Морово дерево

Глава 1. Похороны

Солнышко белое траурным платом голову покрыло да залилось слезами горькими. То не ветер с моря тучи принес, то не грудень права свои на небесный престол заявил, то природа-мать плакала по князю Предславу Грозному да воинам его, что в сражении с северянами пали. Рыдали родственники их да друзья, прибывшие на погребение, а стенания люда простого приносили со всех краев Ярского княжества крикливые чайки.

Жители Ладоги – приграничной заставы, где произошла битва кровавая, – целую неделю трудились над похоронами этими. Сначала расчистили поле да берег от тел. Затем отделили чужих от своих: первых обобрали, сложили вместе да предали огню, вторых омыли, обрядили для последнего пути в мир загробный да спрятали в ледяных погребах – одной мертвецкой было для того недостаточно. Тем временем дружинники сооружали курган. Место было выбрано красивое – холм у изгиба Великой реки со множеством валунов, какие можно было использовать в строительстве. А то с камнями-то и деревьями туго приходилось в округе: ее нарочно расчистили для заставы, чтобы враг нигде укрытия не нашел себе. Только холм этот не тронули. Старожилы шептались боязливо, что прежде находилось там капище племени, жившего в округе ладожской задолго до людей. И хотя давно утрачены были имена богов древних, злить их никто не хотел. Нынче же выбора не было: жены князя настаивали на достойном погребении и, несмотря на увещевания бояр, отказывались забирать тело почившего супруга в Новгород.

«Не раз говорил нам Предслав, что ежели доведется ему в бою пасть, то и захоронить его надобно на поле битвы последней, чтобы не потеряли его проводники в мир посмертный, но возвели со всеми почестями воинскими в чертоги Прана», – упрямо повторяла любимая жена княжеская Хельга, и остальные шесть вдов его согласно кивали.

Повинуясь последней воле князя, прежде чем копать под холмом заповедным, попросили Братство Дара провести там очищающий обряд. Жрецы, облаченные в черные одежды с вышитым на рубахах белым солнцем, вознесли молитвы защитнику рода человеческого да трижды обнесли светоч с намоленным огнем вокруг холма. И с благословения их дело споро пошло. Пока одни раскапывали холм да дробили камни для насыпи, другие разбирали брошенные неприятелем драккары, чтобы пустить их на обустройство погребальных ям. А потому как мертвых было слишком много, решено было гроб изготовить только для князя, остальных же сложить рядами на многоярусных полатях, уходящих под землю.

И вот, спустя несколько дней, подготовка была закончена, и можно было приступать к погребению. Вместе с телами воинов снесли в курган и дорогие им вещи, и скромные богатства заставы, и брагу с яствами – все, что может потребоваться им в пути в божественные чертоги. Хоронили защитников земли ярской головой на заход, в кольчугах да шлемах, с щитами у ног да мечами и копьями по правую сторону. Последним снесли в могилу князя. Выглядел он столь безмятежно, словно спал сном глубоким. Каждая из семи жен его отрезала косу свою да бросила в гроб, как того требовал обычай. Любимая супруга Предслава Хельга, горевавшая больше всех, вдобавок к тому сняла с себя все украшения и положила их на грудь почившему возлюбленному. Долго прощание с князем длилось. Не только приехавшие из Новгорода близкие и подданные его слезы проливали, но и жители заставы, которые видели в нем величайшего защитника земли их и никак не могли поверить в столь неожиданную кончину его.

Когда курган наконец запечатали, а скорбящие поворотили к заставе для поминального застолья, сказал соратникам своим молодой ладожский воевода:

– Добрая работа, братцы. Идите-ка омойтесь да отогрейтесь. Бани уж затоплены, ужин в печах поспевает…

– А ты как же, Микула? – окликнул его светловолосый карьял. Его длинная черная свитка с вышитым на спине солнцем промокла насквозь под ледяной изморосью, и он дрожал от холода.

– Иди, Вайн, – отмахнулся тот, – я сразу за тобой.

Товарищ его кивнул да потрусил вместе с остальными к заставе. А Микула все стоял и стоял над курганом, кручинясь. Ветер, пропитанный запахами соли да железа, пронизывал до костей. Борода русая, волосы густые, серая свита, штаны и сапоги – все было в грязи да воде, а только будто бы не замечал он того. Грудь могучая втянула воздух влажный, и горестный стон вырвался наружу:

– О-хо-хо… тяжко-то как…

Слезы, мешаясь с каплями дождя осеннего, потекли из глаз темно-зеленых. До слуха доносился плеск речных волн, и казалось, что ничего, кроме воды, в мире нет, и тонет в ней Микула, и затягивает его тоска, точно омут.

– На кого же ты нас, княже, покинул? – сокрушался он. – Зачем в бой бросился вперед меня? Что я теперь брату скажу твоему, верховному князю Светозару Яриславовичу? Спустит он с меня три шкуры за то, что недоглядел за тобой, и прав будет – так мне и надо!

Микула закрыл большой ладонью лицо, и широкие плечи его затряслись в рыдании беззвучном. Тошно ему было на земле стоять – на той земле, что напиталась кровью и соратников его, и господина его.

Сам себя не узнавал воевода. Сильнее его никого на заставе не было: не боялся он ни с воинами вражескими в бою сойтись, ни с нелюдьми сразиться. Но нынче чувствовал он себя слабее ребенка и не мог понять почему. Ведь совсем недавно еще для него не существовало ничего, кроме славы воинской, к которой всем сердцем стремился он. Ни гибель товарищей, ни тяготы службы непростой не омрачали беззаботной мечты его о том, как будут сказители слагать песни о силе его. Вечерами, когда тело изнывало от тяжелой работы да ратной подготовки, представлял Микула славное будущее свое и засыпал крепким здоровым сном. Когда незадолго до вторжения северян оставил его за старшего воевода ладожский Давен, вынужденный в Новгород по делам отбыть, был он тому рад несказанно. Впервые верховодить целой заставой поставили юношу безродного, который заслужил место это одной лишь силой своей – это ли не знак богов, что ждет его судьба великая?

Однако теперь, стоя у могильника, сколько бы ни пытался воззвать Микула к образу будущего, виделась ему только тьма. Смерть князя Предслава Яриславовича, владыки земель североярских, разбила, как глиняную чашу, мечту его о славе. Теперь будут помнить Микулу как того, кому сил не хватило, чтобы уберечь в битве господина своего. Но плакал он не только по будущему своему, но и по будущему родины своей. Несмотря на семерых жен, не оставил князь наследников. Не было беды такой у его соправителя южного, да только что южане смыслят в жизни суровой, северной. Ясно было, как день, что, кого бы Светозар Яриславович на смену брату своему ни нашел для правления в Новгороде, не сможет преемник этот быть таким же мудрым да храбрым защитником княжества их, ибо если бы такой был, то давно назвал бы его сам Предслав. Знали это и люди его, знали это и враги его.

«И все это из-за меня… Ох и подвел я всех, ох и подвел», – сокрушался Микула и вновь, как и всю неделю до того, стал в голове своей прокручивать события, которые привели к такому исходу.

Началось все с назначения его на новую должность. Долго он в помощниках у Давена ходил, и тот уверен был в способностях юноши: небось, удержит порядок в Ладоге, покуда я, мол, месяц отсутствовать буду. Обоим казалось, что ничего за время то не случится. Варвары из северных Атанских королевств обыкновенно весной да летом буйствовали, а после листопада затихали, готовясь к суровому зимовью. Однако стоило воеводе уехать, из осеннего тумана появился коварный конунг Данланда Балдур Длиннорукий со своей ратью, словно только и ждал, когда отлучится Давен. С обеих сторон подступили драккары его: по морю, простиравшемуся к западу от заставы, и по Великой реке, которая с северо-востока отграничивала Ярское княжество от королевств Атанских.

Микула, хоть и растерялся поначалу, впервые так много кораблей увидав, взял себя в руки да приготовился к обороне. Но друг его Вайнамейнен не желал за стенами отсиживаться.

«Дай мне скакуна самого быстрого, поспешу я в Новгород за подмогой. Авось, успею проскочить воинов вражеских, покуда на берег они не высадились», – сказал он отважно. Товарищ его упрямился: зачем, мол, опасности жизнь свою подвергать, ежели заставу до сих пор никому взять не удавалось? И прежде отражали набеги ладожане, нынче тоже справятся. А известить об опасности можно и другим способом – на то бедственный огонь на веже и зажигается.

«Огонь не расскажет, насколько велика угроза в этот раз, а посыльных, как назло, нынче на заставе нет, – помотал головой жрец. – Так что лучше я попробую, чем потом буду жалеть, глядя на то, как друзья мои погибают понапрасну».

Сказав так, взял он коня да поскакал в сторону Новгорода. Пытались его стрелами враги достать, но Дар уберег верного слугу своего. А Микула тем временем велел ладожанам боевой строй принять.

Тяжело шла оборона. Хорошо подготовился враг, ничего не скажешь: дважды перебирались атаны через стену каменную, и дважды их оттуда выбивали воины ярские. Наваливался неприятель на ворота и чуть их не выбил – пришлось целый овин разобрать, чтобы бреши заделать. Так бы и взял противник заставу, ежели бы на третий день не показалось войско новгородское во главе с князем Предславом, которое Вайнамейнен привел. Да не по реке пришла подмога, как ожидали на заставе, а на конях. Сработала хитрость княжеская: конница легко отогнала пеших атанов обратно на драккары.

Позже, когда враг изгнан был и вошла дружина княжеская в Ладогу, оказалось, что один Предслав вел ее, без воеводы своего верного Давена. Оставил он того Новгород защищать на случай, если враг пробьется вниз по Великой реке, а сам властитель в Ладогу прибыл, чтобы лично сразиться с Балдуром, с которым давно у него личные счеты имелись. Злился князь, что не удалось ему в бою с заклятым врагом сойтись – ушел тот обратно в море. Но конунг данский тоже на хитрости горазд был: лишь притворился он, будто отступили корабли его, а как Предслав в Ладоге закрепился, вернулся с удвоенной силой и в окружение крепость взял.

Держал тогда князь совет. Микула все еще считал, что отсидеться надобно. Крепость отлично оснащена была и находилась в добром месте: с одной стороны Великая река, чьи воды подземные питали колодцы внутри поселения, с другой – море-океан, в округе леса все почти повырублены, так что окрестность на версты просматривалась да на подступах простреливалась со стен высоких. Голод тоже нескоро должен был начаться: готовые ко всему жители заставы в любое время года большие запасы имели в погребах. Убеждал Микула Предслава, мол, с подкреплением таким да с самим князем во главе не сдадут они город и выдержат любую осаду.

Однако Предслав сказал на это, что не будет ждать и выйдет за ворота в лобовое столкновение. Уверен он был в преимуществе неоспоримом, ведь конница его прежде легко подавила пеших атанов. Возразил на то Микула, что противник, возможно, не показал всю свою мощь, но собрание благородных мужей на смех его подняло: «Что, сынок, испугался? Можешь за стенами отсидеться, покуда мы славу себе добывать будем, только смотри, тебе куска от нее не отрежем!»

Разъярился Микула и воскликнул горячо: «Думаете, меня воевода Давен за себя просто так оставил? Да чтоб вы знали, я единственный на всей заставе, а то и на земле ярской, кто обучался у Братства Дара, но кто не состоит в рядах их, а потому волен и нелюдям головы рубить, и людям. Ни от кого оскорблений не снесу я. Хотите проверить силу мою да смелость на собственной шкуре – пожалуйста! Хотите с врагом лоб в лоб сойтись? Да я хоть сейчас в первом ряду против них выйду!»

«Ладно, прости нас, воевода, – отступили те. – Видим, что ты человек надежный да удалой. Будешь нашего князя на поле ратном защищать».

Так и решили. На рассвете открыл князь ворота и бросился с дружиной своей да ладожскими воинами на супостата. Микула рядом с ним был, отбивая тех, кто осмеливался на господина его оружие направить. Но в пылу битвы вырвался вперед Предслав и схлестнулся с самим Балдуром. Тут сцепившиеся друг с другом воины отделили стеной плотной Микулу от владыки его. Заметался богатырь, растерялся, да пока пытался пробиться вперед, князь пересилил конунга и пронзил его мечом своим.

А потом произошло нечто невообразимое. Конунг взвыл и начал расти в размерах, из-под кожи его густая серая шерсть пробилась. Лицо вытянулось и превратилось в волчью морду, на руках и ногах выросли острые, как клинки, когти. Рана, нанесенная Предславом, затянулась, оставив на шкуре лишь рваный кровавый след. Миг – и набросился на противника Балдур, и сбил его с лошади, и пронзил когтями кольчугу его. Князь даже вскрикнуть не успел: как на острогу, поднял его на когтях своих оборотень, и тот обмяк, не в силах сделать вдох.

Опешивший Микула не мог оторвать взгляда от волколака и убитого им владыки. Но не ужас сковал его. Совсем наоборот: почувствовал он, как вскипает кровь в жилах и пробуждается в теле его сила богатырская – дар, которым гордился он и за который уважали его товарищи боевые. Отдавшись ей полностью, принялся Микула расчищать дорогу себе к конунгу. А как настиг врага, с грозным ревом снес его волчью голову. Увидев это, бросились на него люди Балдура, но всех богатырь разбросал, точно были они не закаленными в боях воителями, а куклами тряпичными. Отбившись, кинулся он к господину своему, но тот уже едва цеплялся за жизнь. Лишь схватил он за шею Микулу рукой окровавленной да прохрипел последние слова свои: «Передай Светозару, что Давен…» – и умер. Что надо было передать верховному князю о воеводе ладожском, молодой воин так и не узнал.

Утерев слезы, направился Микула наконец к заставе. Он весь дрожал, как лист осенний на ветру порывистом, – не то от холода, не то от терзаний душевных. После омовения в бане жаркой пришел он в Общий дом, где пили и ели участники похорон. Не было слышно ни криков победных, ни песен радостных. Все скорбели по товарищам, а больше всего – по Предславу Грозному. Микула чувствовал скорбь их и готовился к тому, что, завидев его, поднимут крик они: «Вот он! Это он виноват в том, что князь наш погиб! На кол его, на дыбу!» Но никто не обращал на вошедшего никакого внимания – все погружены были в молчание мрачное да разговоры печальные.

Микула тихо занял место за столом высоким с важными новгородскими гостями. Помимо семерых вдов Предслава, были там трое ближайших советников его: мудрый старик Гостомысл, немногословный здоровяк Велимир да расторопный северянин Олавир Варингский. По левую руку от последнего сидел его брат, грузный муж с большим кривым носом да волосами седыми. Это был Давен. Спешно вернулся он на заставу со знатными новгородцами, когда получил вести недобрые о кончине владыки своего, но до сих пор не удавалось Микуле с ним потолковать. Сев рядом, завели они беседу, и бывалый вояка успокоил помощника своего: ежели с кого-то за смерть князя и будут спрашивать, то с него, а не с Микулы. Молодой богатырь, тем не менее, продолжал посыпать голову пеплом, мол, это ведь ему сказали защищать князя, а он не справился.

– Разве же вы вдвоем на ратном поле были против целой рати Балдура? Все должны были князя нашего защищать, но видишь, как сложилось… – покачал головой Давен. – Перестань пеплом голову посыпать. Люди умирают в битвах – с этим ничего не поделаешь. И Предслав Яриславович знал, на что шел. А ты, виня себя за случившееся, умаляешь подвиг его, ведь он пожертвовал собой, чтобы защитить землю нашу от войска вражеского да раз и навсегда разделаться с конунгом треклятым, какой годами нам покоя не давал.

Микула пристыженно уставился в стол, а затем произнес:

– Князь просил брату своему передать что-то о тебе…

Тут же встрепенулся Давен, глаза его загорелись, точно звезды на небе ночном.

– Что именно?

– Он толком не успел сказать. Только передай, мол, Светозару, что Давен… а вот что Давен – поди теперь у рожаниц черносветных узнай, – еще больше смутился Микула. – Как думаешь, поймет верховный князь, что он имел в виду?

Тот усмехнулся, положил тяжелую руку на плечо богатыря и ответил:

– Кажется, я понимаю. И брат его уж тем более поймет.

Микула выдохнул. Разговор с Давеном всегда успокаивал его. Был он человеком великой мудрости и опыта, а еще невероятной верности, несмотря на то что родом семья его из Варингии, одного из трех Атанских королевств наряду с Нордлией и Данландом. Высоко ценил его и брата его Олавира князь Предслав, и даже сосватал сестру их Рагнеду за Светозара, когда первая жена того умерла. Так что был Давен не просто воеводой и вельможей заморским, а приходился родней самому роду княжескому. Но, несмотря на это, всегда говорил он с воинами своими на равныхи за то любили его на заставе и в Новгороде.

Помимо него с братом да вдов, никто из семьи Предслава на похороны не приехал. Из подслушанного разговора новгородцев понял Микула, что родственникам его еще даже не сообщили о гибели владыки североярского. Обсуждая содержание будущих посланий, никто из них тоже не бил кулаком по столу да не требовал донести до верховного князя, что сгубил его неопытный молодой воевода из Ладоги. Но что-то все равно тяготило Микулу, не отпускал стыд сердце его, да не покидало ощущение, что лишний он тут – не просто на поминках, а на заставе этой и даже в коже собственной. Взгляд его начал задумчиво блуждать по гриднице.

Места многих товарищей пустовали, а те, кто к знахарям не попал али в могилу не лег, сидели, понурившись. В углу за отдельным столом сгрудились братья Дара во главе со своим волхвом, суровым да заросшим бородой, как леший – листвой, дядькой Черноусом. Рядом с ним Вайнамейнен держал в обеих руках наполненную чарку и смотрел в нее, точно пытаясь увидеть знаки ныне туманного и мрачного будущего.

Кто-то налил Микуле, и Давен толкнул его в бок, чтобы он сказал несколько слов. Чувствуя, как кровь ударяет в голову, богатырь поднялся, и полнившийся тихими скорбными разговорами Общий Дом погрузился в молчание. Две сотни пар глаз уставились на него, и только теперь Микула понял, как же немного выжило в этом жестоком сражении.

– Сегодня мы очень много хороших людей потеряли, – сказал он, и его голос предательски дрогнул. – А самое ужасное то, что мы потеряли нашего защитника и кормильца князя Предслава Яриславовича, заслуженно прозванного Грозным. Он правил нами не менее мудро и справедливо, чем брат его Светозар Мирный югом правит. А нынче двуглавый орел потерял одну из своих голов…

Микула ощутил, что в душной гриднице стало совершенно нечем дышать. Двуглавый орел был знаком княжеского рода, который чеканился на монетах и на юге, и на севере: он означал, что, хоть правителей в Ярском княжестве двое, принадлежат они к одной ветви и все делают в согласии друг с другом. А теперь что же будет с землями северными?

– Князь наш, – совладав с собой, продолжил Микула, – принес безопасность и процветание карьялам да ильменам, что встали на службу его. И мы должны оберегать его наследие как самое дорогое, что было нам дано в этой жизни. Пускай Дар введет Предслава Грозного в чертоги Прана, и будет пировать он там, покуда на небе сияют звезды, а Белым Светом правит род людской!

Воины подняли свои чарки и молча выпили в честь павшего владыки. Микула осушил чарку до дна и обессиленно плюхнулся на лавку. Давен одобрительно похлопал его по плечу, молвив дрогнувшим голосом:

– Про орла ты хорошо сказал…

Богатырь кивнул. Хмель быстро ударил в голову, но даже кусок поминального пирога не лез в горло. И он продолжал пить, покуда едва не свалился с лавки. Тогда Вайнамейнен вновь пришел к нему на выручку и предложил отвести спать.

– Как думаешь, Вайн, – опираясь на друга, что сгибался под его немалым весом, пробормотал Микула, – чем я прогневал богов?

– С чего ты взял, что они гневаются на тебя? – спросил карьял, вводя его в служебный двухъярусный дом, на первом ярусе которого располагалась приемная, а на втором – скромная опочивальня для воевод заставы. Уезжая, Давен позволил Микуле перебраться сюда, и молодой воин охотно воспользовался его предложением. И хотя к постройке примыкала конюшня, откуда внутрь проникали запахи навоза, сена да животного пота, он впервые узнал, каково это – спать на мягкой постели в одиночестве, и чувствовал себя, как настоящий княжич. Нынче он вдвойне был благодарен Давену за то, что тот не выгнал его из опочивальни этой, а расположился сам с братом и другими благородными гостями в тереме, построенном на случай, ежели князь со свитой в Ладоге останавливаться будут.

Богатырь тяжело плюхнулся на постель и принялся с трудом стягивать с себя сапоги.

– Одни несчастья преследуют меня с тех пор, как я от жрецов ушел, – принялся жаловаться он. – Помнишь, уходя, хвалился, что при дворе княжеском славу заработаю себе да богатства? Да вот за годы службы у Давена ни того, ни другого не добыл, а как стал наконец-то преемником его, так опростоволосился… Надо было брать более быстрого коня… Нет, еще до этого надо было на совете перед боем настаивать на обороне… Нет, еще раньше, надо было оставаться в Братстве Дара. Хотя бы закончить обучение свое, тогда бы я знал, как силу свою призывать вовремя, и не дал бы разлучить себя с князем…

– Ты всегда можешь вернуться в ряды наши, – усмехнулся Вайнамейнен, но Микула покачал головой:

– Не могу. И ты прекрасно знаешь почему.

Карьял на это лишь вздохнул и скрестил руки на груди:

– Жаль. Я по-прежнему считаю, что те, кого Дар наделил силой, должны сохранять ее в Братстве и не пускать в ход ради собственного возвышения.

– Думаешь, я прогневал Дара этим? – наконец справившись с сапогами, Микула завалился на соломенник и уставился в качавшийся потолок.

Вайнамейнен оперся плечом о дверной косяк и, помолчав, откликнулся:

– Я не толмач воли божьей, друг мой. Но давно знаю тебя и скажу, в чем беда твоя. Мечты у тебя большие и способности есть на дела великие. Однако ты никогда ничем не желаешь жертвовать ради того, чтобы добиться своего. Хотел ты получить знания Братства, да не готов был вести жизнь суровую. Хотел славы в битвах снискать, да не желал со всеми строем ходить, а вместо того в воеводы торопился пробиться поскорее. Много в облаках витаешь ты да сомневаешься часто, а боги любят тех, кто делает то, что должно, не ища легких путей. Оттого не готов был ты к такому удару судьбы, оттого слабину ты дал. Но от сетований на жизнь проку мало. Когда мы делаем выбор, не дано нам знать, чем он обернется. Мы, люди, колдовством не владеем и будущего не видим. Потому остается нам только на богов уповать да быть готовыми к любым поворотам, даже если придется самым дорогим пожертвовать.

– Жестокие слова говоришь ты, – подавленно проговорил Микула, – но справедливые.

– Продолжай верить и трудиться, – посоветовал Вайнамейнен. – Коли всю душу свою службе человечеству отдашь, то рано или поздно встанут боги на сторону твою.

– Да… всю душу… – устало пробормотал богатырь. – Одна душа-то у меня и осталась. За силу ее меня-то, небось, воеводой и назначили, а то, кроме нее, чем бы еще Давену я приглянулся? Ты прав, Вайн, уж четверть века прожил я, а так ничего и не добился. Ни славы, ни богатства, ни жены, ни детей – что останется после меня, ежели душа моя вернется к богам?.. Впрочем, прости. Я пьян и не понимаю, что несу.

– Ну так отсыпайся. Завтра поговорим.

Микула повернулся набок и услышал, как закрылась дверь. Голова кружилась, и он смежил веки, но лучше не стало. Чернота покачивалась и двигалась, будя смутные мысли да воспоминания. Вот он, еще совсем мальчишка, учится у жреца Дара бою на мечах. Его легко сбивают с ног и журят: «Если бы я был оборотнем али чертом, ты бы уже был мертв». Затем мелькают перед глазами тени рогатые, и из них на ходу вываливаются, образовывая след кровавый, человеческие руки, ноги, головы, внутренности… Это он не углядел, не уберег, ведь ему велено было следить за лесом и сказать, с какой стороны заходить остальным: с правой али с левой.

«Направо!» – велел он тогда, а нечисть возьми да ломанись навстречу, и вот… Все из-за него…

После видит он, как к жрецам приезжает сам князь, и отроки с любопытством смотрят на латы да кольчугу княжеских воителей. Тут бросается к князю юный Микула, падает ему в ноги да говорит: «Не вели казнить, княже, вели слово молвить! Возьми меня в войско свое, я сильный, очень сильный! Я обязательно сгожусь тебе в походе ратном!»

Рассмеялся тогда Предслав и спросил у сурового волхва, который вид имел такой, будто раздавит сей же час Микулу, как жука: «Экий шустрый парнишка. Может, мне и правда сгодится такой. Что думаешь, Кузнец? Отдашь мне его?»

Вопрос, на который невозможно ответить отказом.

Слышит Микула, как Давен, верный воевода и товарищ Предслава, говорит ему: «Прежде чем в дружину княжескую попасть, выслужиться тебе надобно. Определили тебя под начальство мое, будешь работать хорошо да силу свою покажешь – определю тебя к князю на теплое местечко в Новгороде. А пока со мной поедешь в Ладогу – соседушки из Чаркрая распоясались, так что меня назначают воеводой туда. А ты, стало быть, будешь у меня в дружине».

И тут из земли начинают вырастать стены каменные. Окружают они Микулу, все ближе и ближе подбираются, грозясь раздавить. Бросается он с криком вперед, на одну из кладок, но та мигом пропадает, обнажая поле ратное. За спинами, щитами, мечами да топорами мелькают сцепившиеся в поединке яростном князь Предслав и конунг Балдур. Микула пытается вперед пробиться, да тщетно. Вновь принимает свой истинный пугающий облик коварный волк и вновь пронзает острыми, как клинки, когтями хозяина севроярских земель. Тьма сгущается вокруг них, никого больше не остается, кроме Микулы и оборотня, скалящего острые желтые клыки. Его хищные глаза светятся, как две красные поминальные свечи, слюна капает на землю, мешаясь с кровью, израненное, но мощное тело напрягается, готовясь к прыжку. Богатырь встает в оборонительную стойку, молясь Дару, но сила не разливается по телу его. Теряется он, пугается – как же так? Что же теперь будет? И ответ ему – летящая навстречу розовая пасть волколака…

Глава 2. Ростки зла

Разбудили засветло Микулу чьи-то голоса. Окна опочивальни выходили на конюшню, и несмотря на стучавший по ставням дождь, четко слышал он разговор двух людей, в которых признал братьев варингских.

– Поспешим, брат, – говорил Олавир. – Надобно нам успеть быстрее Хельги, Гостомысла да Велимира объявить вече последнюю волю княжескую.

– Кажется, ты больше меня радуешься, что он имя мое назвал на одре смертном, – мрачно отвечал Давен.

– Чему же тут не радоваться? Очевидно, что князь хотел в преемниках тебя видеть! Род наш давно к возвышению шел, и вот наконец получим мы то, что заслужили…

– Все равно, даже ежели поддержит меня собрание новгородское, не быть мне наместником, покуда не даст на то согласие свое Светозор Яриславович.

– Думаешь, не одобрит он собственного шурина? Да брось, престол новгородский, считай, у нас в руках!

– Тише, – зашипел на него Давен. – Нам пока не дано знать, чем все закончится. Новгород никогда не был простым городом, и сесть там означает не выслуженную награду, а большую ответственность…

– Но к ответственности этой и награда немалая прилагается, – в голосе Олавира алчная улыбка прозвучала. – Никто такое полюдье не платит, как новгородские вельможи да торговцы. А сколько с иноземцев за проход по Великой реке поиметь можно…

– Большая часть все равно на содержание дружины, наемников да Братства Дара уйдет да на прочие городские нужды.

– Но даже малая часть позволит нам столько всего сделать! Только представь: мы сможем наконец-то помочь Варингии и спасти земляков наших от нордов и данов…

– Ты, кажется, забыл, брат, что мы давно уже подданные Ярского княжества, а не Варингского королевства.

– А ты, кажется, забыл, зачем мы приехали сюда все эти годы назад да ради чего сестру любимую Светозару отдали. Все ради этой возможности – возможности сделать хоть что-то для племени нашего, которое с одной стороны истребляют да порабощают соседи, а с другой стороны пожирает проклятая морская смерть. Ты не можешь не помнить об этом, став наместником самого богатого ярского города! Сама судьба велит нам распорядиться богатствами его во благо родины нашей и коронованных предков наших…

– Ладно уж, брат, не дели шкуру неубитого медведя, – осадил его Давен. – Давай для начала до города доберемся, а там поглядим, что боги нам уготовили.

Послышался стук копыт, который вскоре растворился в звуке дождя. Микула все пытался осознать услышанное, но голова раскалывалась, и он позволил сну вновь завладеть собой. Когда же он опять пришел в чувство, то подумал, что разговор тот приснился ему. Чувствовал он себя по-прежнему дурно. Страшно хотелось пить. Голова отзывалась болью при каждом неосторожном движении. С горем пополам встал он, натянул сапоги, накинул на пропотевшую рубаху теплую свитку и вышел во двор.

Осенняя изморось сделала воздух влажным, холодным и туманным. Микула с упоением втянул его носом, затем подошел к бочке, наполненной свежей дождевой водой, умылся и принялся пить, покуда мучившая его жажда не была утолена. Рядом в деревянном крытом загоне похрапывали лошади, и тихо пел себе под нос уж вовсю работавший конюх. Пахло сеном, животным волосом да грязью.

Микула сонливо огляделся. Общий Дом с примыкающим к нему княжеским путевым теремом, где вчера справляли поминки и где разместили новгородских гостей, был прямо напротив служебного дома воеводы – крыльцо его выходило на длинную деревянную стену гридницы. Внутри все было тихо, как в кургане: видать, приближенные почившего князя еще спали. Но только молодой воевода решил возвращаться в тепло, как за углом показались Велимир с Гостомыслом. Первый из них, высокий, грузный, черноволосый боярин, выглядел на удивление бодро, будто вовсе не пил накануне. Только приглядевшись, можно было заметить, что это не совсем здоровая бодрость, а такая, какая бывает у взволнованных чем-то людей. Второй, седобородый, согбенный и степенный старик, вещал что-то хрипловатым выразительным голосом.

Не желая, чтобы вельможи застали его в таком виде, Микула юркнул за конюшню. Те прошли мимо, и до чуткого слуха богатыря донесся обрывок их разговора.

– Вот почему я еще перед отъездом отдал все нужные распоряжения и разослал весточки кому надо, – говорил Гостомысл. – Как чувствовал, в самом деле, что Давен с Олавиром измыслят что-то!

– И на кого же мы можем рассчитывать? – вопрошал Велимир озадаченно.

Вдруг на Микулу, словно пробившая плотину волна, нахлынуло воспоминание о случайно подслушанном ранее разговоре. Нет, это вовсе не было сном. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: борьба за власть началась. И от ее исхода зависит то, кому будет подчиняться дружина новгородская, а значит, и он сам. Любопытство в кои то веки взяло верх над осторожностью, и Микула решил последовать за двумя вельможами. Грязь предательски чавкала под ногами, но собеседники были слишком увлечены обсуждением незнакомых богатырю имен, чтобы заметить, как за ними по пятам следует, прячась за углом каждой встречной постройки, ладожский горе-воевода. Сердце Микулы бешено колотилось, в голове крутилась навязчивая мысль, что он вот-вот попадется, ведь он все-таки был немалого роста и в разведчики не годился. Но раз Давен поручил ему заставу, он был просто обязан знать, что ее ждет теперь, когда на севере Ярского княжества настали смутные времена.

«Вайн прав. Никаких больше легких путей. Надо делать то, что должно, чтобы вернуть себе милость богов», – сказал себе Микула, и это его немного ободрило.

Вельможи вышли к восточной стене, у которой располагалось капище Дара: выложенный камнями круг, в середине которого возвышался деревянный столп с вырезанным на нем богом-воином, что повелевал огнем и железом да защищал род людской от силы нечистой. Резчик изобразил его молодым мужчиной в богатой одежде с мечом в одной руке и солнечным шаром в другой. В ногах у идола располагался впитавший кровь жертвенник, где братья Дара обыкновенно перед битвами закалывали да сжигали на удачу курят да козлят. Микула с горечью подумал, что в последний раз, должно быть, неугодна была жертва кровожадному богу, коли отвернулся он даже от столь славного воина как Предслав Грозный.

Велимир и Гостомысл встали у столпа и притворились, будто возносят молитвы идолищу. Воевода притаился за оружейной, которая находилась неподалеку от капища, и напряг слух.

– И ты уверен в том, что они поддержат меня? – задал свой следующий вопрос молодой новгородский вельможа.

– Разумеется, – откликнулся старик. – Ведь, выбирая тебя, они будут выбирать меня.

– Чего ж ты тогда сам выдвинуться не хочешь?

– Я уже стар, а люди захотят увидеть на престоле кого-то, кто и в подвигах ратных, и в стати, и в норове князю прежнему не уступит.

– Зачем же тогда мне ты сдался? – усмехнулся Велимир.

– А затем, друг мой сердешный, – степенно ответил Гостомысл, – что, хоть молодость да слава боевая на твоей стороне, нет у тебя тех связей да мудрости, что есть у меня. Я всю жизнь советником ходил сначала при объединителе земель наших Яриславе Верховном, а затем и при сыне его. Одно время, до совершеннолетия Предслава, – да упокоят боги его душу, – я и сам несколько лет посадником был в Новгороде, потому знаю город этот, как свои пять пальцев. Слушай меня, и я не дам натворить тебе ошибок. Слушай меня, и я сведу тебя с нужными людьми, которые позаботятся о тебе, ежели и меня вдруг приберет Мор. Слушай меня – это все, что от тебя требуется.

– А как нам быть, коли тебя, да и меня вместе с тобой приберут верные Вышеграду силы? – покачал головой Велимир.

– Об этом не беспокойся, – улыбнулся Гостомысл. – Стоит посулить послабление подати простолюдинам да увеличение свобод богачам, и их голоса будут выкрикивать твое имя. А как избавимся от власти вышеградской, можно делать все, что не дозволял прежний князь.

– Это-то понятно, но я не про то… – Велимир понизил голос, и Микуле едва удалось разобрать, что он сказал дальше. – Я про Братство Дара. Оно всегда подчинялось княжескому роду и на сей раз наверняка поддержит вдов Предслава али того, кого брат его Светозар на княжение пришлет.

– Тут тоже все просто, – отмахнулся от него Гостомысл. – Жрецы кормятся от нашей мошны. Как главный новгородский казначей, я прекрасно знаю, сколько должны нам волхв Кузнец и Братство его. Они могут сколько угодно утверждать, что их невмешательство в дела светские да самостоятельное ведение хозяйства делает их независимыми защитниками рода человеческого. Но кто оплачивает мясо на их столах? Кто доставляет дрова для их очагов? Кто выделяет землю под их капища? Кто обувает их в сапоги кожаные да одевает в кольчугу добрую? Наконец, кто платит немыслимые деньги самым отчаянным горнякам, что ходят в Змеиные горы добывать то железо, из которого куют они свои мечи да копья? Я не думаю, что эти псы будут кусать руку, которая их кормит.

– А ну как укусят? – продолжал спорить Велимир. – Все-таки борцами с нечистой силой да нелюдьми становятся лучшие из лучших, да еще и сами боги даруют им Силу богатырскую. Мы не можем утверждать наверняка, что они не поднимут восстание против нас, особенно если мы пригрозим отвадить их от кормушки княжеской.

– Угрожать? Что ты! Да разве ж можно угрожать кому-то, кто сильнее тебя? Нет, мы предоставим им выбор. Либо они присягают нам и продолжают вести тот образ жизни, к какому привыкли, либо они вольны уйти под крыло тому князю, какому хотят служить верой и правдой. Вот только южные князья вряд ли нуждаются в таком количестве жрецов Дара, а князь Калеван, что на востоке у Диких Земель сидит, никогда такую рать не прокормит.

– А ежели не примут они ни одно из наших предложений и объявят нам войну?

– Война предполагает кровопролитье, а Устав Братства запрещает им убивать людей. Я хорошо знаю их предводителя Кузнеца: он чтит их обычаи превыше всего. Поверь мне, жрецы ничего нам не сделают.

– Может, они нас и не убьют, но если княгиня Хельга прикажет, то они вполне могут нас покалечить да взять под стражу. Или их Устав и такое запрещает?

– Тут уж не знаю. Но коли тебе от этого легче станет, успокой вдову. Пускай она знает, что ни ей, ни другим бывшим супружницам князя ничего не угрожает, покуда они не выступают против нас.

– И как же мне ее успокоить?

– А это я предоставлю решить тебе, добрый молодец, – лукаво улыбнулся старик. – Могу лишь посоветовать одно: не напирай слишком, покажи, что понимаешь скорбь ее и готов сделать для нее все, что в твоих силах. Сосредоточься на ней – князь назначил ее главной женой, а значит, она единственная имеет значение. Остальными займусь я.

– Шесть молодых красавиц – не многовато ли на одного тебя, старика, будет? – усмехнулся Велимир.

– Многовато. Потому я устрою им браки, которыми они останутся довольны. Это, к слову, я тоже еще до приезда сюда продумал – как вернемся, пойдут сваты в терем княжеский.

– И много у тебя знакомых, которые желают жениться на попользованных наложницах Предслава?

– Не просто наложницах, а женах, – поднял узловатый палец Гостомысл, – которым, как всяким женам, положено щедрое наследство. К тому же, многие предпочитают женщин поопытнее…

– Здравы будьте, бояре, – раздался позади вельмож знакомый голос. – Дозволите присоединиться?

Велимир и Гостомысл вздрогнули и обернулись на говорившего. Голову говорившего покрывала черная холстяная накидка, но Микула безошибочно признал друга своего жреца-карьяла Вайнамейнена. Тонкие губы старика растянулись в лживой вежливой улыбке:

– Как ты, молодец, подкрался тихо, мы тебя и не услыхали!

– Простите, не по злому умыслу это – нас так уж учат хаживать, – улыбнулся в ответ тот. – Так как, не возражаете, если я присоединюсь к молитве?

– Вообще-то мы уж закончили, – холодно ответил Велимир. – Нам пора собираться в дорогу. Путь до Новгорода неблизкий.

– Значит, вы уже возвращаетесь? – удивился Вайнамейнен. – Что же, я помолюсь о безопасной дороге да попутном ветре для ваших ладей.

– Если это будет та же молитва, что не уберегла Предслава Яриславовича, то не стоит утруждаться, – осадил его Велимир, но Гостомысл коснулся его плеча, утихомиривая, и вновь обратился к молодому жрецу:

– Прошу извинить моего сердешного друга. Скорбь иногда заставляет людей забыть о правилах приличия. Мы будем рады твоему благословению. Ведь милость богов – это все, что у нас остается в столь темное время.

– Что же, да осветит ваш путь огонь Дара и да обогреет его свет вас в этот черный час, – пожелал им Вайнамейнен, и заговорщики, спешно распрощавшись с ним, направились обратно к Общему дому.

Микула выбрался из своего укрытия. Жрец стоял у идола с закрытыми глазами и молитвенно прижимал руки к груди. Не успел богатырь приблизиться к другу, тот спросил:

– И долго ты их подслушивал?

Богатырь не удивился. Чувствовать присутствие живых существ было одним из знаний, которому обучали в Братстве, но которое так и не далось ему самому.

– Достаточно, чтобы понять, что ничего хорошего они не замышляют, – ответил Микула, встав рядом с Вайнамейненом.

– Оно и ясно.

– Они хотят как-то избавиться от власти Вышеграда… от вдов князя… и от Братства тоже, если вы встанете у них на пути.

Его друг не повел и бровью.

– Черноус предупреждал, что это может случиться, – сказал жрец немного погодя. – Кузнец и другие волхвы обсуждали смутные настроения новгородской знати задолго до смерти Предслава Яриславовича…

– Я думал, Устав запрещает братьям Дара вмешиваться в дела мирские.

– Как раз для того, чтобы в них не вмешиваться, мы должны все о них знать и действовать на упреждение.

– И что же вы предпримите?

– Это дела Братства, а поскольку ты в нем не состоишь, прости, но сказать я тебе о том не смею.

– Я думал, мы друзья, – насупился Микула.

– Да, друзья. И потому я берегу твою голову от лишних знаний, – в уголке губ Вайнамейнена заиграла шутливая ухмылка.

Богатырь вздохнул и покачал головой:

– Я же не из праздности спрашиваю. Я все-таки теперь воевода и должен знать, куда ветер дует.

– Ты и не будучи воеводой всегда нос по ветру держал. Но коли тебе от этого легче станет, знай, что мы не можем оставить новгородскую землю без своей защиты. И не можем допустить кровопролитья.

– То есть вы примите новую власть, даже если она против рода княжеского пойдет?

– Я этого не говорил.

Друзья ненадолго замолчали, а затем Микула возобновил разговор:

– Слушай, Вайн…

– Я же просил называть меня по братскому имени – Жнецом, – поправил его карьял.

– Ой да ну тебя! Не до ваших обережных кличек сейчас, – отмахнулся богатырь. – Да и что она вообще означает? То, что ты якобы из семьи земледельцев? С твоими-то руками холеными да говором ученым? Тоже мне жнец выискался…

Вайнамейнен мягко рассмеялся:

– В том-то и дело, что имя это должно нечисть с толка сбивать, чтобы не поняла она, какой человек перед ней.

– Вот нечисть и поправляй при встрече, Вайн. Тьфу ты, с мысли только сбил!

– Прости. Ты спросить что-то хотел.

– Ах да! Тут такое дело, – начал издалека Микула. – Сам я в учении своем не дошел до этого, бросил раньше, ну, ты знаешь… Как вы, жрецы, читаете знаки богов? Как понимаете, где на вас нечисть морок навести пытается, а где Дар подсказку дает?

Карьял закинул голову к небу и ответил задумчиво:

– Чуйку такую непросто развить. А почему спрашиваешь? Приснилось что-то?

– Да. Будто я опять у Кузнеца учусь и ухожу от него с войском княжеским, – Микула задумчиво посмотрел на ладони свои, широкие и грубые. – Вот и подумалось мне, сколько же я упустил из того, что могло бы мне пригодиться сейчас. И знаки читать, и силой владеть… Я бы тогда хоть что-то мог сделать, хоть на что-то повлиять…

– У тебя она хотя бы есть, – возразил завистливо Вайнамейнен, – а вот во мне она так и не проснулась, хотя я ради учения сестру с матерью в Новгороде бросил.

– Как они поживают, к слову?

– Да уж всяко лучше, чем мы с тобой. Матушка жива-здорова, сестра несколько месяцев тому назад родила мальчика от южанина своего.

– Он все еще хочет их в Византиду забрать?

– Нет, слава богам, передумал, нашел себе дела тут, в Новгороде. Матушка пишет, что он даже на вече пробился, но это и немудрено, с его-то деньгами да покровительством, – Вайнамейнен склонил голову и задумчиво добавил. – Не одного тебя, друг мой, терзают сомнения в правильности решений своих.

– Только не говори, что ты жалеешь о вступлении в Братство, – удивленно вскинул брови Микула.

– Бывают дни, когда жалею, – признался тот. – Однако если случится война, работы нам прибавится, и кто знает, может быть, тогда я буду благодарить небеса за то, что остался в Братстве.

– Ты ведь сказал, что вы не допустите кровопролитья.

– Мы сделаем все возможное, да. Но ручаться за иные силы, которые вовлечены будут в это противостояние, невозможно.

Микула снова вспомнил спор варингских братьев и отозвался:

– Знаешь, князь перед смертью назвал имя Давена. Я думаю, что он будет одним из тех, кто поднимет оружие, если до этого дело дойдет. Он Братство в обиду не даст, так что в худшем случае вы можете на него положиться…

– Постой, откуда ты знаешь? – удивился Вайнамейнен. – Ты и это подслушал?

Микула поведал товарищу, что на самом деле произошло на поле битвы и как умер на руках его защитник земель североярских. Карьял внимательно выслушал его и сказал:

– Возможно, Черноусу тоже не помешает об этом узнать. Хотя он, скорее всего, посчитает последние слова князя предупреждением…

– Предупреждением?

– Черноус подозревает Давена в сговоре, – пояснил Вайнамейнен. – Думает, что он не случайно остался в Новгороде и не поехал на вверенную ему заставу вместе со всеми.

– Разве же он не по княжескому приказу остался?

– Да, я то же самое сказал. Ведь я сам приводил подмогу и слышал, как рвался Давен на защиту Ладоги, как осуждал затею князя возглавить поход этот и как ругался с ним, точно с сыном своим. Я говорил Черноусу, что оставил воеводу Предслав Яриславович, чтобы тот не мешал его мести. Но это его не убедило, мол, чуйка обратное подсказывает, и даже если не со злым умыслом Давен действует, все равно скрывает он что-то недоброе.

– Кажется, я даже знаю что, – пробормотал Микула и пересказал подслушанный разговор между варингскими братьями.

Вайнамейнен рассмеялся и похлопал друга по плечу:

– Да тебе с такими чуткими ушами в княжеские соглядатаи пора!

– То есть все-таки не так уж и бесполезно нос по ветру держать? – ухмыльнулся Микула.

Карьял посмотрел на лик сурового бога и ответил:

– Зависит от того, что ты можешь потом сделать.

– И что, по-твоему, я могу сделать?

– Не знаю, – Вайнамейнен перевел взгляд смеющихся голубых глаз на товарища. – Но уверен, что, когда придет время, ты поймешь. Главное – не сомневайся в решениях своих, коли уж примешь их…

Со стороны Общего Дома послышались голоса. Проснувшиеся новгородские гости собирались в обратный путь. Микула попрощался с Вайнамейненом, рассудив, что ему как воеводе необходимо со всеми почестями проводить их, но на него едва ли обращали внимание, будто он был обычным простолюдином, не стоящим лишнего взгляда. Казалось, что знатные новгородцы стремились поскорее уехать с приграничья. То ли опасались они тут задерживаться, то ли боялись заразиться бедностью местных жителей, а то ли отгоревали свое, и ладно, пора и к другим делам возвращаться. Одна княгиня Хельга, прекрасная, статная и печальная, стояла одна на стене да глядела в сторону свежего кургана. Ветер трепал ее остриженные волосы под черным платом, холодил лицо и заставлял глаза слезиться, но она была неподвижна, точно изваяние каменное. Микула залюбовался ею: на службе воинской редко встретишь женщин, да еще и таких красивых. Те бабы, что жили в заставе, как правило, были чьими-то женами – молодых незамужних девиц старались выдать замуж за кого-то за пределами Ладоги и поскорее отослать в более безопасные поселения, а лучше сразу в Новгород.

Богатырь хотел подойти к Хельге и рассказать все, что узнал этим утром, предупредить ее о ловушках, которые расставляют бывшие соратники ее почившего мужа. Но прежде, чем он успел сделать даже шаг к ней, Велимир уж был тут как тут, и Микула не осмелился заговорить с ней в его присутствии. Вместе боярин и княгиня сошли со стены и направились к ладьям, куда к этому времени уж погрузились остальные вдовы Предслава, Гостомысл и прочие вельможи, прибывшие на похороны. Микула, как забытый хозяевами пес, плелся следом до самого берега и стоял там, пока два добротных судна не отчалили в сторону Новгорода.

Вновь тоска взяла его. В голове не утихала мысль о темном будущем. Микула знал одного лишь человека, способного обуздать силы, что готовы были растоптать мирную жизнь простых людей ради своего возвышения, но лично закопал его вчера за стенами Ладоги. Вспомнив о кургане, захотел богатырь пойти туда да вновь убедиться, что все это не часть его дурного сна.

Уж рассвело, но солнца видно не было, и серое, затянутое тучами небо взирало мрачно на пожженную да потоптанную землю. Великая река от дождя поднялась, грозилась перевернуть лодчонки рыбацкие да берег затопить. На равнине возвышался столь чуждый местности этой могильный холм, а на холме… Микула так и обмер, не веря глазам своим, даже протер их мокрыми от дождя кулаками – видение никуда не исчезло. Над курганом плясали странные голубые огоньки, и земля под ними шевелилась. С холма текла ручьями дождевая вода, но не она была причиной этого движения. Казалось, что курган – всего лишь пуховое одеяло, и под ним кто-то ворочается, готовый вот-вот высунуть наружу костлявую руку или ногу.

Разум кричал о том, что надобно бежать от могильника прочь, но ноги сами понесли богатыря к свету таинственному. То и дело оскальзываясь, пачкая одежку чистую да набирая в сапоги ошметки глины, поднялся Микула на курган. Огоньки заплясали вокруг гостя незваного, но коснуться их невозможно было: вроде здесь они, дразнят, манят, а вроде бы и нет их – как солнечные зайчики на стене. Вид их завораживал и пугал одновременно, и словно такой же огонек вдруг заплясал в груди у богатыря.

Тут опустил он взгляд и увидал, как под ногами пробивается сквозь землю росточек. Склонился над ним Микула да принялся разглядывать: ни одного листочка, как будто воткнул кто-то в землю палку черную, в саже перепачканную. Протянул он пальцы к саженцу, потрогал гладкую и нежную кору его. И тут услышал, как зовет его кто-то низким хриплым голосом:

– Микула-а-а…

Обернулся богатырь – что за диво? – нет никого. Только огоньки голубые принялись кружить над ним, как мухи. И снова голос тихо позвал его:

– Микула-а-а… Иди к нам…

И тут дошло до воеводы, откуда голос доносился – из-под корней саженца черного, из могилы братской. Вскочил он на ноги, а земля под ним зашевелилась, точно мертвецы руками одеревенелыми пытались обратно на Белый Свет ход прокопать. Огоньки перед глазами мерцали все быстрее, водя безумный хоровод вокруг черного ростка. Микула в ужасе отшатнулся и то ли поскользнулся, то ли толкнуло его что-то – полетел кубарем с кургана. Как шею не свернул – чудеса, а только так головой ушибся, что в глазах мигом потемнело. И мир вокруг погрузился во мрак.

Глава 3. Рыжая ворожея

– Вот же непутевый, – раздался смешливый голос в темноте.

Дрогнули ресницы Микулы, с трудом веки разомкнулись. Зрение его не сразу прояснилось, а как увидал он, кому голос принадлежал, так и обомлел. Сидела над ним прекрасная девушка с толстой рыжей косой через плечо, глазами цвета волны морской да улыбкой такой, при виде которой самому смеяться хотелось. Была облачена девица в льняное платье с синим сарафаном и сумкой поясной да в плащ добротный. Пахло от нее терпко: солью, прибрежным ветерком да водорослями.

– Ну чего ты полез туда? – спросила, продолжая улыбаться, незнакомка.

– Кто ты? – хрипло спросил Микула.

– Друг. А ты-то кем будешь, богатырь?

– Микула Селянович я. Из Городецка родом, что на Ильмень-озере.

– Соседушки, значит, – подмигнула ему девица и руку протянула. – Так и собираешься лежать, Микула Селянович? Али встанешь да пособишь мне?

Богатырь взял руку ее, но не дал себя тащить – хоть на вид девка и крепка была, и дородна, а он все же и выше ее был да куда тяжелее.

«А ручка-то какая у нее мягкая, – заметил про себя богатырь. – Не из ладожских девка эта. Ну как одна из жен князя осталась? Все вчера как в тумане – мог ее и не приметить. Хотя как я мог красу такую из вида упустить?»

– Я, кажется, не расслышал имени твоего, – тяжело поднимаясь, произнес Микула.

Девушка улыбнулась смешливо – на щеках ямочки появились милые:

– Это потому, что я его не называла.

– Как же мне обращаться к тебе?

– А как хочешь, так и обращайся.

И тут богатырь сумел разглядеть незнакомые узоры на одежде ее, стопы босые, что не боялись холода осеннего, да посох, от которого его озноб прошиб. На конце палки водружен был череп человеческий со светящимися, как огоньки на кургане, голубыми глазницами. Понял он, что никакая это не девица, а нелюдь колдовская. Хотел за меч схватиться, да понял, что не взял его с собой. Заметила незнакомка дернувшуюся к поясу руку его, вскинула голову да расхохоталась:

– Я погляжу, сильно ты головой ушибся, Микула Селянович! Сказано же тебе было: друг я и никакого вреда тебе причинить не намерена.

– Друзья имен своих не скрывают, – насупился тот. – И с черепами человеческими по курганам не шастают.

– Так что же тебе, подорожную грамоту предоставить, что мне ходить здесь разрешается? – вновь расхохоталась та. – А имя свое называть опасно незнакомцу: тот, кто назвался, открыл путь к душе своей, а оно мне надо?

Тут наконец-то понял богатырь и чуть не взвыл от досады: имя-то свое он открыл ей, позабыв, о чем его наставники в Братстве учили. Эх, очаровался да поспешил – теперь уж сказанного не воротишь! Да только не похожа была девица ни на оборотня страшного, ни на лешего, ни на черта, ни на еще какую нелюдь, что по души людские охотится. Посох только этот жуткий пугал, но разве бы она не сделала уже чего дурного, если бы и правда такое замышляла? Можно ли ей довериться? Или уж лучше схватить сей же миг за косу да оттащить жрецам на допрос? Да ежели ворожея перед ним, далеко-то он не уйдет…

– Не думай слишком крепко – морщинами покроешься раньше срока, – подшутила над ним девица.

Микула скрестил на груди руки могучие и ответил:

– Ты сказала, что помощь тебе нужна моя. Так вот я с места не сдвинусь, покуда не назовешься. А то как просить о помощи, так на это доверия хватает, а как имя свое открыть, так и нет.

– Ну хорошо, хорошо, я просто дразнила тебя. И без того вижу, что безобидный ты. Видой зовут меня. Просто Видой, без отчества.

– Добро, Вида. И что же тебе надобно?

– А сам-то как думаешь? Тот саженец черный, что на кургане вырос, – предвестник беды большой. Среди знающих их заккумами называют, а у вас другое имя им дали – Моровы деревья. Слыхал про такие?

Микула покачал головой, и девица вздохнула:

– Ну, оно и неудивительно. Редко они встречаются на земле нашей, а все больше на севере, на Атанском полуострове, ближе к Завесе…

– Что еще за Завеса? – нахмурился Микула. – Говори яснее.

– Потом как-нибудь расскажу, ежели захочешь. Но лучше тебе, конечно, не знать – крепче спать будешь, – отмахнулась Вида и продолжила. – Так вот, заккумы страшную опасность несут. Потому как, ежели вырастают, то открывают врата на Черный Свет да пробуждают силы темные, что насылают на округу болезни да смерть. Но ни вырывать, ни рубить их нельзя, иначе беда еще большая приключится. Людям вообще лучше к ним не прикасаться – душу вытянут быстрее, чем успеешь сказать: «И на кой ляд я это сделал?».

Микула покраснел еще гуще от стыда за невежество да неосторожность свои и пробормотал смущенно:

– И как же нам теперь быть?

– Вот тут-то ты мне и пригодишься. Заккум запечатать можно, только для этого потребуется душа человеческая, – увидав, как ошалело вытаращился на нее богатырь, Вида вновь засмеялась. – Да ты не бойся. Деревце поскольку еще махонькое, достаточно лишь ее четвертинки. Да, ты лишишься силы своей богатырской, но зато жив-здоров останешься, а дерево перестанет расти, и мертвецы упокоятся вновь. Плевое дело.

Микула аж задохнулся от возмущения, услыхав такое предложение и воскликнул в сердцах:

– Плевое дело?! Души людские на мелкие кусочки ворожбой рвать? А знаешь ли ты, нелюдь поганая, что за такое братья Дара делают?

Внезапно черепушка посоха больно ударила богатыря о его черепушку, и молодец прикусил язык. Вида уперла кулак в округлый бок и возмутилась:

– Это я-то нелюдь поганая?! На себя бы посмотрел! Выглядишь, как… как… как водяной заполошный! Да и околесицу не хуже его несешь! Сам-то подумай башкой своей дубовой: ежели бы не хотела я вас от настоящей погани спасти, стала бы я себя опасности подвергать на ворожбе братьям Дара попасться?

Микула не ожидал напора такого от девицы и пристыженно потупился. Никто из знакомых ему женщин норова столь крутого не имел, разве что мамка его, что осталась вместе с отцом в Городецке. И хотя весь опыт его говорил о том, что ни одному слову нелюди верить нельзя, пыл его боевой заметно подостыл.

– Ладно, за то, что обозвал, прости, оно ненароком вырвалось. А только выполнить просьбу твою не могу я. На большой грех ты меня подбиваешь, да и душа моя – это все, что у меня есть, боги наделили ее силой, которая даже не у всех жрецов есть. Не могу я ее лишиться!

– Но ты ведь сам к Братству Дара не принадлежишь, – прозорливо заметила Вида. – Для чего тебе тогда сила эта, если не для битвы с нечистью? Что ты с ней делать будешь?

– Я… э-э-э… – пуще прежнего смутился Микула.

Вопросы девицы били не в бровь, а в глаз, а вот богатырю, напротив, соображалось с трудом: мало того что голова звенела, как колокол, так еще и, глядя на такую красавицу, сложно было сохранять ясность мыслей. Наконец он нашел что сказать и выпалил:

– Я ведь не просто какой-то там богатырь, а воевода ладожский! И силой своей должен людей вверенной мне заставы защищать!

– Ну так защити их, – серьезно сказала Вида. – Отдай ее мне, чтобы избавить их от угрозы страшной.

– Нет-нет, – затряс головой Микула. – Должен же быть другой способ! Чтобы и я душу свою сохранил, и зло мы это одолели…

Вида рассмеялась, но уже без особого веселья:

– Вот тебе раз! Сколько лет на Белом Свете живу, а впервые такого трусливого богатыря вижу.

– Я не трусливый! Я предусмотрительный! – возмутился Микула. – Ежели бы я в омут с головой нырял, то лежал бы нынче вместе с ними…

Он взглядом указал на курган, над которым по-прежнему водили хоровод голубые огоньки. Вида вздохнула и грустно покачала головой:

– Значит, ты, видать, не тот, кого я искала. Жаль, конечно, ведь ты очень силен, и для тебя обряд бы этот был почти безболезнен – не даром же мои светлячки на тебя такое внимание обратили. Но, увы, только по доброй воле человека печать я могу из души его сотворить. Иначе заклятие либо не подействует, либо только хуже сделает. Потому, раз не помощник ты мне, приведи того, кто сможет просьбу мою исполнить. Я бы сама поискала, да только почти все богатыри в Братстве Дара состоят, а у них к ворожбе отношение сам знаешь какое…

– И как же я, по-твоему, должен убедить кого-то на ворожбу душу свою пожертвовать? Да с тем же успехом мог бы я по заставе бегать да вымогать у каждого встречного мошну и правую руку в придачу! Ежели я только заикнусь о таком, меня самого братья Дара в погребе заточат! Нет, лучше уж я к ним, как и положено, пойду с бедой этой. Они с темными силами обучены справляться, вот пусть этим и занимаются.

Вида молча смерила его разочарованным взглядом, а затем произнесла серьезно:

– Ты только зря потратишь время, Микула Селянович. Это такие темные силы, с которыми ни один человек не справится.

– Это ты так говоришь, – продолжал спорить богатырь. – А я еще хочу друзей моих и бывших товарищей по оружию послушать прежде, чем решение принимать.

– Ох, пожалеешь ты об этом, – покачала головой Вида, и, хотя слова ее прозвучали угрожающе, в голосе не было ничего, кроме обиды. – Но даже лучший пловец не спасет утопающего, который сам себе на шею камень повесил.

С этими словами она ударила посохом. Глаза на черепе загорелись еще ярче, и четыре синих огонька слетели с вершины кургана да спрятались в его глазницах.

И тут усомнился Микула. С одной стороны, просьба ворожеи по-прежнему казалась ему отвратительной, ведь все знают, что богам противны те, кто к ворожбе прибегает и кто потворствует ведунам в этом. А с другой стороны, вдруг ворожея эта послана была другими, старыми богами, которых оскорбили ладожане, построив могильник на месте капища их прежнего? Вдруг это его возможность искупить грехи свои?

Когда девица уж собралась уходить, Микула спохватился и коснулся ее локтя. Та обернулась, бросив на него холодный, как северное море, взгляд голубых глаз.

– Постой, – сказал он. – Вижу я, что из знающих ты, и понимаю, что правда хочешь помочь. Но и ты пойми меня: я тебя впервые вижу, а ты мало того что просишь меня с самым ценным расстаться, так еще и собираешься над телами товарищей моих и князя ворожить. Может быть, у вас, нелюдей, иначе на такое глядят, но для нас от такого греха и перед богами, и перед человечеством потом не отмыться. Потому уж не серчай, что не желаю я участи такой ни себе, ни другим.

– Да, пожалуй, для тебя это как гром среди ясного неба, – смягчилась Вида, – но другого способа нет. По крайней мере, мне он неизвестен.

– А ты пыталась его найти?

Ворожея посмотрела задумчиво на курган и после недолгого молчания произнесла:

– Я делала только то, чему научила меня наставница. Но она не раз говорила, что люди должны сами научиться противостоять этому злу. Быть может, такой день настал.

Когда она вновь поглядела на Микулу, взор ее потеплел, точно воды чистого ручейка в солнечный день. Сняла она украшение с пальца своего и вложила его в ладонь богатыря, сказав такие слова:

– Ты, конечно, мне не доверяешь, но я попробую довериться тебе. Попытайтесь со жрецами остановить зло это. Ежели ничего из ваших задумок не сработает, брось колечко это в речную воду да позови меня по имени – тогда я приду на выручку. А до тех пор, Микула Селянович, помни: не касайся заккума да не пытайся его срубить али из земли вырвать. И братьям Дара то же передай. Не говори только, что от меня это услышал, пусть встреча наша в тайне остается.

Микула и сам понимал, что иметь дела и даже разговаривать с теми, кто владеет искусством ворожбы, запрещено. Однако он тут же пожалел, когда Вида ушла, оставив его в одиночестве. Именно ушла – не растворилась в воздухе, не провалилась под землю, как иные ведуны делают, – и оттого у молодого воеводы засосало под ложечкой. Накатили привычные сомнения: может, и правда зря он отказался помочь ей?

Принялся он колечко рассматривать. С виду обычная печатка серебряная с выбитой на ней руной незнакомой, какими северяне пользуются – похожая на меч палка, внизу оканчивающаяся уголком. Сунул Микула украшение колдовское за пояс да поглядел с опаской на курган. Почудилось ему, будто черный росток чуть выше стал, точно рос не по дням, а по часам. Хотелось ему сей же миг вырвать дерево проклятущее, да наказ девицы был понятнее некуда. Но что же с ним тогда делать? Очень надеялся он, что ответ на это найдется у братьев Дара. Не хотелось ведь к ворожбе прибегать: под запретом это было в Ярском княжестве, даже и под страхом смерти. Да и, хоть с жизнью Микула не боялся расстаться на поле ратном, душу расколоть страшился, пускай даже, если девица та правду говорила, для дела благого. Не примет Пран расколотую душу в чертоги свои, спросит наверняка: «Кому вторую часть отдал? Двум господам, небось, служишь? Так мне такой слуга не надобен». И отправит на вечно во тьме да холоде могильном плутать…

Так думал Микула, возвращаясь в Ладогу. К счастью, быстро отыскал он Вайнамейнена – тот сидел у оружейной напротив капища Дара да чистил меч, который, казалось, совсем недавно еще был алым от крови полувеликанов, пришедших с конунгом Балдуром. Микула поведал другу о странном ростке, который на кургане увидал, и, хотя он ни словом не обмолвился о рыжей ворожее, даже того, что рассказал он, хватило, чтобы Вайнамейнен воспринял слова его всерьез и поспешил осмотреть оскверненный могильник.

Когда они пришли вновь к кургану, воевода указал на проклятое дерево и ахнул: росток, который всего час назад был совсем не виден снизу, возвышался уже на целый локоть. Карьял нахмурился, осмотрев молодой заккум, и произнес:

– Я сей же час сообщу об этом Черноусу и братьям. Видать, навлекли мы чем-то проклятье на себя, раз Морово дерево выросло.

– Может, не стоило холм этот бередить? – предположил Микула. – Может, прокляли нас и мертвых наших за это старые боги?

– Глупости. Коли дом заброшен, нечего бояться гнева хозяйского.

– Для чего же вы тогда обряд очищающий проводили, ежели бояться нечего?

– Чтобы старожилов успокоить. Так проще, чем пытаться объяснить им, что тут место Силы находится, навредить которому может только тот, кто колдовством владеет, и что наше погребение ни на что повлиять не должно было.

Микула припомнил из далекого отрочества своего, что жрецы так называли места, откуда прежде нелюди черпали Силу свою для колдовства. Согласно древним сказаниям, кровопролитные бои шли за источники эти, и пировало зло, радуясь многочисленным смертям жадных до власти колдунов.

– Почему тогда дерево это выросло? – спросил у друга Микула.

– Пока не знаю, – пожал плечами тот. – Я сам прежде не видел Моровы деревья. Но Черноус про них сказывал: одно такое в Семихолмске как-то проросло, другое – в Белом Доле…

– И как? Справилось с ними Братство?

– Ну, видать, справилось, – карьял ободряюще хлопнул друга по плечу. – Не переживай. Черноус – мудрый волхв. С его помощью да с благословением Дара что-нибудь придумаем. Надобно только подготовиться хорошенько и ночью, когда зло покажет себя, одолеть его в бою.

– Ты же знаешь, что дерево это ни рубить, ни выкорчевывать нельзя? – уточнил Микула.

Друг насторожился.

– Я-то знаю. А ты откуда знаешь?

– Да так, чуйка подсказывает…

– Ты смотри, не так-то ты и безнадежен, брат, – поддразнил его карьял. – Может, еще удастся из тебя толкового воина Дара сделать!

– Типун тебе на язык! – воскликнул Микула, но немного успокоился. Даже, спеша за подмогой в заставу, подумал он про себя, бросив взгляд на реку: «Ничего, обойдемся и без ворожбы. Всегда можно сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы – целы».

Почему-то в голове его нарисовался образ ладожан, пирующих в его честь. И довольной, облаченной в шубку из овечьей шкуры Виду, которая улыбается ему и говорит восхищенно: «Ай да Микула! Ай да молодец!»

Глава 4. Враг у ворот

Ночь расплескала молоко по скатерти черной – засияли капли россыпью звезд, за черту небесную уходя. С двух сторон ветер холодный задувал: с моря Атанского да с Великой реки, и в порывах их не слышно было даже дум собственных. Стоял Микула на дозорной башне, глядя на возвышавшийся в отдалении курган. Кружили вокруг холма могильного огоньки, но не голубые, колдовские, а золотистые – от светочей, что несли в руках братья Дара. Не взяли они молодого воеводу с собой – Черноус сказал, что обряд провести должны только те, кто посвящен в жрецы. Но не спалось в такую ночь Микуле, и решил он хотя бы издали поглядеть, чем дело закончится. В пальцах замерзших крутил он кольцо, что оставила ему рыжая ворожея. Хотя думать он должен был только об успехе братьев Дара, то и дело представал перед взором внутренним образ ее, и в голове нашептывало что-то: «Вот бы еще разок хотя бы свидеться».

Мотнул головой богатырь, не веря мыслям собственным. Неужто влюбился? И правда, хороша была девица: увидь он такую на какой-нибудь ярмарке в Новгороде, тут же замуж бы позвал, дважды не думая. Но явно ворожея к людям не принадлежит, – на такой не то что жениться нельзя, а даже смотреть в ее сторону. А вдруг она на него чары какие наложила, пока он без сознания у подножия кургана валялся?

«Нет, это уж вряд ли, – возразил он самому себе. – Просто я дурак».

Огоньки тем временем забрались на холм и осветили Морово дерево. При виде его мелькающих очертаний не осталось сомнений в том, что истинное зло притаилось за стенами Ладоги: саженец уже достиг человеческого роста и хищно растопырил голые острые ветви. Микула продолжал крутить в пальцах кольцо-печатку. Губы стали нашептывать молитву Дару, которую он помнил по своему отрочеству.

Замерли светочи, дрожа на двух ветрах, что схлестнулись, как ярский да атанский богатыри. И вдруг один огонек погас. За ним – второй. Затем – третий. Остальные бросились врассыпную. Еще два светоча упали на землю и покатились вниз прежде, чем потухнуть. Послышались крики – истошные и отчаянные, перекрывающие даже вой ветра. Микула перестал крутить кольцо и сжал его так, что пальцы побелели. До боли всмотрелся в темноту, но не мог разглядеть в ней ничего. Из дюжины светочей осталась половина, они отбежали от холма и сгрудились вместе, то ли пытаясь найти друг у друга спасение, то ли готовясь к бою. Богатырь не стал медлить. Он ринулся к бедственному огню на веже и зажег его, крича во все горло:

– Враг у ворот! Враг у ворот!

Внизу тут же засуетились дозорные, побежали по двору, забарабанили в двери изб, где спали воины. Микула в ужасе глядел на то, как дергаются и маячат вдали светочи, выхватывая призрачные очертания то ли людей, то ли силы нечистой. Одна лишь мысль в голове крутилась: «Держись, Вайн… Только держись там…» Сердце отсчитывало мгновения, каждое из которых могло стать последним для тех, кто остался за стеной. Поэтому, убедившись, что застава проснулась и ожила, готовясь к нападению, Микула окликнул нескольких спешно вооружающихся дозорных:

– Вы – со мной! Возьмите луки и стрелы! К врагу не приближаться, стрелять придется вслепую, но мы должны обеспечить отступление братьям Дара, они сейчас за стеной! Возьмем лошадей – так быстрее! Да не седлай ты их, – гаркнул он на перепуганного конюха, – на это нет времени!

Накинул он на спину колчан да лук, вскочил на коня пегого, изо всех сил сжал ногами его бока голые, в гриву соломенную вцепился крепко да рукой свободной светоч схватил, чтобы тьму отгонять.

– Открывай ворота! – крикнул он привратнику, и тот последовал приказу, хотя на лице его читалось полная растерянность.

Застучали копыта десятка лошадей – вырвались, как ласточки, ладожские воины из ворот крепости. Под звездами да огнями просмоленных светочей уж вскоре показались очертания братьев Дара. Избегая света, как ловкая и коварная тень, на них напирало нечто многорукое да многоногое, ощерившееся клыками железными. Микула натянул гриву коня и велел ему замедлить бег, снимая закинутый на спину лук. Животина хоть и замедлилась, а стоять смирно не желала – пучила испуганно глаза в сторону тьмы шевелящейся, храпела да пятилась. Тогда спрыгнул Микула, воткнул во влажную податливую землю светоч, зажег о него просмоленный наконечник стрелы и направил вверх, молясь, чтобы приземлилась она во врага, а не в друга. Его примеру несколько ратников последовали: спешились, натянули тетивы и замерли в ожидании выстрела воеводы. Остальные держали лошадей, которые так и норовили шарахнуться в сторону. Тело Микулы напряглось – он чувствовал каждую его пядь и одновременно чувствовал все, что происходит вокруг. Мышцы отяжелели и налились Силой, а в голове, наоборот, легко стало да ясно.

«Спасибо», – поблагодарил он Дара за то, что на сей раз ниспослал ему вовремя благословение свое, и выпустил стрелу. Та скользнула по ночному небу, как по черной озерной глади, и следом устремился еще десяток птиц с огненными стальными носами.

– Назад! – послышался крик Вайнамейнена, и жрецы бросились к подоспевшему на помощь отряду. Но сердце Микулы не дрогнуло от радости, что друг его еще был жив. Все происходящее он воспринимал с чувствами притупленными, приглушенными. Будто не с ним все это происходило, а с кем-то другим. Так всегда было, когда Сила богатырская в нем пробуждалась. И потому не потерял он от ужаса сознание, когда увидел, что мелькнуло в тени. Угодившая в цель стрела на миг осветила человека в богатом доспехе, и его бледное опухшее лицо показалось знакомым Микуле. Удар пришелся прямо в грудь его, но не остановил: воин продолжал идти вперед, глядя немигающими глазами на стрелков и выставив вперед меч. И тут богатырь запоздало понял, откуда он знает его.

Ужас бывает разным. Бывает оглушительным и сбивающим с ног, как тот, который испытал Микула, когда его мальчишкой взяли братья Дара на кладбище, где злой ворожей трупы оживлял да на людей натравливал. Бывает ледяной, хватающий за самое сердце, от которого ни пошевелиться, ни вздохнуть – этот богатырь тоже познал, когда врасплох застала и перебила юных братьев Дара шайка чертей, на которых охотились старшие жрецы. Бывает и ужас всеобъемлющий, заполняющий собой все вокруг и само солнце затмевающий – и его молодой воевода испытал, когда погиб защитник земель североярских Предслав Яриславович. Но нынче познал он новый вид ужаса. Это был ужас, смешанный с отвращением. Ибо тот, в кого попала его стрела, был хорошим другом его, с которым совсем недавно делил он хлеб да брагу.

Если бы ощущения Микулы не были притуплены, он бы наверняка потерял самообладание и закричал. Но, хвала Дару, богатырь продолжал хладнокровно делать то, что должно. Он поджег и натянул вторую стрелу, и его воины, хоть и роптали от страха, последовали его примеру. Вновь озарилось небо краткой огненной вспышкой, и увидел Микула, что много падших воинов из земли поднялось – всех не уложить обратно.

– Бежим! – раздался отчаянный крик позади него. Один из дозорных, не выдержав страшного зрелища, вскочил на коня и бросился обратно к уже гудевшей заставе, на стену которой спешно взбирались люди, пытаясь понять, что происходит.

Микула не обратил на него никакого внимания. Смрад оживших мертвецов уже доносился до его носа. Однако тьма, опутывавшая их, была какой-то особенно плотной, а потому невозможно было сказать, сколько их двигалось в его направлении на самом деле. Но это не имело значения. Сила разливалась по его телу и требовала выхода… И тут перед ним мелькнуло бледное лицо Вайнамейнена. Он вцепился в плечи друга и как следует его тряхнул, крича на ухо:

– Не надо, Микула! Уведи нас отсюда скорее!

До богатыря не сразу дошел смысл его слов. Но он понял точно, что обыкновенно бравый друг пребывает в совершенном отчаянии. Каким-то образом это мгновенно отрезвило Микулу. Тогда он подхватил лук и светоч, бросив колчан на земле, запрыгнул на коня и велел отступать. К тому времени уже те дозорные, что остались с ним (воевода и не заметил, как за первым струсившим бойцом устремились еще двое), помогли раненым и до смерти перепуганным жрецам забраться на коней да бросились обратно к заставе.

Они не оглядывались, пока не очутились у ворот. Жуткий страх, опутывавший их, как ядовитый плющ, тьма, смрад и холод могильный никак не хотели покидать их – воины тряслись, как будто продрогли до мозга костей. Выживших после столкновения с напастью неведомой обступили ладожане, тревожно спрашивая, что они делали ночью за стеной и кого там повстречали. Молодой воевода отделывался от них приказом выстроиться на стене и ждать дальнейших распоряжений. Для начала хотел понять он, что произошло, а потому отвел Вайнамейнена в сторону и ну расспрашивать.

– Черноус повел нас затемно к кургану, – дрожа, как лист осенний, ответил тот. – Но стоило приблизиться нам, как мы услышали голоса, зовущие нас с вершины холма. Несколько братьев пошли туда, и вдруг из земли начали вылезать мертвецы. Они хватали их за ноги, валили и утаскивали за собой, а сами выбирались, как муравьи, из-под земли…

Карьял застучал зубами при воспоминании об увиденном и нервно потер левое предплечье. Даром что борцом с нечистью он был, а только с подобным ему сталкиваться не приходилось прежде.

– Так волхва тоже утащили? – спросил осторожно Микула. – Не видал я его среди тех, кто вернулся.

– Нет, он с нами назад отбежал, и мы к бою приготовились. Отбивались, как могли, но умертвий было слишком много, и они были куда более сильными, чем обычные беспокойники… Из-под костей их черный дым валил, и мечи вязли в нем. Только огонь мог их отпугнуть, но гас он при соприкосновении с тьмой этой. Черноус пытался остановить их молитвами да заговорами, но ничего не действовало. А потом мы увидели вас и бросились бежать, – карьял стыдливо закрыл лицо рукой. – Я даже не видел, был он с нами к тому времени али нет…

Микула положил ему руку на плечо. Тут он обратил внимание на пальцы свои – на безымянном тускло поблескивало кольцо-печатка. Подвился тому богатырь: когда успел надеть его? Да еще и на правую руку, точно обручальное…

– Может быть, Черноус все-таки спасся, – предположил он, пытаясь друга подбодрить, хотя сам в это не верил. – Но в любом случае выходить за стены сейчас опасно, чтобы проверить это. Дождемся рассвета, а там посмотрим.

Так и решили. Никто не спал в ту ночь, и известие о том, что на братьев Дара напала сила нечистая, бывшая куда страшнее рати Балдура, вскоре разлетелась по всей заставе. Когда же светать начало, перед стоявшими на стенах ладожанами предстало… совершенно чистое поле. Ни следа сражения, ни мертвецов ходячих, ни тел жрецов пропавших. Только черное дерево, которое Вайнамейнен назвал Моровым, выросло еще на добрый аршин.

Спрашивали воины, которые несли дозор ночной вместе с Микулой, что делать им теперь да с кем сражаться, ежели врага нет. Но у богатыря не было ответа на этот вопрос. Только совесть его мучила: если бы он принял предложение Виды, не погибли бы добрые люди нынче от проклятья заккума. Конечно, лучше уж на богов полагаться, чем на ворожей, но все же…

Пока размышлял богатырь, подошел к нему Вайнамейнен да сказал смущенно:

– Тут это… Братья посовещались и… меня новым волхвом выбрали…

– Поздравляю! – обрадовался за друга воевода. – И что делать будешь?

– Пока не знаю, – тряхнул кудрями золотыми карьял. – Но я все думал, что Черноус про Моровы деревья говорил. Беда вся в том, что ранить их нельзя, иначе вся округа под землю провалится, прямиком на Черный Свет. Но возникла у меня мысль одна, когда вспоминал я о нашем сражении с умертвиями. Что если его сжечь?

– Сжечь? – подивился Микула.

– Ну да. Подобно тому, как ни меч, ни стрелы не брали мертвецов, но огонь спугнул их немного, так и тут дерево это можно попробовать пламенем одолеть.

– А ты уверен, что это не приведет к тому же исходу, что и при попытке срубить его али из земли вырвать?

– Не знаю… Попробую посоветоваться с братьями из Новгорода, все равно хотел запрашивать помощь у Кузнеца. После того, что случилось, не хочу торопиться я. Не будет крови собратьев на руках моих.

Снарядили посыльного, вручили ему письмо к волхву новгородскому и наставнику своему бывшему. Микула думал еще написать Давену, но побоялся сделать только хуже – и так не знал он, что за гибель князя с воеводой старым сделают, а ежели волновать и без того взволнованных смертью Предслава новгородцев вестью о мертвом войске, кто знает, во что это все выльется. Да и даже если он Давена призовет, что тот сделает из того, чего не может сделать сам Микула? Подмогу приведет? А поможет ли она против супостата такого?

Думал об этом богатырь весь день. Обязанности воеводы выполнял рассеянно – все тянуло его на стену поглядеть, на сколько еще выросло дерево проклятое. Но и смотреть в его сторону сил не было: в последний раз, когда долго глядел Микула на него, что-то внутри подначивало его шагнуть навстречу, а так ведь и со стены свергнуться можно. Сообразил богатырь, что, может быть, только на него так вид Морова дерева действует. Ведь когда спрашивал он у дозорных о том, что чувствуют они, на растение Черного Света глядя, те отвечали ему, что не по себе им, но ничего похожего на его ощущения не упоминали. Молодой воевода подозревал, почему такое происходит с ним. Ведь он богатырской Силой владеет, и душа его куда более чувствительна к нечисти всякой. Уж таким он уродился – поди разбери, почему. Вайнамейнен тоже обладал Силой, но в другом заключалась она – в уме остром да везении большом. Потому его Братство Дара и взяло под крыло, потому холило и лелеяло, но только и обещало, что рано или поздно при служении усердном станет он так же могуч, как Микула. Однако шли годы, а этого так и не произошло. Вайнамейнен не терял надежды, хоть уже и смирился со своей особенностью и даже находил, что ему она куда более полезна, чем мощь телесная. Микула ценил его за ум и всерьез задумался, когда друг предложил Морово дерево сжечь.

«Разве так просто можно от напасти этой избавиться? – думал богатырь, и вновь перед глазами его предстала ворожея рыжеволосая, а в голове прозвучали слова ее о том, что людям лучше к дереву не приближаться. – Может, и не получится у нас ничего. Но попробовать стоит. Когда-то люди силу нечистую одолели, и тут как-нибудь управимся».

Вскоре вечер наступил. Так и не решился Микула на стену взобраться, хотя и подзывал то и дело дозорных да спрашивал: «Ну что, видны движения какие-то на кургане? А дерево? Оно выросло?» Хлопали глазами дозорные, в затылках чесали: «Да вроде бы такое же, как прежде… А вроде и подросло…»

За вечером и ночь подкралась незаметно – измученный ожиданием хоть каких-то вестей воевода спать лег. Вновь кольцо достал, что весь день от глаз посторонних прятал. Смотрел на него, пытаясь понять смысл руны на печатке. Опять на палец безымянный надел – едва налезло. Любопытно, на каком пальчике его носила Вида? Когда руки ее коснулся, заметил, что пальцы у нее как у княгини: нежные, тонкие. Может, и не носила она его вовсе, а для Микулы берегла али для другого какого богатыря. Нет, никакого другого быть не может, только он… Думал молодой воевода о ворожее, покуда не одолела его дремота. Но не успел он в сон погрузиться, как раздался бешеный стук в дверь.

– Микула Селянович! Микула Селянович!

Подскочил тот с кровати, к двери подбежал в одной рубахе исподней, отпер гостю нежданному. На пороге стоял запыхавшийся юный воин – вихри русые дыбом, шапка набекрень, глаза каштановые навыкате. Буслаем того паренька звали, и Микула о нем знал лишь то, что невеста у него есть, филианка Амальфа, в Новгороде – он сам то и дело о ней рассказывал. А потому старался его не бросать на передовую и гонял по делам хозяйственным да по поручениям срочным в заставе, с пониманием относясь к тому, кому посчастливилось любовь свою найти.

– Микула Селянович, – храпя, как лошадь после бешеного бега, произнес он. – Там под стеной… войско мертвое встало…

Глава 5. Мертвое войско

Воевода к сапогам да оружию бросился. На ходу накинув свитку, вырвался вслед за гонцом в холодную осеннюю мглу. Наверху суетились да вооружились защитники заставы. Вновь тревога поднялась. Стараясь ни с кем на лестнице не столкнуться, взбежал Микула на стену. Вниз глянул – и тут же сердце его в пятки ушло. Оживший ночной кошмар копошился внизу, в каких-то трех косых саженях от него.

С одной стороны, казалось войско восставшее морем волнующимся. Стояли мертвецы, объятые тьмой плотной, близко к стенам Ладоги, хрипели, шипели и позвякивали доспехами да оружием, с которыми похоронены были. С другой стороны, будто бы бездна ночная сияла внизу. Но не бесконечная да успокаивающая, а хищная да пугающая – головы мертвецов вверх были запрокинуты, и глаза их светились светло-голубыми огнями. Не были те огни теплыми иссиня-небесными светлячками Виды, а были далекими призрачными отблесками холодного потустороннего мира, который опутал Белый Свет липкой плотной паутиной. Морской и речной ветры, что ежедневно сходились в поединке над заставой, будто нарочно притихли в этот час. Они будто сами с замирающими сердцами вслушивались в жуткие звуки, что создавала мертвая рать.

Кто-то рядом с Микулой забормотал молитву Дару, и голос его дрожал от ужаса. Кто-то другой спросил, что им делать. И только Микула хотел открыть рот, чтобы призвать осыпать врага огненными стрелами, как вдруг взгляд его встретился со знакомыми глазами. Все вновь похолодело в груди. В горле застрял крик, который не осмеливался изо рта вылетать, но страшно обжигал изнутри. Там, внизу, во главе войска стоял князь Предслав. Выглядел он, как живой, только бледный очень, землей перепачканный да с нечеловеческим огнем в очах. Сурово смотрел он прямо на Микулу, затем открыл рот и, кажется, сказал что-то. Но с высоты стены крепостной не слыхать было. Показалось, однако, что сказать князь мог: «Почему ты там, воевода мой, когда я тут? Иди сюда. Встань рядом со мной».

Отшатнулся Микула от стены, налетел на кого-то. Обернулся – рядом с ним верный друг Вайнамейнен.

– Ну чего ты медлишь? Отдай приказ! – прошипел он.

– Не могу… Князь наш там…

– Не наш это князь, а сила нечистая. Отдай приказ, брат, и мы их прогоним!

«Как же так, руку на князя поднимать, пускай и мертвого?» – не мог в толк взять Микула. Но ладонь его сама взметнулась в воздух, и удерживаемый крик наружу вырвался:

– Зажечь стрелы!

Воины поспешили приказу последовать.

– Приготовиться!

Стрелки приблизились к краю стены, натянули тетивы, метя в задравших головы мертвецов. Микула не смел вновь встретиться взглядом со своим господином. Рука его опустилась тяжело, точно ударил он кого-то с размаху:

– Пли!

Зазвенели тетивы, полетели со свистом стрелы. Но вот удивительно: не занялась нечисть пламенем. Плотная тьма, окружавшая их, огни на подлете гасила. Только глухо пробивали наконечники трупы, не причиняя им никакого неудобства и не останавливая черносветные песни их. Опешили стрелки. Оглянулись на воеводу, ожидая, что скажет он на это.

– Еще! – гаркнул тот. Воины подчинились, но исход был тем же. Глянул Микула вниз и опять встретился взглядом с восставшим князем. Тот шевелил губами, не отрывая горящих глаз от богатыря. Микула готов был отдать что угодно, чтобы услышать слова его и вместе с тем никогда не слышать и не видеть павшего господина своего.

– Кипяток освященный готовьте! – распорядился Микула. – Ежели поджечь не удается, зальем их!

Через некоторое время притащили ладожане два чана с кипящей водой. Братья Дара прочитали над ними заговор да вылили на головы мертвецам. Но те даже не пошатнулись и строя не нарушили, хотя глаза некоторых потухли, ошпаренные, а кожа покрылась волдырями.

– Тащите камни! – велел он ратникам своим, и те прикатили тяжелые валуны, какими лестницы наступавших обычно ломали. Принялись вниз кидать. Мертвецы складывались под тяжестью каменной, хрустели кости их, но даже с проломленными головами продолжали они хрипеть и смотреть вверх, на живых. В Предслава не попало, но он и не подумал с места сдвинуться, как и войско его.

– Что же делать? Как их спугнуть? Чем взять? – зароптали ладожане со всех сторон.

– Вайн! – подозвал друга Микула. Тот мгновенно рядом оказался. – Встаньте со своими людьми да следите за ними. Молитесь, заговоры читайте – мне все равно, но сделайте так, чтобы они хоть как-то сдвинулись с места…

Точно услышав их, мертвецы неожиданно в движение пришли. Облепили стены и принялись до крови царапать окоченевшими пальцами камень, пытаясь залезть наверх. Но куда им было без лестниц на такую стену карабкаться? Ладожане, однако, изрядно напугались. Уже без приказа кто-то сбросил еще один камень, пришибив самую резвую умертвию, но на валун тут же забрались еще двое, воинственно мыча да хрипя.

Так продолжалось всю ночь. Страх людей сменился замешательством: что же делать с мертвецами? На братьев Дара глядели косо – уж не для того мы их в крепости-то держим? Да только что несколько юнцов, пускай даже в боях закаленных, супротив целой рати сделают…

Многие надежду высказывали, что, может быть, упокоятся вновь умертвии, как солнце встанет. Но следующий день выдался хмурым, – солнечные лучи не ободрили живых, – а войско мертвое никуда не делось. Только вновь выстроилось оно и замерло у стен да у ворот. В осаду взяли, значит. Да еще и в такую осаду, которую попытаться пробить куда страшнее было, чем осаду конунга Балдура.

Принялись спорить воины: одни были за то, чтобы выйти к врагу да сразиться с ним вблизи, другие же, в том числе Вайнамейнен, предлагали выждать, когда подкрепление из Новгорода прибудет. Микула тоже медлил с решением.

День тянулся бесконечно, казалось, что прошел целый месяц прежде, чем пришла ночь. Опять зашевелилось войско нечистое. На этот раз стало оно не на стены лезть, а на ворота налегать. Стучали мертвецы во врата, наваливались всей силой на них. Микула лично держал ворота с обратной стороны, а с ним самые сильные бойцы да богатыри заставы. Сверху врагов осыпали камнями, но это пусть и замедлило их, все же не остановило. Как ворота удержались – загадка, видать, только с божьей помощью. Но то, что сломают их, было только вопросом времени.

С замиранием сердца ожидал Микула вестей из Новгорода. Но никак не шла подмога. На закате поднялся он на стену к Вайнамейнену и еще издалека приметил в друге нечто странное. В кровавых лучах, бивших стрелами из-за тяжелых черных туч, кожа его казалась непривычно бледной, а под глазами залегли болезненные темные полукружья. Взгляд был устремлен в сторону проклятого дерева, но был отсутствующим, как у мертвеца. Не по себе сделалось Микуле. Окликнул он друга – и тут же морок словно рукой сняло. Встрепенулся карьял, обернулся и поприветствовал друга слабой улыбкой. Богатырь усомнился уж в том, не помутился ли рассудок его, не стал ли он видеть то, чего нет.

– Они все стоят? – спросил Микула, подходя ближе к стене.

– Да. Не уходят.

– Молитвы не помогают?

– Тьма, что служит щитом драуграм, молитвы наши к богам перекрывает. Потому они, видать, в окружение нас и взяли…

– И чтобы не сбежал никто, – добавил задумчиво Микула. – Что же нам делать?

– Нужно найти источник проклятья этого и уничтожить его.

– Разве не дерево – источник проклятья?

– Оно не просто так выросло. Кто-то беду наслал на заставу нашу, – очи Вайна при словах этих лихорадочно блеснули.

– Мог ли это быть Балдур?

– Вряд ли. Оборотни не владеют таким колдовством сильным. Тут не меньше, чем ворожей постарался… или ворожея, – откликнулся жрец, потирая уставшие глаза.

Екнуло сердце в груди у Микулы. А ведь и правда, чьи светлячки плясали на кургане, когда Морово дерево выросло? Богатырь помотал головой, отгоняя нелепые подозрения, и озадаченно посмотрел на друга:

– Ты как?

– Устал. Все это из меня как будто все силы вытягивает.

– Ты бы пошел поспал. Я сменю тебя.

– Нет. Не время сейчас для отдыха. Нужно понять, кто на нас эту беду накликал да почему…

Друзья помолчали, задумчиво глядя на то, как догорает лесным костром солнце и как его медленно пожирает морской горизонт. Чем холоднее становилось небо, тем холоднее становилось на душе. Оба знали, что вновь предпримет попытку наступления сила нечистая, когда сумерки вновь опутают землю липкой паутиной ужаса.

Тут донесся со двора вопль истошный:

– Умертвии в крепости! Бей их!

Выхватил Микула меч, ринулся на звуки боя. И в самом деле, во дворе у мертвецкой схлестнулись братья Дара с восставшими покойниками. Покуда соображал Микула, как удалось мертвому войску пробиться через ворота, жрецы умело отсекали конечности мертвецам ходячим, а потом поджигали то, что от них оставалось. Те дергались и хрипели, пока полностью не замирали головешками обугленными. Воевода тоже бросился на одного и с размаха отсек ему голову. Откатилась она в сторону, но тело продолжало идти. Увернулся от несущегося на него удара Микула. Ловко подрубил жилы на ногах умертвии и как следует прижег ее светочем, который схватил с ближайшей стены. Задергалось тело безголовое, да быстро стихло. В нос Микуле ударил отвратительный запах гнилой жареной плоти.

Жрецы тем временем рубили и жгли драугров направо и налево. Но падавшие на холодную землю окровавленные руки продолжали ползти в сторону противника, а обезглавленные туловища по-прежнему сражались мечами, которые умертвии, видимо, успели из оружейной взять. Микула сцепился с одним воином, и с ужасом узнал в нем недавно скончавшегося от ран товарища. Его иссиня-белое лицо раздулось, и он уже мало походил на того бравого молодца, каким его знали в Ладоге. Но одно не изменилось – его умение владеть оружием. Хоть движения его и были более медлительны, что давало Микуле преимущество, его удары стали тяжелее. Тут кто-то огрел мертвеца по голове светочем. Тот пошатнулся, и волосы его занялись пламенем. Пришедший на помощь воеводе Вайнамейнен безжалостно добил врага, убедившись, что тот больше не сможет пошевелиться. Микула хотел было поблагодарить друга, но вот уже новый супостат стал напирать на него.

Краем глаза заметил богатырь, как несется на него справа объятое огнем тело. Едва успел он отступить – повалилось оно на того, что напал на него, и оба покатились по земле. Огляделся Микула и увидел, что один из дозорных убит, двое жрецов ранены, однако бой выигран. Но не испытал облегчения молодой воевода – если бы только он знающую ворожею послушал, ничего бы этого не произошло. И как мог он верить, что они справятся? Как мог надеяться, что нашел решение, при котором и ладожане не пострадают, и Вида жрецам не попадется, и он дар свой сохранит?

Когда взгляд Микулы остановился на Вайнамейнене, что стоял неподалеку, вновь посетило его странное видение. В коварной пляске огня сам он куда больше походил на умертвию, чем на человека, и тень его казалась чернее, чем обычно. Но стоило моргнуть, как видение это вновь пропало.

Приблизился он к другу и сказал:

– Видимо, крепнет сила темная не по дням, а по часам. Нельзя подкрепления ждать. Действовать надобно.

– И что ты предлагаешь?

– Я сей же час устрою вылазку к дереву.

Вайнамейнен встрепенулся и уставился на него:

– И что ты собираешься с ним сделать?

– Сожгу, как ты и предлагал, – солгал Микула.

– Слушай, я не знаю, прав ли я или мое решение большой бедой обернется. Мы пытались поджечь его, да оно не занялось – мертвецы помешали. Наверное, не стоит пробовать, пока братья из Новгорода не прибудут, а там мы с тобой пойдем.

– Нет. Покуда я старший на заставе, то последнее слово за мной остается. И я решил так, что пойду один.

– Но как же ты пробьешься через драугров?

– Придумаю что-нибудь. Если боги ко мне будут благосклонны, они мне пособят.

– Вот как… – молвил товарищ, как-то оценивающе оглядывая Микулу с ног до головы, – звучит, конечно, опрометчиво, но, пожалуй, ты прав. Только прежде, чем сделаешь это, надо жертву богам принести щедрую – может, она поможет, и наши мольбы дойдут к ним через тьму злую.

Воевода велел, чтобы все останки восставших мертвецов сложили в кучу и сожгли, а после распорядился привести ему самого жирного хряка. Притащили свинью к капищу Дара. Резкий деревянный лик его осуждающе взирал на Микулу. Тот с легкостью поднял истошно визжавшего хряка да расположил его на круглом жертвенном камне. Животина верещала и верещала, предчувствуя скорую погибель свою. Вайнамейнен протянул Микуле нож. Богатырь взял его и, мысленно вознеся молитву, разрезал брюхо свину. Розовое жирное тело задергалось, кровь полилась струями по камню. Наконец, все кончилось. Микула смотрел на открывшиеся взору влажные теплые внутренности, и мысли его уносились обратно к дереву. Казалось ему, что живое оно, и не даст себя на заклание так же легко, как принесенная во имя бога огня и металла хрюшка. Да, у него определенно была воля своя – богатырь почувствовал ее еще тогда, когда к ростку прикоснулся. Что же будет теперь, когда настолько выросло и окрепло оно, что целым войском повелевать может да мертвых на расстоянии воскрешать?

– Вайн, – тихо обратился Микула к товарищу, – спросить тебя хочу. Что страшнее для тебя: с жизнью расстаться али с душой?

– С душой, конечно же, – ответил тот, задумчиво почесывая левое предплечье. – Душа – это божественная Сила, разделенная на сотни тысяч частиц. Каждая из них своеобычна, как снежинка, порожденная небесами. Разменять ее на что бы то ни было – значит отречься от богов окончательно и бесповоротно и обречь себя на муки вечные. Что же до жизни, то это то, что не принадлежит тебе, так как дают и отнимают ее боги, а потому распоряжаться ей в полной мере не можешь ты. И когда расстаешься с ней, то делаешь это по воле божьей. А поскольку они – сама мудрость, не нужно этого бояться… Почто спрашиваешь?

– Неважно, – отступил Микула и, положив руку на плечо товарищу, попросил. – Молись за меня, пока за стеной буду. А коли до рассвета не вернусь, не посылайте за мной никого, а ждите подкрепления.

Карьял кивнул удрученно и вдруг, бросив взгляд на пальцы Микулы, спросил:

– Откуда у тебя кольцо это? Раньше не примечал я его.

Микула растерянно посмотрел на свои пальцы. И правда, забыл снять печатку Виды.

– Да так, с кого-то из воинов Балдура снял, – вновь соврал он.

– Знаешь, что за руна на нем? Это русалий язык.

– Неужели?

– Да.

– И что же она означает?

– «Выбор». Или «путь». Наши такие руны находили в поселениях, когда покоряли тех, кто не хотел по законам человеческим на земле жить… Ты смотри, получается, северяне не только с оборотнями да полувеликанами, но еще и русалками знаются.

– Получается так, – кивнул Микула и вновь в огонь уставился. Пляшущие золотые языки напомнили ему о пламенно-рыжих волосах Виды. Что же, с русалками не так страшно, как с ведуньями. И среди людей немало сыновей да дочерей их ходит, и даже само Братство Дара с покладистыми русалками сотрудничает порой. Может, и не обманет. А коли обманет, то огонь на помощь придет.

Глава 6. Ночная вылазка

Оставшись один, решил Микула налегке пойти. Взял он с собой только меч, кольцо, светоч, огниво да веревку на вылазку ночную. Обойдя стену, выбрал место, где драугров было меньше всего, закрепил бечеву и кинул конец ее вниз. Стоявшие на земле умертвии не шелохнулись, но продолжали, задрав головы, взирать наверх, издавая неприятные звуки, напоминавшие одновременно сипение, рычание и предсмертный хрип. Взял богатырь светоч в одну руку, второй крепче уцепился за веревку и, освещая себе путь, принялся медленно съезжать вниз. Пенька жгла ладонь. Мышцы горели от напряжения. Сердце изо всех сил пыталось из груди выскочить. Светящиеся голубым мертвые глаза и пропасти открытых черных ртов все приближались, смрад разложения становился все более невыносимым. Когда до запрокинутых голов мертвецов оставалось чуть больше сажени, Микула остановился. Колдовская тьма при свете огня четко была видна даже в ночи. Она клубилась, как дым, тянула свои бестелесные щупальца к нему и холодила воздух вокруг себя. Богатырь приготовился лупить мертвецов светочем, прокладывая себе дорогу, но тут огонь погас. От удивления он ослабил хватку и полетел камнем вниз.

Удар о твердую землю вышиб из него дух. Чудовищные звуки захлестнули его, подобно волне, но ледяные мертвые пальцы не вцепились в горло, и ни один клинок, похороненный вместе с усопшими, не вонзился в плоть его. Микула открыл глаза и увидел, что мертвецы расступились перед ним. Кольцо на пальце его слабо светилось мягким голубовато-перламутровым блеском. Микула поднялся и с удивлением обнаружил, что путь к реке открыт. Неужто предвидела это Вида?

Со всех ног бросился он к берегу. В голове промелькнуло опасение, что те, кто может наблюдать за ним со стены, подумают, будто их воевода с темными силами сговорился. Но пусть даже и так – лишь бы поскорее избавить Ладогу от напасти. Прав был Вайнамейнен: негоже воеводе сомневаться, вот эти сомнения его и довели до горя. И все же бросил он взгляд назад, ожидая, что хоть друг его, которому наказал он никому не говорить о своей вылазке, приглядывает за ним. Но не оказалось карьяла на стене, чему Микула подивился, да не стал слишком долго раздумывать – раздумаешься тут, когда несешься сломя голову навстречу спасительной реке.

Оказавшись на берегу, богатырь печатку с пальца снял, приблизил ее к губам да прошептал: «Вида, приди, беду отведи» и закинул кольцо в воду.

Ничего не произошло. Не расступилась вода, не вышла оттуда русалка.

– Вида? – тихо позвал ее по имени богатырь.

Опять ничего. Микула приложил руки ко рту да крикнул:

– Вида!

Вновь тишина в ответ.

«Неужто опоздал? Что же теперь делать? Ждать еще? Али попробовать сжечь Морово дерево, как Вайн предлагал?» – растерянно подумал воевода. Огляделся по сторонам – взор его на заккуме остановился. Высоким проклятое дерево стало, кряжистым, с ветвями, похожими на кости изломанные, в огне обожженные. Затрепетало все внутри Микулы, снова тянуть его начало туда. Ноги сами повели его к кургану, и чем больше приближался он к нему, тем больше дрожала душа его – одновременно от страха и от восторга необъяснимого. Рвалась она тело покинуть и отлететь туда, в это неведомое далеко, оставив позади оболочку бренную. Шаг. Другой. Дерево все ближе – возвышается над головой, как врата в неизвестность, неизбежность… Тут перед глазами промелькнул огонек голубой. Затем второй, а следом – третий. Заплясали они в воздухе, закружили, преграждая путь к кургану.

– И куда это ты без меня собрался, Микула Селянович? Жить надоело? – раздался смешливый голос за спиной.

Обернулся богатырь – позади него Вида. Как послушные псы, выполнившие свою работу, огоньки подлетели к хозяйке да спрятались в черепке на посохе ее.

– Ты не отвечала на зов мой, – откликнулся рассеянно Микула, чувствуя, как морок отступает от души его.

– А я и не рабыня тебе, чтобы по первому зову являться, – дерзко ответила та, впрочем, улыбаясь довольно. – Ну что, права я была?

– Права.

– Пожалел о решении своем?

– Пожалел.

– Ничего сказать мне не хочешь?

Микула нахмурился и встретился со взглядом Виды, таким же смелым и насмешливым, как у матери его. В голове так и прозвучал голос ее: «Ну что, опять набедокурил?» А еще – голос Вайнамейнена: «Слабину ты дал, Микула». И сердце разрывали две силы как будто: желание заслужить прощения, прильнуть к теплой женской груди и почувствовать, как волосы его утешительно гладит рука нежная, и желание вступить в бой, одержать верх, сломить непокорный дух гордой и красивой девицы и овладеть ею прямо тут, у корней Морова дерева.

– Хочу, – одолев эту вспыхнувшую было бурю чувств, ответил богатырь и поклонился ворожее в пояс. – Прости меня, дурака. Надо было сразу послушать тебя.

– Вот то-то и оно, – откликнулась Вида медленно. – Теперь придется мне не четверть, а половину души твоей взять, чтобы заккум этот запечатать… Я даже не думала, что он так быстро расти будет…

Прозвучала неожиданная горечь в голосе ее, но Микуле от этого почему-то теплее стало. Обуревавшее его разрушительное желание по отношению к ворожее окончательно рассеялось.

– Ничего страшного, – ответил он. – Ежели это спасет моих людей, то так тому и быть.

– А знаешь ли ты, Микула Селянович, каково с половиной души жить? – спросила у него Вида. – Не будешь ты более прежним: хворать станешь много и до старости не доживешь. Может, и разум даже потеряешь.

– Ты будто бы меня отговорить пытаешься, – усмехнулся тот. – Делай, что должно, и будь, что будет.

– Ну смотри, я тебя предупредила. Не сработает колдовство, коли усомнишься ты. Полностью по своей воле должен ты мне половину своей души отдать.

– Не усомнюсь. Обещаю.

– Добро. Тогда поднимемся наверх. Надобно нам близко к заккуму быть, чтобы печать наложить на него.

Каждый шаг давался с трудом Микуле, будто камни тяжелые на ноги подвесили. И тянули эти камни вниз, под землю, где открывалась бездна на Черный Свет. Тут остановилась Вида и, обернувшись, протянула ему свою ладонь. Голубой свет черепа осветил ее улыбку ласковую и игривые ямочки на щеках. Богатырь осторожно, будто боясь, что девица – всего лишь видение, взял ее за руку и вновь подивился тому, как нежна ее кожа. Вида дернула его за собой, и невидимые тяжелые оковы как будто легче стали.

Вот и Морово дерево. Отчего-то и дышать рядом с ним тяжело, и смотреть на него невыносимо. Как будто стоишь на вершине скалы и в пропасть глядишь – голова кругом идет, тело обмякает, сердце готово вот-вот из груди выскочить. Никогда Микула ничего такого не испытывал – ни в мирной жизни, ни на поле ратном. И только то, что Вида по-прежнему держала руку его, не давало ему забыть об обещании своем.

– Готов? – тихо спросила его ворожея.

– Готов, – кивнул Микула.

Вида воткнула между ними свой жуткий посох. Глазницы черепа загорелись ярче. Из них вылетели огоньки и завели хоровод вокруг дерева. Рука Виды выскользнула из пальцев богатыря да коснулась лба его. Тут же голове Микулы стало тепло да легко, точно выпил он полбочонка отменной медовухи. Веки его отяжелели, и он закрыл глаза.

И тут, словно наступающая волна, шепоты окатили и полностью заполнили слух его. Голос ворожеи, заклятие бормотавшей, мешался с десятком других голосов, которые пели нескончаемую неземную песню. Микула тонул в этом шуме, теряя власть над телом. Сначала перестал он чувствовать ноги, затем руки, потом туловище, и наконец голову, на которой лежала теплая ладонь Виды. Затем в черноте начали мелькать образы, похожие на те, что видишь во сне: поле у родной избы, родители, плетущие корзины на крыльце, буренка на лужайке, а потом – чьи-то дети, кажется, мальчик и две девочки, что бегут к рыжеволосой матери, у которой и коса, как у Виды, и стан, и смех... И вот, когда Микула уже думал, что полностью растворился в этом бесплотном вихре из грез и голосов, его грудь пронзила страшная боль. Будто всадили в нее нож и разрывали надвое, чтобы посмотреть на бешено бьющееся внутри сердце. Он закричал, но не услышал своего крика. Голоса тем временем становились все громче, их песня распадалась на части, как рушившаяся камень за камнем стена, и становилось понятно, что она сделана из воплей, молитв, плача и причитаний. Ужас обуял сердце Микулы, он вновь закричал, но опять ни звука не вырвалось из груди его. А может быть, он просто оглох от этих страшных стенаний, от этого вихря голосов, которым было тесно в его голове, и они собирались расколоть ее, как скорлупу, вырваться наружу и уничтожить все на своем пути…

А потом все неожиданно закончилось.

– Нет, остановитесь! Вы не понимаете, что творите! – донесся до него отчаянный крик Виды.

Микула ощутил щекой холодную мокрую землю, которая дрожала от тяжелых шагов точно так же, как и воздух дрожал от чьих-то грубых голосов.

– Закрой рот, тварь!

Удар и слабый женский возглас, затем – сдавленное мычание.

– Проверь, есть ли узоры ворожные на ней.

– Кажется, нет.

– Не ведунья она, значит, а просто русалка. Любопытно только, у кого это она посох такой мощный раздобыла?

– Что с ним делать будем?

– Не трогай пока. Надо сначала с этими двумя разобраться.

Микула почувствовал, как над ним склонился кто-то и потряс за плечо.

– Эй! Ты живой?

Огромных усилий стоило богатырю перевернуться на спину. Еще больших – сесть. Огляделся он и увидел десятка два облаченных в черное мужчин. На рубахах их было вышито белое солнце Братства Дара. Двое держали связанную по рукам и ногам Виду с кляпом во рту. Она зло смотрела по сторонам, а когда взгляд ее остановился на Микуле, показалось ему, что промелькнули в глазах ее страх да мольба о помощи.

– В-вы… от Кузнеца? – прохрипел богатырь.

– Да. А ты кто такой будешь? – дерзко спросил грозного вида жрец с бородой черной да с повязкой на правом глазу.

– Микула Селянович я, воевода ладожский. Это я и новый волхв, Вайнамейнен, просили вас о помощи.

– А, добро, – кивнул тот и подал ему руку. – Кузнец сказывал о тебе, мол, ты воспитанник его бывший, да только недоучившийся. Просил передать извинения, что не смог приехать – сам понимаешь, в Новгороде сейчас такое творится… Я Месяц, его доверенный. Прости, что припозднились.

– Как вы… когда…

– На ладье только что прибыли. Увидали, что человека доброго ворожея мучает, вот и схватили ее. Хорошо, что успели, иначе от души твоей ни капельки бы не осталось.

– Стойте, вы не так все поняли, – поспешил вступиться за Виду Микула. – Она помочь хотела. Я сам вызвался помочь ей ворожбою дерево запечатать, чтобы заставу нашу спасти.

Тут Месяц переглянулся с братьями своими да как громыхнул:

– Ха-ха-ха! Да уж, хорошая помощь – из человека душу вытягивать! Так любая нечисть всегда пособить готова…

– Да говорю тебе, развяжи ее! Нам нельзя терять времени!

– Ох и хорошо же она тебя зачаровала, – отсмеявшись, мотнул головой жрец.

– Что? – не поверил ушам своим Микула.

– Ты сам-то подумай, воевода, – ответил Месяц. – Дерево это выросло после смерти князя, а ворожея, небось, тут как тут, да? Дай, мол, человек, душу свою. А знаешь ли ты, что Морово дерево душами как раз и питается? Откуда же ты знаешь, что не собиралась она еще сильнее его сделать, чтобы наверняка заставу погубить? Богатырские души ведь ой какие сильные, для ворожбы самое то.

Вида замычала сквозь кляп во рту, а Микула, все еще не до конца пришедший в себя, нахмурился:

– Неправда это. Не могла она…

– Эх ты, недоучка, – хмыкнул Месяц. – Слушался бы Кузнеца, знал бы, что русалкам человека соблазнить да вокруг пальца обвести легче легкого. Не брал ли ты у нее ничего часом? Рук ее не касался? Ежели делал все это, то точно под чарами ее находишься. Попался ей, как муха – лягушке. Пескарь, дай-ка ему настойку расковника.

Упрек этот, точно хлыст, огрел Микулу. Тошно ему на миг стало от себя, вновь сомнения захлестнули, а с ними и стыд, и страх… Поднял он взгляд тяжелый на Виду, но, когда встретились глаза их, ничего он, кроме мольбы, не прочитал в синеве очей ее. То ли молила она не верить наговору Месяца, а то ли о прощении умоляла, потому как замысел ее опытные охотники на нелюдей раскрыли. Больно Микуле стало, ох больно.

Бритоголовый жрец, которого Месяц назвал Пескарем, взял богатыря под локоть и произнес успокаивающе, как дитю малому, суя в лицо баклажку с напитком пахучим:

– Выпей, братец, должно полегчать.

– Не буду я ничего пить! – махнул рукой богатырь так, что и баклажка, и тот, кто держал ее, отлетели в сторону. – Отпустите ее, слышите? Дайте нам завершить начатое, покуда сюда мертвецы не пришли!

Он не думал в тот миг. Решение было принято само собой – сердце ему подсказало, что правильно так, что не враг ему и роду людскому Вида. И все, чего хотел он, – защитить ее от обидчиков.

– Ох и не хотелось мне этого делать, – вздохнул Месяц.

Резким движением руки извлек он меч из ножен и направил на Микулу. Тот за пояс тоже схватился – глядь, а булата-то его нет! Видать, обезоружили его, пока он без сознания валялся, и теперь он с голыми руками один против двух десятков отменныхбойцов стоял.

– Давай-ка, воевода, отойди и дай нам выполнить работу свою, – продолжил спокойно Месяц. – Ты явно не в себе. Но не переживай, заклятие спадет, как только умрет та, которая его наслала.

– Это не она. Я уверен. И потому не позволю вам убить ее, – процедил Микула, и ощутил, как Дар пробуждает силу богатырскую в нем. Значит, боги были на его стороне.

Месяц сделал едва уловимое движение глазами, но воевода уже почувствовал, как Пескарь бесшумно прыгнул к нему. Он сделал шаг в сторону и, схватив нападавшего за руку, дернул ее изо всех сил. Послышался короткий хруст и протяжный вой – рука с кинжалом обвисла плетью. Микула схватил обидчика, приподнял его, точно куклу, и швырнул на землю. Пескарь упал под ноги другого бросившегося на выручку жреца. Тот споткнулся и упал лицом в грязь, но тут же вскочил и присоединился к остальным соратникам, что гурьбой навалились на воеводу. Кто-то замахал веревкой, и жрецы ну вязать Микулу. Обвили руки и путы богатыря, ноги его вновь начали уходить в грязь, точно в болото. Пескарь вскочил и ударил его по лицу с такой силой, что треснула губа, и по языку разлился вкус железа. Другой кулак бровь рассек. Кровь залила веко, правый глаз защипало. Но боль и все ощущения были притупленными, они не имели совершенно никакого значения. Поднапрягся богатырь, тряхнул что есть мочи кулаками, и нескольких жрецов скинул с себя. Только двое, наиболее сильные, остались висеть на руках его. Оскальзываясь, отбивался и тузил Микула нападавших, как мог, но они тоже не промах оказались. Били в подмышки, в живот да под колени, чтобы повалить воеводу. Тут кто-то ударил его под дых, а затем, когда согнулся он пополам, схватил за горло жесткими пальцами.

– Спи глазок, спи другой, – пропел Месяц, передавливая шею его. – Утро вечера мудренее.

Как по волшебству, тело Микулы ослабевать начало. Не успел он понять, что сделал с ним жрец, как ноги его подкосились, и глаза мгла заволокла. Только послышалось ему уже в отдалении, как велел Месяц товарищам своим:

– Вяжите его быстрее. А нечисть – огню предайте.

«Стойте!» – хотел крикнуть в отчаянии Микула, но не смог даже рта открыть. Ноги его подкосились, и мир погрузился в кромешную тьму.

Глава 7. Допрос

Очнулся Микула утром в своей постели, в покоях воеводских. Голова кругом шла, как с похмелья, к горлу тошнота подступала, лицо саднило. Сначала хотелось вновь провалиться в сон, но тут перед глазами мелькнули образы ночи прошедшей, и сердце забилось часто-часто.

«Нечисть – огню предайте», – далеким эхом прозвучал голос Месяца в голове. Неужто?..

Вцепился Микула в рубаху свою, на которой темнели пятна кровавые. Принюхался, стараясь уловить запах дыма жреческого. Едва нос различил гарь, в холодный пот бросило богатыря. Вскочил он на ноги и поспешил к двери, толкнул ее… и понял, что заперт.

– Это еще что такое? – прорычал воевода и толкнул сильнее.

Дверь не поддавалась. Тогда он с силой стукнул в дрогнувшие деревяшки и взревел:

– А ну откройте, а то я высажу эту треклятую дверь!

– Не гневайтесь, Микула Селянович, – донесся снаружи напуганный голос. – Братство Дара распорядилось под охрану взять вас.

– Буслай, ты, что ли? – узнав молодца, позвал его воевода. – Какая еще охрана? Что ты городишь?

– Вас вчера от нечисти братья новгородские спасли да сюда доставили. Велели охранять, а то мало ли что, а вы без сознания.

– Ну вот пришел в себя уже. Давай-ка открывай.

– Да я бы с удовольствием, Микула Селянович, да ключ у волхва нашего.

– Ну так зови его сюда! И этих сукиных детей из Новгорода тоже!

– Да как же… мне велели пост не покидать свой…

– Буслайка, – едва сдерживая гнев, проговорил воевода, – ты же понимаешь, что во мне веса пудов семь?

– Ого!

– И что мне эту дверь выбить – делать нечего?

– Ого?

– Только жаль имущество казенное портить. Поэтому лучше позови жрецов по-хорошему, а то дверь новую сооружать да на петли вешать тебя назначу.

– Ого… То есть, так точно! Сейчас приведу!

Послышался удалявшийся топот, а Микула принялся мерить шагами комнату. Как странно: там, на холме, не боялся он отдать половину души своей, а нынче места не находил себе. Ежели он здесь, значит ли это, что совладали жрецы с деревом да войском мертвым? А коли так, почему не радуется он? Почему так тревожно за Виду, в страшную смерть которой он отказывался верить? Так и мелькали перед взором ее косы рыжие, глаза ее голубые, в которых и смешливость, и твердость воли читались, улыбка прекрасная да ямочки на щеках… При мысли о том, что он больше никогда ее не увидит, такая тоска Микулу взяла, что выть захотелось.

Тут послышалось, как кто-то с замком возится. Дверь отворилась, и на пороге показался Вайнамейнен. Выглядел он усталым и даже истощенным, точно хворал несколько дней кряду. С ним вошел чернобородый Месяц, уже не столь самонадеянный, как при встрече первой, а мрачный, хмурый, отчего еще чернее казался. Позади маячил взволнованный Буслай, который вытягивал шею, пытаясь увидеть, в каком состоянии воевода его. Но новгородский жрец лишь зыркнул на него своим единственным глазом, и того как ветром сдуло.

– Здравствуй, Микула, – поздоровался карьял. – Как чувствуешь себя?

– Неплохо. Если бы мне дружки твои из Новгорода по лицу не надавали, было бы вообще отлично, – процедил тот.

– Вы не в себе были, Микула Селянович, – развел руками Месяц, натянуто улыбаясь и давя из себя столь не идущую ему учтивость. – Прошу прощения за меры предпринятые, но так было лучше.

Богатырь непроизвольно к горлу потянулся и ощупал то место, за которое схватил его жрец перед тем, как произнести заговор да в сон погрузить. Очень хотелось отплатить ему тем же, но мучившие его вопросы требовали ответов громче, чем кулаки – мести.

– Что случилось?

– Видать, выманила вас ночью девка нечистая, – ответил Месяц. – Мы прервали обряд, который творила она, да вот незадача: зашевелилась тут земля под нами, стали нас руки гнилые хватать.

– У нас так же было, – подал голос Вайн. – Но вы-то успели дерево поджечь?

– Да, – тряхнул свалявшимися черными космами жрец. – Однако тот, кто дерево поджигал, сам загорелся, как спичка, а Морово дерево окуталось пламенем синим, но устояло. Тогда же вырвались из посоха огни и ну кружить вокруг него. В первый раз мы такое видали, чтобы предмет колдовской сам ворожил, когда хозяин его скован и ни слова вымолвить не может, ни пошевелиться.

– Может быть, и не русалка это вовсе, а какая-нибудь ведунья могучая?

– Не может быть она ведуньей. У них на телах узоры колдовские, по каким их отличить от человека и прочей нечисти легко. И оборотнем тоже – звериную личину уже бы давно показала. Да и колдовать те особо не умеют… – заспорил Месяц, но Микула прервал его нетерпеливо:

– Так что потом было?

– Схватили мы вас да двух обожженных товарищей наших и бежать бросились. Ворожею тоже с собой взяли, чтобы допросить, как снять колдовство это. В ладью не рискнули садиться, потому как ежели русалка у воды окажется, то сильнее станет да вырвется – а ежели из-за нее Морово дерево выросло, то этого допустить нельзя. Делать нечего, поволокли к заставе. А навстречу нам – рать мертвецов.

– И как же вы совладали с ними? Их раз в десять больше, чем вас.

– Тут уж мы пособили, – откликнулся Вайнамейнен. – Издали дозорные еще заметили, что на кургане неладное происходит, так что мы готовы были. Как увидели, что умертвии от ворот поворот дали да в сторону чьих-то светочей пошли, так мы тут же их со спины ударили. Затем поняли, что свои там, и проход им обеспечили в заставу. Тьма-то, какая до этого их, подобно щиту, прикрывала, развеялась, ох и хорошо гореть они стали под стрелами нашими!

– Наутро уж почти все войско полегло, – завершил Месяц рассказ свой и огладил черную бороду. – Вонь над Ладогой, конечно, ужасная стоит, но покуда никто не осмеливается выйти, чтобы трупы убрать. Бесполезно их в отравленную почву класть – надобно понять сначала, что с Моровым деревом делать.

– А Ви… ведунья эта… или русалка… или кто она там… – с жаром выпалил, но затем поправил себя Микула. – Что с ней?

– Под стражей сидит в овине, – пожал плечами жрец новгородский. – Хотя, возможно, после пытки утренней и не сидит, а лежит.

Богатырь, почувствовавший было, что с плеч его гора свалилась, как услышал это, в ярости кулаки сжал.

«Она ведь просто хотела помочь!» – едва не вскричал он и тут же понял, что должен был сам себе сказать это еще тогда, при первой их встрече. Но что уж теперь голову пеплом посыпать и тем более пытаться что-то объяснить братьям Дара. Некоторые вещи невозможно объяснить, их надо испытать самому, чтобы понять и поверить. Так, никакими словами невозможно убедить человека в том, что огонь жжет, пока он сам не протянет ладонь к языкам пламени и не почувствует их жар. Микула не верил Виде, покуда сам не увидел ужасов Черного Света и не познал через прикосновение к Моровому дереву, сколь далеко во тьму времен простирает оно корни свои черные. То, что скрывалось под ним, видело создание и гибель богов и их народов, видело, как падают звезды с небосклона, как вырастают и стираются, подобно зубам старческим, горы, как потопы создают кристально чистые озера, и как иссыхают реки. Это был мороз сотни самых холодных северных ночей и ужас отчаяния, какой испытываешь за несколько мгновений до того, как твое тело окончательно перестанет принадлежать тебе – раз и навсегда. Это была сама смерть, сам Мор, восседающий на престоле своем, и одновременно с тем это были вихри из душ человеческих – тысяч, нет, миллионов их, тех, кто когда-то жил и умер на Белом Свете. Одним словом, это был он – Черный Свет. Но ощущал ли то же самое Вайнамейнен или Месяц? Готовы были бы они отказаться от гордости своей и Устава, чтобы больше никогда не заглядывать в эту мертвую, страшную и вечно голодную пучину небытия?

– Я должен увидеть ее, – проговорил решительно Микула.

Месяц улыбнулся какой-то недоброй и даже жуткой улыбкой:

– А буянить опять не будете?

– С чего бы? Вы же от меня морок колдовской отвели, вроде как, – процедил тот. – Да и потом, я на это право имею, ведь я воевода Ладоги.

– Да, да, само собой, – согласился жрец снисходительно. – Знаменитый ладожский воевода, убивший князя Балдура. О вас даже в Новгороде слыхали… и о том, что те, кто к вам приезжает в гости, так и норовят тут остаться навсегда…

– Эй! – неожиданно вступился за товарища Вайнамейнен. – Ты, брат, говори да не заговаривайся.

Микула разжал кулаки и, пройдя мимо Месяца, ответил тихо:

– Ежели захочешь остаться у нас, только скажи. Такую опочивальню отряжу тебе, куда и князя положить не стыдно было, – затем добавил громче. – Можете не провожать меня. Думайте лучше, что с Моровым деревом делать будете, защитники рода людского…

Сказав так, направился он к овину, в котором обыкновенно сено для лошадей сушили, но иногда и пленных из войск вражеских пытали. Правда, на памяти Микулы было это всего один раз – когда схватили языка из разведчиков чарских. Давно это было, когда еще воевода Давен только занял пост свой в Ладоге. Лишь приблизившись к деревянному, пахнувшему сеном домику, услышал богатырь вопль – кто-то звал маму и умолял палача остановиться. Но через миг дошло до него, что это было всего лишь воспоминанием. На деле же там было тихо – слишком тихо. Вновь страх за Виду сердце Микулы сковал. Готовясь увидеть все, что угодно, он потянул на себя дверь.

Русалка лежала на холодном земляном полу, беспомощно свернувшись калачиком. Косы ее растрепались, платье было местами разодранным, и на участках голой кожи багровели следы от ударов розгами. Во рту по-прежнему был грязный кляп, а руки и ноги туго связаны, и даже пальцы, – ее нежные пальцы, которым могла позавидовать сама княгиня вышеградская, – кто-то грубо замотал в тряпье, чтобы она не могла ими пошевелить. Рядом на поваленном снопе сидел бритоголовый мужчина с орлиным носом и подвязанной рукой и грыз сырую репку. Микула тут же признал в нем того, что вчера пытался опоить его, а затем рассек ему губу. Увидев вошедшего, тот улыбнулся по-разбойничьи и произнес нагло:

– Здравствуй, братец! Ну как ты? Выспался?

– Выйди, – грубо откликнулся воевода. – Мне поговорить с пленницей надобно с глазу на глаз.

– Не положено, – усмехнулся Пескарь. – По нашим правилам, нельзя человека оставлять с нечистью, если он не обладает знаниями и умениями члена Братства…

Тут Микула не выдержал. Вся накопившаяся в нем ярость выплеснулась наружу и он, схватив жреца за шкирку, стащил его с места да бросил на пол. Тот от неожиданности вытаращил глаза и обомлел. Богатырь, возвышаясь над ним, произнес строго:

– Правила свои в Новгороде соблюдать будешь. А тут я воевода, а значит, будет так, как я скажу. Понял?

– П-понял, – ответил Пескарь, медленно поднимаясь на кривые свои ноги.

Микула, не дожидаясь, пока тот соблаговолит выйти сам, вновь схватил его за ворот и вытолкнул за дверь, после чего громко ее захлопнул. За его спиной раздалось слабое мычание. Микула обернулся и увидел, что Вида приподняла голову и уставилась на него воспаленными глазами. И тут такая жалость пробудилась у богатыря к ней, что он поспешил опуститься рядом и забормотал, вынимая кляп из ее рта:

– Все в порядке, я здесь, я рядом…

– Воды… – прохрипела русалка.

Микула огляделся и приметил стоявшее в углу ведро, из которого торчали длинные прутья. Догадался он, что именно ими пленницу охаживали. Стало тошно ему, точно его самого кто-то стеганул до крови. Поспешил к ведру, вытащил оттуда розги и, убедившись, что воду эту пить можно, принялся большими своими ладонями черпать ее и прикладывать ко рту Виды. Ее губы касались его пальцев, и все внутри богатыря сжималось от нежности к этой женщине… нет, не женщине, а русалке, столь похожей на обычную рыжеволосую красавицу из человеческого рода. В этот миг понял он, что ему неважно, кто она, и не верит он ни единому слову Месяца о том, что по ее вине не удалось жрецам Морово дерево сжечь.

– Спасибо, – напившись, прошептала она.

– Давай я помогу тебе сесть, – сказал Микула, поднял ее и усадил на теплое сено. На мгновение, когда он проделывал это, порванное на плече платье спало слишком низко, обнажив левую грудь девушки. Кровь ударила в голову воеводе, и он, наощупь поправляя ткань, поспешно отвернулся. И тут услышал слабый хрипловатый смех:

– Ишь, Микула Селянович, не думала, что ты из робкого десятка…

– Зачем они с тобой так? Ты ведь правду им говорила, – покачал головой тот, вновь осмелившись взглянуть на нее, покрытую синяками да ссадинами.

– Правда у каждого своя. Им неважно, какие намерения были у меня, потому что я над человеком ворожила, а это – преступление страшнейшее… но ты и сам должен знать это. Я удивлена, что на месте они не прибили меня, а вместо того деревом занялись так, как умели. Только вот огонь тут не помощник. Я бы сказала им об этом, если б могла, – Вида закашлялась и вновь попросила воды.

Микула поспешил исполнить ее желание. Ему хотелось просто сидеть рядом и поить ее до конца дней, но вспомнил он, что времени у них обоих очень мало: за дверями поджидает опасность, а за стеной – сама смерть.

– Одно я хочу знать только… то, что ты делала, работало? – тихо спросил Микула.

– Защиту, что на драуграх лежала, снять удалось благодаря заговору. Да печать наложить я не успела. И из-за того, что обряд прервали, отдачей меня сильно ударило, ослабла я… не столь я могущественна в колдовстве, как наставница моя, которая дала мне посох свой да отправила на помощь Ладоге. Вот и удалось охотникам на нелюдей схватить меня…

– А что с посохом твоим сделали?

– Там он остался, на кургане, и слава богам. Светлячки мои смогли ненадолго силу темную задержать, чтобы уйти мы сумели. Но наверняка они уж ослабли тоже, ибо нет ничего страшнее зла, какое распространяют заккумы. Оплошали мы, Микула Селянович. Надо было мне быть настойчивее…

– Ну что ты, – богатырь ободряюще коснулся ее щеки. – Если кого и винить в произошедшем, то меня. Я не был готов к жертве такой. Теперь все по-другому. Я освобожу тебя, и мы доведем дело до конца.

– Нет, Микула Селянович… Крепко жрецы вцепились в меня, ни за что не выпустят. Братство Дара – не те, с кем договариваться можно о нелюди, которая закон человеческий попрала.

– А ты пыталась им правду сказать?

– Пыталась, да только они такие вопросы задают, на какие я не имею права им ответить – про посох, про наставницу мою. Это уж наш устав нарушает, но их такой ответ не устраивает.

– Тогда я им правду скажу. Слово воеводы-то должно для них что-то значить.

– Ох не думаю я, что поймут они.

– Вайн поймет. Он точно поймет.

– Это друг твой? Как он выглядит?

– Карьял он, с волосами светлыми, худощавый такой, ростом чуть ниже меня. Давно мы с ним знакомы – нас обоих мальчишками в Братство взяли, да только потом разошлись пути-дорожки наши… Неважно. Он хорошо меня знает, выслушает.

– Не видала я такого среди тех, кто пытал меня. Но, кажется, мельком в толпе ладожан был он, когда нас с тобой в заставу вернули. Не уверена. Я тогда слишком слаба была… Может, и возымеют силу увещевания твои на него, но я все равно считаю, что ты только против себя жрецов настроишь да время потеряешь. И тогда никто Ладоге помочь не сумеет, – покачала головой Вида. – Лучше сними у меня с пальца печатку, что давала я тебе, брось в воду да позови на помощь наставницу мою, Ягу Ягишну – она за меня обряд проведет…

– Нет, – возразил Микула. – Не смогу я половину души своей отдать, пока не буду знать, что в безопасности ты.

Ворожея посмотрела на него пристально, и уголки губ ее улыбка тронула:

– И как ты с таким сердцем мягким воеводой на заставе стал?

– Силен я, – ответил Микула и впервые почувствовал на языке вес этих слов. – Я силен. Сильнее всех, кто здесь служит.

«А ведь и правда, – промелькнуло в голове. – И неважно, если решение где-то ошибочное принял – главное, что понимаю теперь, ради чего принял его».

Улыбка Виды стала шире – на щеках появились столь полюбившиеся богатырю ямочки. Тут из-за двери донеслись шаги.

– Прости, но я должен…

– Да, я понимаю, – кивнула русалка, и Микула осторожно вложил ей кляп в рот. Но почему-то медлили те, что были снаружи, точно воры, которые прислушивались к тому, что происходит в овине.

– Не топчитесь там, – окликнул их Микула. – Входите уж.

Глава 8. Жнец

Дверь отворилась, и в пыточную шагнули Пескарь, Месяц и Вайнамейнен. Новгородцы поглядывали на Микулу как-то недобро, карьял же был бледнее обычного, и голос его прозвучал напряженно, когда он спросил:

– Ну что? Удалось разговорить русалку?

– Удалось, – ответил богатырь, поднимаясь на ноги. – Послушай, Вайн…

– Меня зовут Жнец, – резко перебил его тот. – Я уже не единожды просил тебя обращаться ко мне по братскому имени, тем более в присутствии нечисти.

– Да послушай! – отмахнулся Микула. – Я уверен в том, что надобно дать ей закончить обряд. Я сам согласился на то, чтобы душой моей запечатали дерево проклятое. Только так можно покой в округу принести и от Ладоги напасть отвадить. Клин клином вышибают, а колдовство такое сильное – только другим колдовством. Прошу, позволь мне ее забрать да к дереву отвести.

– Снова-здорово, – покачал головой Месяц. – Не прошел еще, видать, морок вчерашний – опять он заладил русалку защищать.

– Я не с тобой разговариваю и все осознаю, как ясный день, – грубо осадил его Микула и вновь сказал другу. – Ты же был там. Ты видел, какое это зло. А что оно сделало с нашими товарищами и князем… Посмотри правде в глаза: вы не знаете, как совладать с этим. И я не знал, из-за чего столько людей жизнями своими поплатились. А она знает. Всего один ее заговор помог развеять тьму, которая щитом для мертвого войска служила, и потому вы одолеть его сумели…

– Мы не можем наверняка этого утверждать, – продолжал невозмутимо спорить Месяц. – Могло помочь и то, что мы подожгли дерево, и оно, защищаясь, сосредоточило защитные чары на себе, сняв их с умертвий.

– Думайте, что хотите, но с одним вы поспорить точно не можете: люди не умеют колдовать, это не заложено в нашей природе. Ты ведь помнишь, как нам говорил об этом Кузнец, – продолжал свои попытки достучаться до друга Микула. – И потому с таким могучим колдовством нам самим не управиться. Я пытался не прибегать к помощи, которую предложила Вида, чтобы не нарушать законов наших. Но она пришла, когда на кургане только появился проклятый росток, и только мое промедление позволило злу укрепиться. Я не доверял ей из-за того лишь, что не человек она. Не допускайте той же ошибки. Ибо расплата за нее будет слишком высока.

Месяц вскинул кустистые брови, как бы делая для себя какие-то выводы. Но карьял молчал, пристально глядя на товарища, как волк на оленя. А затем молвил тихо:

– Зря ты, Микула, нелюдей за помощников считаешь. Все, чего хотят они, – нам навредить. Так испокон веков сложилось.

– Посмотри на нее! – воскликнул отчаянно богатырь, указывая на связанную русалку, которая тоже неотрывно глядела на Вайнамейнена. – Разве суд над ней сейчас важнее всех тех жизней, которые нам вверили Давен и твои товарищи, что избрали тебя волхвом? Не знаю, чем руководствуешься ты, но я не верю, что Вида хочет нам зла…

– Конечно, не веришь. Ты ведь не остался с нами в Братстве, а потому не видел всего, на что может пойти сила нечистая, лишь бы человека сгубить, – на лице карьяла расплылась непривычно жестокая, уродующая его ухмылка. – Сколько раз предлагал я тебе вернуться. Но ты отказывался вновь и вновь. Потому что ты слаб. Ты бежал от настоящего боя со злом, а теперь будешь учить нас – учить меня? – как совладать с ним? Ты хоть помнишь имена тех, кто погиб тогда в лесу по твоей вине? А вспомнишь имена моих товарищей, которых утащили под землю мертвецы из-за того, что ты скрывал свой сговор с этой русалкой?

Микула так и опешил. Уж насколько друг его мог быть временами прямым, столь ядовитых слов от него невозможно было ожидать.

– Сговор? Вайн, ты вообще слушал меня?

– Жнец.

Богатырь пропустил это мимо ушей и продолжил:

– Я же только что говорил, что пытался не прибегать ни к чьей помощи, дать вам справиться с этой бедой, но это оказалось выше ваших сил! Хватит бросать на жертвенник чужие жизни только потому, что вы не хотите признать своей ошибки!

– А наша ли это ошибка, Микула? Или твоя? – откликнулся тихим жутким голосом Вайнмейнен. – Как ты смеешь рассуждать о безопасности чьих-то жизней, если все это время ты мог пожертвовать своей силой и избежать всех этих гибелей? Это ты опять пошел легким путем. Это ты скрывал от нас русалку и врал мне, своему другу, будто бы не она дала тебе то кольцо! Дело уже не в том, кто допустил это, а в том, что ты предал доверие – мое и жителей этой заставы.

Микула потупился, но ответил твердо:

– И я готов понести за это наказание. Но только после того, как расплачусь с Видой за то, что не поверил словам ее и не помог ей тогда, когда это было нужно. Дайте нам завершить начатое, а затем судите меня так, как велит Устав.

– Если бы ты остался и изучил Устав как следует, ты бы знал, что мы не убиваем людей… однако те, кто содействует нечисти и попирает законы человеческие, перестает к людям причисляться. Так что выбирай слова свои очень осторожно, поскольку ты все ближе к тому, чтобы причислиться к нелюдям.

– Ты не поднимешь на меня руку. Мы ведь друзья!

– Друзья? Занятное у тебя, Микула, понимание дружбы. Когда-то нарушил ты обещание, что мы вместе будем защищать землю нашу от зла. После того, что мы пережили, после той засады чертей, после битвы с ворожеем и его мертвым войском, ты бросил меня. И при этом почему-то Дар наградил тебя силой, а не меня. Ты ее не заслужил…

Чем дольше говорил карьял, тем более темнело его лицо. Страшная ярость и обида закипали в нем, такие чужеродные, что смотреть было противно. Тут его речь прервало мычание Виды. Богатырь обернулся, понимая, что она что-то хочет ему сказать, однако он не мог разобрать, что. Только глазами она показывала на Вайнамейнена. Следом за этим раздался голос Месяца:

– Ох, боги, собачитесь, как старые супруги! Потом отношения выяснять будете. Микула Селянович, я думаю, тут без лишних слов ясно, что мы отвечаем отказом на просьбу вашу. Извольте покинуть овин, чтобы мы продолжили разговор с нашей пленницей, учитывая новые сведения, о которых я только что впервые услыхал…

– Никуда я не пойду.

– Эх, хотел я все на чары русалочьи списать. Но раз вы говорите, что осознаете все, как ясный день, – Месяц неотрывно смотрел на воеводу единственным своим черным глазом, – то осознавать должны, что вы сейчас препятствуете делу Братства, то есть выступаете против защитников людского рода. За такое полагается соразмерное наказание. Не заставляйте нас вновь брать вас под белы рученьки.

– Перед тем, как решитесь попробовать это сделать, – Микула скрестил на груди руки, которые уже начинали наливаться силой, готовясь к борьбе, – знайте, что, мешая нам с Видой, вы обрекаете всю заставу на гибель. Вы должны были помочь нам справиться с бедой, но поглядите, что вы творите теперь. Идете против законного воеводы Ладоги? Чего ради? Вот – настоящее предательство человеческого рода. Посему в последний раз по-хорошему прошу вас: освободите Виду и дайте нам завершить обряд.

Слова его подействовали на Месяца, и на лице его мелькнуло сомнение, но в напряженной тишине, которая длилась то ли миг, то ли вечность, неожиданно раздался голос Вайнамейнена:

– Знаешь, Микула, о чем я еще тут вспомнил? Как ты спросил на днях, что значит мое братское имя. Я тогда так и не ответил, позволив тебе считать, что это просто уловка для нечисти. Но правда в том, что меня прозвали Жнецом не потому, чтобы сбить погань с толка, – в его руке протяжно заскрежетала сталь извлекаемого из ножен меча. – А потому, что я ни перед чем не остановлюсь, пока не срежу все ростки зла.

– Стой, ты чего… – только и успел ойкнуть шарахнувшийся в сторону Пескарь перед тем, как Вайнамейнен бросился на Микулу с рычанием обезумевшего зверя.

Но богатырь, пусть и не понимал причин, по которой друг пошел с таким остервенением пошел против него, был готов. Сила позволила ему в последний миг увернуться от удара. Миг – и он возник позади нападающего и перехватил его руку, взяв ее на излом. Короткое резкое движение – в плече Жнеца послышался хруст. Рука с мечом обвисла плетью. Воевода вырвал из ослабевших пальцев оружие. Не обращая внимание на вой боли напавшего, схватил его за шкирку и, как котенка, отбросил к стене. Тот, ударившись спиной о деревянную сваю, обмяк и упал на земляной пол.

В этот миг очухались Месяц и Пескарь и тоже обнажили клинки. Пескарь кинулся на воеводу. Тот в два счета уложил его, огрев рукоятью по затылку. Месяц оказался хитрее – он не пошел на богатыря, а, наоборот, отскочил к двери и уже собирался крикнуть подмогу, как вдруг его по лицу кто-то с размаху огрел подгнившей доской. Жрец взвыл, хватаясь за сломанный нос, из которого хлестнула кровь. Микула тут же взял его в захват, закрывая ладонью рот. Все произошло так быстро, что богатырь едва успел понять, кто пришел к нему на выручку. Но вот в проходе возник вооруженный доской деревянной Буслай.

– Простите, Микула Селянович, я подслушивал! Уж больно мы с ребятами переживали за вас! – выпалил он, поспешив обезоружить схваченного жреца. – Правильно вы рассудили! А жрецов этих – тьфу на них! Кто они такие, чтобы вас судить! Вы ж наш воевода, вам и решать, как поступать!

Микула лишь успел благодарно кивнуть, как сзади послышался жалобный стон. Он обернулся, все еще держа в железной хватке задыхавшегося Месяца, и вздрогнул. Увидел он, как Вайнамейнен, прячась за Видой, приставил левой рукой кончик ножа к горлу. Лицо его было искажено уродливой личиной животной ненависти.

– Сдавайся, Микула, – прохрипел он. – Иначе я выпотрошу ее прямо на твоих глазах!

– Вайн, – выдохнул тот, – в этом нет никакого смысла. Прошу, отпусти ее.

– Не раньше, чем ты сдашься, – скрежетнул зубами тот.

Недолго думая, богатырь разжал руки, и Месяц, кашляя и отплевывая кровь, отшатнулся от него.

– Кончилось твое никудышное правление, горе-воевода, – провозгласил Вайнамейнен. – Теперь мы тут главные. И начнем, пожалуй, с хорошего большого костра и жертвы Дару. Вы с русалкой отлично подойдете.

– Вайн… – вновь начал Микула, но карьял еще более рассвирепел, прижимая нож к горлу Виды. По ее нежной шее потекла, оставляя длинный след, капля крови, такой же алой, как у простой человеческой девушки.

– Еще раз назовешь меня так – я перережу ей глотку, – зарычал он совсем по-звериному.

Микула никогда не видел друга таким, точно это был кто-то другой, гнилой и чуждый, как заеденный насекомыми чахлый корень дерева. Поэтому он заговорил медленно и уверенно:

– Жнец, пока мы с тобой ссоримся, наш общий враг становится сильнее. Возможно, он вот-вот нанесет по нам сокрушительный удар. Вида – единственная, кто может нам помочь. Давай мы сначала обезопасим себя, а потом я сделаю все, что ты требуешь. Мор, да я хоть сейчас передам вам власть над крепостью, если хочешь. Только отпусти нас.

– Отпустить вас? – рассмеялся безумно Вайнамейнен. – Ты так ничего и не понял? Я никуда тебя не отпущу. Только не в этот раз. Ты должен исполнить свою клятву – очистить этот мир от зла. То есть очистить его от себя, потому что ты – настоящее зло. Это все из-за тебя – из-за тебя погиб князь наш, и потому эта земля стала проклятой!

Микула смотрел недоуменно на друга и на Месяца, который, внимательно наблюдая за карьялом, отступал к нему за спину. Жнец, почувствовав его приближение, рыкнул:

– Месяц! Вяжи этого предателя! И скажи остальным, чтобы подготовили жертвенник побольше! В этом богатыре много мяса – огня тоже потребуется много… много… много огня…

– Как скажешь, – откликнулся ровным голосом тот, – но у меня только одно небольшое замечание…

И вдруг коршуном метнулся он к обвисшей руке Вайнамейнена и дернул ее изо всех сил. Жнец завыл от боли. Месяц перехватил другую его руку, державшую нож. Вида быстро выскользнула из хватки карьяла и откатилась в сторону. Новгородский жрец неуловимо быстрым движением прижал пальцы к горлу ошарашенного собрата. Тот дернулся раз, второй, но, вопреки яростному сопротивлению, тело его сдалось да обмякло. Микула узнал этот прием и посочувствовал бы другу, если бы это не было столь необходимо сделть. Когда глаза Вайнамейнена начали закрываться, Месяц завершил свою мысль таким же ровным издевательским голосом:

– Я не принимаю приказов от одержимых.

Глава 9. Богатырская душа

Микула кинулся к Виде и развязал ее. Стоило той избавиться от кляпа, как она набросилась с упреками на богатыря:

– Я тебе об этом все время и пыталась сказать! Друг твой одержим! От него так и разит темной силой заккума! Ну как этого можно было не почуять, непутевый?!

– Ну уж извини, я насквозь людей не вижу, как вы, русалки, – буркнул Микула, разрезая путы ее. – Только когда же он успел одержимым сделаться? Он и сжечь дерево пытался, и помощь у Новгорода запросил, и мертвецов ходящих рубил с нами наравне…

– Так одержимыми не в одночасье становятся, а постепенно, особенно жрецы – у них воля сильная, могут и два, и три дня, и даже неделю продержаться! К тому же это и человеческим глазом разглядеть можно: неужто ты бледность да усталость его растущую не замечал?

– Замечал… да только думал, что уморился он, как и мы все, оборону держать…

– Б-беру свои слова обратно, вы оказались не такими уж и дурными, – Буслай поспешил загладить вину перед новгородским жрецом за ранее брошенные обидные слова. – Но почему вы встали на нашу сторону? Вы же против Микулы Селяновича были!

– Прошу извинить, неправильно прочитал знаки богов, – полным яда голосом ответил Месяц и сплюнул кровь на землю. – Я уже некоторое время подозревал вашего волхва в том, что над ним тяготеют темные силы. Еще письмо его показалось нам с Кузнецом подозрительным, неровным каким-то. То восхвалял подвиг воеводы, спасшего братьев от нечисти, то наговаривал на него, мол, последний он с кургана после похорон уходил и первым Морово дерево обнаружил. В общем, ехали мы с братьями с предвзятым отношением и к нему, и к вам, Микула Селянович. Кто ж знал тогда, правда это была али навет одержимого, чтобы людей рассорить да зло приумножить?

– Что ж ты раньше-то не сказал? Вайн никогда бы так не написал, не будь с ним что-то неладное – я бы это подтвердил!

– А вам-то как я доверять мог? Кузнец говорил, недоучка вы, да и Новгород слухами всякими полнится о том, что тут произошло на самом деле да почему князя должной охраной не обеспечили… А тут еще и с ворожащей русалкой увидали вас на месте проклятом. Что же нам было еще подумать? Вот мы вас и повязали, покуда не установили, какое именно колдовство над вами чинили.

– А Виду вы за что сжечь хотели да пытали? Я же столько раз вам говорил, да и она тоже, что мы помочь хотели!

– Тут уж простите, закон такой. Поймана ворожея за делом колдовским – положено остановить ее любым способом. Сдастся сама, как эта, хорошо: сначала обезвредь, а уж потом разговоры разговаривайте. Я живу по правилу такому: сначала бей, а потом уж думай. Ежели б не оно, может, и не дожил бы я до своей двадцать восьмой зимы. Да и не так уж мы ее пытали, она быстро довольно заговорила – ее куда больше прерванный обряд вымотал да побег наш от умертвий. У меня глаз наметанный на ложь, – Месяц показал на свою повязку и сам хохотнул своей странной шутке. – Вот и увидел я после допроса, что и вы, и она правду говорили. А товарищ ваш только подозрительнее для меня сделался. Захотелось мне подыграть ему, чтобы на чистую воду вывести. Теперь-то все понятно стало. Среди вас нет тех, кто наслал беду на Ладогу, а потому и ловить некого. Вот только одержимого надобно устранить, пока он не пришел в себя и не натворил дел…

– Постойте, – остановила его Вида. – Разрешите мне осмотреть его. Может быть, я смогу помочь.

– Это ты не у меня разрешения спрашивай, а у воеводы, – отмахнулся Месяц, направляясь к Пескарю, чтобы привести того в чувство.

Микула кивнул, давая свое согласие. Вида приблизилась к карьялу, закатала рукав его, и они увидели черневшую длинную царапину на левом предплечье, похожую на забравшегося под кожу длинного тонкого червя. Рана пульсировала и пахла гнилью. Микула понял все прежде, чем русалка произнесла:

– Я ощутила это сразу, как только он вошел сюда. Вот причина его безумия – ветвь заккума оцарапала его. Рана выглядит так, будто это произошло несколько дней назад…

– Видимо, когда волхв Черноус повел их на курган, – предположил Буслай, а Микула взволнованно спросил:

– Его можно вылечить?

– Когда дерево запечатаем, колдовство должно отпустить его… Но я могу попытаться сейчас ослабить его власть над другом твоим. По крайней мере, на людей больше бросаться он не будет, – ответила Вида и положила ладонь поверх царапины. Рана засветилась изнутри сиреневым светом, но не затянулась, а покрылась коркой, похожей на кору черного дерева.

– Прости, – извинилась Вида. – Это все, что я могу сделать.

– Все лучше, чем ничего, – откликнулся Микула. – Месяц, присмотри за ним да к знахарю сведи, как очнется. А нам надо спешить. Буслай, беги на конюшню да приведи нам двух лошадей. Ежели вопросы будут задавать, скажи, мой приказ, и болтать не велено.

– Есть! – гаркнул юнец и выбежал из овина.

Месяц привел в чувство Пескаря, взял путы, которыми была обездвижена Вида, и принялся связывать Вайнамейнена.

– Надо было вам меня сразу послушать, – упрекнул его Микула.

– Надо было вам сразу делать то, что должно, как русалка ваша и предлагала, – в тон ему ответил Месяц.

– Я думал, Устав Братства осуждает ворожбу, – скрестил руки на груди богатырь.

– Осуждает. Но если бы ты пробыл среди нас достаточно долго, то знал, что, помимо Устава, есть и негласные правила у нас. Например, ежели ты уверен, что ворожба во благо человечества свершается, не препятствуй ему. Только надо быть уверенным настолько, чтобы не бояться даже душу свою на это поставить, – жрец многозначительно посмотрел на богатыря и добавил. – Некоторые решения, сколько ни медли, приходится принимать рано или поздно. Даже если они идут против всего, во что ты всю жизнь свою верил. Так идите и сделайте то, что должно.

Микула кивнул и повел Виду на двор. Увидев бочку с дождевой водой, она бросилась к ней, жадно напилась и умылась.

– Сейчас-сейчас, – приговаривала она, – дай силы немного восстановлю…

Богатырь смотрел на нее, смотрел, а потом взял да и выпалил:

– Выходи за меня замуж, а?

Пившая воду Вида так и поперхнулась. Перевела на него ошалевший взгляд голубых глаз и спросила севшим от неожиданности голосом:

– Ты что, Микула Селянович, с дуба рухнул? Чего это тебе вдруг в голову взбрело?

– Да вот когда ты к душе моей прикоснулась, видение было мне, – ответил тот, сгорая от смущения, – домик с полем, как у родителей моих в Городецке, трое ребятишек да жена-красавица, больно на тебя похожая. Вайн, конечно, то и дело напоминает мне, что неуч я, да я и не толмач воли божественной, а вот только сердце мое чует, что это что-то значит. И что ты и я – это… правильно. И хорошо.

Вида так и прыснула. Она торопливо прикрыла ладонью рот, чтобы не взбудоражить всю округу.

– Ох, матушки, вот ты меня уморил! – утирая слезы и тяжело дыша от смеха, ответила она наконец. – А ты точно подумал перед тем, как русалку замуж звать, особенно ту, что половину души твоей оторвать хочет? Я ведь и согласиться могу!

– Так соглашайся, коли можешь. Нашла чем напугать.

– И соглашаюсь!

– Вот и ладненько!

Они переглянулись и рассмеялись.

– Давай-ка тогда обратно кольцо, что ты давала мне, – протянул руку богатырь. – Уж больно хорошо оно на обручальный палец село.

Русалка, краснея от смеха и смущения, сняла колечко с печаткой с большого пальца да надела его на руку богатырю. Затем сняла другое свое украшение и тоже протянула ему:

– Ну и ты уж тогда меня окольцуй, чтобы по-честному было.

Микула ухмыльнулся в бороду, взял ее ручку и надел кольцо на безымянный палец. Так хорошо ему было в этот миг, точно и не случилось ничего. Будто ворковали они на ярмарке в Новгороде, откуда богатырь, добившийся воинской славы да благосклонности богов, вернется к родителям своим не только с подарками богатыми, но и с невестой, краше которой во всей округе нет. И будут они жить-поживать да добра наживать. А по праздникам будет приезжать к ним Вайнамейнен и другие товарищи его, и все они будут с улыбкой вспоминать, как спасли заставу от великого зла…

– Микула Селянович, лошади готовы, – голос Буслая вырвал Микулу из приятной грезы. Молодой воин вел под узды двух нетерпеливо похрапывавших лошадей. Вида стушевалась, опасливо поглядывая на них:

– Я… не умею в седле держаться.

– Тогда поедешь со мной. Буслайка, бери второго да поезжай вперед, скажи, чтобы ворота открыли. Мы прямиком за тобой.

Юнец кивнул и поспешил исполнить приказ. Микула взял поводья, погладил зверя и, переведя взгляд на Виду, улыбнулся ей:

– Не бойся. Они смирные. Хочешь погладить?

– Не очень, – честно призналась Вида.

– Да не бойся, не укусит.

Русалка приблизилась к лошади и осторожно потерла ее морду. Животное всхрапнуло и добродушно посмотрело на девушку выразительным карим глазом.

– Ну вот, а говорят, лошади нелюдей боятся, – усмехнулся довольно Микула.

– Не всех. Но это не значит, что нелюди их не боятся.

– Что, даже сейчас?

– Нет… сейчас уж не страшно…

– Вот и славно. Иди тогда, подсажу тебя.

Микула помог русалке взобраться на кобылу. Ему так хотелось растянуть этот миг как можно дольше, запомнить это ощущение, когда его пальцы прикасаются к ногам Виды – кто знает, будет ли оно таким же, когда он лишится половины своей души. Но он уже не боялся – по крайней мере, за второй половиной приглядит девушка, которая осчастливила его согласием стать его женой.

Он забрался следом, взял поводья да вывел лошадь во двор заставы. Никто не останавливал их, а те немногие, кто провожал их взглядами, лишь любопытно перешептывались друг с другом. Стоявший у приоткрытых ворот Буслай пожелал им удачи. Вида прижималась спиной к груди Микулы, и он чувствовал, как за ребрами стучит ее русалочье сердце, которое невозможно отличить от человеческого… Но стоило лошади выехать на усыпанное смрадными телами поле, очарование недолгого и редкого мига радости улетучилось.

В воздухе висела невероятная трупная вонь, кобыла начала волноваться под наездниками. Микула пустил ее легкой рысцой, то и дело ласково заговаривая, чтобы хоть немного успокоить. Но, пускай на лошадь это действовало, Виде не становилось спокойнее от звука его голоса, напротив, чем дальше в поле выезжали они, тем сильнее билось ее сердце.

– Не нравится мне это… – пробормотала она, вглядываясь в полусгнившие трупы восставших и вновь убитых воинов.

– Ты знаешь, что нас ждет впереди? – спросил тихо Микула, но она лишь покачала головой и принялась чутко вслушиваться в мир вокруг них.

Богатырю тоже было не по себе. Взгляд его скользнул вниз, и воевода вздрогнул – на глаза ему попалось обезображенное тело князя Предслава. В первой своей смерти он был величественен, но теперь от былого величия не осталось и следа. Одежда его обгорела, половина лица была обуглена, рот жутко распахнут в немом крике в пустоту, а бледно-голубые бельма открытых глаз подернуты мертвой пленкой. Микула отвернулся, жалея, что увидел князя таким. Он знал, что теперь этот образ будет преследовать его до конца дней – сколько бы ему ни осталось прожить с половиной души.

– Надо уходить с поля. Сей же миг, – неожиданно произнесла Вида. Голос ее был накален от напряжения.

Микула, не задавая лишних вопросов, подстегнул лошадь, переведя ее на бег. Он уже не разбирал, попадаются ли под тяжелые копыта тела его павших товарищей.

Внезапно волосы зашевелились на затылке воеводы. Кобыла заржала испуганно, но даже ее пронзительное ржание не могло перекрыть страшного неестественного звука, который раздавался за их спинами. Ничего подобного Микула никогда не слышал. Этот звук был похож одновременно на душераздирающий предсмертный крик лесного зверя, скрежет железа о железо и раскат грома. Богатырь и русалка обернулись, и с губ парня сорвался полный ужаса возглас:

– О боги, что это такое?!

То, что узрел он, было самым отвратительным и жутким из всего, что довелось видеть ему на своем веку. Лежавшие на земле обгоревшие тела принялись плавиться да разжижаться, булькать да пениться кровавым месивом, становясь безобразными и податливыми, как глина, да стягиваться в одно место. Словно из куска дрожжевого теста, из месива этого стало быстро подниматься нечто, целиком состоявшее из обгоревшей человеческой плоти – такой же черной, как и возвышавшееся теперь уже на косую сажень Морово дерево. Как слизняк без панциря, оно медленно поползло к заставе. Со стен послышались вопли ужаса – то дозорные увидели, как ожившая волна из человеческого мяса, крови, жил да костей вот-вот перевалится через каменную преграду, и одним богам известно, что тогда станет с живыми. Микула хотел повернуть назад, но, словно прочитав его мысли, Вида крикнула:

– Мы должны запечатать заккум! Только так мы сможем остановить эту тварь!

Воевода ничего не ответил, а только подстегнул несшуюся во весь опор лошадь. Он был готов отдать теперь что угодно, лишь бы этот кошмар кончился, и все вновь были в безопасности…

Вот и курган. Нестерпимым холодом обдало Микулу, но не от ледяного осеннего ветра, а от той неведомой силы, которая, казалось, предпринимала отчаянную попытку взять свое прежде, чем сгинуть обратно в небытие. Богатырь съежился, как от удара, но не отвел решительного взгляда от заккума. Посох с человеческим черепом по-прежнему был воткнут в землю рядом с проклятым деревом, но глазницы его не светились теплым голубым светом. Богатырь спешился, подхватил Виду, и они поспешили наверх. Это заняло у них больше времени, чем ожидал Микула – как и в прошлый раз, его будто придавливало к земле. Но было кое-что новое: каждый шаг пронзал его болью, словно ему в ноги впивались сотни невидимых игл. Пройдя полпути, он почувствовал дрожь земли, из песка высунулась гнилая рука и потянулась к его лодыжке. Но Вида что-то выкрикнула да топнула ногой, и мертвые пальцы скрючились, промахнувшись. То же самое произошло с другими руками, которые пытались схватить и утащить Микулу под землю. Русалка что-то пела и плясала, отгоняя нечисть своим неведомым колдовством. Богатырь же старался не смотреть по сторонам и упорно продолжал карабкаться наверх.

Наконец они оказались у Морова дерева. Микула тут же обернулся, глядя на то, как уродливый слизень из человеческой плоти уже облепил стену Ладоги. Тут за его спиной раздался полный скорби шепот Виды:

– О нет… нет-нет-нет-нет…

Он обернулся. Русалка, сжимая в руке погасший посох, смотрела на заккум в полном отчаянии. Ее красивое лицо исказила великая скорбь.

– Что такое? – обеспокоенно спросил Микула.

– Слишком поздно, – надломленным голосом проговорила та.

– Как это? Что ты имеешь в виду?

– Мы упустили тот миг, когда дерево было еще слабо. Врата на Черный Свет вот-вот откроются.

У Микулы все оборвалось внутри.

– И с этим ничего уже нельзя сделать?

– Можно, но… тут половиной твоей души уже не обойтись, – Вида посмотрела на него полными слез глазами. – Понадобится намного больше…

– Да и пусть! – воскликнул Микула. – Забирай всю душу мою – только сделай так, чтобы это закончилось!

– Но тогда… ты умрешь… – ответила Вида, и голос ее задрожал.

Богатырь сделал шаг навстречу к ней и взял за руки.

– Зато ты будешь жить. И все, кто остался в Ладоге, будут жить. Вайн придет в себя, Буслай вернется к своей невесте… Для меня это будет лучшей ценой за мою душу. Я знаю, что богам такое по нраву, – он утер покатившуюся по щеке русалки слезу и натянуто улыбнулся. – Тем более умереть на руках у своей жены – это та смерть, которую я приму с радостью.

– Непутевый… – всхлипнула растроганная Вида. – Какой же ты непутевый…

И тут она его поцеловала. Микула почувствовал соленый вкус ее губ и блаженно закрыл глаза. Вновь мелькнул перед ним образ, что привиделся ему во время обряда. У той рыжеволосой девушки точно должно было быть лицо Виды. И это должны были быть их дети. В каком-то из миров, возможно, так все и было бы, но не в этом. Как хорошо, что ему не придется переживать тоску от невозможности быть вместе с ней.

– Я готов, – наконец произнес Микула. – Делай, что должно, и будь что будет.

Русалка кивнула, взяла его за руки и зашептала заклинание. Вновь повторилось все, как в первый раз. Только нынче песни потусторонних голосов не могли заглушить вопли живых людей со стороны заставы. Микула слышал их так отчетливо, точно был в самой гуще событий. Оттого вместо приятных видений его приветствовал лишь голубоватый вихрь, от которого веяло могильным холодом. Где-то далеко зашумел внезапно налетевший дождь. Капли его были не легкими и прозрачными, а тяжелыми, словно град, и алыми, точно кровь. Ветер с моря да ветер с реки сошлись в последнем решающем поединке. Ледяная сталь их пронзала тело богатыря насквозь, и от холода у него постепенно начали отниматься ноги, руки, туловище, голова, сердце… пока все не погрузилось в небытие…

Глава 10. Русалочья деревня

Вновь небо укуталось в серый пуховый плат, ежась на промозглом осеннем ветру. Слезинки его еще в вышине замерзали да опускались вниз невесомой россыпью серебряной стружки. Большая часть драгоценностей этих таяла, будто сон, на подлете к тверди. Но самые тяжелые, те, что пропитались кручиной по жизням земным, оборвавшимся преждевременно, ложились первым снегом на землю.

Вида стояла на краю деревянного помоста у самой глади озерной воды. Она вытянула вперед ладонь, подставляя кожу холодным поцелуям первого снега. По-другому ощущались прикосновения их, как-то притупленно да блекло. Возможно, потому, что мысли ее были не здесь, а далеко-далеко за пределами деревни на сваях, что построена была прямо посреди широкого Ильмень-озера. А может, и потому, что что-то потеряла она во время того обряда, раз и навсегда.

Она так долго готовилась к тому, чтобы к людям выйти: колдовству обучалась, общению с духами, владению могущественным посохом наставницы своей. Клялась защищать обитателей Белого Света от Мора и деревьев его. Трижды ходила с Ягой Ягишной по землям атанов, где крови немало проливалось и где вырастали заккумы, трижды помогала запечатывать их с помощью чужих душ, у кого лишь часть забирая, а у кого – целиком. И вот впервые отправила ее знающая наставница одну на дело благое. Впервые сама она к людям пошла. И что же? Попадись ей кто-то другой – убедила бы, запугала, а только с красавцем-богатырем не захотелось играть ей, как обыкновенно сестры ее играют с заблудшими путниками. Доверила она ему самому решение принимать, волю его уважила – и к чему это привело?

Волновавшееся озеро дыхнуло на русалку морозом, разметав ее распущенные длинные рыжие волосы. В вышине кричали что-то обидное серые чайки. Кажется, все вокруг обиду затаило на Виду, ведь предала она обет свой, что каждая русалка в поселении этом дает: никогда в человека не влюбляться. Девица продолжала глядеть на тонкую черную ленту вдали, отделявшую небо от воды. Пускай обижаются. Она делала то, что считала нужным, как тот новгородский жрец, что нашел в себе мудрость поверить ее намерениям добрым да отпустить с миром, пускай она у человека душу пыталась отнять на глазах у него.

Русалки живут слишком долго, чтобы медлить с решениями своими – слишком быстро проносятся перед ними короткие жизни человеческие. Как снежинки: только одну ухватишь пальцами, а уж растает она. Вот и Микулу так ей удержать хотелось, прямо с первой встречи, когда назвал он имя свое. И не в том только дело, что по нраву ей богатырь пришелся статью своей да сердцем добрым – коснувшись души его, увидела она, что с ним судьба ее переплетается и дает ростки новым судьбам. Словно две реки сливаются в одну, а потом расходятся множеством рукавов, повторяя переплетения, которые во всем есть: в деревьях, во льдинах, в темных сеточках под кожей, по которым бежит по телу кровь.

Вида посмотрела на замерзшую ладонь свою. Раньше она не задумывалась о таком, а ведь как ее рука в обличии этом и правда похожа на руку обычной девушки. И никаким волшебным прикосновением, способным человека обольстить, не обладает. Да и уж ежели мериться в обольщении, то квиты они с Микулой-богатырем, ведь до сих пор будто бы ощущала она теплое прикосновение его губ да пальцев, на одном из которых поблескивало кольцо ее. Хотелось в воспоминаниях желанных раствориться, и чтобы на Белом Свете не было ничего, кроме них – ни плеска воды, ни скрипа дерева, ни шума морозного ветра, ни криков чаек над головой. Ох и высокую цену заплатить пришлось за то, чтобы Морово дерево запечатать. Ох и подвела она наставницу свою, ох и подвела…

– Ну, чего ты тут стоишь, девка? Чай не бессмертная уж. На-ка вот, а то захвораешь еще – кто тебя выхаживать будет? – раздался сварливый голос за спиной.

На плечи опустилась шубка – пахнуло овечьей шерстью и дубленой шкурой. Сразу тепло стало, и ощущения вернулись с удвоенной силой, стоило окоченевшему телу немного отогреться. Вида обернулась и посмотрела на наставницу свою с легкой грустной улыбкой.

– Спасибо, матушка…

Яга Ягишна рядом с ней встала на помост да устремила взор в серую даль. Ветер не осмеливался ерошить волосы ее, лишь слегка покачивал кончики двух тонких серебряных кос, что ниспадали до самой земли. Отряхивал от пыли платье ее голубое с повязанным на поясе синим платом, на котором вышиты были белыми нитями черепа человеческие. С любопытством поигрывал бубенцами серебряными, что на височных кольцах к очелью синему приколоты были, да на груди, точно бусы, прилажены. В руках сжимала старуха посох, который прежде у Виды был – глазницы его вновь горели потусторонним голубоватым светом. Лицо Яги, пускай морщинами изборожденное, все же хранило отблески красоты былой. Казалось, будто это личина всего лишь, потому как тело точно и не старухе принадлежало, а девице молодой – спина прямой всегда оставалась да гордо расправленной, а движения были ее легки и сил полны.

– Кручинишься о нем? – проницательно спросила старуха у Виды, и та кивнула. – Не кручинься. Все с ним хорошо будет, по крайней мере еще годочков десять. Огромная душа у него оказалась, а воля защитить жизни других настолько крепка, что поборола колдовство черное и позволила врата в Свартхейм запечатать. Да и ты постаралась, девка: не только искусно обряд провела, как учила я тебя, а еще и часть души своей отделить сумела, лишь бы до конца душу богатыря своего не вычерпать. И смотри, даже нрав да память обоих сберегла. Плохо, конечно, что себе и жизнь укоротила ужасно, и Силы своей лишилась, так что теперь тебя и правда от человека не отличить даже жрецам. Мне бы отругать тебя как следует – я ж тебя учила, думала, помощницей мне надежной станешь, а ты… – Яга махнула на русалку рукой, скрывая улыбку в уголках губ. – Ну да ладно, после боя, как говорится, кулаками не машут. Любопытно мне только, чем это он тебе так полюбился?

– Ой, коли скажу тебе, матушка, засмеешь, – вздохнула Вида. – А только когда впервые коснулась я души его, открылась она передо мной, точно книга, да все прочла я по ней. Я Микуле того не говорила, но сам он мне поведал, что видел то же, что и я.

– Так… И что же вы видели?

– Вся жизнь промелькнула его, все радости и горести. И что замуж за него я выйду и рожу ему двух дочерей да сына. Будем мы жить с ним среди людей и горя не знать… Скажи, матушка, неужели боги мне будущее наше показали?

– Никто будущего видеть не может, девка, окромя волотов, что по миру бестелесному странствуют, да некоторых ведов, что с даром таким редким уродились, – покачала головой Яга. – То, что видела ты, – вероятно, желанием его было. А то, что мечтал он о таком, немудрено, ведь ты души его коснулась, когда ворожила над ним – для кого угодно это чувствительно, а люди иногда и попросту голову после такого теряют.

Удивилась Вида, потому как была уверена, что ей судьба открылась, но на последнее замечание наставницы поспешила возразить:

– Нет, матушка, еще раньше у него мечта эта появилась, и ворожба тут ни при чем. Пытались и подвиги ратные вытеснить ее, и богатства, а все одно – она важнее всего для него была, пускай и скрывал он ее.

– А, – протянула старуха понимающе, и губы ее сухие растянулись в улыбке. – И ты-то о том же мечтаешь, небось, и решения вы оба принимаете, как мечта эта вам нашептывает. Ну, тогда ясно теперь. Любовь это, девка. И с людьми она случается, и русалками, да. Верно говорю, а, Велиса?

Тут из воды вынырнула женская голова. Вот только не женщина это была вовсе, а русалка в истинном своем обличии – том, которое Вида никогда уж больше не примет. Кожа ее была перламутрово-голубой, на шее двигались три ряда жабр. Черты лица казались вроде человеческими, но таковыми не являлись: глаза у нее были огромные, черные, как у нерпы, от носа – только две прорези, во рту – мелкие острые зубки. Длинные темно-русые волосы, висевшие мокрым отяжелевшим платом, скрывали отсутствие ушей. Хотя обнаженное тело, не воспринимающее холода воды, было невидно глазу, Вида знала, что Велиса – невысокая, худая да юркая, совсем не такая, как она сама. Уж она и в человеческом обличии чахло да чуждо смотрелась среди людей, которых презирала всем сердцем, а в русалочьей шкуре еще более дикой казалась. Вот и теперь, услышав вопрос наставницы, она лишь фыркнула:

– Глупости это все. А ты, сестра, зря Силу свою ради спасения человека отдала – коли умрешь, переродиться не сможешь, как все мы.

– Это ее выбор, девка, а ты бы уши не грела о чужие разговоры, – осадила ее Яга.

– Отчего же они чужие, коли меня это касается? – дерзко возразила та. – Ведь я вызвалась помощницей твоей стать заместо нашей Виды.

– А я еще согласия своего не дала, – ответила сварливо старуха. – Вот пройдешь испытание мое завтра – тогда и поговорим.

– К тому же, – продолжала русалка, – знать я хочу, как долго еще человек у нас валяться будет. Не по-нашему это.

– Ты, девка, уясни себе вот что: человек этот под защитой моей и с дозволения моего в деревне вашей может находиться, покуда в себя не придет да не окрепнет достаточно, чтобы уйти. А кто его али Виду утопить попытается, как по прибытии их, всю чешую той обдеру! Поняла меня?

– Но староста Берегиня…

– Староста Берегиня во всем меня слушается. И ты должна, особливо ежели хочешь моей ученицей стать. А теперь давай-ка, кыш отсюда!

В третий раз хмыкнув высокомерно, Велиса нырнула под воду – только мелькнул ее покрытый перламутровой чешуей длинный хвост.

– Не обращай на нее внимания, – продолжила Яга, улыбаясь Виде. – Она сама сбежала от любви несчастной, только не к человеку, а к веду, так что это обида в ней говорит. С ведами-то все намного сложнее, чем с людьми, вот, видать, ее зависть да злость распирают…

– А ты не злишься на меня, матушка? – спросила русалка виновато.

– Чегой-то?

– Да что не смогу я тебе с заккумами помогать, потому как жизни простой с любимым своим хочу…

– Тьфу на тебя, да кто ж ее не хочет? – Яга вновь махнула на Виду рукой. – Все ее хотят, токмо по-разному добиваются. Я вот за деревьями этими проклятущими охочусь. Одна, правда, уж не поспеваю – помощники мне все-таки нужны. Но коли у тебя душа к этому не лежит, что ж поделать. Жаль, очень жаль – дар у тебя был к ворожбе отменный для русалки. Но это твоя жизнь и твоя Сила, тебе ими и распоряжаться.

Вида, придерживая шубку, поклонилась наставнице своей в пояс:

– Спасибо тебе, матушка. И за то, что тогда к Ладоге явилась да пособила, и за то, что до деревни нашей помогла добраться, и за то, что выходила нас обоих.

– За первое да второе – пожалуйста. Не обманула меня чуйка проведать, как вы там – вовремя поспела. А за третье вы себя сами благодарить должны. Любовь сильнее всякую душу делает, особливо людскую. Так что ты с суженым своим сдюжишь как-нибудь. Надеюсь, жизнь человека не покажется тебе сложнее жизни ученицы моей.

Вида улыбнулась благодарно, а Яга, вздохнув, произнесла, устремляя взор куда-то вдаль:

– Не нравится мне, конечно, что все чаще заккумы вырастают, все сильнее колдовство их становится. Не вижу пока связи, почему они вырастают там, где вырастают. Придется, видать, к ведам в Иномирье заглянуть – помощи испросить. А после отправиться на остров Буян, проверить, как там печати на мировом древе держатся. Что-то подсказывает мне, что заккумы связь с ним имеют, а ежели так, то совсем дело плохо… Отравлено, получается, дерево мировое Мором, что спит в корнях его, все сложнее ему зло Бога Смерти сдерживать. Еще и Завеса к северным берегам подбирается… Чую, последние годы Белого Света грядут, и мы тому свидетелями станем… – она перевела взгляд на Виду и улыбнулась ей. – А потому не могу я у тебя счастье твое отнимать. Проживите с богатырем своим столько, сколько отмерено вам. Век русалочий, даже заккумом укороченный, все равно дольше человеческого. Всегда ты ко мне вернуться успеешь… Ежели, конечно, боги нам столько времени отмерили.

Вида благодарно кивнула, чувствуя, как на глазах у нее слезы нежности наворачиваются к добросердечной наставнице ее.

– Ой, ну только вот этого не надо, – строго стукнула о доски посохом колдунья. – На любимого своего так смотреть будешь. К слову, поди-ка проведай его, может, хоть сегодня очнулся он.

Виде не надо было повторять дважды. Она поспешила по проложенному вместо дороги деревянному помосту, под которым плескалась ледяная серая вода. Домики, что Вида миновала на пути к нужной избе, едва снаружи отличались от человеческих, разве что меньше да приземистее были, а внутри совсем другие были. В полу обязательно дверца была, через которую хозяйка могла сразу в озеро нырнуть, посередине жилища располагалась жаровня особая, в которой и еду готовили, и отогревались русалки, когда человеческий облик принимали, скидывая толстую чешуйчатую кожу свою, гревшую их под водой. Такими располагало и жилище Берегини – старосты русалочьей деревни. Как явилась к ней Яга с двумя полуживыми гостями, уступила она избу свою им. Войдя внутрь да затворив за собой дверь, Вида сняла шубку и повесила ее у входа на гвоздь, поскольку в доме тепло было. Затем прошла к открытой печке да потыкала кочергой белый, похожий на маленькое тусклое солнце, камень. Огня не было, но тлел он, как уголь, источая тепло да приятный банный запах. Заискрился чудо-камень, засиял ярче, избу освещая.

– Вида? – послышался слабый голос из угла темного.

Встрепенулась русалка да обернулась к Микуле, лежавшему на кровати под двумя одеялами. Тот глядел на нее осоловело, приподнявшись на локтях. Его широкая голая грудь блестела от пота – даже висевший на ней маленький оберег в виде топора, который носили княжеские дружинники, прилип к его бледной коже. Русалка устремилась к нему, села на край прикрученной к полу кровати и взяла за руку, на которой блестело кольцо ее.

– Узнал-таки меня, Микула Селянович? – ласково проговорила она.

– Как же тебя не узнать, – ответил довольно тот. – Вот только места я этого не узнаю.

Вида рассказала ему обо всем, что случилось, пока он был без сознания – обо всех трех неделях, теперь отделявших их от того дня, когда запечатали они Морово дерево. О том, как изгнано было колдовство темное с Белого Света, как чудище из тел человеческих распалось да в землю впиталось, словно дождь, о том, как дерево больше никому бед не чинило. И о том, как начертала она строгий наказ на коре заккума, чтобы никто дерево это не трогал, и о том, как пришла Яга Ягишна и забрала ее, обессилевшую, и Микулу в русалочью деревню посреди Ильмень-озера. Даже о том, как русалки другие обозлились на Виду за то, что нарушала она обычаи их и утопить человека с сестрой-предательницей грозились, а только вступилась за них наставница, которая в награду за заккум запечатанный да заставу спасенную позволила ей из учениц своих уйти с Микулой и на брак их благословила.

– Постой, так ты же говорила, что вся моя душа потребуется, чтобы дерево запечатать, – в замешательстве затряс головой богатырь. – Не понимаю, как же я живым остался?

– Это все знание колдовское, которым вы, люди, не обладаете, а потому не понять вам, как оно работает, – улыбнулась Вида. – Но я попробую объяснить. Души человеческие наиболее податливые да долговечные, чтобы печати создавать, да и вообще для колдовства их использовать лучше всего… Не смотри на меня так, я же предупредила, что вам, людям, не понять! Так вот, а у богатырей души особо сильные, поэтому их мы обычно с Ягой Ягишной и использовали для запечатывания заккумов. Но ладожский заккум разросся так, что печать могла сорваться, и тогда дерево бы просто поглотило душу твою. А я к тому же не хотела тебя в жертву приносить – ты же не чужой мне, а муж, как-никак.

– Это я тебя, выходит, удачно замуж позвал, – пошутил Микула.

– Выходит, так, – рассмеялась Вида. – Потому решила я по-другому заклинание сплести, не так, как меня наставница учила: часть твоей души в середине расположить да частью Силы своей ее оплести для пущей прочности. Не знала я, чем это все обернется – никогда мы с Ягой Ягишной такого не делали, а только чуйка подсказала мне, что правильно это. И точно: печать, из двух душ сотканная, оказывается, обладает еще большей Силой, чем все, что создавали мы прежде. Так заккум успокоить и удалось.

– Мудреные слова ты говоришь – слушать приятно, но совсем непонятно. А если по-нашему, по-простому: что это значит для нас с тобой?

– У тебя жизнь короче стала раза в три, но хотя бы мне удалось сохранить разум твой, – ответила Вида, погрустнев. – А вот я Силы своей лишилась: ни облик настоящий принять, ни под водой дышать, ни ворожить не сумею больше… ни жить столько же, сколько сестры мои живут…

– То есть ты теперь, получается, совсем как я? Как человек?

– Получается, что так.

Тут Микула вскрикнул радостно, обхватил ее ручищами своими большими да прижал к себе. Вида взвизгнула от неожиданности, а потом рассмеялась и тоже обняла его. Богатырь вздохнул глубоко и произнес:

– То-то мамка с тятей обрадуются, когда я тебя с ними познакомлю! Эх, и давно я их не видел, а теперь домой еще больше хочется – Городецк тебе показать, перед соседями тобой похвастаться!

– А служба твоя как же? – спросила, хихикая, Вида, хотя сама ужасно не хотела, чтобы вернулся Микула в ту заставу.

– Князю Предславу присягал я да служить хотел. А нынче, как не стало его, то и службу мне больше нести не перед кем. Мне лишь достаточно знать, что товарищи мои в безопасности и что не потревожит их больше сила нечистая. К тому же, – отпустив ее, он заглянул ей в глаза, и Вида удивилась, сколько в очах его зеленых было любви, – сколько бы мне жить ни осталось, хочу я с тобой это время провести, в мире да спокойствии. Всегда я об этом мечтал, только признаваться стыдно было.

– Ну и зря, – усмехнулась Вида. – Каждому свое.

Его пальцы коснулись ее порозовевшей от смущения щеки. Русалка подалась вперед, и губы влюбленных соприкоснулись в нежном поцелуе. Грел этот поцелуй лучше и шубки овчинной, и алатырь-камня, что горел в жаровне.

А снаружи продолжал падать снег, и ветер, подхватывая его, пел долгий удивительный сказ о том, как богатырь и русалка спасли сотни жизней от проклятья Морова дерева. Обрывки песни этой разносились и над Новгородом, в котором на вече яростно спорили о новом властителе Давен и другие знатные люди северной яри, и над Ладогой, где шел на поправку Вайнамейнен, скорбевший о бесследно пропавшем друге, и над Городецком, где в добротной небольшой избушке пожилые супруги плели корзины и вспоминали своего сына, мечтая о том, что однажды он вернется, да лучше бы не один, и дом снова наполнится молодыми голосами и, возможно, даже детским смехом. Жизнь шла снаружи своим чередом, а в домике русалочьей деревни на Ильмень-озере она будто бы остановилась. Но остановилась она в самом лучшем своем миге – в счастливом конце, по крайней мере, этой повести.