Мороево семя

Пролог. Завады

Нас мама уложила И мягко постелила На каменное ложе Настлала нам рогожи И ряской укрывала, И тихо напевала: «Люли-люли-ляленьки, Засыпайте, маленькие!»

Леся Украинка «Лесная песнь»

«Древний Софокл совершил переворот, введя на подмостки третьего персонажа и заставив хор петь согласно его воле. С тех пор в истинной драме спорят не двое – исход дела всегда решает тот, кто таится в тени кулис, пока ведомый им безликий хор отвлекает внимание зрителей».

Магистр Феофилакт Авиньонский, «О тайных пружинах зрелищ и интриг»

Лесная тишина рассыпается смехом и перешепотами. Костры горят на полянах. На Купалье цветет не только папоротник – вся земля под небом расцвечена огнями в эту краткую ночь. Девки бросают венки в темную Остию, гадают на суженого. Уплывет далеко, играя свечными бликами на черной воде – знать, замужеству быть счастливым и долгим. Закрутится на месте – сватов в этом году не жди, а уж коли потонет…

Ганна, Гануся, где твой венок? В руках ли у молодого паныча, высокого и стройного, или затерялся в прибрежных зарослях тростника, или, может, прихватил его водяник да и увлек в беспросветный омут, на потеху вилькам-утопленницам? Смотрит ли твоя мать со дна, чтобы река Остия была милосердна к дочери, или лежит молча, и раки давно объели ее белое тело? Заходится ли сердце от страха, или от радостного предчувствия? Идет, идет суженый, молод и красив, рубаха подвязана красным пояском, только не про тебя тот паныч, и поясок не про тебя.

- Да что ты, Ганна? – обнимает, целует в затылок, в тонкие вьющиеся волоски.

Вдыхает запах ее, как вдыхают воздух после грозы – глубоко, полной грудью.

- Чего ты страшишься, сердынько мое?

- Больно суров твой отец, - шепчешь. – Не даст он нам быть счастливыми.

- Отец суров, - хмурится суженый, и по лицу его скользят отсветы купальского огня, - да сердцем добр. Он желает, чтобы я в Кричевом Бору остался: ведь старший мой сражается в Древних Землях, а средний брат сидит в Кракове, и за усадьбой смотреть будет некому. Хочет он меня к земле привязать. Значит, не станет противиться. Не печалься, сердынько, найдется у нас в дому для тебя место, станешь ты справной хозяйкой...

И хочется верить, и боязно, и дрожь берет от ночного прохладного ветра. Прижаться бы к горячей груди, к губам его мягким, да и совсем забыться. Он тянет за собой в заповедную березовую рощу. Противиться? Нет? И надо бы, да поздно…

***

Лес этот был насквозь гнилым. С веток капало. После Рощинок тракт сужался до большака, а затем и вовсе становился проселком на два тележных колеса. В заросших колеях стояла ржавая вода, и несло со всех сторон болотищем.

Катартир альбионский Франк Йоль ненавидел восточные провинции империи. Все эти заросшие мхом стволы, с желтым прищуром лешачьих глаз из-за них и с таким же прищуром лихого местного люда. Все эти деревушки, сельца, веси, где бревна хижин посерели от старости и небрежения, крыши просели, где жальники были больше и краше поселений живых. Где в нечистого верили сильней, чем в Апейроса, поклонялись мавкам и вилькам, водяному и кикиморе, детей своих тащили в лес и бросали не потому, что дети были чахлыми или больными, а лишь по причине собственной дремучести.

Он ненавидел новые земли Ордена, но почему-то всякий раз, оказываясь в Полонии, не оставался пировать с князьями в пышном и заносчивом Кракове или хотя бы просматривать бумаги в торговой и не менее кичливой Остице. Так везло лишь другим инспекторам, а ему непременно надо было тащиться в глушь, выковыривать из оврагов заложных покойников и мелкую лесную и болотную нечисть. И хоть бы жители этого захолустья были ему благодарны. Нет, норовили поднять на вилы, стоило ему лишить их очередной любезной утопленницы или бежавшего с побережья, голодного и злобного божка.

Этот же край был ему особенно гадок. Он лежал на стыке трех земель: Полонии, Западного и Восточного Повилья, в междуречье Вилии и Остии, словно в подмышке у потного и давно не мытого бродяги. Подмышка эта заросла неопрятным бором, а вместо вшей здесь кишели древние духи, скрывавшиеся от беспощадной длани Апейроса. Редкие деревеньки подслеповато таращились в серое дождевое небо, дороги терялись в бесконечных топях, три дня едешь – никуда не приедешь.

Он сумрачно стряхнул капли с серой ткани плаща и обернулся. Лица у следовавших за ним двоих вигилиев были вытянувшиеся и усталые. И лишь нунктор Павел, доверенный прецептора Далмациуса, лучился бодростью и трудовым рвением, аж сияла лоснящаяся от дождя плешь. Заметив мрачный взгляд начальства, он дидактически произнес:

- Истинный служитель схизмы должен быть благодарен Незримому за каждое испытание плоти, что оттачивает нашу волю и облагораживает дух.

Йоль заломил бровь и огляделся. По его мнению, ничто в этих мшаниках, в отсыревшем от вечной мороси ельнике не могло облагородить душу, хотя телесных мук тут и впрямь хватало.

Паршивый мерин, которого ему выделили на прецепторской конюшне в Вильмаре – а в столицу Западного Повилья он прибыл морем – захромал на третий день. Йоль стер себе зад неудобным седлом и искренне желал лишь одного: вытянуться в тепле, хоть на лавке, хоть на печи, и немного поспать.

- Ворота! – выкрикнул Станис и ткнул пальцем вперед.

Йоль хмыкнул. Орать было необязательно – дорога, или то, что от нее осталось, упиралась прямиком в эти самые ворота. Высокие створки из тяжелых дубовых досок, кованые петли, массивные вереи. Тын из цельных и остро заточенных бревен. Деревушка, как могла, оберегалась от леса. Однако интересны были не сами ворота и не забор, а два привратных столба. Во-первых, это явно были языческие идолы, хоть и отрухлявевшие, но еще вполне крепкие. И стояли они прямо, не покосились, не кренились в грязь. Во-вторых…

- Нунктор, - тихо проговорил катартир.

- Вижу, брат, - отозвался плешивый Павел.

Он сполз с седла – особой сноровкой в верховой езде доверенный Далмациуса похвастать не мог – и подошел к правому столбу. Коснулся пальцами, пробормотал на эллинском слова печати:

- Φάνηθι τὸ τῷ βλέμματι ἀφανές.

«Фанэтхи то тэо блеммати афанэс» - проявись то, что взору не явлено.

На старом кумире бледно засветились синие сакральные узоры. Нанесенные, по-видимому, не так уж недавно.

- Святотатство.

Даже благовоспитанный Павел сплюнул в грязь у подножия идола. Вигилии были из местных и потому украдкой сделали знаки от нечистого. Йоль лишь пожал плечами. Кто-то очень хотел защитить этот глухой уголок, раз решился тянуть силу для лимбической печати из языческих истуканов.

Святотатство или нет, но, судя по полученным от рощинковского нунктора недобрым вестям, знание лимбики не очень-то помогло Томашу Вышинскому, недавнему выпускнику краковской сколы Ордена. Молодой катартир был направлен сюда после жалоб завадского войта на засилье новой, незнамой доселе нечисти, но в деле своем нисколько не преуспел, да еще и сгинул сам.

Прецептор Западного Повилья Марцелл Далмациус не замедлил воспользоваться этой промашкой полонских коллег и послал в блошиную дыру опытного бойца. Разумеется, не из своих подопечных, а прибывшего с очередной проверкой из метрополии альбионца. Между теургами коренных бизантийских земель и новых восточных провинций неприязнь даже не тлела, а пылала ярче Шкиперской Звезды, и ни для кого это не было сюрпризом или секретом. Вот только натертый чуть ли не до крови зад этого самого альбионского инспектора вопиял о несправедливости подобного положения дел.

Нунктор Павел смотрел на запертые ворота так, словно размышлял, а не обдать ли сии створки и избы, что таились за ними, бизантийским огнем. Йоль без лишних раздумий шагнул вперед и грохнул кулаком в дубовые доски.

- Открывайте, люди добрые! – проорал он на полонском. – Принимайте дорогих гостей.

Глава 1. Кричев Бор

Войт Завад выглядел так, словно его неоднократно пороли на конюшне. Что, возможно, было близко к истине – слухи о крутом нраве пана Яна Вышинского раскатились далеко за пределами его земель. Представился он почему-то Щукой, хотя на щуку походил менее всего, разве что на усталого и пожившего карася. Да и откуда щуки в здешних гнилых торфяниках?

Что касается местного нунктора, выходца из Полонских Пешковиц, то он назвался братом Софоклом, к немалому веселью Йоля. Насколько альбионец вообще склонен был веселиться – потому что после долгой и утомительной дороги их провели не в богатую избу, где на столах было расставлено угощение, а в здешний трухлявый храмик Апейроса, более напоминавший собачью будку на дворе худого хозяина.

Брат Софокл был высок ростом, однако тощ, бледен, мосласт, не-по орденски бородат и длинноволос и словно бы весь побит молью. Серая его, подвязанная вервием ряса сквозила в некоторых местах, словно ее и правда долгие годы ела моль. Ничего внятного ни он, ни войт Щука изложить не могли. По крайней мере, ничего нового по сравнению с тем, что уже было в письме рощинковского нунктора.

- Благородным панам следует знать, - пришептывал и косил лукавым глазом Щука, - что в зимние месяцы в нашем лесу окоченеть нехитрое дело. Бывает, мужики идут по дрова, да заплутают, леший запутает, или сани провалятся в болотину. Или, например, бабенка какая побежит за хворостом, отобьется от других, и найдут ее только по весне. Места у нас не в пример вашим, где, говорят, и цветы цветут круглый год, и зреют дивные винные ягоды…

Йоль усмехнулся, вспомнив родной Кэйр-а-Дрейк, что врос в серое тело утеса над Туманным Морем. Зимой сквозняки продували весь замок, хозяева кутались в меха, а слуги кашляли и мерли как мухи. Да уж, воистину благословенная земля: куда ни плюнь, там цветок, на худой конец винная ягода.

- Только чтобы в начале лета прямо на дорогах мерзли купеческие обозы – нет, не бывало такого отродясь.

Если говорить кратко, то войт и нунктор не особо спешили сообщить принципалам об исчезновении односельчан, но, когда дело дошло до обоза, направлявшегося с грузом вин, заморских яств и драгоценных тканей, а также серебряной утвари в Кричев Бор, замолчать дело уже не удалось.

- Куда же вы дели трупы?

Тут Щука неожиданно оскалился, и длинное его понурое лицо на миг действительно напомнило зубастую рыбью голову.

- Я сам так думал, и старики говорили, что надо бы их похоронить подальше от жилья, завалить камнями, а лучше бы еще и дубовым колышком продырявить сердце, как делают со стригами, однако пан Софокл…

- Ну какой же я пан, - негромко промолвил Софокл. – Однако прислан за тем, чтобы бороться с невежеством, ересью и суевериями. А потому велел положить тела к шинкарке Малгожате на ледник, и пан Вышинский со мной согласился.

- Еще бы, - чуть слышно проворчал Щука, - не по его же двору начнут бегать восставшие мертвяки…

- А они начали? – поинтересовался Йоль.

Он взгромоздил ноги в грязных сапогах на лавку, уперся лопатками в бревенчатую стену и вертел в пальцах свою мизерикордию с кипарисовой рукоятью.

- Они исчезли, - смиренно ответил брат Софокл.

- Это ересь, - ядовито выплюнул нунктор Павел, устроившийся за столом и записывающий свидетельства Щуки и своего коллеги на восковой таблице.

Все они втиснулись в крошечную келью за главным помещением храма, где ютился брат Софокл. Основное место тут занимала печь. Имелись деревянные лавки вдоль стен, окованный медью сундук и небольшой обеденный стол, а постель схизматика скромно пряталась за светлой льняной занавеской. Низкий потолок был закопчен, и все производило впечатление крайней скудности – ни запаха съестного, ни хоть каких-нибудь украшений, бронзовых подсвечников, зеркала или ковровой дорожки. От голых половиц сквозило холодом, ведь на дворе стоял неприветливый листопад.

- А как шинкарка отнеслась к тому, что вы набили ее ледник покойниками? –поинтересовался Йоль.

При этом он пристально взглянул на войта. Тот потупился.

- Вы, небось, считаете ее ведьмой? – хмыкнул альбионец, уже изрядно наученный горьким опытом. – Что, она летает на черном баране на Лысую гору или травит колодцы? Решили, что не убудет с такой гадины, если вы вышвырнете из ее подпола все припасы и набьете его мертвечиной?

- Мы не вышвыривали припасы, - мрачно проворчал Щука.

Тут даже Йоль вскинул брови. Хранить замерзших обозных рядом с рыбой и солониной… что ж, в практичности местному люду никак не откажешь.

- Госпожа Малгожата и впрямь порой ведет себя необычно, - вмешался Софокл. – Однако она, как бы это сказать, вхожа в Кричев Бор, и пан Вышинский не согласился бы с тем, чтобы ей причинили явный ущерб.

Вхожа? Ведьма, да еще и любовница здешнего шляхтича, у которой из подпола средь бела дня сбегают трупы. Что же за бесовщина у них тут творится?

Прийти к какому-либо выводу катартир так и не успел, потому что в соседней комнате простучали шаги, и в горницу ворвался посыльный в сбившейся набок меховой шапке. Узрев гостей из Вильмара, он сорвал шапку с головы и отвесил низкий поклон.

- Пан Вышинский просит прощения за то, что не послал сразу встретить господина катартира и его свиту, - выпалил он, - и приглашает в Кричев Бор, где панам будет оказан достойный прием.

При этом холоп так оглядел небогатое жилище брата Софокла, что сразу стало ясно – нункора здесь не жалуют, чтобы не сказать, презирают.

Павел уже поднялся из-за стола, но Йоль мстительно улыбнулся.

- Попрошу вас остаться и записать все, что войт Щука может рассказать о замерзших купцах и иных необычных смертях и происшествиях за последние месяцы, а также о работе и исчезновении Томаша Вышинского. Встретимся вечером в шинке. А вы за мной.

Кивнув вигилиям, он двинулся к выходу. Брат Павел, не менее голодный и уставший, чем альбионец, и не менее его желавший шляхетского гостеприимства, проводил начальство ненавидящим взглядом.

***

По мере приближения к усадьбе Яна Вышинского, Кричеву Бору, местность повышалась, становилась менее сырой и более каменистой. Подворье шляхтича венчало собой огромный холм-останец по прозванию Черная Гора, нависавший над лесом, Завадами и всей округой, так что Йоль представил себе хозяина усадьбы эдакой хищной птицей, с высоты наблюдавшей за своими владениями.

Желудок Йоля требовательно урчал, но катартир ехал на Черную Гору не пировать. Дорогой он думал. Сведений пока было добыто немного, однако опыт подсказывал: просто так нечисть, какой бы она ни была свирепой и бесноватой, по трактам не шастала и купцов не морозила, и покойники из погребов просто так не сбегали. Покровитель Йоля, прецептор Альбиона Тертулл Вакарий, твердо считал, что всем в подлунном мире движут деньги. Нунктор Павел полагал, что дикая вера обитателей этого медвежьего угла может быть и посильнее жажды наживы. Сам же катартир склонялся к двум версиям: либо деньги, либо обида.

Кому-то очень сильно хотелось отравить жизнь пану Вышинскому. Для начала в лесу посреди лета начали мерзнуть и пропадать его холопы (Йоль не сомневался, что въедливому брату Павлу удастся выколотить из Щуки немало подобных историй). Потом уже купцы из самого Вильгарда: те не только заледенели до смерти, но и, мертвые, куда-то ушли. Затем расследовать дело явился не кто иной, как младший сын Вышинского – и через несколько недель сгинул, так ничего не узнав, не сообщив в Остицу и лишь опоганив себя тем, что нанес священные знаки на языческих трухлявых идолов. Если бы за дело взялась свора Далмациуса, пылать бы уже старому Вышинскому у столба, как покровителю ведьм и всяческой скверны.

Однако, продолжал рассуждать Йоль, вместо своих катартиров Далмациус отправил сюда чужака. Будь у него хоть малейший денежный интерес, прецептор Западного Повилья так бы не поступил. Еще не улегся шум после внезапной отставки Остейского главы Ордена, которая загадочным образом последовала сразу после инспекции альбионца. С тех пор и шести лет не минуло. Нет, старый лис Марцелл попытался бы спрятать концы в воду и как можно дольше держал бы неприятного гостя в Вильмаре, при своем дворе, пока его люди подтирали бы тут все следы.

Итого, не деньги. Да и что ценного можно взять со здешних мшаников? Лосиное дерьмо? Вонючий торф, которого хватало и в окрестностях Вильмара? Остервеневших от голода комаров?

При мысли о голодных комарах желудок Йоля взревел особенно яростно. Катартир вскинул голову и обнаружил, что они почти достигли цели. В двадцати ярдах от них громоздились ворота, куда более основательные, чем те, что встречали путников на въезде в Завады. Дорогу перечеркивал глубокий ров с опущенным сейчас подъемным мостом на цепях. Высокий тын Кричева Бора был сложен из цельных бревен, но воротный узел шляхтич укрепил на славу: прямо в деревянную стену врезалась приземистая, сложенная из дикого известняка надвратная башня. Распахнутые настежь дубовые створки были окованы полосами железа, а за ними в темном створе проезда застыла тяжелая опускная решетка. Серая каменная арка была украшена, вот уж сюрприз, лосиными рогами, только уж больно какими-то ветвистыми и огромными. Виднелся на ней и герб Вышинского – серебряный топор на червленом поле, и какая-то скрытая вечерним сумраком надпись. Вероятно, что-то вроде «Моя честь – моя жизнь» или «Мой топор – твоя смерть».

На стрелковой галерее, тянувшейся вдоль всего тына, пылали факелы. Немаленькое это было подворье и богатое, раз уж Ян из Вышин сумел отстроить такие укрепления, и раз везли сюда из самого Вильгарда, столицы Восточного Повилья, серебряные кубки, изысканные яства и ткани. На миг Йоль задумался – а верно ли его предположение, что не золото виной свершившемуся тут душегубству, а чья-то черная обида? Скорей всего, и то, и другое. Кому-то хотелось не просто уязвить Яна Вышинского как можно больнее, но и наложить руку на его добро. Откуда же взялось столько добра у не слишком родовитого полонского шляхтича?

В сумерках губы альбионского катартира изогнулись в недоброй улыбке. Старший сын Яна Вышинского, Тадеуш, уже больше пятнадцати лет торчал на востоке и достиг коммодорского чина. Вероятно, он слал любимому батюшке немалую часть награбленных в древних землях Бизантиума богатств. Йоль отметил, что надо бы расследовать эту историю после того, как он разберется с беглыми мертвецами и сгинувшим Томашем. Или ее можно использовать для того, чтобы прижать старика и вытянуть из него правду…

Очередную порцию его размышлений бесцеремонно прервал оклик с башни:

- Ты, что ли, Петро? А ну, покажи лицо.

Посыльный, ехавший впереди, поднял факел, освещая собственную плутоватую физиономию, а также угрюмые лики альбионца и двух вигилиев.

- Я уж думал, не Мерзлый ли со своими потерчатами к нам пожаловал, - проорали сверху.

- Нишкни, дурень! – рявкнул в ответ Петро.

Раздался звонкий молодой смех, но спустя мгновение он прервался хриплым скрежетом – это натянулись толстые, покрытые слоем сала цепи внутри башни. Где-то в темноте сводов, хрипя от натуги, караульные навалились на спицы огромного деревянного ворота. Герса неохотно вздрогнула и поехала вверх, открывая путь в Кричев Бор.

Глава 2. Ян Вышинский

От жилища пана Вышинского веяло основательностью и мрачностью. Внизу – каменный подклет из глыб известняка, скрепленных раствором, с узкими щелями-бойницами. Второй этаж сложен из длинных сосновых бревен, конопаченных мхом, и увенчан высокой резной кровлей. В жилую часть вела крутая, рубленная из дерева лестница с двускатным навесом на толстых столбах, покрытых резьбой. Во дворе теснилось множество хозяйственных построек: тут и коптильня, и сушильня, и поварня, и хлева, и амбары, и просторные стойла, а также мрачная дружинная изба для панских воинов. Чего не было видно, так это прислуги – лишь какая-то старуха в потемневшей намитке порскнула от крыльца, да от конюшенного двора вразвалочку двинулся к прибывшим конюх, чтобы принять лошадей. Впрочем, челядинцы могли улечься спать по позднему времени или просто попрятаться, опасаясь чужаков.

- Прошу, любезные паны, прошу, - суетливо поклонился Петро и повел их вверх по ступеням.

Йоль оглянулся. Решетка-герса за приезжими опустилась, да еще и ворота заперли по вечернему времени. Стрелковая галерея сумрачно пялилась на гостей багровыми очами факелов. В случае нужды выбираться отсюда будет трудновато.

- Сюда, господин, - поторопил Петро.

Катартир пожал плечами и шагнул в парадную залу усадьбы, которую в этих рубежных краях по-старинке именовали гридницей. Здесь все тоже было просто, почти грубо. В углу курился огромный очаг с подвешенным над ним железным крюком для котлов. Дым уходил под потолок, отчего балки-матицы лоснились от сажи. Небольшие, прорубленные в стенах оконца были затянуты бычьи пузырем и почти не давали света. Лишь в дальнем конце, у панского места, виднелось окно побольше, с резной рамой и вставленными в нее пластинками слюды.

Просторную залу озаряли пучки лучин в железных светчах. По стенам были развешаны щиты, тяжелые корды и сулицы, там же красовался огромный боевой топор – видимо, тот самый, что занимал почетное место на гербе Вышинских. Промеж оружия висели охотничьи трофеи: оленьи и лосиные рога и медвежьи шкуры. Вдоль стен тянулись лавки, сейчас пустые, в центре – длинный стол на козлах, заставленный посудой и освещенный плошками с коптящим и немилосердно воняющим салом. Йоль заметил, что простые глиняные кружки и братины соседствовали здесь с изящными бизантийскими кубками и блюдами с красивой чеканкой – похоже, Тадеуш Вышинский и впрямь постарался ради отца, или же пропавший обоз с серебряной утварью был не первым, направлявшимся в Кричев Бор.

Сам хозяин восседал в кресле с высокой резной спинкой во главе стола. В зале было тепло, даже душно, однако пан Вышинский кутался в лисью шубу. Если по виду его родового гнезда на вершине черной горы Йолю рисовался некий хищник, вроде орла или ястреба, то реальность альбионца слегка разочаровала. Более всего вельможный шляхтич напоминал сову с глазами, затянутыми мутной пленкой и подслеповатыми на дневном свету. Однако намного интересней было другое. Рядом с массивным креслом Вышинского стоял изящный стульчик из полированного дерева, и на нем сидела какая-то женщина. Одета она была богато: в темно-синее платье-котту, поверх которого лежал отороченный куньим мехом нарамник. Белоснежная намитка строго и плотно скрывала ее шею и волосы, а поверх полотна поблескивал тонкий серебряный венец.

Йоль нахмурился – по его сведениям, супруга Вышинского скончалась больше двадцати лет назад, вскоре после рождения младшего сына Томаша, а эта женщина была молода и красива. Очень красива. Такие черты нельзя прятать в сельской глуши – нет, им самое место при дворах Авиньона и Триновантума, а мягкий, бархатный взгляд карих глаз заставил бы лучших из рыцарей империи преломить множество копий на турнирах. Что делает она рядом с этим престарелым сычом?

- Приветствую вас, паны, - проклекотал старик.

Хозяин усадьбы выпрямился, отчего лисья шуба соскользнула с его плеч, обнажив тяжелую серебряную гривну на жилистой шее.

- Чем обязан столь высокому визиту? Нечасто, нечасто наши края посещают гости из самого Альбиона.

При этих словах пальцы шляхтича на массивных подлокотниках сжались, словно он не прочь был вскочить с места, сорвать со стены боевой топор и погнать гостей из Альбиона вон.

«Не раньше, - подумал Йоль, - чем я отведаю твоей оленины и пирогов и выпью вина, старый ты скряга».

Вслух же с улыбкой произнес:

- Господин Вышинский, поверьте, у меня тоже не было особого желания посещать ваши владения, прекрасные, но довольно удаленные от тех мест, где я привык бывать. Но позвольте исправить мою неучтивость – я не поприветствовал вашу почтенную супругу.

Тут он, к удивлению собственных вигилиев, отвесил низкий поклон в сторону молчаливой пани.

Ян Вышинский моргнул – и впрямь сова, вытащенная на яркий свет.

- Эта женщина мне не супруга, - глухо произнес он. – Гражина, не пора ли тебе проведать Яцека?

- Я бы осталась, - тихо, но твердо ответила ослепительная Гражина. – Как вы справедливо заметили, господин мой, нас нечасто посещают гости из столицы.

Йоль заломил бровь. Даже будь девчонка законной супругой Вышинского, она могла бы дорого заплатить за такое своеволие. Однако старик лишь благожелательно кивнул.

- Останься, конечно, останься, коли тебе любопытно, сердынько мое. Я понимаю, как скучно тебе проводить вечера в этой темной зале, наедине со мной…

«Да она забрала над старым дураком немалую власть, - решил Йоль. – И, похоже, пан Вышинский не особо горюет по пропавшему младшему сыну, ведь у него есть какой-то Яцек».

Как будто подслушав его мысли, в гридницу робко вступила давешняя старуха. На руках она несла мальчика лет трех в длинной рубашонке. Увидев мать, парнишка залопотал и протянул к ней пухлые ручки, однако лицо красавицы-Гражины осталось холодным и равнодушным.

- Пошла отсюда, тебя не звали, - прошипела она, даже не глядя на служанку.

Та охнула, испуганно прижала к себе ребенка и метнулась прочь. Уже из-за двери раздался тонкий детский плач.

Йоль внимательно наблюдал за Вышинским во время этой сцены и отметил печаль и растерянность на лице пожилого шляхтича. Внезапно тот звучно хлопнул ладонью по столу.

- Однако что я за хозяин! Садитесь за стол, дорогие гости, ведь, верно, вы устали и проголодались с дороги. Отведайте оленьего паштета и томленой утятины, этих уток выкармливают орехами, доставленными из самих Рощинок. Также попрошу попробовать моего меда – говорят, он лучший не только в наших краях, но и во всем Повилье.

Долго упрашивать Йоля не пришлось. Усевшись на лавку, он впился зубами в сочную птичью ножку, а бесшумно возникший за спиной слуга уже подливал расхваленный мед ему в кубок. Вигилии тоже принялись за еду, и какое-то время в гриднице слышалось лишь чавканье и хруст костей.

Сам владелец усадьбы едва пригубил драгоценное кастальское вино и кинул в рот несколько ломтиков сушеного яблока. Похоже, богатырским здоровьем он похвастаться не мог. Пани Гражина вообще ничего не ела, зато весьма пристально и бесцеремонно наблюдала за приезжим катартиром. Впрочем, смутить его было нелегко. Отставив кубок – мед и вправду оказался крепким, душистым и отменным на вкус – он ответил женщине столь же наглым взглядом. Гражина потупилась, однако глаза ее продолжали поблескивать из-под густых ресниц. Ресницы эти были столь длинны, что отбрасывали тени на нежные щеки, и Йолю невольно представилось, как мягка и тепла ее кожа, как бились бы под пальцами тонкие жилки… Хмыкнув, катартир обернулся к хозяину.

- Благодарю за роскошную трапезу, пан Вышинский. Для вас не должно быть секретом, что меня отправил сюда с проверкой прецептор Далмациус. И сделал он это после того, как получил письмо от нунктора Радомира из Рощинок. В письме описывались довольно странные события: замерзающие посреди лета люди, истребленный купеческий обоз, однако более всего прецептора взволновало исчезновение одного из братьев Ордена. По странному совпадению, он еще и оказался вашим сыном. Прошу вас рассказать мне подробно, что здесь произошло.

Старик поджал губы и виновато развел руками.

- Не обессудьте, господин катартир, но я мало чем могу вам помочь. Да, ходили слухи насчет каких-то сгинувших в лесу холопов, но, скорей всего, это лишь бабьи сказки. Глупцы заблудились и нашли свою смерть в болоте. Что касается купцов, то их могли порешить разбойники. Моя дружина невелика, а места тут дикие. Сам я не видел убитых, лишь велел хранить их на леднике…

- Откуда тела исчезли, - перебил его Йоль, внимательно глядя на собеседника.

Тот пожал плечами.

- Если пособники тех лиходеев живут в Завадах, то, видимо, украли тела, чтобы не выдать своих сообщников.

- А ваш сын, Томаш?

Ян Вышинский вздохнул.

- Томаш всегда был хорошим мальчиком, добрым и ученым, да больно себе на уме. Все размышлял о высоких материях – бывало, до того размечтается, что в лужу сапогом вступит или войдет лбом в запертую дверь…

- Не странно ли, - вновь вмешался альбионец, - что вы отправили его в орденскую сколу в Кракове? Ваш старший сын выбрал военную карьеру и сейчас занимает пост коммодора в Палестине. Средний двинулся по дипломатической стезе, но тоже вряд ли планирует возвращаться в родные места. И вы отослали младшего…

Старик нахмурился и снова грохнул по столу, только на сей раз кулаком, так что посуда жалобно задребезжала.

- Я не хотел. Да, он учился у ваших книжников в Кракове, потому что был умен и боялся отстать от братьев. Однако речь всегда шла о том, чтобы он вернулся и принял имение после меня. Он приезжал каждое лето, однако три года назад вдруг как взбеленился – заявил, что желает учиться на катартира, и все тут, и стоял на своем, даже когда я задал ему хорошую трепку.

«Три года, - подумал Йоль. – И твоему бастарду около трех лет. Какое совпадение, что парень не захотел остаться в родных стенах, где всем вертит эта пригретая стариком девка. А, может, и сама красотка спровадила его – например, пригрозила, что пожалуется пану, будто его сынок распускает руки…»

Йоль покачал головой. Отмахнулся от сунувшегося было слуги, сам налил себе вина, пригубил, оценив превосходное качество напитка, и задумчиво проговорил:

- Что же с ним произошло? Разве вам не любопытно?

Прежде чем пан Вышинский успел открыть рот, прелестная Гражина обернулась к нему и произнесла:

- Дорогой мой, но почему вы не расскажете о том, что случилось между Томашем и Ганной? Пан катартир так и будет изнурять себя, бродя в поисках Томаша по лесам, тогда как все объясняется куда проще.

В старом шляхтиче, казалось, на миг пробудилась былая гордость. Выпрямившись и сверкнув очами, он прикрикнул:

- Молчи!

Однако быстро сник под внимательным взглядом альбионца и глухо заговорил:

- В свой последний приезд, а это было три года назад, как раз накануне Купалья, мой сын решил спутаться с дочерью мельника. И все бы ничего, кто из нас тут без греха…

«Особенно ты», - продолжая нагло пялиться на красавицу Гражину, подумал Йоль.

- Только мальчишка всерьез собрался жениться на ней и привести в Кричев Бор хозяйкой. Мало того, что девка была из простых, так еще и мать ее, поговаривают, зналась с нечистым, а потом и вовсе утопилась в реке. Я хорошенько его отругал, а потом и поучил хлыстом, но ничто не было дурню указкой. Он заявил мне, что отрекается от меня и моего наследства, и ускакал из усадьбы в вашу проклятую сколу.

- А девушка?

- А эта потаскушка зимой сбежала из села, куда – мне неведомо. Но, скорей всего, куда-то недалеко. И потому, пан катартир, я полагаю, что, разыскивая по лесу нечисть, мой непутевый сын наткнулся на ее жилье, и либо они до сих пор беспутничают там, либо парень плюнул на орденские клятвы, взял эту флядру да и подался с ней в Вильмар или Остицу, где его и надо искать.

За все время пылкой речи старого пана Гражина не подняла взгляда, однако по залу явственно растекался от нее лютый холод.

- Возможно, и так, - проговорил катартир, - однако мне все равно следует найти беглеца и отчитаться о его поимке. Благодарю вас за гостеприимство, пан Вышинский, нам пора ехать обратно в деревню.

Хозяин Кричева Бора нахмурил седые брови.

- Как, пан катартир, разве вы и ваши спутники не останетесь ночевать у меня в усадьбе?

- Ехать тут недалеко, - ответил Йоль. – И мне нужно допросить других свидетелей.

- Но…

- Что «но», любезный пан? Разве дорога от вас и до Завад опасна? Что может приключиться с тремя вооруженными людьми?

«Например, Мерзлый с его потерчатами, что бы это ни значило. То, от чего вы запираете на ночь ворота и опускаете решетку».

Пан Вышинский покачал головой.

- Нет. Конечно, нет. Езжайте, коли вам охота.

Вигилии Далмациуса, угрюмо переглянувшись, последовали за Йолем – похоже, им тоже думалось, что неразумно тащиться впотьмах в бедное село, покинув гостеприимный панский дом. Однако ослушаться пока не посмели.

***

На сей раз ехали без провожатого. Благо еще, что хозяин расщедрился на факелы – без них было бы темно, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд на затянутом тучами небе, лишь угрюмый ельник по обе стороны от тропы и камни, о которые, того и гляди, кони переломают ноги.

- Брат катартир, - начал один из вигилиев, дюжий детина по имени Анастас, - может, скажете, куда нас понесло на ночь глядя? Поспали бы в усадьбе на перинах, и девки там хороши…

- Хороши, - хмыкнул Йоль. – Да не про твою честь. Закрой рот и лучше смотри в оба. Не нравятся мне их предосторожности.

- Так что, - вмешался второй, более субтильный, но и более сообразительный воин по имени Станис, - вы, стало быть, решили на нас здешнюю нежить ловить, как на живца?

- Вроде того.

Умный Станис притих. Анастас, однако, униматься не собирался, то ли со страху, то ли по иным причинам.

- А баба-то у старого сыча хороша, - громогласно заявил он. – Глазищи – ух! Чисто ведьма.

- Она и есть ведьма, - равнодушно констатировал Йоль.

- Как же так? И шинкарка у них ведьма, и эта, глазастенькая – тоже ведьма?

- Это у них семейное.

- Что вы подразумеваете, господин? – спросил внимательный Станис.

- Нунктор сказал, что шинкарка вхожа в усадьбу Вышинского, - ответил альбионец. – Поначалу я решил, что она и есть любовница старого шляхтича. Но, похоже, он нашел себе девку покраше и помоложе. Однако почему эту Малгожату допускают в господский дом? Прислуги там и без нее хватает, и нянек, и кухарок, и прочей челяди. Скорей всего, потому, что она мать или сестра Гражины, и приходит помочь ей с ребенком. Сама красавица, кажется, не слишком интересуется сыном. Впрочем, чтобы окончательно решить это вопрос, мне надо поговорить с самой шинкаркой…

В чаще треснул сучок. Слишком громко. А может, и не сучок. С таким звуком лопаются древесные стволы в лютую стужу. Йоль натянул повод, велел Станису опустить факел и огляделся. Из ельника полз белый туман. Стелился над дорогой, и веяло от него пронзительным холодом – как будто посреди сырого полонского листопада вдруг пробудился и воссел на царство суровый месяц студенец.

- Разбойники, значит, - прошипел Йоль.

Вигилии схватились за оружие. Альбионец вскинул левую руку, а в правой сжал кипарисовый схизматикон, висевший у него на шее на стальной цепочке. Невольно улыбнулся – древесина, как всегда, была теплой на ощупь, почти горячей под пальцами. Он не сомневался, что справится с морозными бесами или с любой нежитью, решившей накинуться на них из леса, но эта памятка от Джинан была приятна.

В чаще рассыпались тонкие детские голоса.

- Это еще что за дрянь? – проворчал Анастас.

Он швырнул на дорогу факел, который тут же зашипел и погас, и потянул из-за спины клевец.

- Не нужно, - процедил Йоль. – Здесь не будет никаких шлемов, чтобы их раскалывать, воин. Держитесь оба у меня за спиной.

Более сообразительный Станис уже убрал руку с рукояти меча и выше поднял свой факел.

А из-за опушенных инеем стволов послышалась песня.

Матушка спала, родимая спала,

Под сердцем носила, а имени не дала.

Люли-люли, серая хвоя,

Нас у матушки было двое.

Нас мороз качал, в щечки целовал,

Снегом пеленал, под лед зарывал.

Не дала нам матушка долюшки,

Подарила белое полюшко.

Из-под белого убруса – косточки,

Из-под синего льда – голоса.

Дядечка, дай нам по имечку!

Дядечка, дай нам тепла!

- Там! – крикнул Анастас.

Что-то мелькнуло между двух елей – словно пробежал ребенок в светлой развевающейся рубашонке, и тьма вновь сомкнулась. Опять зазвенел смех. Затрещала взрывающаяся от мороза древесная кора. Йоль понял, что щеки горят, как обожженные, ресницы облепил лед, а дыхание вырывается изо рта сизым облаком.

- Изгоните их, - прохрипел Станис. – Отправьте эту нечисть в пустоту Апейроса, или нам не жить.

Йоль, однако, покачал головой и громко выкрикнул:

- Мерзлый, или как там тебя. Выходи, если хочешь поговорить. Клянусь, я тебя не трону.

На мгновение лес замолчал. А потом детский смех вновь раскатился серебром и начал удаляться. Холод схлынул, притухшее пламя факела вспыхнуло ровнее. Миг – и словно ничего не бывало, только замерзшие щеки продолжали гореть, и плохо слушались заледеневшие пальцы.

- Они испугались? – тихо спросил Станис.

- Я так не думаю, - ответил ему катартир. – Просто решили, что их время еще не пришло.

Тронув шенкелями бока злосчастного мерина, он продолжил путь в Завады.

Глава 3. Малгожата

Шинок Малгожаты вытянулся вдоль деревенского торговища – длинное, сложенное из толстых бревен строение на таком же каменном подклете, как и усадьба Вышинского. Нижние венцы сруба были обмазаны глиной и дегтем, к дверям вело низкое крыльцо о трех ступенях, а под кровлей горел железный фонарь, бросающий на лестницу ровный круг желтого света. Заведение щурилось на приезжих узкими волоковыми оконцами, затянутыми, по здешнему обычаю, пузырем. Смотрело подслеповато и недружелюбно, но было изрядно крепким и просторным. Судя по всему, хозяйка не бедствовала. Да и то, что корчму ее до сих пор не пожгли, даже после побега мертвяков с ледника, наводило на мысли.

Тяжелая, набухшая дверь подалась не сразу. Когда Йоль вошел, навстречу ему повалил густой пар, разящий жаревом, ржаным хлебом и кислым пивом, а также и свечным салом.

С низкого потолка капало. Истоптанный земляной пол был засыпан несвежей, прелой соломой, а света здесь было не то чтобы густо – коптящие лучины по стенам да несколько сальных свечей на тех столах, что стояли ближе к большой печи, и за которыми расположились гости побогаче. К примеру, нунктор Павел с восковыми табличками и его местный коллега, побитый молью брат Софокл. В неярком свете плешь Павла утратила блеск и выглядела скорей удрученно, а Софокл казался еще бледнее, наподобие узника каменных подземелий, давно не стригшегося, не брившегося и не кормленного.

Вопреки такому измышлению, перед учеными мужами Ордена стояло по большой глиняной кружке, похоже, с кислым квасом, поскольку к спиртному нунктор из Вильмара был не расположен. Также на чисто выскобленных досках стола красовались миски с квашеной капустой, с кашей, а рядом – деревянная дощечка с ломтями жирной солонины и нарезанный каравай черного хлеба. Да, это вам не изысканные яства в Кричевом Бору.

Мест за столом почтенных служителей хватало, так что Йоль решительно направился к нему.

- Вы вернулись поздно, пан катартир, - вывернув тощую и несообразно длинную шею, отметил Софокл. – Мы уже начали опасаться, не приключилось ли с вами чего?

«А ты и рад бы был», - подумал альбионец, усаживаясь на лавку и вытягивая усталые ноги.

Вигилий Анастас открыл было рот, видимо, чтобы поведать почтенным братьям об их неприятной встрече, но альбионец ловко пнул его сапогом под столом, да так, что физиономию здоровяка перекосило.

- Ничего особенного, только дорога была размокшей, и у Анастаса погас факел. Вот и добирались небыстро.

Тут из чадного сумрака вынырнула статная фигура. Даже в тусклом здешнем освещении было заметно ее сходство с прекрасной фавориткой Вышинского, Гражиной – только Малгожата смотрелась старше и куда как пышнее. На вид ей было не более тридцати – свежее лицо, большие, обрамленные темными ресницами и блестящие глаза. Волосы убраны под намитку, однако каштановые пряди выбивались из-под ткани. И выглядела она, в своем суконном синем платье, шерстяной безрукавке и заляпанном переднике, намного менее строго, чем ее более удачливая родственница. На широком кожаном поясе хозяйки побрякивала связка ключей, возможно, от того самого ледника.

- Проше панове, что вам угодно? Вы, верно, охолодали после долгого пути. Принести ли вам горячего вина или сыченого меда? А, может, желаете курочку пожирнее?

Шинкарка слегка шепелявила, как и все выходцы из коренной Полонии.

Анастас так уставился на обильные прелести госпожи Малгожаты, что слова об упитанной курочке прозвучали весьма двусмысленно.

- Вина мне и моим спутникам, - кратко ответил Йоль. – И сделайте милость, хозяйка, посидите с нами, как все принесете.

Женщина несколько раз быстро кивнула и растворилась в чаду. Катартир обернулся к брату Павлу.

- Ну, что вам удалось узнать у местных?

Вильмарский нунктор отхлебнул квасу, скривился и подтолкнул к коллеге свои таблички. Альбионец придвинул свечу и быстро просмотрел записи. Почти ничего толкового в них не было. Все опрошенные свидетели, как один, подтверждали, что мертвые ушли с ледника. Что касается Томаша, то и тут все сходились на том, что молодой пан катартир прибыл из Кракова месяца два назад, как раз после того, как случилась неприятность с торговым обозом. Пошлендрал несколько недель по округе, а потом взял и пропал. Может, медведь его заел, или паныч утоп в трясине. Далее деревенские пускались в длинные рассказы о мавках, лешаках и прочей нечисти, о том, что жена соседа – наверняка ведьма, и в отсутствие соседа влетает к ней в трубу чёрный баран и невесть что делает, и детки у нее все как на подбор чернявы и кучерявы.

Йоль разочарованно оттолкнул эту писанину. Нунктор Павел перегнулся к нему через стол и едва слышно прошипел:

- Также мне рассказали неприятную историю о связи господина Томаша Вышинского с дочерью мельника, но это я записывать не стал, во избежание…

Тут он осекся, потому что у стола вновь возникла Малгожата с деревянной доской, заставленной мисками и – вот уж диво для лесной глуши – кубками из толстого зеленого стекла. Под мышкой хозяйка с натугой тащила глиняный кувшин с сургучной печатью на горлышке. Видать, не решилась доверить прислуге заботу о столь дорогих гостях. Сноровисто вскрыла печать небольшим ножичком, что таскала в кожаных ножнах на поясе, и сама налила вина – Йолю первому, протянув кубок с низким поклоном.

- Откушайте, добрый пан, не побрезгуйте.

Йоль понюхал – кислятиной вроде не разило – и сделал глоток. Вино было неплохим, похоже, из южных имперских провинций, хоть до кастальского в усадьбе шляхтича не дотягивало. Потом он перевел взгляд на угощение. Толстые ломти мяса в густом ягодном соусе. Голоден катартир не был, к тому же в голове его мгновенно нарисовалась картина: хозяйка со столь же знатной сноровкой разделывает в погребе чуть подтаявшие тела мертвецов, только не этим, конечно, ножиком, а мясницким тесаком. А отчего бы и нет? Нравы в этих местах были простые, чего пропадать добру, да и есть ли лучший способ избавиться от тел, ежели покойники все же не покинули подклет по своей воле?

- Присаживайтесь, - сказал он, отставляя кубок. – Составьте нам компанию, если, конечно, у вас нет более важных дел.

Хозяйка оглянулась. Вряд ли она могла оправдаться более спешными делами – по позднему времени за соседними столами притулилось лишь несколько квелых завадских мужичков, уже изрядно наклюкавшихся и хмуро уткнувшихся в свои кружки. Подоткнув подол, красивая Малгожата опустилась на лавку рядом с Анастасом, у которого от такой близости щеки, шея и уши мгновенно налились кровью.

«Да, похоже, все бабы тут ведьмы», - заломив бровь, подумал катартир.

Сам он предпочитал дев помоложе и постройнее, но к чему спорить со вкусами простоватого вигилия?

- Говорят, - лениво проронил Йоль, вертя в пальцах кубок, - что из вашего погреба летом ушли покойники. Кстати, сколько их было числом? Не слышали ли вы каких-то подозрительных звуков, не видели ли чего-то странного в ночь их исчезновения?

Малгожата сложила руки на груди и устремила на альбионца взгляд карих, влажно блестящих глаз. Глаза эти были столь хороши, что заставляли забыть и о слегка расплывшемся теле, и о низких занятиях шинкарки.

- Ох, пан катартир, за день тут так наработаешься, что падаешь с ног да и спишь до петушьего крика. Где уж за беглыми умрунами следить? Но скажу я, что ледник был надежно заперт снаружи, и изнутри его-то и живому не отпереть, куда уж дохлому…

- Заперт на замок? И ключи были только у вас? – уточнил Йоль.

- Получается, что так, - глубоко вздохнула шинкарка, и ее скрещенные на груди руки и сама грудь величественно колыхнулись.

- Мог ли кто-то их выкрасть?

- Как можно, шановний пан? – возмущенно тряхнула головой хозяйка, отчего выбившиеся из-под намитки пряди заплясали на ее чистом и белом лбу. – Я женщина честная, никого в свою спальню не допускаю…

- Выходит, вы сами открыли замок?

Шинкарка моргнула, а потом сузила глаза и гневно уставилась на альбионца.

- Вы, никак, пан, хотите меня обвинить в преступлении каком или ведьмовстве? Не бывать такому! Повторяю, я женщина честная, ни на каком помеле или, прости меня Безымянный, черном баране на Лысую Гору не летаю и с голыми девками, кикиморами, лешаками да нечистыми там не пляшу…

По мнению Йоля, прекрасная Малгожата уж слишком хорошо была осведомлена о том, чем занимаются голые девки с лешаками да нечистыми на Лысой Горе, но сказать он ничего не успел, потому что нунктор Павел восстал во весь свой немалый рост. Сверкая очами и плешью, он навис над Малгожатой и выдохнул:

- А ну признавайся, грязная еретичка, с кем ты в сговоре? Куда подевала трупы?

Йоль быстро покосился на Анастаса, и ничуть не удивился, обнаружив, что дюжий вигилий уже бросил руку на рукоять своего корда. Стоило долговязому схизматику посильней прижать Малгожату, как в шинке полилась бы кровь.

- Никто вас не обвиняет, госпожа Малгожата, - с улыбкой произнес он. – То есть никто, кроме моего слишком ретивого коллеги, который не привык к здешним нравам и обычаям. Однако решаю тут я, потому вы можете не прислушиваться к его чересчур поспешным словам. Сядьте, брат Павел.

Последние слова он произнес с нажимом, и нунктор, пыхтя и недовольно кривясь, уселся на место.

- И все же, - продолжил катартир, - должны же вы были как-то объяснить исчезновение тел купцов с ледника? Кстати, вы не ответили, сколько их было?

- Четверо, господин катартир, - по-прежнему раздувая точеные ноздри, сказала шинкарка. – Купец, его малолетний сынок и двое рослых, при оружии, видать охранников.

Эти показания не расходились с тем, что описывал в своем послании рощинковский нунктор.

- Что же касается того, куда они подевались, то скажу я так. Немало нечисти бегает по окрестным лесам с тех пор, как господин Томаш уехал учиться в Краков, бросив мельникову дочку непраздной. Мать ее, паскуда еще та, утопилась в реке уж года три как, а все, видно, следит за дочкой непутевой. Стала она наверняка поганой вилькой, а раз так, то охотно чинит добрым людям козни. И я скажу, что все непотребство, которое творится в наших Завадах – то ее вина и вина ее мужа, Войцеха, что не сумел приструнить свою бабу. К тому же всякому известно, что мельники якшаются с нечистым, и Войцех наверняка из их числа. Бесы возят ему на мельницу зерно, только то вовсе и не зерно, а украденные ими людские души.

Малгожата на миг замолчала, чтобы перевести дух, а затем продолжила свою яростную отповедь.

- А знаю я наверняка, что девка та, Ганна, была к зиме уж на шестом месяце, потому что мельник с ней отправлял муку для шинка, и пузо ее нагулянное ох как выдавалось! Наверняка пошла она жалиться к своей мамке-вильке, и та ей дурное наговорила. Может, и сиганула дурища под лед, сама стала мерзлой нежитью, оттого и все беды наши начались. А что касаемо умрунов из погреба, так дело известное – источились они холодным туманом и в лес утекли, других бедолаг морозить да на дорогах кликать. Особенно я думаю так потому, что был среди них мальчонка…

Тут женщина внезапно затихла и потупилась, будто сболтнула лишнего.

- Мальчонка? – сощурился альбионец. – Очень любопытно. Расскажите мне, почтенная Малгожата, кто такой Мерзлый, и кто такие его потерчата, что кликают на дорогах и поют жалобные песни?

Нунктор Павел при этих словах хищно напрягся. И только тут Йоль заметил, что брат Софокл, доселе мирно и бессловесно тулившийся на краю лавки, куда-то исчез – ни дать ни взять, источился морозным туманом и отправился петь страшноватые колыбельные в ночном повильском лесу.

Глава 4. Ночной дозор

По словам пышногрудой шинкарки, потерчата в здешних краях не были новостью.

- Ежли бабенка с пузом по дурости в лес поперлась, да там и померзла. Или, например, как та мельникова жена, Агнешка, утопиться удумала, но главное, чтобы зимой, в проруби… В общем, Морена тех деток к себе берет. Говорят, что ходит по земле ее жрец, Восприемником его кличут. Ну и деточек он из таких горемычных баб достает и вместо живого дыхания в грудь им вкладывает Моренин хлад. Потерчатами их зовут, стратчатами да игошами, а суть одна. Так-то они не злые, могут даже и по хозяйству помочь, говорят, если задобрить их молоком да сладкими пряниками. Но зимой становятся люты, собираются стаями да у дорог поют, просят тепла. А еще просят наречь их хоть каким-нибудь имечком, мамка-то имени не дала, на тот свет забрала. И ежли их пожалеть да пригреть, то пиши-пропало, мигом глыбой ледяной станешь. Да и если погнать, невелика польза – нагонят и когтями порвут, весь жар из души высосут. Тут только такие как вы, пан катартир…

При этих словах шинкарка взглянула на Йоля с поддельной робостью.

- Или, к примеру, сильные жрецы да волхвы, или бабки-колдуницы знающие… они человека спасти могут, бо ежели увяжется за тобой потерчонок, жизни тебе не видать – раньше или позже, а сведет в могилу.

- А вы, Малгожата, - улыбнулся Йоль, отхлебывая кисловатое вино и краем глаза выглядывая исчезнувшего Софокла, - к вам с такими делами приходили? Просили отмолить от потерчат?

- Да что вы говорите, пан катартир, тьфу-тьфу через плечо, - опять возмутилась Малгожата. – Где же такое видано? Я женщина смиренная и набожная, да и трудов у меня непочатый край. Тесто замеси, пожарь, приберись, посмотри, как бы прислуга чего не сожрала или не украла… Нет, вельможный пан, может, у вас там за морями у людей времени очень много, чтобы знаться с нечистым, а у нас народ трудовой, некогда и голову преклонить.

- И все же, - чуть нахмурившись, продолжил альбионец, - не странно ли, что летом замерз обоз, что люди начали пропадать, вплоть до посланца самого Ордена? Значит, у кого-то есть время на волшбу.

- А это я вам сказала, - упрямо набычилась шинкарка, - это все Агнеша, Войцех и Ганна, их черные дела и удумки. Хотели они сгубить старого пана, да и молодого в придачу. Вот Ганна-то своего потерчонка и накликала, тот людей поморозил. А дальше что? Дальше понятно, что пошлют из Ордена человека, чтобы все тут разузнал и разнюхал, а кого и посылать, как не сына здешнего шляхтича? Томаш-то малолеткой все пущи, все яры и мочажины тут облазил, его и отправили. А дальше уморили проклятая Ганна с потерчонком ясного паныча, и все история.

- Да вам бы, драгоценная Малгожата, - забавляясь, протянул Йоль, - вместо меня катартиром работать при Курии, глядишь, и работа бы шибче пошла.

- Ой, что вы, пан, зачем глумитесь над бедной шинкаркой.

Смазливая бабенка еще сильней разрумянилась и прижала передник к зардевшемуся лицу, отчего сделалась необычайно мила. Анастас, красный как рак, шумно сглотнул и придвинулся поближе к шинкарке, но та строила глазки явно не ему. Йоль хмыкнул.

- Последний вопрос. Кем вам приходится хорошая знакомая пана Яна Вышинского, госпожа Гражина?

Моргнув длинными ресницами, Малгожата ответила:

- Так сестрица она мне. А вы думали, дочка?

- Как можно? Вы столь молоды еще и прелестны, - осклабился альбионец.

Тут уже он получил чувствительный тычок ногой под столом. Анастас вытаращился на него зверем. А шинкарка, захихикав и сославшись на дела, уплыла в облака кухонного чада, точно полная луна, пожелавшая скрыться за тучами.

- Она все лжет, - прошипел нунктор Павел, не успел статный образ Малгожаты раствориться в дыму. – Куртизанка Вышинского никакая ей не сестрица, а именно что дочь, и сама она не местная. Щука рассказал, что явилась она сюда лет пятнадцать назад с девчонкой, и девке было годков пять, а вот шинкарка как была, так и осталась, не изменилась ничуть. Клянусь Апейросом, что она ведьма и служительница здешних идолов…

- Кстати о них, - перебил его Йоль, ибо вигилий Анастас уже, кажется, готов был вцепиться не в меру ретивому брату Павлу в горло, защищая репутацию своей пассии. – Вы не обследовали те столбы у ворот и нанесенные на них надписи?

- Нет, а что? – удивился нунктор.

- А то, что ваш собрат куда-то исчез, и как раз когда мы заговорили о Мерзлом и потерчатах. Если те печати были нанесены Томашем, то это улика. И, возможно, брат Софокл вовсе не хочет, чтобы мы с ней ознакомились поближе…

Длинный вильмарец вскочил, явно намереваясь сей же миг ринуться к воротам.

- Нет, брат, - вздохнул Йоль. – Сейчас поздно. Ночь, да и если Софокл хотел избавиться от надписей, он это уже сделал. Утро вечера мудренее.

Обернувшись к двери, за которой скрылась Малгожата, он зычно крикнул:

- Эй, хозяйка. Проводите нас в наши комнаты.

Нунктор Павел остался стоять, покачиваясь с носка на пятку – так, словно сейчас грохнется прямо на стол, в расставленные по нему миски с недоеденной снедью – и сверля начальство недобрым взглядом.

Малгожата, покачивая бедрами, провела постояльцев по узкой лесенке на верхний этаж. Перед альбионцем она распахнула дверь угловой горницы и подняла повыше свечу. Здесь, похоже, останавливались гости побогаче – оконце, хоть и маленькое, заложено слюдяными пластинами, а не затянуто пузырем, воздух сух и прогрет от тыльной стороны большой печи, под окном широкое ложе, крытое овчинами, с набросанными подушками, а по стенам развешены пучки трав, чтобы перебить вонь готовки, дым от печи и острый запах мышиного помета. Тут имелся даже массивный стол и низкая лавка при нем, тоже с наброшенной на нее овечьей шкурой.

- Вот, благородный пан, это для вас, а для других панов у меня дальше по коридору горница поплоше, вы уж не взыщите. Нечасто к нам такие знатные и высокородные постояльцы заглядывают.

Нунктор вздернул голову и гордо пошел следом за шинкаркой – мол, вовсе и не мечтал он понежиться в одиночестве на перинах. Анастас потащился за ним по пятам, удрученный, кажется, лишь тем, что придется делить комнату с другими мужами, стало быть, не явится к нему посереди ночи чудесная Малгожата в одной исподней рубахе. А Станиса Йоль придержал за локоть.

- Обожди.

Узколицый, невысокий вигилий, который за все время их допроса не проронил ни звука и лишь сосредоточенно ел и пил, беспрекословно повиновался.

Когда за их спутниками дальше по коридору закрылась дверь, по половицам проскрипели шаги, и в щелях пола мелькнула свеча спустившейся на нижний этаж Малгожаты, катартир быстро шагнул в темный проход. Как он и подозревал, тут была еще одна дверь, ведущая на наружную лестницу. Это и не удивительно – в здешних краях снегом порой так заваливало избы, что выбираться приходилось через крышу. Дверь была замкнута изнутри на толстую щеколду. Йоль отодвинул щеколду, толкнул – надо же, заперто и снаружи. По счастью, снаружи дверь закрыта была на простой крючок, который альбионец, надавив на створку, легко откинул лезвием своей мизерикордии.

- А вы, пан Йоль, как погляжу, проворны в этих делах, - шепнул Станис. – Куда мы идем?

- Искать неприятности, - хмыкнул его командир и выскользнул в сырость и холод завадской ночи.

Искать он, разумеется, собирался не неприятности – те сами всегда его находили, – а таинственно канувшего в ночную тьму брата Софокла.

Ворота были надежно заперты на толстый дубовый брус. И даже кемарил у них, сидя на обрубке полена, какой-то местный горе-страж, в драном кожушке и сползшей на глаза смушковой шапке. В руках он сжимал копье и, нежно приникнув овчинным лбом к этому копью, шумно похрапывал. Кажется, раньше Йоль видел незадачливого стражника в шинке Малгожаты – по крайней мере, насколько можно было рассмотреть в обманчивом свете вывалившейся из-за туч луны.

- Будить? – шепнул Станис.

Хищно блестя глазами, он уже примеривался вышибить чурбачок из-под тощей задницы мужика. Йоль покачал головой. Ворота замкнуты – хорошо. Вряд ли брат Софокл прошел здесь, если намеревался спешно покинуть Завады. Обогнув свистящего носом стража, Йоль полез по приставной лестнице на тын. Конечно, никакой боевой галереи, как в усадьбе Кричев Бор, тут не было, и все же имелась узкая площадка для лучников. Ступив на нее, Йоль осторожно выглянул за частокол из заостренных бревен и присвистнул.

У завадских врат было неспокойно. А именно, два кумирных столба светились нехорошим синим светом там, где старое дерево прочертили узоры лимбических печатей. Но ладно бы столбы. У закрытых створок торчали три мужика. Один пониже и потолще, в кафтане с меховым воротником, а двое повыше, и из-под их жилетов проглядывала кожа доспехов. Хуже было то, что и кафтан, и жилеты, и порты этих троих были подернуты будто бы сероватым ледком. Лица их, запрокинутые вверх, к луне, казались совершенно белыми, в бородах тоже посверкивали кристаллики инея, а глаза были затянуты пленкой и морозно блестели.

- Тьфу, погань, - тихо выругался вигилий за плечом у Йоля. – Охрани нас Безымянный…

Это он сделал зря, потому что в звенящей тишине, нарушаемой лишь тоненьким храпом сторожа, слова его прозвучали неожиданно отчетливо. Все трое, как по команде, развернулись к тыну, хотя головы их так и остались запрокинутыми и будто бы недвижными. По лопаткам альбионца пробежал холодок – на миг ему отчетливо послышался хруст шейных позвонков, пускай на самом деле никакого хруста не было. Зато мертвецы – а можно было уже не сомневаться, что внизу стоит пропавший купец и двое его охранников – дружно завыли. С воем из их глоток вырвался сизый, с голубоватыми искорками туман. Туман этот для начала облек фигуры умрунов, как саваном, волнами стекая на землю, а потом стал подниматься все выше, выше, и не кончался, как не кончался и унылый их зов.

Йоль обернулся. Сторож спал себе и спал, уже почти в колени уткнувшись своей шапкой, будто завывания мертвецов слышали лишь они со Станисом. Туман вставал зыбкой стеной, полз к воротам – но там, где касался двух древних, разрисованных лимбическими начертаниями идолов, отдергивался. Там пробегали искорки, слышался тихий треск, и все же кумиры держались в белом море текущей на деревню мглы.

- Что ж, беглых мертвецов мы нашли, - заметил Йоль и начал спускаться.

- Как же, пан катартир, - недовольно спросил Станис, задержавшийся на площадке, - разве мы не отправим их прямиком к Апейросу?

- Томаш не отправил, - хмыкнул Йоль, - значит, не так уж это и просто. И потом, я предпочитаю отправлять ходячих покойников к Апейросу, только хорошенько выспавшись.

Ноги его коснулись земли. Сторож всхрапнул особенно громко, покачнулся и выронил свое копье. Мертвецы продолжали выть.

- И все же, - проворчал альбионец, - тут трое, а не четверо. Мальца нет.

Словно в ответ на его слова, из-за тына, из леса, звеня меж еловых стволов, вновь полилась жуткая колыбельная. Йоль огляделся – однако деревня оставалась тиха и безмолвна, никто не вывалил на улицу, в затянутых пузырями окнах не затеплился свет лучин. То ли все завадские погрузились в глубокий сон, то ли к перекличке потерчат тут давно привыкли.

Глава 5. Кони короля Конала

Нунктор Павел пробудился ни свет ни заря. Был крайне недоволен тем, что вода в тазу для умывания замерзла, и пришлось взламывать острый ледок, чтобы ополоснуть впавшие и заросшие щетиной щеки. Шинок уже давно ожил, внизу гремели посудой и поминали нечистого, в хлеву мычала корова, куры квохтали на дворе, однако предлагать гостям завтрак никто не спешил. Более того, к возмущению почтенного схизматика, двое его спутников, громадный Анастас и тощий Станис, дрыхли без задних ног и пускали дурные ветры. Тихо призвав пустоту Апейроса на их головы, нунктор выбрался в коридор и мстительно улыбнулся. Хотя бы подлеца-альбионца он сейчас разбудит.

Каково же было его разочарование, когда обнаружилось, что подлец-альбионец вовсе не спит. Расположившись на лавке и водрузив на столешницу, сколоченную из грубо обтесанных досок, походную шахматную доску, он, похоже, разыгрывал партию сам с собой. Расчерченное белыми и черными клетками поле было деревянным, а фигурки – выточены из кости, желтоватой и красновато-коричневой. Чело катартира было хмуро. На столе чадно горело сало в плошке, где плавал одинокий фитиль – видимо, остаток вчерашней свечи.

Услышав стук двери, Йоль обернулся.

- А, брат Павел. Желаете сыграть?

- Я не обучен сей бесовской забаве, - злобно ответил нунктор.

- И очень зря.

Зачем-то катартир смел с доски фигуры, оставив лишь белого ферзя.

- Игра в шахматы, - продолжил он, щурясь невыспавшимися глазами на вошедшего, - благородная, и предназначена для упражнения ума и оттачивания нравов.

- К каким же выводам, - ядовито поинтересовался Павел, подтыкая сутану и усаживаясь на ложе у окна, за которым все еще было не видать ни зги, - пришел ваш остро заточенный ум? Не считая, разумеется, того, что здешние леса так и кишат сквернавцами и язычниками.

Вместо ответа Йоль подпер щеку рукой и уставился на доску, как будто бы в смертной тоске – или, возможно, скуке.

- Всякое преступление, - проговорил он какое-то время спустя, когда нунктор начал уже сердито ерзать, - обусловлено одной из трех коренных причин. Две из них называют все – это золото либо обида. Однако есть и третья, даже более сильная. Власть. Когда же задействованы все три причины, нет счета людским порокам.

Брат Павел изумленно уставился на спутника. Тот обычно был немногословен, а тут вдруг разродился такой речью.

- Некогда, - невозмутимо продолжил Йоль, ставя на доску в компанию к ферзю три черных пешки, - в землях моей матери жил король. И была у него жена, подарившая ему трех славных сыновей. Однако, к несчастью, добрая королева умерла, оставив сыновей сиротами, а короля – горьким вдовцом. Перед смертью же она попросила мужа, что, буде он захочет жениться во второй раз, пусть пообещает убрать мальчиков из замка и поселить в каком-нибудь дальнем имении, подальше от своенравной мачехи. Погоревав год или два, король все же женился снова, однако просьбу опочившей супруги выполнил и спрятал сыновей в охотничьем домике в лесу…

- К чему вы мне все это рассказываете? – раздраженно перебил его нунктор.

Альбионец взглянул на него без всякого выражения, лишь подвинул три черных фигурки подальше от белого ферзя.

- И все же случилось так, - проговорил катартир, - что молодая королева узнала о трех юношах от старой птичницы, которая все сетовала на судьбу в своей бедной избушке. Королева невзначай проходила мимо и услышала слова старухи о том, как добра была старая хозяйка. Зайдя внутрь, мачеха разговорила птичницу, и та поведала ей о трех старших сыновьях короля. А надо сказать, что к этому времени и у молодой государыни появился маленький сын. «Вот вырастет твой сынок, - ухмыльнулась негодная птичница, - а король позовет старших обратно ко двору, так ему и голову преклонить будет негде». Молодая королева очень расстроилась, но старуха подучила ее, что делать. Надо лаской заставить мужа вернуть сыновей в замок. Те увидят, что мачеха их прекрасна и невинна душой, и позабудут опаску. Тогда надо предложить им партию в шахматы. Старуха подарила королеве волшебную доску, которая всегда приносила владельцу победу, если тот желал одолеть соперника. «Когда же они проиграют тебе, - сказала птичница, - то возьми с них обещание привести тебе коней короля Конала и не возвращаться в королевство без них, и более пасынки тебя никогда не побеспокоят».

Тут Йоль замолчал, пристально глядя на доску.

- И что же дальше?

- А дальше все так и сделалось, как предложила птичница. Только по молодости и чванливости королева выигрывала у каждого из пасынков лишь две партии из трех, а одну проигрывала, тем дав им право тоже назначить ей наказание. И старший велел ей дожидаться их возвращения с конями на вершине замка, не сходя вниз ни днем, ни ночью, ни в шторм, ни в снегопад.

Нунктор покачал головой.

- Господин Франк, я все еще не понимаю…

- Я думаю, - внезапно энергично вскричал Йоль и вскочил, чуть не опрокинув доску, - что мне надо допросить мельника.

С этими словами он стремительно покинул тесную спальню, оставив брата Павла хлопать глазами. И лишь спустя какое-то время достойный служитель Апейроса оправился от изумления достаточно, чтобы, по обыкновению, начать строчить свой ежеутренний донос прецептору Вильмара Марцеллу Далмациусу. Эти послания он отправлял с пустотными воронами и почитал основной своей обязанностью в нынешнем походе. Тащиться же на проклятую мельницу, не позавтракав, отнюдь не собирался.

***

Покровитель Йоля, прецептор Альбиона Тертулл Вакарий, порой считал нужным заняться образованием молодого сквайра. Помимо лимбических трактатов и экскурсов в древнейшую историю Бизантиума, знаменитый теург потчевал ученика и плодами собственных размышлений.

«Берясь за дело, прежде всего определи, в чем именно состоит твоя задача, Франк. Если тебе поручили отправиться на рынок и купить мерина, не покупай осла, не отправляйся в блудилище и не пытайся выторговать лишние десять сестерциев, если это не было предварительно оговорено. Если тебе поручили смастерить стол, то возьми молоток и доски, а не меч или лопату. Определив задачу, ты поймешь и то, какие инструменты тебе понадобятся для ее выполнения, и что будет критерием хорошо сделанной работы. Не поняв же, что от тебя требуется, наверняка наворотишь глупостей».

Если в случае с рынком и мерином все было относительно просто, то нынче в Завадах Йолю пришлось немало поломать голову, чем и объяснялся его невыспавшийся вид и мрачный блеск в глазах. И дело было совсем не в подробностях исчезновения тел купцов из погреба пышной Малгожаты или того, каким образом потерчатам удалось заманить Томаша в лес и там то ли упокоить, то ли обратить во зло. Трясясь на спине ненавистной животины по дороге, еще вчера мокрой, слякотной и засыпанной желтой хвоей, а теперь красиво поблескивающей инеем в сереньком свете утра, катартир размышлял отнюдь не о подобных мелочах.

Было у короля три славных сына. Тадеуш, возвысившийся в искусстве ратном, кому покровительствовала альбионская ветвь Ордена – недаром он получил такое жирное местечко в Палестине, унаследовав строительство Акры после самого Тертулла Вакария. Средний, Андрий Вышинский, преуспел в дипломатии при краковском дворе. Ну а младший, Томаш, как известно, уродился дураком, однако сказочка вовсе не об этом. Сказочка о том, что семейство Вышинских забрало слишком много власти в этих порубежных краях. Если бы Тадеуш, умный сын, пожелал вернуться и подмять под себя удел на границе Западного и Восточного Повилья, если бы он преуспел в обращении в веру местных язычников, то, конечно, ему мог достаться и немалый куш, и, возможно, титул наместника-дукса. Кто же пострадал бы от внезапного возвышения рода Вышинских? Не Марцелл ли Далмациус, сидевший в своем Вильмаре и точивший зуб на эти земли?

А коли так, то что может быть лучше, чем обвинить отца будущего наместника в самой поганой ворожбе? Ежли старый Вышинский привечает нечисть, лесных духов и ходячих мертвецов, то лишиться ему имущества и гореть на костре, а Тадеушу никогда не дорваться до власти. Что же это будет конкретно – потерчата, вильи, да хоть пляски с нечистым на Лысой Горе, это уже безразлично. И, разумеется, лучше всего, если в этих преступлениях против Апейроса старика уличит не местный нунктор, а приезжий инспектор из самого Альбиона, тем самым подложив немалую свинью своему покровителю.

В шахматах была особая позиция, когда любой ход вел к неизбежному проигрышу. У гюлистанцев она называлась марг-гам, «смертный шаг». И следовало признать, что Марцелл Далмациус весьма искусно загнал Йоля в эту западню. Изобличишь старого шляхтича – ослабишь позиции альбионской ветви Ордена и усилишь вильмарского паука. Скроешь очевидное – сам угодишь в капкан, ведь бдительный брат Павел регулярно пишет и отсылает свои донесения. А, угодив в капкан, тоже подставишь покровительствующего тебе Вакария.

Так какова же твоя задача, катартир альбионский?

Йоль невольно ухмыльнулся – такая игра ума ему даже нравилась, в отличие от грубой силы хелитов или холодной щекотки пустоты, что сопровождает работу катартиров. Вот еще бы не получить мечом в спину от своих верных вигилиев или от того, что таится в здешней чащобе… или чем-то похуже меча.

…Войцех, отец Ганны, жил на отшибе, как и положено людям его занятий. Его мельница стояла на незамерзающем ручье, по странному совпадению так и называвшемся Горячий Ключ. Если верить местным, лопасти мельничного колеса крутили вильки, чьи белые руки по локоть высовывались из воды. Была среди них, вероятно, и Агнеша, мать Ганны. По крайней мере, все это успел изложить Йолю по дороге Станис, который наслушался от Анастаса – а тот, в свою очередь, утром успел побывать на кухне шинка, в компании шкварок, гороховой каши и судачащей прислуги.

- Зачем бы вилькам крутить мельничное колесо? – хмыкнув, ответствовал на это Йоль.

Копыта мерина хрустко размалывали лед на поверхности небольших лужиц. Изо рта вырывался парок, утреннее солнце пока еще нежилось среди ветвей, не желая подниматься высоко в небо.

- Они и так померли от людской злобы и неблагодарности, с чего бы им и после смерти прислуживать обидевшим их людям?

- Как же, - дернул подбородком Станис. – Это дело ясное. Мельник Войцех наложил на них заклятье, вот и гнут спину на него.

Катартир вздохнул. Порой он даже завидовал этим простецам. Все-то у них ясно, и кто спину гнет, и кто заклятье наложил, никаких сомнений, к чему и голову ломать.

В затылок будто кольнуло, меж лопаток пробежал давнишний холодок. Йоль резко обернулся – но нет, не курился меж еловых и березовых стволов никакой зловредный туман, не сверлил из него никто мертвым синим взглядом. Просто утренний лес, просто дорога.

- А вы как полагаете, пан катартир, - спросил Станис, - уморила Томаша его невеста, мельникова дочка Ганна, уволокла под лед? Все же он учился в Кракове и не должен бы…

Дорога резко вильнула в сторону, спасаясь от навалившегося на нее прошлогоднего бурелома. Мерин Йоля заржал и попятился. Вигилий осекся, вытянул шею и тихо выругался.

Посреди проселка, в ясном свете морозного утра, выстроилась толпа детей. От году и лет до десяти, в лохмотьях и совсем голенькие, с раздувшимися животами, с руками и ногами-прутиками, а были и пухлые двух-трехлетки. У всех белые лица и кожа, испятнанная черными пальцами холода. У всех пронзительно-синие, нечеловеческие глаза. А впереди стоял молодой человек, не старше двадцати пяти лет. С вьющимися пепельными волосами под серым клобуком, в сером катартирском плаще, только не было у него на груди схизматикона на цепочке. На его босых ногах запеклась кровь, а на руках он держал голубоглазого упитанного малыша – такого же белого и такого же мертвого, как остальные дети.

- Сучье вымя! – прошипел Станис, хватаясь за меч.

Йоль же выкинул левую руку в сторону, удерживая спутника, и спокойно произнес:

- Ну здравствуй, Томаш Вышинский. С чем пожаловал?

Тот, кто заступил альбионцу путь, какое-то время ворочал челюстью, словно мороз сковал ему мышцы или будто он разучился говорить. А затем открыл рот и глухо вымолвил:

- Я знаю тебя, катартир альбионский Франк Йоль. Но моего имени ты не знаешь. Уезжай прочь.

После чего вся компания развернулась и зашагала по дороге, молодой мертвец и дети вокруг него, и мгновение спустя растворилась в ярком сиянии наконец-то вырвавшегося из клети ветвей солнца.

Глава 6. Серебряный браслет

Завадские недаром считали своих мельников колдунами. Следовало признать, что мельница на Горячем Ключе производила впечатление. Весь берег был залит солнечным светом, и все стеклисто блестело и переливалось – трава в инее, последние бурые листья и ветви ракитника, обметанные тонкой ледяной коркой, даже камни у запруды… и лишь двухэтажный сруб, стоявший у самой воды, был окутан облаком пара, словно саваном. Пар змеей стелился над ручьем и вспучивался горбом там, где вращала колесами мельница вдовца Войцеха.

- Горячий Ключ, - хрипанул Станис, который с самой их встречи с Мерзлым и потерчатами не произнес ни слова. – Ишь, курится. Как только все вильки в нем не сварились.

Йоль пожал плечами. Утренний холодок забирался под плащ и под котту, царапал острыми коготками. Он бы и сам с удовольствием расположился в парящем источнике и погрел кости, отчего бы и вилькам не радоваться тому, что водяная их могила хотя бы теплая? Если они, конечно, тут вообще водились.

Стук помольного узла доносился из тумана утробным, утроенным эхом. Огромное верхнебойное колесо тяжело загребало пенистую воду, и лопасти его, с которых срывались крупные капли, тускло лоснились от вечной сырости.

- Ишь, девки хвостами хлопают, - проворчал Станис.

- Какими еще хвостами?

- Известно какими, пан катартир. Теми, что на колесо воду гонят. Сидят на езе и хлопают, чтобы шибче вращалось. Завадские-то гряземесы думают, что они руками колесо вертят, но где же руками, гляньте, как шибко. Руки, чай, оторвет…

Йоль молча сплюнул в мерзлую грязь под копытами мерина. Можно было загнать всех вилек, навок, мавок и кикимор в пустоту Апейроса, но что поделать с пустотой в людских головах?

Справа от конных глухо кашлянули. Катартир обернулся. Оказывается, мельник – если этот мужик, конечно, был мельником – уже стоял рядом какое-то время и слушал их разговор. Он подобрался к всадникам так тихо, словно сам соткался из речного тумана.

Войцех был широк в кости, сутул и по грудь обсыпан белой мучной пылью. Эта пыль, обманчиво схожая с инеем по здешнему утреннему холодку, плотно облепила его кафтан и брови. Мельник казался бы еще одним мертвецом Морены, ежли бы из-под мучнистой бледности не проглядывали горящие лихорадочным румянцем, обветренные скулы и пористый нос с глубоко въевшейся каменной крошкой.

В руках Войцех держал небольшой клевец, каким, видимо, делал насечки на жерновах. Орудие это мельник сжимал так, словно готов был расколоть череп любому, кто пожаловал бы со стороны Кричева Бора. Из-под надвинутого суконного колпака на катартира уставились глубоко посаженные, воспаленные глаза. В них не было синего морозного блеска нежити, но таилась такая глухая, тяжкая злоба, что мерин Йоля нервно прянул ушами.

- Кого еще нечистый принес? – просипел Войцех.

Он даже не поклонился, лишь перехватил свой инструмент поудобнее. Под его ногтями Йоль заметил серую въевшуюся окалину.

- Завадская мукомольня закрыта, паны. Муки не будет. Коли пан Вышинский прислал за своей меркой – передайте, сусеки пусты. Все до последнего зернышка леший пожрал.

- Что ты несешь, холоп, - выплюнул Станис, наезжая на мельника конем. – Какой леший? Нечисть тут расплодил?

- Спокойно, - перебил его Йоль и, соскочив на землю, с улыбкой шагнул к Войцеху.

Мельник попятился, не столько от коня Станиса, сколько от этой улыбки.

- Не следует обижать человека, и без того обиженного судьбой, - проговорил альбионец. – Ведь супруга почтенного хозяина утонула несколько лет назад, да и с дочкой его приключилось какое-то несчастье. Прояви уважение к человеческому горю, Станис.

Мельник развернулся и решительно рванул в белую мглу, окружавшую его обитель – точнее, попытался рвануть, но от удара катартирским сапогом под колено рухнул на четвереньки.

- Отвечай, это ты уморил жену и дочь? – гаркнул Йоль.

Он ожидал, что Войцех, в падении уронивший клевец, подберет его и накинется на непрошенных гостей, однако мельник покорно свесил голову – так, что борода его окунулась прямо в подтаявшую у запруды грязищу.

- Делайте со мной, что хотите, пан, - пророкотал он, - а только Агнешку свою я любил и в дочке души не чаял. Хоть на костре меня жгите, иного вам не скажу.

- А пана Вышинского? – присаживаясь на корточки рядом со стариком, вкрадчиво поинтересовался Йоль. – Его ты, как мне кажется, недолюбливаешь.

- Может, и так, - глухо ответствовал Войцех, - и мало кто из женатых его тут любит, ученый пан. Вы, может, слыхали про норманнский обычай? Пан Вышинский зовет его юс прима ноктис, уж не знаю, что это на их кощунном наречии означает. А только, пока был помоложе, невозбранно гонялся за девками и молодыми женами, и спасу от него не было… На этом все, господин. Больше вы из меня и слова не выбьете.

Больше альбионскому катартиру и не надо было. Поднявшись, он помог мельнику встать и, когда тот заковылял в туман, проводил его задумчивым взглядом.

- Что же получается, пан катартир… - начал было спешившийся вигилий, однако тут в воде громко плеснуло.

Оба служителя Ордена уставились на бревенчатую дамбу, что перегораживала русло ручья. На самом ее гребне, на дощатом настиле, как раз над сливным лотком, сидела женщина в белой, намокшей и прилипшей к телу рубахе. Мгла над ключом рассеялась, то ли от порыва ветра, то ли еще по какой причине – и сквозь тонкую ткань отчетливо стали видны высокие груди и темные набухшие соски. Незнакомка сидела себе покойно, будто так и полагается красивым бабам посередь холодного листопада торчать на мельничном езе почти голяком и чесать русые волосы костяным гребнем.

- Вилька! – прохрипел Станис, отшатываясь подальше от берега.

Йоль нахмурился. Уж слишком эта водяница напоминала ему морских дев селки, что пели и плели косы на утесах у Кэйр-а-Дрейка, дома его детства, заманивая на скалы простодушных рыбаков.

Красавица, будто подслушав его мысли, плотоядно ухмыльнулась. Зубы у нее были снежно-белые и очень острые.

- Изгоните ее, пан катартир! – возопил перепуганный вигилий.

- Успеется, - холодно ответил Йоль и сделал шаг к плотине.

Девка и не шелохнулась. Совсем, видать, не боялась.

- Не тебя ли зовут Агнешкой? – спросил катартир. – Ты та самая утонувшая мельничиха?

Вилька запрокинула голову и звонко расхохоталась.

- Моего имени ты не знаешь, - отсмеявшись, сказала она. – Но я знаю твое, Франк Йоль, катартир из Альбиона. Никакая я не Агнешка. Та дура все сидит в омуте и нянчит свое горе.

- Зачем же ты явилась сюда?

«И зачем вообще утопилась, раз такая смелая, и горя у тебя никакого нет?» - подумал при этом он.

- Так. Поглядеть. Храбр ты со стариками и бабами воевать, катартир. А у помощника твоего и вовсе портки уже мокры. Гляди, как бы не оступился с перепугу и не грянулся в воду. Сестры мои его не пощадят. Утащат на дно да защекочут до смерти. Скучно им зимой, и Войцех тоже скучный, не желает с нами знаться. Все скорбит о своей Агнешке.

- Зато пан Вышинский, судя по всему, желает со всеми знаться, - сквозь зубы процедил Йоль. – Не расскажешь все же, почему утопилась мельникова жена? И куда подевалась ее дочь Ганна?

- А что ты мне за это дашь, катартир? Может, поцелуешь меня своими горячими губами, потешишь на скользком дне, где ил и стебли речной травы?

Альбионец ухмыльнулся. Обернулся к Станису, который, сделавшись бледнее морозной нежити, пятился прочь по берегу. Еще несколько дней назад он заприметил на руке вигилия литой серебряный браслет. Чем не забавка для мертвой девки?

- Давай сюда, - он указал на тяжелый обруч, охватывающий левое запястье воина.

Тот замотал головой.

- Не бойся, - шепнул катартир, - утопленнице его не отдам, но хочу услышать, что она скажет.

Станис неохотно снял украшение, протянул Йолю. Тот поднял его над головой, так что солнечный луч остро блеснул на металле.

- Вот, получишь, коли скажешь правду.

Девка на езе снова раздвинула губы в хищной улыбке.

- Отчего бы и не сказать. Со мной-то Агнешка не секретничала, не такие мы с ней и подруги – только сестры говорят, будто дочь ее, темноволосая Ганна, вовсе и не от Войцеха. И будто взял ее пан Вышинский силой, так она с тех пор и мучилась, пока вина не привела ее в темный омут. А теперь подавай мне свою игрушку…

Вилька протянула белую, пухлую руку – всем хорошая рука, кабы пальцы ее не венчались острыми черными когтями. Станис разинул рот, а Йоль, несильно размахнувшись, швырнул серебряный обруч утопленнице. Та ловко поймала украшение, расхохоталась и плюхнулась с плотины прямиком в мельничный ставок – только круги по воде пошли.

- Убил!

Станис рухнул на колени, схватившись за голову, и закачался, как одержимый.

- Убили вы меня, пан катартир, - запричитал он. – Теперь вилька непременно меня под воду утянет. Бедная моя матушка, бедные сестры, и как вам только совести хватило…

Франк Йоль подошел к нему. Остановился, скрестил руки на поясе с романским мечом и мизерикордией и хмуро поглядел на вигилия сверху вниз.

- А скажи мне, мой добрый Станис, - тихо спросил он, - что именно тебе и твоему другу Анастасу приказал прецептор Марцелл Далмациус? Не велел ли он втихаря пырнуть меня ножом в спину, если дела пойдут не так, как ему желается, а после обвинить в том пана Вышинского? Ведь один пропавший катартир из Кракова – это хорошо, дабы учинить скандал, но второй, да из самого Триновантума – еще лучше…

Станис мгновенно перестал качаться и причитать. Замер, недобро сощурившись и наверняка прикидывая – а не ударить ли господина катартира кинжалом в брюхо, пока тот стоит совсем близко? Однако недаром Йоль счел напарника сообразительным. Тот опустил взгляд и тихо проговорил:

- Может, и так, а только что мне делать? Люди мы подневольные… Безымянным молю – отнимите вы у вильки мое серебро. Утопит ведь…

- Не утопит, пока я жив, а ты держишься неподалеку. Так что советую тебе посильней печься о моем здоровье и благополучии, брат Станис, и Анастасу передай то же самое.

И, беззаботно развернувшись спиной к разозленному вигилию, альбионец направился к своему мерину, который уже приладился обгладывать тощие ивы на берегу ручья.

***

На обратной дороге к Завадам пан катартир размышлял, и размышления его были чернее черного. По всему выходило, что во всех здешних мерзостях виноват старый шляхтич. Законы Апейроса и мирское право не поощряли насилия над кметями, что бы этот похотливый козел ни твердил про юс прима ноктис. Другое дело, что в приграничной глуши паны самовластно вершили все, что им в голову взбредет – однако не дело имперскому инспектору закрывать на это глаза. Тем более, если похождения невоздержанного на передок Яна Вышинского привели к зарождению нежити, гибели краковского катартира и прочим непотребствам. А раз так, то придется написать правдивый отчет, что, в свою очередь, никак не порадует его покровителя в Триновантуме – зато безмерно возвеселит гнусного паука Далмациуса в Вильмаре.

Оставался лишь один выход. Доказать, что все отвратительное колдовство, творившееся в завадских землях, было подстроено самим Далмациусом. В этом Йоль почти и не сомневался. Наверняка в селении действовал скрытый агент вильмарского прецептора, уж больно ловко все складывалось один к одному: и замерзшие насмерть посреди лета купцы, и пропажа Ганны, и гибель Томаша, с последующим жутким воскрешением, и его собственный визит. Ну вот взять хоть брата Софокла: куда он вчера делся, стоило завести разговор о Мерзлом и его свите, и почему сразу после этого у тына завыли мертвецы? Кроме того, в деле оставались неясные подробности.

Если Томаш уехал в Краков летом, почему Ганна сразу не кинулась за ним, отчего замерзла в здешних лесах или утонула в болотине лишь следующей зимой? Кто такой этот Восприемник? Если и правда орудует в этих местах слуга холодной Морены, производя на свет проклятых потерчат, следовало его изловить и уничтожить. И отчего Томаш Вышинский так охотно пошел с мерзлой нежитью, почему сам не отправил зло в пустоту Апейроса? Только лишь оттого, что сидевший на его руках малыш был его сыном? Однако у парня были отличные рекомендации из Краковской сколы Ордена, а хорошего катартира не проймешь окоченевшим ребенком… Итого, загадок еще хватало, а значит, была и надежда разрешить все как-то так, чтобы повергнуть вильмарского прецептора в прах и посмеяние, где ему самое место.

И, наконец, беспокоила схизматика одна несущественная, казалось бы, деталь.

«Я знаю тебя, катартир альбионский Франк Йоль. Но моего имени ты не знаешь», - сказал мертвый Томаш.

И утопленница повторила, почти слово в слово: «Моего имени ты не знаешь. Но я знаю твое, Франк Йоль, катартир из Альбиона».

Что бы это значило? Да, посредник Далмациуса мог проболтаться хоть всей здешней нечисти об имени заморского гостя, но откуда вообще это помешательство на именах?

«Моего имени ты не знаешь».

- Может, и не знаю, - проворчал он себе под нос, угрюмо глядя в чалую гриву пожившего мерина, - только это не помешает мне отправить тебя к Апейросу.

И, неизвестно отчего, тут же сам усомнился в своих словах.

Возможно, Йоль еще долго тешился бы логическими загадками и парадоксами, но впереди замаячили ворота селения с двумя обшарпанными идолами. Над воротами, над бревнами тына и крышами Завад густым столбом стоял дым. Катартир выругался и пришпорил нерезвого конька. Станис, ехавший позади, шумно принюхался и удовлетворенно объявил:

- Кажись, ведьму жгут, пан Йоль.