её крепче, переплетая их пальцы. Пусть она течёт к ладоням. Не торопись. Представь, что ты открываешь дверь, и река вытекает наружу. Просто открой.

Марья вся напряглась, как струна, и Мороз приготовился поймать её, если что не так пойдёт:

– Не получается ничего. Я сейчас в лёд превращусь.

Мороз поднёс её руку к своим губам. Просто так спокойнее было.

– Попробуй ещё раз. Как воду в кувшин переливаешь. Ну же!

И почувствовал он, что сила откликнулась. Из её груди к рукам, к ладоням. Посмотрел Мороз на их руки переплетённые: из пальцев Марьи лился чистейший холод. Земля под их ногами покрылась инеем.

– Смотри, – проговорил тихо, чтобы не напугать. – Получается!

Марья всё равно испугалась, попыталась руку одёрнуть, но Мороз держал крепко. Сила в ней вспыхнула резко: не терпела она страха людского. Из рук девицы вырвался ледяной поток, сильный, безудержный.

Мороз быстро накрыл её руки своими полностью, ладонь к ладони, погасил поток:

– Стой! Успокойся немедля! Нельзя слабость показывать! Нельзя!

Выдохнула Марья да отпустила поток холодный, сила признала её и подчинилась хозяйке новой.

– Ты молодец, – Мороз отпустил её, отступил на шаг и сел прямо на землю. – Я долго не мог совладать. Зимы первые у меня выходили то тёплые слишком, то холодные до безумия.

– Правда? Я молодец? – аж подпрыгнула на месте Марья.

– Правда. Не ждал я того от невесты смертной из Радеграда. Теперь точно сможешь до капища целой дойти, и мне не придётся осколки твои ледяные собирать. Давай ещё раз попробуем.

Учились до самой ночи, пока три луны не стали ярче, небо не потемнело. Марья пробовала снова и снова. Создавала снежинки в ладонях, маленькие, хрупкие, которые быстро таяли. Покрывала инеем жухлую траву под ногами. Заморозила крошечную лужу. Мороз только диву давался. Ворвалась в Лесограй в платье свадебном, напуганная, а теперь, вон, работу его делает. Да так, что не придраться даже. Ох, нрав-то какой! Ох, какая воля да упрямство! Давно уж Навь не видывала такого.

Улеглась на ночь Марья на лавку в углу избы, наотрез отказавшись от одеяла. И понял Мороз, что она теперь не любит тепло, как и он. Сам сидел у окна, смотрел на три луны. Спать сегодня не хотелось.

Дворовой тихо подсел рядом:

– Чего надо? – буркнул Мороз, даже не повернувшись.

– Подумал я, что зиме ведь не только хозяин, но и хозяйка нужна. Ты за снег, она – за метели, ты за холод лютый, она – зверьё лесное. Не зря ж сила твоя выход искала. Не хватает ей чего, видать, – Дворовой почесал затылок и громко хмыкнул.

– Плохо подумал ты, старик. Это была случайность. Она оказалась невовремя не в том месте. Вот и всё. Смертная и дух. Какая уж тут зима? Совпадение.

– Совпадения у смертных в Радеграде бывают. В Лесограе не может ничего произойти без причины. Ведомо то тебе. Не вошла бы стужа в неё просто так. Не связала бы вас воедино. Вот покумекай на досуге: уйдёт она, что делать будешь, а, Стуженный?

– Хватит чепухи! Спать иди да не болтай глупости!

– Ну-ну… – старик скрылся в сенях.

А Мороз посмотрел на спящую Марью и со злостью подумал о том, что если она уйдёт, то когда-нибудь замуж выйдет. За другого. Жить будет с ним, детей рожать, стареть, как все смертные. А он здесь останется. В своём ледяном тереме и вечном холоде. Один. Проклятый старик! Вот зачем он так?!

Следующим утром Дворовой, как ни в чём не бывало, сунул Морозу в руку увесистый мешок с яствами разными и помахал им вслед, пожелав доброго пути.

И снова дорога дальняя – к реке, что миры живых да мёртвых разделяет. Лес становился темнее и гуще. Деревья чернели, кора покрывалась копотью. В воздухе витал запах гари и сырости одновременно. И земля казалась совсем мёртвой, будто ничто живое не могло на ней задержаться. Марья остановилась на мгновение, огляделась:

– Что это? Почему всё чёрное?

– Мы приближаемся к Смородине, – пояснил Мороз. – Огненная река. Вода в ней чернющая, горячая, течёт огнём, обжигает всё вокруг. Вот и деревья здешние горят. Недоброе то место, даже нечисть носа туда не суёт.

– И как же мы переправимся?

– Паром там имеется. Да перевозчик, Овинник. Перевозит он обычно тех, кто не по своей воле попал туда. Но за плату может помочь.

– Опять плата. Что же это?

– Узнаем, когда придём, – Мороз нахмурился. Слыхал он, что Овинник требует плату огромную. И знал, что в этот раз заплатит сам.

Река Смородина оказалась страшнее, чем представлялась. Широкая, медленная, вода в ней чёрная, как смола, но горячая, почти кипящая. По поверхности бежали языки пламени: красные, оранжевые, синие. Дым поднимался да клубился, застилая берега.

Стоял на берегу паром. Был он деревянным, старым, почерневшим от огня. На нём возвышался длинный обугленный шест.

Рядом с паромом нашёлся и сам Овинник.

Худой, долговязый, выше обычного человека. Тело его тощее, кости видны были под кожей серой, покрытой пеплом. Волосы, длинные да спутанные, падали на лицо, а глаза горели, как угли в печи. Одежда его напоминала лохмотья: дырявая рубаха, штаны, от которых остались одни клочья. Выглядел он мрачнее Анчутки. От него так и веяло чем-то тёмным, неведомым.

Увидел он Мороза с Марьей и неприветливо кивнул.

– Здравствуй, Овинник, – Мороз приветственно склонил голову и тут же выпрямился. – Нужно переправиться. Перевезёшь?

Овинник долго смотрел на них, не моргая, оценивая.

– Перевезти-то могу. Да цена есть.

– Говори!

Повернулся паромщик к Марье, потом к Морозу, улыбнулся, обнажив чёрные зубы:

– Страх один из вас отдаст. Самый сильный, самый глубокий. Страх, что держит, что душит, что не отпускает. Но не заберу я его. Воплощу. В жизнь выведу. Пусть живёт рядом, пока сами его не победите. Недорого беру, так что не торгуйтесь!

Мороз посмотрел на огненную кипящую воду. С полной своей силой смог бы остудить он её, но не сейчас. Не простая река эта – зачарованная. Даже сам Кощей Бессмертный не трогает её.

Овинник тем временем к Марье направился, обошёл вокруг, вдохнул воздух рядом с ней.

– У тебя есть страх. Сильный, чувствую это. Чего ты боишься, девка смертная?

– Многого, – она смотрела в одну точку и не шевелилась. – Боюсь, что не дойдём. Боюсь, что умру здесь. Боюсь, что отец найдёт, вернёт, отдаст Демьяну. Боюсь, что… – замолчала.

Знал Мороз, что видит их Овинник насквозь. Что не по своей воле Марья говорит, а паромщик тянет из неё это. Да не мог остановить – не надо в немилость к нему попасть сейчас, не то худо будет.

– Что ещё? – переспросил Овинник с улыбкою злобной.

– Боюсь, что Мороз меня ненавидит. Что когда Суденицы разорвут связь, он забудет меня, оставит, и я снова останусь одна. Никому не нужна.

Мороз бросился к ней, убрав с пути паромщика. Нельзя, чтобы она вещи такие при постороннем говорила! Не для чужих ушей! Ведь только он может слышать это!

– Я не ненавижу! – он тронул её за плечо. – И не забуду. Обещаю, – повернулся к Овиннику, который равнодушно наблюдал за ними. – Эй, у меня бери, что хочешь! Оставь её! Мои страхи смотри!

Овинник усмехнулся и сделал шаг к Морозу:

– Надо же, сам дух зимы мне в руки идёт! Вот уж не думал я, что удача такая привалит! Та-а-к… – положив руки ему на плечи, паромщик заглянул прямо в глаза. – Есть страх. Глубокий, древний. Страх одиночества. Боишься ты, что навсегда останешься в одиночестве холодном, что никого не будет рядом, что так и проживёшь вечность, ледяной, пустой, забытый. Сильный страх. Я люблю такие. После них только обречённость остаётся.

Мороз молчал. Да, где-то глубоко внутри, в самом сердце был этот ужас, закрытый на много замков. А теперь, с нею рядом, стал он острее, громче.

– Забирай, – Мороз даже не задумался.

Пыталась Марья возразить, да напрасно. Не дал ей он расплатиться. Анчутки мерзкого хватило.

Овинник кивнул, протянул руку, касаясь груди Мороза. Пальцы его обугленные прошли сквозь кафтан, сквозь кожу, сквозь лёд, добрались до сердца.

Мороз вздрогнул. Жгучая боль разорвала всё тело, но он не шелохнулся. Овинник вытащил руку. В ладони его горел огонь, маленький да трепещущий – страх самого повелителя стужи.

Овинник сжал ладонь, огонь погас.

И сразу же что-то изменилось.

Мороз почувствовал, что внутри стало пусто, холодно. Не так, как раньше, не привычный холод, а другой. Абсолютный.

Посмотрел на Марью. Стояла она рядом, глядела на него с тревогой. Он видел её, но не чувствовал ничего, словно смотрит на чужого человека. Помнил, кто она. Помнил, что случилось, да и связь между ними осталась, холод по-прежнему тёк от него к ней и обратно. Вот только что-то живое ушло. Просто испарилось, исчезло из сердца его.

– Страх воплощён, – хрипло заключил Овинник. – Теперь ты его не чувствуешь. Пустота заполнила то место. Останется так, пока сам не победишь, не переломишь. Переправляйтесь, милости прошу!

Мороз отстранённо кивнул, спокойно подошёл к парому, сел. Марья догнала его, устроилась рядом и спросила испуганно:

– Мороз? Ты в порядке?

Ничего он не ответил. Смотрел вперёд, на реку, на берег соседний. Лицо его было совершенно каменным, бесчувственным.

Овинник оттолкнулся от берега. Паром медленно поплыл по огненной реке. Он скрипел, качался, доски дымились. Под ним плескалась бурлящая вода, обжигая дерево.

Не волновало теперь Мороза, кто там рядом сидит, не беспокоило, страшно ли Марье иль больно. Было в этом какое-то неправильное облегчение. Вроде и ладно всё. А вроде отобрали что-то очень важное, необходимое и сердцу его и душе.

– Ты слышишь меня? – её голос звучал будто издалека, из прошлого.

Медленно повернув голову, Мороз одарил её пустым взглядом.

– Слышу.

– Что с тобой произошло? Что он сделал?

– Ничего со мной. Всё в порядке.

– Нет, не в порядке. Ты смотришь на меня, но не видишь. Я как чужая тебе.

– Ты и есть чужая, – поправил Мороз свой кафтан, откинул волосы белые за спину. – Мы связаны силой, не больше. Я не знаю тебя. Ты не знаешь меня.

Видел он, как слезами наполнились глаза её, но не сказал ничего. Да и что говорить было? Сказано уже всё, нечего добавить.

– Как ты можешь так? После того, что…

– После ничего! – Мороз снова уставился на чёрную воду. – Мы придём к капищу, разорвём связь. Ты вернёшься в Явь, я – в свои владения. Вот и всё.

– Ты не помнишь? Не помнишь, что говорил? Что не забудешь меня?

– Я и не забыл. Помню. Очень хорошо помню. И слово своё держу. Чего тебе ещё надо от меня, Марья? Ведь не обижаю тебя, не морожу, а ты недовольна, как все девки.

Смотрел на неё Мороз и не понимал, что так сильно гложет его, что не даёт успокоиться, забыться. Время есть ещё, Суденицы на всё согласятся ради Равновесия, распрощается он с девкой и отправится она восвояси. Всё как надобно, как положено.

– Ты трус, Мороз, – услышал он девичий голос с другого конца парома. – Легче тебе быть пустым да бесчувственным, чем хоть на мгновение ощутить себя живым! Знаешь что? Мне жаль тебя. Жить вечность и не ощущать ничего – это страшно. Ни боли, ни радости, ни любви. Быть просто льдом. И вправду мертвяк ты.

Хотел Мороз сказать что-то, да промолчал. Не стоит.

Паром тем часом пришвартовался к другому берегу. Овинник причалил, кивнул:

– Приплыли, выходите!

Мороз встал первым, шагнул на берег. Не обернулся он, даже не подумал Марье руку подать. Поэтому она сама встала и, покачнувшись, сошла на сушу.

Овинник взглянул на них и улыбнулся недобро, явно наслаждаясь тем, что всё так обернулось.

– Плата взята, страх воплощён. Но помни, Мороз, страх – это часть жизни. Без страха нет храбрости. Без боли нет радости. Без тьмы нет света. Ты отдал страх, потерял больше, чем думал. Верни его себе, если сможешь.

– Не твоего ума дело, паромщик, – огрызнулся Мороз. – Ты переправил нас, вот и ступай по-хорошему! Нечего зря речи молвить!

Хмыкнул Овинник и, оттолкнувшись от берега, направил паром обратно. Вскоре и вовсе растворился в дыму над рекой.

Мороз с Марьей остались одни. Стояли, не глядя друг на друга, жарко было вокруг, липко.

– Идём дальше, – Мороз сделал несколько шагов в сторону.

– Иди сам вперёд. Я догоню, устала.

– Устала? А время какое сейчас, ты знаешь? Уж большая часть первого месяца зимы позади, а холодов так и не было! До нового года рукой подать! А тебе отдых понадобился?! Да и не отстанешь ты от меня, мы связаны, если ты забыла. Думаешь, мне по нраву это?

– Ничего я не думаю, бесчувственный ледяной истукан! Дать бы вилами по башке твоей замороженной, чтобы разум вернулся! Ты смотри, паромщик какой-то за мгновение из тебя болвана сделал! Какой же ты зимы повелитель, если противиться этому не можешь?! Эх, ты! А я думала, ты сильный…

Пошла Марья вперёд быстрым шагом, не оглядываясь. Мороз молча поплёлся следом. Никто ещё не брал на себя смелость так с ним говорить, никто голоса не повышал. Строптивая девка, храбрая! Прижал он ладонь к груди и попытался успокоиться, но что-то внутри никак не хотело замёрзнуть навечно.

Долго брели они через лес потемневший. После реки Смородины всё вокруг казалось холоднее, мрачнее. Ветви деревьев не шевелились, ветра не было. Тишина теперь другой стала.

Мороз уже давно обогнал её и шёл впереди, не оборачиваясь. Марья отставала шагов на десять и только пыхтела, когда пыталась догнать. Чувствовал Мороз её холод да отстранённость, видел ясно стену меж ними непробиваемую, да не желал исправлять это.

Когда Марья споткнулась о толстый корень и, охнув, упала на колени, Мороз даже не обернулся, не спросил, цела ли. Просто буркнул тихо: «Растяпа», – и шаг прибавил. Слушал, как спешит она за ним, и вдыхал поглубже, мечтая, наконец, сделать воздух щипучим от холода.

Остановились на ночлег под большим деревом, корни его образовывали подобие укрытия. Мороз умело развёл костёр: потёр дерево о дерево, высек искру. Сел подальше от пламени, заметив, что и Марья тоже теперь сторонится огня. Видел он, что скоро совсем им пламя не понадобится. Вот и ладно.

Хлеб, который дал им добрый Дворовой, пах чудесно, сыр, завёрнутый в ткань, был кислым да жирным. Ещё и мёду старик щедро налил во флягу. Ужинали Мороз с Марьей по разные стороны костра, далеко друг от друга. Хорошо Морозу было, привычно. И ничто, совсем ничто, не отвлекало от главного его долга – холодом землю укутать, зиму великую призвать.

– Стужа изнутри разрывает. Нет мочи терпеть боле, – Марья, наконец, подняла голову и посмотрела на него.

– Используй силу, как я учил тебя. Выпусти наружу. Ничего сложного в этом нет. Я не могу всё за тебя делать.

– Помоги, будь добр. Не получится у меня самой. Это ты зимы каждый год устраиваешь. А я несведущая ещё.

– Дай руки, – вздохнул Мороз, поднялся, обошёл костёр и сел рядом.

Марья послушалась, протянула ладони, которые он сразу рывком направил вниз.

– Закрой глаза, дыши, чувствуй силу. Сбрось стужу с себя.

– Не выходит. Не слушается, – Марья тщетно старалась, вот только не могла совладать с собой. Отвлекало что-то, не давало пробиться.

– Потому что чувства мешают. Злость, боль, обида. Оставь это мелкое, человеческое. Недостойно оно. Сосредоточься только на силе.

Открыла Марья глаза и вздохнула:

– Как я могу отпустить? Ты смотришь на меня, будто я уже глыба ледяная! Как мне отпустить это?

– Нет вины моей. Овинник забрал страх, с ним ушло и остальное. Не в силах я подчинить это.

– Неужели совсем не помнишь, как это, чувствовать?

Молчал Мороз, не знал, что ответить. Тогда, до того как Овинник забрал страх, казалось важным не потерять её, не дать оступиться. Теперь же понятия не имел, какой смысл в этом.

– Не помню, – сказал честно.

– Уйди. Я сама справлюсь. Не прикасайся ко мне.

Ночь была густой, хоть и не тёмной. Легла Марья подальше от костра, не укрылась ничем, хотя Дворовой положил покрывало. Мороз не ложился вовсе. Не понимал он, что с ним. Вот смотрит на девицу – вроде она, такая же, как была: и косы чёрные, и глазища эти бездонные, и губы белые. А будто и другая совсем. Ту сберечь хотелось, укрыть, холод вечный с ней разделить. А эта просто девица как девица; лежит себе и лежит. И как проклятущий Овинник провернул дело такое тёмное? Хорошо ведь не чувствовать ничего, не бояться, не страдать, на прошлое не оглядываться да в будущее не смотреть. А всё равно гложет что-то мерзкое, никак не отделаться. Тьфу!

Встал Мороз, подошёл к ней и протянул руку. Хотел было коснуться её лица или просто погладить волосы, но рука не слушалась. А три луны висели в небе, напоминая о том, что плохо дело с долгом его, нет зимы ни в Нави, ни в Яви. Уже Равновесие пошатнулось. Уже в Лесограе всё сдвинулось. А если Владыка узнает, Кощей Бессмертный, так не будет Морозу пощады.

Не успел он додумать, что именно Хранитель сделает с ним, потому что шорох услышал со стороны озера, у которого они остановились. И снова. И опять. Что-то медленно и тяжело двигалось в их сторону, хрипело да булькало. Мороз медленно встал и всмотрелся в полумрак, что туманом молочным разбавлен был. Из темноты ползли упыри, мертвяки, утопники. Поднялись они, видать, из озера, чужих учуяв. Им всё равно было, на кого нападать: хоть Мороз пред ними, хоть сами Суденицы. Не было на них управы никакой, кроме простого обезглавливания.

Много их вылезло, больше десятка. Тела были раздутыми, серыми, кожа сползала клочьями. Пустые глазницы без зрачков даже нечисть лесную бежать заставляли. В открытых безобразных ртах виднелись гнилые зубы, вернее, то, что от них осталось.

Вскочила Марья от шума, отшатнулась от костра ещё дальше.

– Упыри, – Мороз не оглянулся на неё, только почувствовал. – Мертвяки из воды. Препротивные твари.

Взмахнул он рукой, и воздух вокруг кристаллизовался, из ничего выросли ледяные копья. Швырнул их в упырей и сразу попал в нескольких. Те попадали, но быстро поднялись: не убить уже мёртвых простым льдом. Мороз швырял копья снова и снова. Но слишком много их было, да и ослаблен он сильно, ведь половина силы в Марье, а внутри только пустота и усталость, коей не знал ранее.

Прорвался один упырь сквозь защиту и пополз к костру. К Марье. Мороз видел это, да только отвернулся, чтобы остальных остановить.

А тем часом мертвяк схватил Марью за кафтан и потащил к озеру, в свои владения страшные. Брыкалась она вырывалась, пыталась укусить, да руки упыря сильные, цепкой хваткой держали.

Стоял Мороз и смотрел на это. Внутри было по-прежнему пусто. Ну, тащит упырь Марью. И что с того? Она лишь случайная и вредная попутчица, навязанная ему какой-то силой неведомой, что пошутить решила. Но у неё половина мощи его. Если умрёт, значит всё исчезнет. А без силы не вернёт он зиму, не одарит Лесограй снегом пушистым. Спасать надо, стало быть, а то смертью своею девица беду навлечёт.

Шагнул он вперёд и создал такой ледяной щит, на который только способен был. Острые клыки льда выросли из-под земли, пронзили насквозь пару упырей, остановили других. Да только Марье не помогло это. Мертвяк поганый её за волосы схватил и уж начал утягивать за собой в воду озёрную. Закричала Марья так пронзительно и страшно, что звук этот по всему Лесограю эхом пронёсся:

– Больно! Мне больно!

Мороз так и застыл на месте. Уставился туда, где ноги её воды касались. Больно! Ей больно! Не мысль даже это была, а что-то разрывающее грудь, острое, как лёд его, ужасное и восхитительное, жуткое и прекрасное. Чувство. Страх.

Она умрёт сейчас! Упырь утащит её в реку, утопит, сожрёт, и её не станет. Её лица, голоса, тепла и холода, волос длинных, глазищ огромных, её смеха, её слёз. Её угроз дать ему вилами по башке. Да как же это?! Разве возможно, чтобы не было в мире его Марьюшки?!

Сломалось что-то внутри и снаружи. Треснула, раскололась пустота его, Овинником дарованная. Зарычал Мороз по-звериному, и даже упыри замерли. Бросился он вперёд. Бежал-бежал-бежал. Меч ледяной сотворил в мгновение ока, перехватил его рукой поудобнее и нагнал упыря, что держал Марью. Врезался в него всем телом, повалил на землю и замахнулся. Голова мерзкая отлетела в озеро, тело рухнуло, рука костлявая разжалась на тонкой шее.

Упала Марья на землю, за горло схватилась, закашлялась. Посмотрел Мороз на неё быстро, убеждаясь, что она цела, а затем развернулся к другим упырям. Много их было, ползли со всех сторон.

Сражался он мечом, копьями и голыми руками. Прикосновение его холодных ладоней обращало мертвяков в чистый лёд. Убивал, замораживал, разбивал. Отступила нечисть, поползла обратно к реке. И исчезла в конце концов в темноте.

Наступила звенящая тишина.

Меч ледяной растаял, превратился в воду и закапал на землю. Не было сил у Мороза держать холод долго. Но это больше неважно. Марья сидела на земле и, держась за горло, смотрела на него широко распахнутыми глазами. Ох, эти глаза. Как можно не теряться в них?

Быстро шагнул к ней Мороз, упал на колени рядом и схватил её за плечи, приговаривая только:

– Жива? Жива?!

– Жива, жива, – Марья всё ещё хрипела и кашляла.

– Напугала меня! Напугала! Ни на шаг от меня больше здесь! Поняла? Ни на шаг!

Марья от удивления аж кашлять перестала, сжала его руку крепче.

– Но ведь Овинник забрал твой страх. Ты говорил, что не чувствуешь ничего. Ты же истукан холодный.

Приподнял Мороз Марью, подтянул за талию ближе, положил её голову к себе на грудь.

– Видать, есть что-то страха моего сильнее.

– Не мертвяк ты, выходит…

Громко Мороз рассмеялся, заливисто. И смех его слышен был со всех сторон, во всём Лесограе. Не слыхали там давно, чтобы холодный владыка радость свою показывал.

– Не мертвяк!

Марья обняла его, уткнулась носом в плечо, а он неловко гладил её по волосам, перебирал пряди, зарывался пальцами.

– Прости, – прошептал. – Прости за то, что говорил на переправе, после Овинника. Я не хотел обижать, не хотел ранить. Просто не чувствовал. Пустота была. Страшная пустота. Я правда думал, что так лучше, что без этого проще. Но вижу ясно теперь: нет жизни в этом, нет смысла.

– Ты просишь прощения? Тебя упырь за голову укусил?

– Ты была права, – Мороз даже не улыбнулся, только продолжал косы её перебирать. – Когда сказала, что жить вечность и не чувствовать – жалко. А я ненавижу жалким быть, ненавижу трусость. Поэтому скажу, а ты слушай да не смейся надо мной. Я хочу…

Замолчал, не знал, как продолжить. А Марья прикоснулась аккуратно к его трещине, из которой вода больше не сочилась.

– Хочешь чего? – спросила тихо.

– Хочу тебя.

Не мог Мороз взгляда от неё отвести: от лица её, освещённого лунным светом, от глаз. От губ. И как это называлось, объяснить себе не получалось. Да и зачем?

Наклонился он быстро, резко и впился в её ледяные губы. Всё, что было до этого, вся жизнь его длинная, все вьюги да метели вдруг стали далёкими и неважными. Жадно он её целовал, глубоко, не зная, как правильно, но чувствуя всем телом, что это нужно ему сейчас больше, чем сама зима. Губы её были холодными, как его собственные. Не обжигали теплом смертным. Она стала такой же, как он. Самим холодом, льдом прозрачным, облаком снежным. Отвечала ему Марья, подавалась вперёд, кусала и шептала прямо в рот:

– Ещё.

Наклонялся Мороз и снова припадал к губам. И не желал останавливаться, не желал больше ничего на свете. Прижимал Марью к себе одной рукой, второй держал её лицо, чтобы не оторвалась от него, чтобы не ушла. И почувствовал он, что тонкие пальцы вплелись в его белые волосы. Не смог сдержать стона.

Целовались они так долго, что костёр уж погас совсем, и только свет трёх лун заливал поляну сиянием.

В груди пылало от нехватки воздуха. Мороз прижался лбом к её щеке и просто сидел так несколько мгновений.

– Не знаю, что ты со мной сотворила, но наряд свадебный для другого больше не наденешь.

Усмехнулась Марья, обнимая его за шею:

– Да ладно?

Ветер летал между кронами деревьев, где-то ухал филин, выходили на охоту ночные хищники, леший обходил владения свои в поисках заблудших путников. А на поляне их всё затихло и затаилось, будто и нет на свете ничего больше, кроме двоих.

– Не хочу тебя отпускать.

– Стужа за нас всё решила.

Сумрак серый сгущался вокруг, наползал со всех сторон. Три луны сияли пуще прежнего, всё вокруг зимы жаждало. Задержалась осень сильно, и сама бы уйти рада, да не получается.

Отстранился ледяной владыка чуть-чуть, чтобы посмотреть на лицо Марьи повнимательнее:

– Тебе больно? Упырь ведь душил. Горло болит?

Марья тронула шею пальцами, поморщилась немного:

– Пройдёт. Это всё равно лучше, чем плети отцовские.

И опять вспыхнула злость: отец родной плетьми воспитывал. И кто же истинное зло после этого? Леший, который леса баюкает, Кощей, который жизнь свою Равновесию отдал, или это создание, напрасно названное «человеком». Не было у Мороза ответа на вопрос этот.

– Я должен был быстрее откликнуться, должен был не подпустить мертвяка близко, не позволить ему. Но больше никто не прикоснётся к тебе. Никто. Только я.

– Только ты? Какой шустрый, – покачала Марья головой, улыбнулась с лукавинкой.

– С тобой не расслабишься, – опять рассмеялся Мороз почти уже привычно.

Он наклонился снова, не выдержав её хитрого взгляда – опять поцеловал – только медленнее, нежнее, наслаждаясь вкусом.

– Тебе холодно? – выдохнул прямо ей в рот.

– Мне правильно. Не жжёт больше сила. Почему?

– Может, место своё нашла. Я вот нашёл, – с этими словами зарылся он носом в её шею, вдыхая запах, который теперь походил на зимнюю свежесть да иней утренний.

Вскоре Марья стала зевать, смущённо прикрыв рот ладонью. Устала она, день был долгий, страшный, выматывающий.

– Ложись, – Мороз приподнялся и помог ей. – Спи. Я посторожу.

– А ты?

– Я сегодня не лягу. Не думаю, что упыри вернутся, но мало ли, что в лесу бродит. Чай не у Дворового в горнице.

Легла, положила руку под щёку и закрыла глаза. Не укрывалась она больше ничем, холод теперь не страшен был.

Мороз посидел немного, а потом вдруг улёгся рядом с ней. Совсем близко. Обнял со спины, крепко прижал к себе, укладывая подбородок ей на макушку.

– Я думала, ты будешь сидеть, – Марья заворочилась в его руках.

– Передумал. Хочу вот так, но спать не буду. Можно?

Но Марья уже сопела. А Мороз думал о том, что обоим им по душе холод, что сила его действительно сама к ней потянулась, выбрала её. Что нет в Нави случайностей. Прав был старик Дворовой. Коснулся Мороз волос её губами и прошептал тихо, чтобы сон не спугнуть:

– Спасибо. Спасибо, что сломала мою зиму.

Глава 4.

Утро было удивительно тихим. Никого вокруг. Только иней покрыл землю, серебром лег на траву, корни, ствол дерева, под которым они уснули. Предвестник зимы, первый правильный холод Лесограя.

Мороз проснулся раньше. Открыл глаза, моргнул и сразу понял, отчего так спокойно. Она в его объятиях.

Руки обвивали талию крепко, лицо было прижато к её затылку, дыхание – ледяное и знакомое – щекотало шею. Всё-таки уснул он, хоть обещал сторожить.

Не хотелось её будить. Редкая радость – так лежать, слушать молчание и знать, что оно больше не пустое.

Но стоило ему чуть глубже вдохнуть, как связь внутри встрепенулась. Марья расправила плечи и повернулась к нему с сонной улыбкою.

– Утро, – Мороз наклонился сразу к её губам и оставил на них короткий поцелуй.

– Доброе.

Они были так близко, что дыхания смешивались. Мороз поймал себя на том, что улыбается. Неловко, счастливо, будто и не владыка зимы он, а мальчишка несмышлёный. Марья тоже улыбалась, и хотел Мороз все зимы прошлые и будущие к ногам её бросить.

– Ты спал. Я слышала твоё сопение.

Мороз чуть сильнее сжал руки вокруг неё и пожал плечами:

– Уснул. Ты делаешь меня слабым. И знаешь что? Пусть так и будет.

Она поудобнее устроилась в его объятиях лицом к нему, уткнулась лбом в подбородок. Потом всё же огляделась: вся поляна вокруг белела инеем. Трава пожухлая стеклянной стала, дерево над ними посеребрилось, даже камень рядом покрылся тонким хрустким слоем.

– Иней… – Марья провела пальцами по траве. – Это мы сделали?

– Похоже, да, – Мороз сел, подтянув её ближе. – Сила наша объединилась. Не течёт больше меж нами туда-сюда. Общая стала.

Она коснулась его плеча, оставляя на белом кафтане ледяной узор.

– Но снег всё равно лучше. Снега хочу. Никогда в жизни я так не мечтала о снеге, о зиме.

– Ты красивее снега, – без раздумий сказал Мороз.

Если бы не стужа внутри, покраснела бы Марья.

– Льстец, – пробормотала она с улыбкой.

– Это ты ещё не знаешь, какие речи я говорить умею. И даже метели мои песни поют, если я прикажу.

– Быстро учишься, – Марья поднялась, ухватившись за его руку.

Собрали немногочисленные вещи – мешок Дворового да флягу, в которую воды из ручья надобно было налить, и отправились дальше.

Стволы больше не походили на обугленные кочерыжки, как у реки Смородины. Стали они теперь будто неживыми. Тёмными да продрогшими, пустыми внутри.

Земля была мёрзлой, хоть и не напустил Мороз ещё холодов своих. Этот холод был не его: не ясный, живой, а мёртвый. В нём не было ни предвестия снегопада, ни весёлой стужи. Только обречённость.

Где-то там, в Яви, люди готовились к празднику. Мороз знал: каждый год видел светящиеся окна, ели, детвору, которая ждёт пирогов да пряников медовых. Новый год на носу, а зимы нет. В Нави народ лесной в это время хороводы водил и желал миру крепкого Равновесия. А сейчас всё затаилось в тревожном ожидании.

– Мы входим в земли Вия, – пояснил Мороз. – Третья земля. Последняя перед капищем.

– Вий… Люди страшное о нём толкуют, – Марья подняла голову, всматриваясь в черные ветви.

– Древний он. Один из самых древних духов Нави. Хранитель тьмы, смерти, забвения. Веки у него тяжёлые, опущены всегда. Когда поднимает, всё живое наутёк бросается, потому что взгляд его убить может, если Вий пожелает. Превратить в камень, в прах, в ничто.

– И почему путь к капищу не может проходить через ромашковое поле? – фыркнула Марья, скрестив руки на груди.

– Не растут зимой ромашки, милая, – Мороз рассмеялся и взял её за руку.

– Возьмёт он что-то? Воспоминание взяли. Страх взяли. Что ещё?

Мороз задумался.

– Не знаю. Не доводилось бывать у него. И гадать нечего, никто не знает, чего пожелает он. Что выпросит, то и выпросит. Не злой он, работу свою знает, службу исправно несёт. Однако же, даже Кощей Бессмертный старается не иметь дела с ним.

– Значит, не зря я боюсь?

Обнял Мороз её одной рукой, не замедляя шага.

– Не зря, чего уж врать. Но ты со мной. А я умею защищать то, что любо мне.

– Выходит, я тебе люба? – она остановилась, и Мороз тут же обхватил ладонями холодными её лицо.

– Люба, Марья. Моею ты стала. Понимаешь? Моею. Своё ценой жизни сберегу.

– Не надо жизни, Снежный мой. Пожалуйста, не говори так!

– Э-эй! Я пока не собираюсь своим ходом по ту сторону Смородины! – Мороз рассмеялся и продолжил путь. Не знала Марья, что готов он был растаять, если бы это спасло её. И страшно было от мысли этой, и правильно.

Лес мрачнел-мрачнел-мрачнел. Деревья превратились в серые пустые внутри столбы, корни торчали, как костлявые пальцы. Ничего живого вокруг. Земля под ногами стала мягкой, серой, как туман утренний. Даже испепелённые берега Смородины не выглядели так печально и пугающе.

– Вот и дошли, – вздохнул Мороз, хотя и так было ясно. – Место смерти. Здесь ничто не живёт. Только тени, только мрак да души заблудшие. Не отпускай мою руку. Если отпустишь, можешь потеряться. Туман здесь живой, затягивает.

Марья переплела пальцы с его, сжала до боли и посмотрела вперёд с опаской.

– Держи меня.

Идти приходилось осторожно, вымеряя каждый шаг. Мороз вышел вперёд, прикрывая Марью собой, рука в руке. Стужа расстилалась вокруг узким кольцом, не подпуская тьму ближе.

Сначала был только полумрак. Потом заметил Мороз, что тени вытягиваются. Тень Марьи потянулась вперёд, его – ушла назад. Тянули их в разные стороны, как верёвками.

Марья с ужасом оглядела тень свою, которая уже будто и сама живою стала. А туман всё тянул к себе, загребал в свой омут и дыхание, и мысли, и сущность саму.

Вдруг посреди леса молочного вскрикнула Марья коротко и рухнула на колени, закрыв ладонями лицо.

– Нет! – раздался голос её. – Нет! Не хочу! Оставьте!

– Марья! – Мороз резко развернулся, не отпуская её руку.

Она дрожала, прятала лицо, мотала головой из стороны в сторону и бормотала что-то неразборчивое, страшное. Понял Мороз, что то видение было. Тьма Вия тянет к себе её страхи.

Упал он рядом, обнял, прижал к себе так, чтобы она ощутила его стужу, и земля под ним сразу покрылась инеем.

– Марья! Слышишь? Это неправда! Ну же! Ну! Посмотри на меня! Ты здесь, со мной. Не там!

Но не слышала его Марья, ногти её кожу расцарапать пытались, голос походил на рычание. И знал Мороз, что вырвать её из забытия надо, но как? Ведь человек она, нельзя к ней с силой, нельзя ломать, не выдержит. Не водился он с людьми до этого, не вытаскивал их сквозь забвение.

– Не трогайте! – шептала, кричала, путаясь в словах. – Не надо! Пожалуйста!

Он встряхнул её за плечи, да так сильно, что голова запрокинулась.

– Открой глаза, немедля! – прижал её руки к своим щекам. – Возвращайся ко мне!

Марья всхлипнула ещё несколько раз и подняла лицо заплаканное. Задышала часто, порывисто.

– Я… – голос был не её. – Я видела… – прижалась к нему, говорила в кафтан: – Отец… В избе. Держит меня за руку, тащит к Демьяну. Тот улыбается, тянет руки. Я кричу, вырываюсь, а не могу. Отец бьёт, бросает к нему. Демьян хватает, лезет под платье. Я кричу, кричу, а никого нет…

Мороз закрыл глаза. В пальцах его стужа зазвенела, камнем стала. Хотелось убивать. Только не упырей в этот раз, а людей. Упыри хоть не ведают, что творят, нет в них жалости по сути их, а вот люди-то, люди…

– Тьма Вия питается страхами, – поправил Мороз косы её, поцеловал в висок. – Показывает кошмары. Но нет истины в этом, только безумие. Сейчас нет ни отца твоего, ни Демьяна, они далеко остались. Там, в твоей прошлой жизни.

Он поднял её на ноги и придержал за талию, да так крепко, что никакая тьма не могла пролезть между ними, никакой туман не взял бы.

– Идём. Быстрее надо отсюда.

Кивнула Марья, щекой прижимаясь к груди его, и пошли они, вровень.

Но земля Вия никого не отпускала просто. И даже самому Морозу, владыке ледяному, нельзя избежать этого.

Тень его собственная дёрнула, как крюк. Перед глазами мигом потемнело. Увидел он терем свой. Ледяной да прозрачный. Три луны над крышей, значит, зима так и не воротилась в мир. И слишком тихо. До ужаса, до боли.

Он сидел у окна и смотрел на сумерки вечные. Не чувствовал ничего, кроме пустоты. Не было никого рядом. Ни смеха девичьего, ни голоса нежного, зовущего «Снежный», ни кос чёрных, растрёпанных. Марья ушла. Смертная ведь. Суденицы разорвали связь, вернули её в Радеград. Она вышла замуж за другого, родила детей, печку топит, хлеб печёт. Состарилась, умерла в Яви. А он во льдах остался. Один. Навсегда.

Мороз резко остановился. Стужа рванула из груди так, что он задохнулся и закашлялся. Марья вцепилась в него мёртвой хваткой, настолько сильно, насколько могла. Чувствовал это Мороз, осознавал, где истина, где страх. Поэтому прижал её к себе рывком и уткнулся лицом в шею, вдохнул её запах, который стал привычным. Иней, свежесть, сама зима. Настоящая.

– Здесь, – услышал её голос, ровный, удивительно спокойный. – Я здесь. Никуда не ушла.

Она гладила его по спине короткими движениями. Его, повелителя стужи, успокаивала, ласково, нежно, как умела.

Поднял Мороз голову и, не найдя слов, просто наклонился к её губам. Отчаянно, резко, жадно. Чтобы вытравить из себя наваждение поганое, чтобы не дать ему корни пустить, чтобы уничтожить даже след его.

Марья ответила, вцепившись в кафтан белый. И тьме пришлось отступить. Потому что нет ничего сильнее связи, что сама Навь сотворила.

Отстранились только когда воздуха совсем не осталось, когда всё вокруг уж плыло и качалось.

– Наверное, это любовь, – прошептал Мороз. – Больно. Как острым ножом. И всё равно хорошо. Никто не предупредил об этом…

– Думаешь, не стоит того? – Марья зарылась пальцами в его волосы на затылке.

– Стоит. Каждое мгновение стоит.

И поцеловал снова. Приподнимая над землёй, вдыхая, забирая навеки-вечные.

Шли они дальше, не размыкая рук, плечом к плечу. Стужа общая не подпускала больше тьму близко.

Лес закончился внезапно. Деревья исчезли, и перед ними раскрылась чёрная голая пустошь. Не было там ни травы жухлой, ни мха. Один только камень, в разные формы изогнутый.

В самом центре возвышались чертоги.

Стены их тоже были высечены из тёмных глыб. Словно из скалы цельной вырубленные, без гвоздей и досок. Башни их заострялись кверху и тянулись в самое небо. За окошками крошечными не видно ни света, ни даже огонька. На высоких железных воротах выкованы закрытые глаза.

– Чертоги Вия, – Мороз толкнул от себя дверь и пояснил: – Всегда здесь открыто. Никому в голову не придёт по доброй воле наведаться сюда.

Прошли они вперёд, стараясь не замечать сгущающийся туман. Воздух становился вязким, тьма пыталась липнуть к коже, к мыслям. Мороз постарался сделать щит из стужи, но не помогало это больше.

Заволокло всё вокруг, закрутило. И не видно было ни неба ни земли. Даже самые сильные метели, что Мороз сотворял, не могли сравниться с этим дымным вихрем. Сжал Мороз руку девичью покрепче и попытался спрятать страх свой за привычным холодом. А вдруг Вий ненавидит смертных и сразу убьёт её? Или захочет к себе забрать, аки зверушку в клетке? Нет! Не бывать этому! Решил ледяной владыка, что сам голову сложит, да не позволит тронуть её ни рукою ни даже словом!

– Готова?

– Нет. Да разве ж важно это?

Ворота тем часом закрылись за спиной, отрезая всякий путь назад.

Внутри оказалось темно, лишь сверху пробивался тусклый серый свет. Зал был огромным: толстые чёрные колонны подпирали своды, а пол казался холодным даже Морозу. В самом центре возвышался трон, вырезанный из цельного куска того же камня. Не был он похож на царский, никаких украшений иль позолоты, только острые длинные зубья на высокой спинке.

Восседал на троне том сам Вий.

Мороз с Марьей остановились, огляделись, да не решались начать говорить. А что говорить-то? И так ясно, что подобру-поздорову не выйти им отсюда.

Ростом Вий был с трёх человек, с мощным телом, толстыми руками и длинными пальцами, что лежали на подлокотниках. Босые ступни стояли на голом полу и, кажется, совсем не замечали обжигающего холода. Серая кожа и морщинистое лицо делали его похожим на мертвяка, и только тяжёлое хриплое дыхание выдавало, что это не так.

А его веки… Храни Равновесие, его веки… Огромные, толстые, тяжёлые. Спускались они до самых щёк, а ресницы были такими длинными, что свисали ниже острого костлявого подбородка. Сидел Вий неподвижно, не открывая глаз, и всё равно будто видел гостей своих непрошенных.

– Знаю, зачем пожаловали, – голос его гремел и отскакивал эхом от пустых стен.

Мороз сделал шаг вперёд, отодвигая Марью за себя. Так это уже привычно было: сколько раз приходилось прикрывать её. Но сейчас даже Анчутка с Овинником казались просто детской забавой.

– Видел вас во снах своих тёмных, – продолжил Вий. – Мороз и его смертная. Половина силы в одном, половина в другой. Идёте к капищу, к самим Суденицам-Хранительницам. Хотите разорвать связь и силу соединить. Правильно ли говорю?

– Правильно, – Мороз шагнул ещё ближе, без страха глядя прямо в лицо жуткое. – К Суденицам путь держим.

Рассмеялся Вий, и смех его ещё более страшным, чем вид, оказался. Хриплый дрожащий хохот, что дыхание людское перекрыть может, кровь застудить в жилах.

– Вижу-вижу я, чую-чую, что духом человечьим тянет! Да не от смертной девки, а от тебя, зимы повелитель. Слышу, как откликается сердце твоё, как жаждет, как ликует! Это что же творится в Нави-то?! Совсем страх потеряли! И куда Кощей смотрит?! Подданные, вон, распоясались!

– Не тебе судить меня! Нет законов таких, что в Нави любить не дозволяют! – ответил Мороз громогласно. – Пропусти нас чрез земли твои! Иль забыл, что Равновесие всем соблюдать надобно?! А без зимы пойдёт оно трещинами!

– Что ж, – Вий сложил руки на груди. – Пропущу, коли так! Да испытание пройти вам надобно, раз уж ты о законах наших речь завёл!

– Я слушаю.

– Взглядом я путников испытываю. Мой взгляд – мой дар и кара. Кто под ним стоит, тот правду свою видит до конца. Что в сердце сильнее всего, то и останется. Остальное в прах обратится. Если страх сильнее любви, то один страх и останется. Если долг сильнее жизни, долг будет, всё остальное исчезнет. Если пустота, пустота станет вечным спутником.

– А если любовь сильнее? – вырвалось у Мороза.

– Тогда любовь останется, – Вий улыбнулся криво, и пошёл у него изо рта дым серый. – Переживёт всё, снесет любые преграды. Да мало кто способен на чувство такое сильное.

Повисла тишина, Мороз услышал, что Марья сделала несколько осторожных шагов позади него.

– Хитрить не пытайтесь, – добавил Вий. – Вижу я глубже слов, до самой сердцевины.

– Можем ли мы встать вместе? – голос Марьи прозвучал в чертогах неожиданно громко, Мороз резко оглянулся на неё, всем своим видом, призывая замолчать, но когда это девку-то останавливало? – Или поодиночке? Это наш выбор?

– Ишь, смелая! Вопросы задавать смеет, – Вий покачал головой. – Хоть по одному, хоть вдвоём. Неважно это.

Мороз вернулся к Марье, переплёл пальцы их и заглянул в глаза. Он слишком ясно понимал: если разделятся они сейчас, то так навеки и останутся, не сойдутся больше, не быть им вместе. А значит, нельзя.

– Пришли вместе и уйдём вместе! Или не уйдём вовсе! – он повернулся к Вию. Не было другого выхода.

– Смело, – признал Вий и потёр подбородок. – Раз уж решили, так тому и быть. Станьте ближе.

Подошли они к трону и остановились в десяти шагах. Дальше нельзя было ступить, будто стена пред ними выросла.

Мороз наклонился к Марье и проговорил тихо:

– Когда он поднимет веки, не смотри на него.

– А куда же?

– На меня. А я на тебя буду. Не сказал он, чтобы в глаза его смотрели, так что взглядом упрётся в то, что найдёт, то есть в связь нашу, – говорил он быстро, сбивчиво.

– Думаешь, сработает?

– Думаю, тьма врежется в наш узел. А он крепкий да ладный. Нет ничего у нас сильнее этого.

Вий же руки поднял и коснулся век тяжёлых. Само время замерло вокруг него. Тяжело, долго поднимал он веки и вздыхал, и ругался, и кряхтел. Да не видел того Мороз, обхватил он ладонями лицо девичье, уткнулся взглядом в тёмные глаза. Только туда.

Пришёл удар со всех сторон сразу. Что-то мрачное, неведомое пыталось вдохнуть их, поглотить, впитать в себя.

Картинки менялись и мелькали вокруг. И вот уже не в чертогах Мороз стоит, а в тереме своём ледяном. И Лесограй без снега остался навеки. И Суденицы связь их оборвали. И припал Мороз снова к Алатырю один. И никогда не изменить этого. Видения пытались заслонить лицо Марьи, закрыть от взгляда его, стереть, забыть заставить.

– Смотри на меня, Марьюшка, – прошептал он из последних сил. – Смотри, смотри, милая. Здесь ли ты? Здесь?

– Здесь, – донёсся голос её тихий. – Не оторву взгляда от тебя, даже если провалюсь здесь на месте. Смотрю, смотрю…

Тьма давила, крутила, заманивала и смеялась. Показала его самого: жалкого, цепляющегося за смертную, забывшего про зимы свои лютые. Показала, как Суденицы отказывают, как лишают его стужи.

– Даже если правдою станет это, не по твоей воле, Вий! – Мороз не шевелился, стоял, как вкопанный.

И встала стужа в груди его стеной высокой. И пробудилась связь их незыблемая. Не давали они тьме пробить брешь, не пускали внутрь, не позволяли в пропасть толкнуть.

Тьма старалась, пыхтела, силу наружу хотела вытянуть. Шептала, что бросить он всё сможет, жить человеком с Марьей своей. Шептала, что стужу вернуть может, коль девку оттолкнёт. Клубилось в голове это вихрями быстрыми.

– Нет, – выдохнул Мороз и воскликнул громче: – Не выбираю я! Беру всё! И силу, и её. Если Равновесию не по нраву, пусть само приходит ко мне! Пусть покажет, почему нельзя!

– Я тоже не буду выбирать, – откликнулась Марья. – Всю жизнь говорили мне: муж иль свобода, дом иль дорога, любовь иль сама я. А я всё хочу! Всё! И путь, и зиму снежную, и мороза крепкого, и милого рядом! Убирайся прочь отсюда, зло древнее! Не примут тебя здесь! Не испугаются!

Не привыкла, видать, тьма к спорам, не привыкла, чтобы ей перечили.

Взгляд Вия упёрся в узел между ними, туда, где стужа и сердце переплелись. И… застрял. Выдерни одно, рухнет другое, а там уж и до Равновесия рукой подать. Равновесие даже Вий не решался трогать.

Картинки по одной стали бледнеть да рассыпаться. Тьма держалась, не хотела отступать, да только не могла выдержать той страшной силы, что встала у неё на пути. Силы, с которой не сталкивалась ранее. Любовь. Простая человеческая любовь. Веки Вия тяжело опустились. Воздух в зале вдруг стал таким свежим, каким бывает морозным утром в чистом поле.

Мороз с Марьей ещё пару мгновений стояли, уткнувшись лбами друг в друга, потом он отпустил её щёки, провёл рукой по косе.

Марья моргнула, выдохнула и схватилась за его плечи, чтобы устоять на ногах.

– Живы? – спросила.

– Живы-живы, – оставил лёгкий поцелуй на виске. – Ты как?

– Не знаю. Но праха вокруг себя не вижу, значит… Что это значит, Мороз?

Они повернулись к трону. Вий сидел так же, как они видели его сначала, с опущенными огромными веками.

– Ишь, ты, каковы! А ты, Ледяной, не зря, видать, владыкою названный, раз законы мои обойти сумел, – то ли серьёзно говорил Вий, то ли собирался испепелить их на месте, невозможно было понять.

– Закон-то про твой взгляд, не про наш, – Мороз старался говорить очень спокойно, с холодом в голосе. – Не нарушили мы ничего, не обошли!

– Хитроу-у-умный, – протянул Вий, и от этого на мгновение показался живым. – Ну ладно. Сказал, что оставлю то, что сильнее всего в сердце, вот и оставил. Слово своё тоже держу. Само Равновесие за вас встало. Так тому и быть!

Он провёл рукой в воздухе. За троном тьма разошлась, открывая узкий проход. Оттуда тянуло другим воздухом, уже свежим, чистым. Там, вдалеке, было капище и Суденицы-Хранительницы, которые могли повернуть вспять целый мир.

– Идите! – взревел Вий. – Да помните справедливость мою, помните! Немногим уйти от меня удалось!

– Ты тоже помни, на что любовь способна, – Марья взяла Мороза за руку и переплела их пальцы, а затем вдруг коротко поклонилась силе древней.

– Мы должны не просто выжить, Марьюшка, – проговорил Мороз, когда они уже были у выхода. – Мы должны найти способ остаться вместе.

И думал он о том, что не отдаст её ни тьме, ни людям, ни самому Равновесию. И прогнёт весь белый свет под них двоих, если потребуется.

Воздух снаружи показался сладким. Грудь наполнилась холодом, живым и вкусным. Небо над ними светлело, открывая три луны. Висели они, напоминая, что зима нужна миру. Лес вокруг был уже обычным: стволы живые, корни в землю уходили, шорохи раздавались да посвисты зимних птиц.

Марья огляделась по сторонам, запахнула полы кафтана.

– Мы вышли? – спросила негромко. – Это уже не земли Вия?

– Вышли, – Мороз обнял её за плечи. – Три земли пройдены: Анчутка, Смородина, Вий. Осталось только дойти до капища.

– А сколько ещё идти? – Марья ткнулась носом в его кафтан. – Вон, я вижу впереди, недалеко вроде.

– День. Может, даже чуть больше, – он смотрел вперёд, в глубину Лесограя. – Кажется, что близко оно, да мираж это. В самом сердце Нави стоит. Завтра будем там.

– Завтра. Даже не верится. Не знаю, радоваться иль печалиться.

– Ты боишься? Судениц?

Марья кивнула, не поднимая глаз. И вот как признаться ей, что он тоже боится? Так, как никогда в жизни ничего не боялся. До этого, когда впереди ждали ещё земли да испытания, было время, всё казалось далёким и ненастоящим. А теперь – вот – ещё день, и всё.

– Боюсь, – ответила Марья. – Никогда мою судьбу ещё так не решали. Они разорвут связь? Или что-то другое сделают? Отдадут силу твою обратно? Как думаешь?

Лишь пожал плечами Мороз. Ничего он не думал. Страшно было.

А идти тем часом стало тише. Каждый о своём думал, и неспокойными были мысли те. Знал Мороз, что сказать должен. Знал, да не решался. Потому что… Вдруг она согласится? Тогда что? Но не мог он по-другому.

– Марьюшка, – начал будто бы между прочим, – когда доберёмся до капища… если ты скажешь Суденицам, что хочешь обратно в Явь, я отпущу.

Замедлила она шаг, посмотрела на него в упор.

– Как это – отпустишь?

– По-честному отпущу, – он сжал её ладонь в своей. – Помогу дойти до того селения далёкого, куда ты бежать собиралась. В горы увести могу, в чащобы, где ни один радеградец тебя не сыщет. Не стану держать тебя в Нави, если сама не захочешь. Хоть сердце у меня и расколется, всё равно.

Марья остановилась совсем, дёрнула его за рукав так сильно, что он едва не упал. Была она вся злющая и растерянная, даже волосы дыбом встали.

– Ты правда хочешь, чтобы я ушла?! – ох, и яростным был голос её. Понравился он Морозу. Ну что за девка! Диво дивное! Не сыщешь такой, пожалуй, ни в Яви, ни в Нави. Да нельзя неволить её.

– Хочу, чтобы жила, – ответил он и сам удивился, как просто это оказалось сказать. – Ты человек. Не живут в Нави радеградцы. Я ещё века тут прослужу, а ты… – он сглотнул.

Она молчала, глядя мимо, в еловый мрак.

– Тогда я не хочу человеком быть! Духом стану, если разрешат. Нет мне места в Яви, Мороз. Ни в Радеграде, ни в деревне той далёкой. Там всегда было тесно. Отца надо было слушать, пересуды да плети терпеть, из-под венца бежать. Только здесь начала дышать. Я не смогу вернуться и ждать тебя раз в год зимой. Не нужна мне жизнь такая! Не нужна мне Явь!

– Не говори так, – Мороз отвернулся, чтобы не видела она лица его. – Духом стать – это не забава, это вечная служба. Радостей людских не будет, празднеств ваших не будет, подружек да рынков тоже не будет. Нечисть здесь живёт, Марья. Нечисть, мертвяки, чудища небывалые, о коих ты и не слыхивала.

– Не может здесь не быть ничего хорошего!

– Есть и хорошее. Лесограйцы и добрые есть. Водяной у нас печальный, песни поёт, Яга-хохотушка, Заря и Луна, что день с ночью держат… Да только… непривычное тебе всё это. Не приходят сюда по воле своей.

– Знаешь, что привычно мне было? – она повернула его голову к себе и заставила взглянуть на неё. – Хлеб отцовский с розгами. Дом, в котором меня на семь замков запирали. Жених, которого выбрали за меня! Мама, которая молчала, видя, как мне плохо! Разве это жизнь? Я выбираю тебя и стужу. Хоть духом, хоть нечистью, хоть кем!

Вздохнул, и холодом потянуло.

– Не хочу я делать из тебя духа. Знаю слишком хорошо, на что это похоже. На одиночество похоже, на вечный долг. Зачем тебе такое?

– А без тебя зачем мне жить? – Марья шагнула ближе, уткнулась лбом в его грудь. – Ты вообще понимаешь, что говоришь? Вернуться в Явь, где меня никто не ждёт? Где мне каждый день напоминать будут, что я «позор дому»? Жить и думать, что ты там один свой лёд стережёшь? Я не просто сломаюсь, Мороз. Я тресну похлеще твоей щеки и сердца!

Он обнял её обеими руками, прижал и пронеслись пред ним все его зимы: прошедшие и будущие.

– Глупая, Марьюшка. Не знаешь ты, чего просишь.

– Зато знаю, чего не хочу, – она всхлипнула и ударила его кулаком в грудь. Слабо, по-человечески. – Дурак ты! Как меня угораздило в тебя…

– Что? – внутри у него всё окончательно замёрзло.

– Влюбиться, – выдохнула, и сама будто испугалась сказанного.

Он даже не дал ей отвести взгляд. Наклонился и поймал её губы своими. Целовал жадно, глубоко, всей стужей своей и всей странной холодной теплотой, что появилась с ней. Губы у неё были холодные, свои, родные. И жгли, и влекли, и тянули в новый мир, где нет ни Яви, ни Нави, где есть только двое да три луны над ними.

Сразу ответила Марья. Вцепилась в его кафтан, потянула ближе и повисла на шее. Дыхания их смешались, а стужа внутри вспыхнула с такой силой, что несколько кустов неподалёку разом в лёд превратились. И не было ничего правильнее этого.

Когда оторвались друг от друга, заметил Мороз, что щёки её побелели ещё сильнее.

– Уговорила. Не отпущу, – поцеловал снова. – Ни в Явь, ни в Радеград, ни в какие руки чужие, ни к кому.

– Вот и ладно! – Марья улыбнулась, легонько толкнув его в плечо. – И не надо речей таких больше! Отпу-у-у-стит он! Гляди-ка!

– Теперь ты знаешь, как речи такие останавливать, – схватил её на руки, и закружил, а вокруг заплясали льда осколки.

К вечеру вышли на поляну, ровную, словно блюдце, да только давно уже должна она была лежать под снегом. Всё просило, умоляло дать зиму студёную.

– Последнюю ночь перед капищем здесь проведём, – Мороз завалился прямо на землю.

Костёр они не разводили, огонь больше не был нужен. Стужа стала единственным спутником. Мороз достал из мешка остатки хлеба, вяленое мясо, сушёные фрукты. Дворовой будто точно знал, сколько еды понадобится. Славился он своей хозяйственностью.

Уселась Марья боком к нему, а он – так, чтобы плечом касаться её плеча.

– Скоро Новый год, – Мороз всмотрелся вдаль. – Там, в Яви. В Радеграде сейчас, поди, уже ёлки ставят.

Марья улыбнулась.

– Мама моя суетилась, отец ворчал, а всё равно ел за троих, – она чуть вздохнула. – На столе всякое было, в ночь выходили на звёзды смотреть. Считалось там, что падающая звезда обязательно желание исполнит.

– Звезда? – Мороз рассмеялся. – Это проделки нашей Полуночницы. Любит она играть со звёздами. Только вот желания не исполняет. Ерунда всё это.

– А моё исполнилось, – Марья поджала ноги под себя и положила голову на колени.

– Что же ты загадывала?

– Хотела отыскать мир свой. Вот и нашла.

Провёл Мороз кончиком пальца по её губе, улыбнулся.

– Хорошо всё-таки, что ты желания свои излагать правильно не умеешь. Уверен, ты не это имела в виду, – Мороз продолжал веселиться, за что получил локтем в бок. – А я каждый год смотрю, как детвора ваша на улицу выскакивает, снежки лепит. Я над ними стужу расправляю, снегом засыпаю, слушаю, как смеются. Так и должно быть зимой.

– А в Нави есть Новый год?

– Есть. Не такой, как у вас. Леший Велест лес обходит, русалки в прорубях поют, водяной с Ягой в кое-то веки не ссорятся, туманник молочной дымкой заволакивает. Кощей к каждому наведывается да часть силы своей отдаёт, чтобы год хорошим был. Мы Равновесие благодарим, что ещё один круг прожили. Да и всё.

Она помолчала немного, улеглась к нему на колени.

– В этот раз будет по-другому, – проговорила, глядя на то, как Мороз косы её распутывает. – Как бы там ни решили Суденицы, я хочу встретить Новый год с тобой. Вот так, под открытым небом. Чтобы стужа над нами узоры рисовала, чтобы ветер холодный, снег в лицо. Чтобы зима в полную силу вступила!

Почувствовал Мороз, как внутри что-то окончательно встало на место. Пожалуй, он тоже мир свой нашёл, хотя и не искал никогда.

– Навь слышит такие слова. Навь всё слышит.

Она привычно устроилась у него под рукой, положила ладонь ему на грудь, прикрыла глаза.

– Страшно? – спросил он в темноту.

– Очень. Но мой новый мир не должен от меня отказаться. Иначе всё бессмысленно.

Он поцеловал её в макушку.

– Спи, Марьюшка. Я сотворю тебе мир где угодно.

Готов он был спорить, драться, бороться за то, что успел построить, за то, что подарила ему девица с чёрными косами.

Утро их было бесшумным. Стужа лежала вокруг них тонким слоем инея и корочкой льда.

– Не хочу вставать, – Марья потёрлась носом о его грудь. – Хочу остаться так. Навсегда.

Он усмехнулся, обнял её крепче.

– Эй, я не буду жить с тобой на поляне. У меня, между прочим, владения знатные, дворец почти. Ледяные покои, снежные лестницы, всё как полагается.

Марья звонко рассмеялась, и от этого ему стало легче дышать.

Пришлось им всё же подняться. Марья заплела косу, он невольно провёл пальцами по трещине на щеке. Ещё на месте, влажная.

Дорога казалась лёгкой, будто что-то толкало их вперёд. Деревья становились выше, толще, стволы были широкими и здоровыми. Ветви смыкались над головой, образуя своды. Листвы давно уже не было, только голые ветви тянулись друг к другу, а сквозь них пробивался золотистый свет.

– Хорошее это место, – Мороз оглядывался и вдыхал полной грудью. – Никто здесь зло творить не осмелится.

– Ты видел когда-нибудь Судениц? – Марья шла почти вприпрыжку – так спокойно здесь было.

– Нет. Ни я, ни кто другой из нас. Только Кощей Бессмертный, говорят, видел их и может звать, где захочет. Он Владыка всего Лесограя нашего. Тысячу лет стережёт Равновесие.

– Может, проще было бы к нему обратиться? – робко предложила она. – Попросить помочь.

Мороз фыркнул.

– Кощей не злодей, конечно. Равновесию и нам всем служит верой и правдой. Только вот шкуру бы с нас обоих спустил для начала. Не любит он беспорядок. Да и Судениц зовёт тот, кому надобно это. Без посредников. Иначе не услышат.

Лес расступился внезапно. Увидели они поляну, окружённую древними дубами. В центре возвышался камень, высокий, белый, срезанный сверху. Поверхность его была покрыта знаками, витиеватыми символами и странного вида литерами. Похоже было на Алатырь, вот только сила ощущалась другая, более могучая, сносящая всё на пути своём.

Мороз остановился на краю поляны. Стужа внутри на миг отступила.

– Капище, – проговорил он. – Дальше дороги нет. Пришли.

Они приблизились к камню. Марья положила ладонь на его бок. Туман, светлый, приятный, стал затягивать сперва стволы деревьев, затем и на поляну перетёк, устремился к самому камню. Не пугал он, а завораживал.

Из тумана того выступили тени бестелесные.

Не было лиц у них – только блики, мерцающие марева, вытянутые, лёгкие, будто развевающиеся на ветру белые покрывала. Очертаний нельзя разобрать, лишь движение да шорохи. Голоса их раздались сразу со всех сторон, эхом, и не понять было, кто говорит из них.

Суденицы-Хранительницы. Те, что судьбы плетут да расплетают. Те, что бессмертие даровать могут и жизнь отобрать. Те, что ни любви не знают, ни жалости. Равновесие они держат. А пока существует Равновесие, существует и бытие.

– Знаем, зачем пришли, – шепнуло всё вокруг. – Видим трещину во льдах, видим узел стужи.

Мороз выдохнул, сделал шаг вперёд, по привычке прикрыв Марью, но сейчас не требовалось это.

– Правда ваша! Я – Мороз, – громко произнёс он. – Владыка зимы в Нави и Яви. Сила во мне была огромная, что снегами заметала, метелями студила, холодами накрывала. Да на Алатыре раскололась по случайности нелепой, в девицу смертную вошла. Теперь мы связаны, и не может сила расколотая зиму призвать. Томится мир без неё, страдает. Пришли мы к вам из земель далёких просить Равновесия!

Туман завихрился вокруг, поднялся к самому небу.

– Видим, – ответили голоса. – Не из любви вы пришли, не за себя просить мелочно, а из чувства долга. Ценно это.

Не были они ни добрыми, ни злыми. Было в них отчуждение и отстранённость от всего человеческого. Не ведали Суденицы, что такое «люба», «больно», «страшно». Они знали только, где рвётся нить судьбы, где в узел завязывается, где путается.

– Вы же плетёте круги, – продолжил Мороз. – Зима – это часть круга. Без неё Явь гнить начнёт, а Навь рванётся к живым. Отдайте силу, закройте трещину во мне, – прикоснулся к щеке. – И я верну зиму, и год новый настанет, как положено ему.

Туман стал сереть и сгущаться. Нельзя было глаз от него оторвать.

– Поздно говорить «отдайте», – прозвучало. – Сила уже поделена. Половина в тебе, половина в смертной. Узел завязан, тремя землями испытан да закреплён. В страхе, на реке, во тьме. Три, три, три… Заветное то число. Замкнулся круг, завершило время оборот.

Марья шагнула ближе, встала рядом с Морозом, взяла его под локоть и посмотрела на прозрачные фигуры Хранительниц.

– Мы сами пришли, – она говорила громко, но Мороз чувствовал, как дрожит она всем телом. – Раз сила расколота, и нет пути обратного, позвольте мне помочь ему зимы вернуть, позвольте силою управлять, как он! Позвольте остаться. Во имя Равновесия!

Мороз мельком подумал, что именно так должна вести себя зимы владычица. Стоять с ним рука об руку, с высоко поднятой головой и говорить о том, что важно для мира этого.

– Новый круг, новый круг, – шептали голоса. – Старый год гаснет, новый ещё не начался. В Яви готовятся к ночи. В Нави истончились границы. Время выбора. Время выбора!

Почувствовал Мороз, как трещина на щеке заныла, заболела так сильно, что пришлось глаза закрыть да зубы стиснуть, чтобы не закричать.

– Какой выбор?

– Первый, – откликнулись Суденицы. – Девица возвращается в Явь. Память о Нави исчезает. Сила вся уходит к тебе. Узел рвётся навеки-вечные. Ты остаёшься и помнить всё будешь. В мир зима придёт. Круг уцелеет.

От этих слов внутри стало так пусто и холодно, что хотелось выть.

– Второй, – продолжили голоса. – Девица остаётся в Нави. Сила делится поровну. Узел распутается, но связь ваша пропадёт. Не будете вы связаны боле. И станете вы вдвоём ни духами, ни людьми, поделите сущности свои поровну. Старость не придёт к вам. А весною далёкою, когда Навь и Явь уж другими будут, когда круги сменятся много раз, растаете вместе, водой обернётесь. До той поры служить зиме будете вдвоём.

– Связь разорвёте? – Мороз морщился от невероятной боли. – Насовсем?

– Узел этот мешает Равновесию, – отозвались они. – Любовь узлов да хитросплетений не терпит. Не наше дело её трогать. Захотите, сможете и без чар вместе века прожить. А нет, то ваша слабость будет.

Мороз посмотрел на Марью. Ему не нужно было её чувствовать, чтобы понять, как она сейчас дышит, о чём думает. Он и так знал. Встретилась она взглядом с ним и кивнула.

– Всё очевидно, Снежный, что тут выбирать-то? – Марья подняла подбородок. – Благодарствуем! – теперь она обращалась уже к туману. – Я из Яви пришла. Там ни дому, ни радости. Полюбилась мне стужа и Навь чудесная! Позвольте остаться! Ради Равновесия, ради зимы, ради него! Не нужна нам связь, чтобы вместе быть!

Смотрел на неё Мороз и думал о том, что эта самая безрассудная просьба, которую он слышал за все века свои. И самая восхитительная.

– Я согласен! Со стужей напополам, с зимами общими, веками длинными. Делайте уж, что положено! Пора снега напустить!

Туман вокруг них плотнее стал, рукою можно было его потрогать.

– Встаньте на камень, – прозвучал шёпот.

Они поднялись на белую плиту, взялись за руки. Стужа внутри отозвалась, поднялась, встрепенулась, мощь набрала невиданную. Суденицы закружились вокруг, и их шёпот стал похож на нескончаемую ленту, которая тянется без конца и края.

– Старое отпустить. Новое принять. Круг замкнуть. Круг замкнуть! Замкнуть…

Трещина на щеке у Мороза вдруг зажглась голубоватым светом, и боль растворилась. Он почувствовал, как лёд на лице снова стал гладким, как прежде, ещё до Алатыря. Но вместе с этим что-то внутри надорвалось. Ушла та ниточка, которая тянулась от него к Марье и назад. Вдохнул он и не услышал её стужу в себе. Только свою.

Он нащупал её ладонь в непроглядном мареве, проверяя, здесь ли она.

Марья закачалась, но не отпустила его руку. По волосам её пробежал белый отблеск, и несколько прядей стали снегом: светлыми, почти прозрачными, прямо как у Мороза. Ресницы покрылись инеем плотным. На коже проступила тонкая корка льда, и только глаза живыми остались. Закружилось вокруг всё, завихрилось, заволокло. А когда разглядел Мороз её, так и ахнул: одежда Марьи совсем другой стала: вместо рубахи, кафтана и штанов мужицких на ней оказалось белоснежное тёплое платье, тяжёлое, с искристыми серебряными узорами причудливых форм, и высокие белые сапоги. Не встречал Мороз красоты такой. Не видал ничего прекраснее. Ни золото Зари, ни тьма Луны не могли затмить сияния Марьи его, девицы, однажды неловко упавшей ему в объятия и разделившей с ним весь мир.

– Стужа, – прошептал он почти благоговейно. – Теперь ты Стужа!

В ответ содрогнулась Навь, задрожало небо, пошатнулась земля.

– Выбор сделан, – произнесли Суденицы. – Сила пополам, узел расплетён. Девица не смертная отныне, но и не дух. Ты больше не один, но и не целый без неё. Будете зиме служить вдвоём. Живите да не забывайте милосердие наше. Не всем мы готовы дать его! Спешите же к Алатырю! Спешите!

Шёпот стал отдаляться, туман начал редеть, расползаясь по краям поляны. Голоса, ещё мгновение назад заполнявшие всё, стихли. Одна из теней скользнула совсем близко к Морозу, тронула невидимой рукой его щёку. Там, где была трещина, появилась тонкая светлая полоса, как напоминание о случившемся.

И вот уже никого вокруг. Только лес да поляна с камнем, на котором стояли двое, держась за руки.

Мороз любовался. Не мог иначе. Видел белые пряди в её чёрных волосах, иней на ресницах, кожу ледяную. Была она раньше на заглядение, а теперь и вовсе чарующей стала. Стужа великая. Его Стужа.

– Ты… неописуема, – сам он голос свой не узнавал.

– Я будто в себя вернулась. Понимаешь? Будто рождена была для этого, да только не могла раньше получить то, что уже принадлежит мне. Всё правильно. Слышишь? – глубоко вдохнула. – Пахнет зимой.

Он втянул воздух. В нём был иней, ожидание и преддверие того самого Нового года, о котором они говорили ночью.

– Не чувствую тебя внутри, – Мороз положил руки на стан её и притянул ближе. – Ни страха твоего, ни боли, ни смеха.

– Значит, придётся учиться жить по-человечески, – Марья аккуратно обняла его за плечи, и хрустнул у неё под ногами лёд, что из-под белых сапожек летел. – Спрашивать будем словами, слушать ушами, спорить вслух. Получится ли у тебя?

– Ты научишь, – рассмеялся Мороз. – Но не время сейчас. Пора. – Мороз поцеловал её ледяные губы. – Ну что, моя Стужа, идём зиму устраивать?

Глава 5.

Мороз спустился с камня первым, помог Марье. Да, Стужей она теперь была великой, но всё равно ведь девицей.

– Не устала? – спросил он и удивился тому, что не знает ответа, ведь ощущал раньше не хуже её самой.

– Нет, – Марья улыбнулась, поправила белое платье. – Вот видишь, теперь ты прямо как человек спрашиваешь.

– Люди устали бы уже, – буркнул Мороз, оглядывая Лесограй.

Силы в нём было столько, что хоть метель сейчас поднимать, хоть все три луны снегом заслонять. И чувствовал он вторую стужу рядом – сильную да надёжную.

Шагнул Мороз вперёд и понял, что выходят они в привычный Лесограй. Стволы высокие, ветви голые, мох местами. И всё равно что-то изменилось, стало правильнее.

– Сколько у нас времени? – Марья уже шагала прочь от поляны.

Он прищурился, пытаясь поймать ощущение. Нет времени. Его просто нет! В Яви день-деньской, в Радеграде на рынках продают последние пряники, ставни закрывают, на кухнях тесто месится, пироги в печь отправляют. Дети в окно смотрят, ждут снега. А его нет. К Алатырю надо немедля!

– Меньше дня до полуночи, – выдохнул Мороз. – Новый год без зимы начаться не должен. Не простит нам Равновесие такого.

– Значит, надо успеть, – Марья ускорила шаг. – Я не хочу, чтобы моя первая зима провальной вышла. Бежим! Скорее же!

Он усмехнулся. Вот и не девица уже, а целая владычица, а всё такая же Марьюшка.

Приходилось и вправду бежать обратно. Хорошо, что спать больше не требовалось ни ей, ни ему. Впереди редела кромка деревьев – снова начинались земли Вия. Ещё день назад страх они наводили, а теперь хотелось лишь поскорее проскочить их, не задерживаясь. Туман тамошний больше не лез в голову, только тянулся за ними, шлейфом стлался по пятам, робко трогал края их одежд. Своё Вий уже взял. Лишь на скале неподалёку вспыхнули и погасли вырезанные каменные глаза с коротким тяжёлым взглядом, от которого по спине холод пробежал даже у Мороза.

Бежать они теперь могли невероятно быстро и долго, не зная усталости. Так что скоро предстала пред ними река Смородина. Вокруг по-прежнему воняло гарью, вода была чёрной и горячей, бурлила потоками быстрыми.

– Смотри, – Марья ткнула Мороза локтем. – Овинник.

Он стоял на дальнем берегу, уперев руки в боки, косматый, осыпанный золой. Паромщик смотрел на них, но не делал ни шагу в их сторону. Видать, неинтересны они ему были теперь, когда в силу полную вошли.

– Теперь уж сможем сами переправиться, – пробормотал Мороз, делая шаг к кромке воды. – Зима мы, или кто?

Он опустил стужу вниз, к самой вязкой, чёрной воде. Раньше каждую снежинку вытягивать приходилось, а теперь лёд сам из-под сапог его рвался. Протянулся мост узкий белой дорожкой от берега до берега.

Мороз сделал первый шаг, чувствуя, как Марья хватается за его руку. Лёд оказался крепким, никакая река огненная не могла растопить его.

– Ну всё, – Марья взмахнула свободной рукой. – Теперь уж точно не утону. Да?

– Я у тебя есть теперь, – фыркнул он. – Разве позволю утопнуть?

Овинник проводил их взглядом, развернулся и пошёл прочь к своему парому.

На другом берегу земля уже не чадила. Чёрная, выжженная, она остывала на глазах. Там, где раньше угольные кости валялись, теперь только камень да пепел. Снег здесь будет красиво смотреться, остудит да влагой напитает.

За перелеском показался двор. На пороге сидел Дворовой да лапти поправлял. Махнул он им рукой, не вставая.

– Ну что, – крикнул он, – стужу свою нашли? А то у меня уже закрома забиты, сено сухое, скотина сыта, всё заготовлено. Осталось только, чтобы ты снегом прикрыл, да морозец накинул!

– Нашли, – ответил Мороз, не останавливаясь. – Скоро зима и до твоего дома доберётся! Потерпи маленько!

– Спешите! – почти не услышали это Мороз с Марьей, потому что уже скрылись за деревьями.

Бежали дальше. Бежали так, что дыхание ледяное сбивалось. Бежали быстрее, чем птицы по воздуху летали. Не было у них ни мгновения на передышку. В нос ударил запах тухлой сырости, завоняло землёй перегнившей, болотом, трясиной. А там и знакомое препротивное шмыганье послышалось. Анчутки.

– Во-о-от и мои гости пож-а-а-ловали, – протянул тягучий голос снизу. – Целые, стало быть!

Сам Анчутка высунулся из своей ямы только наполовину. Ослепительно уродливый, в репьях и тине, он в этот раз не торопился к ним приближаться. Только глаза мелкие масляные сверкнули, да рот разъехался в широчайшей ухмылке.

– У-ля-ля, у-ля-ля, – запел он. – Вы ко мне наведывайтесь почаще! Воспоминание девкино вкусно было. Объедение!

– Закройся, поганец! – Мороз шаг к нему сделал. – Теперь-то могу тебя в ледышку смердящую обратить!

Захлопнул рот негодник да полез обратно в яму свою грязную. Чуял он силу великую, и дорога ему была его душонка мелкая.

Мороз чувствовал, как время уходит, как приближается невидимая черта. До Алатыря ещё долгий путь, а уже начало смеркаться. Новый год на пятки наступал.

– Не успеваем, – заключил он, перепрыгивая через куст. – Ни шагом, ни бегом в нужный час на месте не будем. Если опоздаем, год начнётся без зимы. Равновесие лопнет, и тогда Суденицы нас под тем же камнем и закопают.

– Надо бежать, Мороз. Надо! Навь нас не зря сюда довела.

Он схватил её на бегу за руку и рванул на себя, ускоряясь. Навь слышит. Навь всё слышит и понимает. А в Лесограе, если что надо, если по правде просишь, редко отказывают.

А сам Лесограй меж тем совсем перестал пугать видом своим. Деревья тянулись по обе стороны стройными рядами, белки с лисами сновали туда-сюда, синицы с ветки на ветку перелетали. Если не знать, что мир на грани находится, то и не скажешь ничего плохого. Тишь да гладь.

Не сразу Мороз ощутил присутствие. Что-то могущественное, спокойное и очень строгое. Само дыхание здесь замирало от благоговения, почти как на капище.

Он замедлил шаг.

– Чувствуешь? – спросил Марьюшку.

– Чувствую, – она огляделась. – Здесь всё какое-то слишком… правильное.

– Так и есть. Это Владыка нашего Лесограя. Тысячу лет тут службу несёт. И нам с ним тоже веками мириться придётся.

Стужа впереди сгустилась. Между деревьями появилось чёрное плотное пятно, в котором сразу зажглись две красные точки. И шагнула из тени лошадь.

Конь был вороной. Ни единого пятнышка, ни одного отблеска. Стоял он неподвижно, ноги его будто в землю вросли. Даже пар из ноздрей не шёл, не стучал конь копытами. Только глаза горели красным зловещим светом.

На коне том сидел человек. Не был похож он на духов иль мертвяков, но взгляд его, как по волшебству, и притягивал и отталкивал одновременно.

Лицо у всадника было слишком гладким, слишком идеальным. Ни складок, ни морщинок, светлое, словно выточенное из белого мрамора. Видно было, что любовь и сострадание чужды ему. Мертвенно-бледный и в то же время живой, потому что в бездонных глазах горела сама ночь. Чистая, глубокая звёздная ночь.

Чёрные гладкие волосы убраны в низкий хвост. На тёмной рубахе были вышиты узоры. Штаны, такие же тёмные, заправлены в высокие сапоги. Сверху тяжёлый плащ, застёгнутый на пряжку в виде вороньей головы.

Кощей Бессмертный.

Выглядел он так, будто всегда стоял здесь, да только теперь решил показаться.

– Ну и натворил же ты дел, Мороз, – голос его негромким был, но прокатился по Лесограю, отозвался в каждом корне, в каждой ветке, в каждом болоте и прудике. – Так-так… значит, ты поломал зиму у Алатыря, отдал свою силу какой-то смертной и ещё к Суденицам сунулся без спросу? Думаешь, не знаю я, что в краях моих творится?! Ведал я всё с первого мгновения, подождать решил, не вмешиваться. Подумал, что справишься.

Мороз поднял голову, встретился с этим чёрным взглядом. Не отвёл.

– Я и справился, Владыка. Моя вина всё это. Не её, не Марьи. Только моя. Силу я должен был сам свою удержать, не позволить ей тело покинуть. Сам решил всё на место вернуть, думал, не нужна мне помощь твоя, не хотел тревожить. Суди меня, коль хочешь, а её оставь.

– Ду-у-мал, – передразнил Кощей. – Я чую трещины за много вёрст. А тут под самым носом Мороз исчезает, зима не приходит, нечисть шепчется да мается. Запомни, я Владыка сущего всего в Нави, весь Лесограй – царство моё и служение. Нет здесь ничего, что не должно тревожить меня!

Глаза его сверкнули ярче, и Мороз склонил голову.

– Если бы не справился, – продолжил Кощей, – Равновесие пришлось бы мне самому поднимать. Со всех сторон. В Яви, в Нави, в каждой трещине льда. Понимаешь, что это значит?

Мороз молчал. Понимал. Понимал, что тогда бы им с Марьей конец пришёл. Да всё равно не жалел ни о чём.

Кощей перевёл взгляд на Марью. Очень долго смотрел, внимательно.

– Теперь ты у нас, значит, – сказал наконец. – Из Яви, радеградка. Стужа наша новая. Понимаешь, что натворила? Понимаешь, сколько веков отныне будешь служить Нави? Что нет тебе пути назад?

Марья шагнула вперёд из-за спины Мороза. Храбрая. Не спряталась, глаза не опустила.

– Понимаю, – ответила. – Это был правильный выбор.

– Что ж, – усмехнулся Кощей. – Поглядим-посмотрим, что ты сделать для всех нас сможешь, чем Навь удивишь. Занятная ты, Стужа. К нам разве что мертвянки приходят отчаявшиеся. А ты, вон, сама притащилась.

Он снова посмотрел на Мороза, на тонкую полоску на его щеке, оставшуюся вместо трещины.

– Раз уж сотворили такое, – он громко цокнул, – будьте добры завершить начатое. Только вот… не успеете вы уже пешком до Алатыря.

Он легко тронул поводья. Вороной конь дернул ухом, ожил. В глазах его вспыхнул жар, под копытами закружился мелкий иней.

– Возьмёте коня моего. Знает дорогу к Алатырю, быстро донесёт, а после к чертогам моим сам вернётся.

Мороз открыл было рот, чтобы поблагодарить.

– Не из милости даю, – резко оборвал его Кощей. – Ради Равновесия. Захоти я добра вам, давно бы вас по разным сторонам Лесограя растащил, чтобы ни одной трещинки больше. Так что не надо речей твоих. Сядете, доедете, зиму вернёте. Если даже с моим конём опоздаете, век-другой будете отрабатывать по обе стороны границы. Без отдыха.

Мороз шагнул к коню, чувствуя исходящую от него мощь. Непростым зверь был, раз самого Владыку на спине своей удостоился возить. Поднял Мороз стремя, помог Марье забраться в седло, сел позади, обхватил её, взял поводья.

– Держись, – прошептал ей прямо в ухо. – Уверен, сейчас и впрямь очень быстро будет.

Кощей смотрел на них так, что понятно Морозу стало: ослушаться нельзя и долг свой не исполнить тоже.

– Ступайте же! – голос Кощея снова прогремел над всем Лесограем.

Вороной конь сделал первый рывок. Не скакал он, а бил копытами прямо по воздуху, летел над землёю. Корни, камни, старые пни – всё осталось внизу.

Ветер бил в лицо и трепал волосы. Прижалась Марья к Морозу спиной, а он сильнее обнял её, чувствуя, как под ладонями искрится новая настоящая Стужа.

– С Кощеем надобно ладить, – крикнул он, пытаясь стать громче ветра. – Главный он тут, в Лесограе. Без него ни один круг не сходится!

– Он дивный какой-то, – откликнулась Марья. – Вроде и не злой, а холоднее тебя самого.

– Не злой. Просто одинокий уже тысячу лет. И до скончания времён таким останется. Нерадостная жизнь его, если это вообще жизнью назвать можно.

Она помолчала, глядя вперёд, туда, где между ветвями брезжил свет.

– Может, и он одиночество своё расколоть сумеет. Раз уж у льда трещина нашлась, может, и у него где-то найдётся.

Конь нёс их дальше, лес стирался в одну полоску, время заканчивалось. Чувствовал Мороз, как Лесограй сам дорогу прокладывает: корни уходят вглубь, ветви поднимаются выше, тропы стекаются в одну прямую.

Время же тянулось и ускользало сразу. Мороз слышал, как где-то на границе миров уже круги готовятся смениться. Один год уходил, другой стоял у порога да знака ждал.

– Успеем? – спросила Марья, прижимаясь спиной к его груди.

– Успеем. Такой холод поднимем, что самому Кощею в чертогах зябко станет.

Мороз глядел вперёд. Ещё совсем недавно он один был со стужею своею, один отвечал за зимы, за лёд, за хрустящую корку на лужах. Сам выбирал, где снег положить, а где землю голой оставить. А теперь – вот. Не только любить свою Марьюшку, но и службу делить надобно. В Нави, в Яви, в каждом вздохе холодном. И не тяготило его это, как ни странно.

– Ну что, Стужа, – наклонился он к её уху. – Готова веками со мной мёрзнуть?

– Эй, я сама теперь кого хочешь заморожу!

Лес впереди поредел. Между стволами вспыхнул серебряный свет. Конь сам сбавил ход, встал на твёрдую землю.

Поляна у Алатыря не изменилась. Совсем. Даже букет Марьи, что в первую их встречу льдом стал, валялся, разбитый, неподалёку, не растаял. Зачарованное то место. Дивное чувство охватило Мороза: не верилось, что столько всего произошло с тех пор. Только без настоящей зимы вокруг по-прежнему было пусто. Алатырь затаился в ожидании.

Вороной фыркнул, мотнул чёрной гривой, сделал круг по краю поляны и шагнул обратно в лесную тень. Мороз проводил его взглядом, ясно было, что конь найдёт дорогу к своему Владыке без проводников.

– Есть время ещё? – Марья вскинула голову к небу.

Оно было тёмно-серым, три луны висели высоко. Мороз выдохнул, вслушиваясь. Круги ещё не сменились. Где-то в Яви хозяйки в последний раз заглядывали в печи, доставали пироги, дети тёрли глаза, боясь уснуть до наступления Нового года. В Лесограе духи, притихнув, ждали знака.

– Есть у нас одно мгновение. Давай же, Марьюшка!

Он взял её за руку и торопливо повёл к камню. Алатырь откликнулся сразу, холод и свет пробежали по высеченным символам. Тонкая полоска на щеке Мороза тоже засветилась, как память о былом.

– Вернём зиму домой, Мороз!

Они остановились у подножия камня. Встали рядом, плечом к плечу, намертво пальцы переплели. Мороз поднял свободную ладонь, коснулся шершавой поверхности. Стужа отозвалась в ответ – сначала тихо, а потом всё сильнее, шире. Холод во владыке ледяном поднялся, встретился с холодом в Марье, соединился, не разбираясь, где чей.

– Слушай же, Алатырь, слушай, вся Навь, вся Явь, вся Ладория! – воскликнул Мороз. – Зима к тебе возвращается! С метелями да льдами, с вьюгами, снегопадом! Встречайте же! Встречайте же! Потчуйте! Радуйтесь! Да помните хранителей её! Мороза да Стужу! В наших руках сила теперь! И будет так впредь!

Марья подняла руку перед собой, закрыла глаза, глубоко вдохнула и стала вдруг вещать таким гласом властным, что сама природа ей поклонилась.

– Всем своё достанется! Людям – радость, духам – служба да покровительство, миру – тишина и воздух свежий, холодный!

Камень дрогнул под ладонями их. Всё вокруг плотнее стало, тяжелее. В полумраке над поляной закружились первые снежинки. Одна, другая, третья.

– Держись за меня, – прошептал Мороз. – Не отпускай.

Под ногами стало так холодно, что земля сама подняла их. Они оторвались от поверхности и зависли в воздухе. Алатырь гудел под ними, набирая силу и мощь невиданную доселе.

Мороз вдохнул и отпустил стужу из себя. Марья плечи расправила, вырвалась из неё сила, мягкая, тихая, но такая, что могла укротить самого ледяного владыку. Два вихря соединились в один.

От камня во все стороны разошёлся невидимый круг. Сначала был он похож на рябь водную, но с каждым мгновением нарастал. Ветер сорвался с места, завертелся вокруг них. Две луны исчезли с неба, осталась одна, как положено. Снежинок уже стало столько, что небо исчезло. Поляна пропала, лес пропал, остались только они двое да белый хоровод.

Чуял Мороз, что над Радеградом тоже посыпался снег. Крыши быстро шапками обрастали, улицы белели. Дети высовывали носы из дверей, а потом уже и сами выскакивали, смехом заполняя дворы.

Зима пришла в мир! Зима!

Где-то в Нави Дворовой широко улыбнулся и вышел навстречу метели. Овинник у Смородины презрительно фыркнул, но тоже шапку снеговую нахлобучил – давно его паром просил мягкого белого покрывала. Анчутка завыл из ямы, ругаясь, что чистое ему на болото сыплют, но всё равно радостно всплеснул руками. Вий в своих мёртвых землях опустил веки, принимая положенный холод. Ворон Вещий закаркал радостно вдалеке. Кощей обернулся к лесу, кивнул, да так и остался в тени.

И в каждом порыве, в каждом лёгком ударе морозца было что-то знакомое. И старое, что от Мороза шло: льдистое, мощное, и новое, её, Марьино: светлое и ясное.

А в самом центре вихря меж тем стало совсем тихо. Снег всё ещё кружился, но до них уже не долетал. Лёгкий круг замкнулся, оставив их внутри.

Мороз да Марья зависли в воздухе лицом к лицу, всё так же держась за руки. Волосы её разметало, глаза сияли. Видел он в них и Навь, и Явь, и тот самый момент, когда сбила его с ног, оцарапала лицо, навсегда в сердце влетела.

Невеста в платье белом.

И вот теперь она снова в белом. Только другой наряд это. Уже никто не осмелится перечить ей, никто не посмеет волю ломать.

Не будет она чужою невестой. Только его. Только так. На много-много веков вперёд.

– Ну что, Снежный, – улыбнулась Марья. – Получилось?

– Получилось, Стужа моя! Слышишь? Равновесие в мире закрепилось. Быть Новому году!

Он притянул её ближе. Был поцелуй их не нежным и тёплым, а ледяным. Губы холодные искали друг друга, впивались, не спрашивая, забирая. Не только радость искрила меж ними, но и общий долг, общая сила, все зимы, что впереди ждали. И руки на стане, и пальцы в волосах, и объятия крепкие – всё кричало о том, что правильно это. Что навсегда.

Метель постепенно стихала. Снег падал всё тише. Воздух стал прозрачным, лёгким. Их опустило обратно на землю. Под сапогами хрустел свежий, нетронутый снежный наст. Поляна Алатыря преобразилась: камень стоял в самом центре белого круга, деревья надели свои зимние одеяния: пушистые шапки и шубки белоснежные.

– Вот и Новый год, – Мороз посмотрел в небо. – Управились!

– Это потому, что правда всегда моя, – Марья ткнула его в плечо.

Он рассмеялся, обнял её, укрыл руками так, будто могла она ещё замёрзнуть.

А снег всё падал-падал-падал. И не было этому конца-края.

С зимы той многое переменилось, а многое как было осталось. В Яви никто никогда не боялся больше, что может Мороз со Стужей не прийти: стоило только часу заветному приблизиться, как улицы белели, а по утрам окна покрывались узорами замысловатыми. В Нави духи встречали холод с благоговением да радостью великой.

Нельзя было зиму сломать и Равновесие этим пошатнуть – всё своим чередом шло. Каждый год у Алатыря неизменно рядом вставали двое – Мороз и Стужа, что теперь женою его звалась.

Любовь у них была холодная, да такая обжигающая, что никакой огонь сравниться с нею не мог.

И по сей день ходят средь люда честного байки, будто если в новогоднюю ночь выйти к лесу, поднять голову и долго-долго всматриваться в темноту, можно увидать над дальними деревьями белый вихрь. И в самом его сердце две фигуры снежные, что за руки держатся и смеются.

Мороз да Марья.

Небылицы это, право слово! И всё же… вдруг там истины крупица есть?

КОНЕЦ.