Морэм - город потерянных душ

Глава 1

Летний луг в разгаре цветения, колоски, цветы – белые, желтые, голубые, розовые, запах мёда, и тихий стрекот кузнечиков в траве – как будто у тебя звенит в ушах. Сон ускользал, но он был добрым. Это значит, Молли опять навестил кролик.

Кролики теперь приходили редко – пугливые создания, они хоть из знали, что люди считают их едва ли не Божьим благословением, но всё же предпочитали проводить и дни, и ночи где–то в своих норках–убежищах, выходя оттуда только на короткое время, чтобы пощипать траву и пополнить запасы…

Люди были бы рады подкормить их тем, что имели – но дома и норы находились так далеко друг от друга – в случае опасности не успеешь нырнуть под землю. А ведь было время, когда кролики появлялись в домах едва ли не каждую ночь и оставались до рассвета. Они приносили добрые сны. Молли думала, что их длинные уши словно локаторы ловили их из какого–то неведомого Тонкого мира.

И хотя добрые сны сейчас были нужны как никогда, просто для того, чтобы люди не сошли с ума – кролики сейчас появлялись чрезвычайно редко. И сны словно истончились – короткие, простые – вроде этого цветущего луга. Но и такие они приносили облегчение.

Луг растаял, и Молли села в постели, обхватив себя руками за плечи. В комнате было холодно. Девушка даже не глянула в окно, потому что погода тут не могла преподнести сюрпризов. Пасмурное небо, Молли не помнила, чтобы тут было солнце. Кто–то из новоприбывших предположил, что низкие облака нужны для того, чтобы город не заметили с воздуха. Пролетает же здесь что–то хоть изредка – самолеты, вертолеты…

Молли не очень четко помнила, что это такое, и тот парень нарисовал ей палочкой на земле странную конструкцию, вроде коробочки с хвостом, а сверху – крест. Из такой коробочки их бы точно увидели – сказал парень – и заинтересовались бы, что это за поселение. А поняв, что его нет на карте – задумались бы, не нужна ли людям, что в нем живут – помощь.

Молли так не думает. Ей кажется, что их город находится в каком–то другом измерении, и его никто никогда не найдет.

Теперь она даже имени этого парня не помнила. Она вообще старалась не запоминать имен, лиц новоприбывших, думая, что так ей будет легче – все равно эти люди скоро умрут. И чем меньше она будет о них знать, тем меньше станет жалеть.

Нет, по–настоящему жители города тоже умирали, но редко. Иной раз сюда попадали и старики, вот их могла ожидать традиционная кончина, и тогда их ждало маленькое тихое кладбище за городом, простой деревянный крест или большой камень в изголовье. А имена усопших выводил на табличках библиотекарь Соломон своим каллиграфическим почерком.

Но гораздо больше переселенцев (почти все) становились бывшими людьми, или просто бывшими, как их тут называли. Они бродили по лесу, что окружал город со всех сторон. Не люди, а некие создания – без чувств, без эмоций, без воспоминаний. Пустые глаза, сомкнутые губы – ведь они не помнили даже человеческих слов. Нет, они не превращались в зомби. Не пили кровь, ничего такого. От них просто оставалась одна оболочка.

Когда–то тех, кто превращался в бывших, оставляли в городе, и даже мысли не было изгнать их. С ними возились, кормили, поили, ухаживали как за больными, и даже пытались лечить, надеясь, что рано или поздно эти люди станут прежними.

Молли этих времен уже не застала, ей рассказали. Но пришло время, и жители городка поняли, что бывшие такими и останутся – что ты ни делай. И тогдашний мэр (а кто тогда был мэром?) велел изгнать их из города, просто увести за веревки, опоясывающие окраины – это была своего рода граница. К веревкам были привязаны колокольчики.

– Бывших будет становиться все больше и больше, – жестко сказал мэр, – Мы не можем их всех прокормить. Вы знаете, как у нас с едой. У нас тут живут люди разных возрастов, даже дети – может быть, некоторые из них и уцелеют. А эти – он кивнул в сторону бывших, – Отработанный материал.

Он был прав. Остаться без еды – это был главный страх горожан. Что–то из съестного попадало в город вместе с теми, кто приходил сюда. Но этого всегда было слишком мало. Завалявшиеся в карманах конфеты, бутылка лимонада в сумке, школьный завтрак в контейнере. Ведь никто не готовился к жизни в городе, все оказывались тут неожиданно для себя.

Жители пробовали выращивать урожай, ведь земли вокруг было – сколько угодно. Но что хорошего вырастет, если солнце на небе всегда скрыто за облаками, а воздух холоден точно поздней осенью? Только дикие растения и выживали в таком климате. Аристарх, аптекарь, научил остальных отличать рогоз, ситник, выкапывать корни лопуха, не брезговать и одуванчиками, которые в городе казались сорняками.

Единственной связью с Большой землей для всех оставалась Молли. Кто знает, почему ей выпала такая роль. Может быть потому, что она также пострадала от призрачных гончих, но выжила и даже сохранила рассудок – больше таких примеров не было.

Правда, Молли тоже многое забыла. Когда ее нашли, она не только не помнила тех, с кем бок о бок жила последние месяцы, но не могла назвать и своего имени. Но эмоции она еще испытывала. Когда пришла в себя – заплакала от тоски и страха. И это дало окружающим надежду.

Ее не прогнали за черту, за веревку с колокольчиками. Позволили бродить по городу, заново знакомясь с ним, дали еду и крышу над головой. Но те люди, которые приветили ее, тоже один за другим становились бывшими. И настал день, когда девушка осталась одна.

Тогда она и решилась на тот шаг, который потом так много стал значить для города. Ранним утром девушка выбралась за черту и пошла через лес. Она знала, что в лесу живут призрачные гончие, но все же пошла, просто потому, что не могла больше оставаться в одиночестве.

Правда это было не совсем одиночество. В городе еще оставались кролики и морские свинки. Кролики – ладно, они питались чем–то там в лесу, но о свинках жители города заботились. С их помощью нельзя было спастись, но можно было продлить жизнь, благодаря тому, что тебя своевременно предупредят о приближении опасности. Рано или поздно она тебя, конечно, настигнет – уцелеть еще никому не удавалось. Молли была редким исключением – и неизвестно, надолго ли она задержалась в городе.

Но свист, стрекот и повизгивание свинок. Раздававшихся каждый раз, как что–то нарушало их порядок – это было лучше любой сигнализации, любых колокольчиков.

И вот Молли, когда еще безымянная, шла по лесу, где до этого никогда не бывала, во всяком случае, она так думала. Лес был одинаковым – старые деревья, местами – густой кустарник, и никаких троп. Девушка не сомневалась, что не найдет дороги обратно.

Потом она вышла на поляну. И замерла. Потому что здесь стоял автобус. Обычный старый автобус, на который в других городах люди не обратили бы внимания, здесь смотрелся как… звездолет. Его присутствие казалось чем–то немыслимым.

Очень медленно, робко, девушка подошла к нему. Двери были открыты. Она поднялась по ступенькам и пошла по салону. Ей хотелось посмотреть – есть или у автобуса водитель, или это брошенный транспорт. Такое вполне могло быть – ведь она никогда не бывала на этой большой поляне. Может, автобус стоит здесь давным–давно.

Почти сразу же девушка поняла, что какие–то воспоминания к ней возвращаются. Она по–прежнему не помнила своего имени, но знала, что она – в автобусе, и раньше она ездила на таких машинах

Девушка не успела сделать и нескольких шагов по проходу, когда двери закрылись, и автобус тронулся с места. Девушка увидела только, что водитель худощав, на нем темная куртка с капюшоном, и отметила что он как будто ждал, когда эта странная особа, вышедшая из леса, войдет в салон – и можно будет ехать.

Любая другая, на месте девушки, наверное, кинулась бы расспрашивать его: «Эй, а вы куда направляетесь? Почему вы сюда приехали – не за мной ли?»

Но девушка просто опустилась на сидение, сложила на коленях руки, как первая ученица, и позволила везти себя – куда водителю угодно. Если это судьба – пусть будет так.

Поляна оказалась огромной, и ехали они по ней долго, потом водитель свернул на асфальтированную дорогу, и, в конце концов привез девушку в город, в самый обыкновенный город, где улицы, дома, люди, где по проспектам льется поток машин. Он ни разу даже не притормозил по пути, а потом, уже в городе, вдруг остановился на остановке, двери открылись, и девушка поняла, что ей пора выходить.

Так же без колебаний она сошла и оказалась в месте, ей совершенно незнакомом, а с ее провалами в памяти это вообще выглядело так, словно ее привезли на другую планету.

Но девушку опять–таки не покидало чувство, что все предопределено, и поэтому она спокойно пошла по той улице, на которой ее высадили. Видимо, это был центр города: дома старинные, красивые, но запущенные донельзя. Потрескавшаяся, кое–где в пятнах, кое–где облезшая штукатурка, некоторые дома и вовсе заброшены. В окна видно – внутри разруха, туда давно уже никто не заходил.

Другие дома переделали под магазинчики. И снова избирательная память подбросила девушке знание – здесь можно купить то, что тебе нужно, но для этого нужны деньги. А денег у нее нет, и им неоткуда взяться. А без них она не сможет ни поесть, ни попить – таковы законы города.

Девушка прошла мимо маленького рынка, мимо кафе, и мучительно, почти физически больно было ощущать вкусные запахи, доносившиеся оттуда. В конце концов, она оказалась в парке. И парк этот тоже выглядел если не заброшенным, то, во всяком случае, неухоженным. Сквозь трещины в асфальте пробивалась трава, фонтан в центре пересох и частично разрушился, а кусты сирени разрослись так густо, что отделили скамейки друг от друга зелеными ширмами.

Девушка опустилась на одну из скамеек. Все равно она никуда не спешила – ей некуда было идти, и она не знала, что ей делать дальше. Немного погодя, на ту же скамью, на другой ее конец, села женщина, которая заглянула в парк, чтобы перекусить. На колени она поставила коробочку с едой, вынула из сумки бутылку с водой и батон хлеба.

Девушка смотрела прямо перед собой, чтобы невольно не бросить взгляд на содержимое коробочки. Но ей казалось, что чувство голода окружает ее как аура, и его видят окружающие.

Женщина покончила с едой быстро. А потом неожиданно заговорила.

– Я обычно прихожу сюда кормить голубей. Но сегодня их что–то не видно. Вы здесь еще задержитесь? Если птицы прилетят, покрошите им батон?

Она дружески коснулась руки девушки, кивнула ей и ушла.

Девушка взяла хлеб в руки. В их городе пекли лепешки, а такого она не ела давно… давно…Батон был подсохший, но она отломила кусочек, и положила в рот так благоговейно, как положила бы причастие.

Почти тотчас она заметила автобус. Он стоял на той самой улице, на которую выходили ворота парка.

И опять–таки девушка не сомневалась, что ей нужно делать. Она даже не задумалась – стоит ли попытаться сбежать, затеряться среди людей, никогда больше не возвращаться в то страшное место, где у нее почти нет шансов на выживание. У других – совсем нет, а у нее – почти.

Откуда–то она знала, что бежать – бесполезно. Ей нужно вернуться, ее место – там…А хлеб она отдаст зверькам в своем городе. Свинки такие беспомощные, не могут найти себе пропитание. Это не крысы, которые пролезут в любую щель. Этих нужно кормить.

Двери автобуса открылись, как только она подошла. И опять–таки – никаких других пассажиров. На обратном пути девушка даже не пыталась запомнить дорогу. Она не знала, выпадет ли на ее долю еще одно такое путешествие, но почему–то ей казалось, что это случится.

Автобус привез ее на поляну, в то же самое место. До конца дня было еще далеко, и это хорошо – девушка не слышала, чтобы призрачные гончие нападали на кого–нибудь днем.

Стоило девушке ступить на землю, как у себя за спиной она услышала шум мотора. Она не оборачивалась, но знала, что автобус уехал.

Однако вернулась она из города со странным ощущением. Теперь она не сомневалась, что найдет дорогу обратно, что она пойдет через лес так уверенно, будто сама обладает чутьем животных, и оно выведет ее к тому самому очагу, который в последнее время был ее домом. Точно также знала девушка, что она может вернуться. И рано или поздно ее опять будет ждать на остановке тот самый автобус.

Зачем такие странные «путешествия во времени» нужно были тому месту, в котором она волею судьбы оказалась – девушка не могла понять. Но то, что именно место, вернее тот, кто им управлял, устроил ей это путешествие, она не сомневалась.

В тот день в лесу она встретила новых обитателей города – конечно, растерянных, более того – ошеломленных, которые пробивались сквозь чащу, и гадали, как они тут оказались, и как могли так заплутать. Один из них и дал ей имя.

Сначала мужчина был сосредоточен на одном – выбраться бы из дебрей… А когда девушка привела их в город, на радостях он немедленно спросил у нее, как ее зовут.

Она пожала плечами. Те, последние люди, которые жили здесь, и которые когда–то нашли ее в беспамятстве в лесу, как–то называли ее, но память девушки в ту пору состояла из разрозненных обрывков, каких–то лохмотьев – и она ничего не могла удержать в ней. К тому же ее скоро некому стало звать.

– Кто может сравниться с Ма–а–а– тильдой моей…, – на радостях пропел мужчина, и спросил, – Матильдой будешь? Можно короче – Молькой…

–Прекрасное сравнение! – напустилась на него вторая «потеряшка», женщина средних лет, с модной стрижкой, волосы выкрашены в цвет медной проволоки, – Сравнить молодую красивую девушку с молью из шкафа…

– Мне все равно, – сказала их спасительница.

Женщина задумалась:

– Тогда уж… Молли. Когда–то Дарью могли назвать Долли – на французский лад… Если тебе нравится – почему нет?

Так девушка получила имя. Женщину звали Мариной, но и за ней закрепилось другое прозвище. Там, в той, прежней жизни, она была помешана на всем сразу. На путешествиях – позже, в городке, она скрасила им немало вечером, рассказывая, как побывала в вотчине графа Дракулы и тому подобных местах.

Помешана на плавании – она плавала все время, что на реке не стоял лед… Марина рассказывала, что как–то, рано утром, из–за тумана потеряла ориентацию.

– А там мужчины, рыбаки. Я к ним подплываю, и прошу подсказать, где берег, – рассказывала она.

Олег, который вместе с Мариной нашелся в лесу, только хмыкнул:

– Те мужики, которые тебя увидели, креститься не начали? Ледоход только кончился, они в своей лодке в куртках мерзнут, зубами стучат, и тут ты из воды голову высовываешь…

А еще Марина была помешана на любительском театре, играла на сцене в своем поселке. И там у нее была такая роль – одесская гадалка–самоучка мадам Бронка. Когда она им это рассказала – с тех пор ее так и звали. И настало время, когда она сделалась для Молли самым близким человеком, потому что обе они стали старожилками.

Олега давно уже нет, нет и почти всех других, которые пришли позже, а ушли раньше. Осталась мадам Бронка, остался библиотекарь, который сохранил здесь свое редкое имя – Соломон, и сохранил жизнь, потому что был чрезвычайно тих, и безвылазно сидел в своем полуподвале в обществе книг. О его существовании вообще часто забывали – даже жители города.

А Молли теперь время от времени ходила на ту поляну. И, если (редко) видела там автобус, он неизменно отвозил ее в город, а вечером привозил обратно. С собой у нее были деньги, и она возвращалась назад с тем, в чем больше всего нуждались горожане. С деньгами история была простая. Почти все новички, попадавшие в город, имели при себе какую–то наличность, которая почти сразу становилась общей.

Но никто из горожан не мог составить Молли компанию. Опытным путем они в этом убедились. Если девушка приходила на поляну не одна – никакого автобуса не было. Если кто–то, мня себя хитрым, прятался в кустах, надеясь запрыгнуть в автобус в последний момент, повторялась та же история. Молли, которая стала настоящей связной, должна была быть честна с той неведомой силой, которая поддерживала эту связь.

Иногда, повинуясь какому–то чутью, Молли отправлялась в путь на рассвете. Призраки в это время уже таяли, так же, как и мгла. Иногда только мелькал у края тропы силуэт огромном пса, и Молли вздрагивала. Она знала, что и ночью эти псы не разорвут никого на части, что не будет ни крови, ни другого отталкивающего зрелища. Эти псы питались лишь эмоциями и воспоминаниями, их–то они жрали сладострастно. Но Молли для них представляла немного интереса. Может быть, потому что воспоминаний у нее осталось всего–ничего.

А вот бывшие попадались ей часто. Они были в общем–то безвредны, если не считать жуткого ощущения, что человек, с которым ты еще вчера обсуждал как сбежишь отсюда, сегодня – как живой покойник – стоит напротив тебя, смотрит, и ничего не говорит. И бесполезно спрашивать его о чем–то.

После того как Олег стал бывшим, Молли встречала на тропе и его. Она знала – единственное, что можно сделать, если бывший к тебе подходит – это закрыть глаза, и стоять, пока он не уйдет. Глаза стоит закрыть больше для того, чтобы не сойти с ума. Бывших очень тянет к живым – к их теплу, к их чувствам и воспоминаниям. Как изнывающего от жажды к воде. Но чем пить, если у тебя зашит рот? Так и бывшие, могут только погреться у твоего тепла, но вернуться уже не могут.

Они постоят и уйдут а Молли идет дальше. Она больше не задается мыслью, может ли она остаться в обычном городе, среди обычных людей навсегда. Если уж она вернулась тогда, когда ее никто не ждал, кроме оголодавших морских свинок…А теперь она стала единственной связующей ниточкой между Миром Большим и Малым, тем жутким миром, который не должен был никогда существовать.

Глава 2

Это была обыкновенная кирпичная пятиэтажка, в том районе города, который никто не любил, даже его жители (тем более – жители). Дома тут теснились густо, заслоняя друг друга, во дворах давно уж не находилось места деревьям, и чахли последние цветы в клумбах из автомобильных покрышек. Матери опасались выпускать детей поиграть, потому что и на тротуарах, и просто на земле то и дело парковались машины.

Район приткнулся на склоне невысокой горы, чуть ниже стоял завод. Дома в 70–х годах прошлого века и строили–то затем, чтобы здесь жили рабочие. Теперь же здешние квартиры покупали те, у кого не хватило бы ни на что получше. И при первой же возможности люди старались отсюда выбраться.

Что уж говорить о полуподвале под одной из пятиэтажек. Когда–то здесь был ЖЭК, а теперь нечто вроде коммуналки, где нашли крышу над головой те, по кому судьба проехалась без жалости.

Вера не всех своих соседей знала. Честно говоря, когда она встречалась с кем–нибудь в длинном коридоре, который освещала одна–единственная лампочка, она старалась побыстрее шмыгнуть к себе.

Дольше всех, в комнатке у самой входной двери, жила дворничиха с маленьким сыном. Трехлетнего Павлика Вера называла про себя «дитя подземелья» и, когда она его видела, ей всегда хотелось чем–нибудь его порадовать, хотя бы конфетой.

Впрочем, если у Веры водились конфеты, это означало, что у нее «сытые дни».

По другую сторону от ее комнатушки поселилась семья пожилых учителей. Когда–то они жили в Средней Азии, но были вынуждены уехать из–за «событий», распродав за бесценок всё, что у них было и лишившись крыши над головой. По какой–то неведомой программе они получили эти десять метров, и вот уже несколько лет к ним шли ученики. Муж с женой зарабатывали репетиторством, брали дорого, едва ли не дороже всех в городе, и Вера диву давалась, как детей, вернее их родителей, не отпугивает здешняя обстановка, и они верны Юрию Васильевичу и Калерии Степановне. Может быть, действовала магия высокой цены – дорого, значит хорошо. Ясно было, что супруги и копейки зря не тратили, всё откладывали, надеясь рано или поздно выбраться из этого Гарлема.

Калерия Степановна как–то обмолвилась, что мечтает о квартирке, пусть маленькой, но, чтобы в окно лился солнечный свет, и была своя ванная, и своя кухня, а уголок с электрической плиткой, отгороженный шкафом.

Что же касается самой Веры, она присоединилась к «подвальному братству» после тяжелого развода, и бывшие родственники ей намекали, что она и за такой вариант должна быть благодарна судьбе. Детей в браке не появилось, свекор со свекровью, когда–то подарившие сыну к свадьбе квартиру, только рады были избавиться от нежеланной невестки. Другая, горластая, права бы свои отстояла, потребовала бы размена. А Вера как всегда «прохлопала ушами», как в сердцах сказала ей подруга.

Зарешеченное окно было вровень с землей, подруга глянула в него и мрачно напророчила:

– Теперь весь век будешь здесь сидеть. С твоими, прости меня, «пробивными способностями» ты отсюда не выберешься.

Может быть, если бы Вера где–то официально работала, ей пришлось бы легче – она возвращалась бы в свое убогое жилище только вечером, а весь день проводила бы наверху, в нормальной обстановке, среди людей.

Однако черная полоса потянула за собой другую, Вера потеряла не только мужа, но и работу. Рано или поздно это должно было случиться – Вера знала, что в библиотеке она заменяет декретницу, и придется освободить место тотчас, как та решит вернуться.

И вот, оказавшись в конце концов за бортом, Вера никак не могла устроиться. Она и в центр занятости, ходила и по объявлениям звонила, но как–то пока не складывалось. То оказывалось, что прямо накануне на желанное место взяли человека, то не хватало стажа…

Но Вера в глубине души знала – дело не в этом. Она писала книгу, уже не первую, и ей необходимо было время, чтобы никто не дергал, не отвлекал…Что–то неведомое, может быть – из Тонкого мира – чувствовало, она дорожит свободой, и с работой ничего не выходило.

Вера не умела «продавать себя», в издательствах ей отказывали раз за разом, а в самиздате она всегда оставалась где–то на задворках. Бог весть, почему так получалось. Денег ее творчество приносило всего–ничего, сущие копейки, но Вера сравнивала свое состояние с запоем. Как пьющий человек не может остановиться, так и она продолжала сочинять, жила не в этой убогой комнатушке, а в своих историях, и это было чем–то, что выше нее.

Что же касается семьи– теперь ее семьей была кошка. Вот уж на что супруг не претендовал при разводе – он вообще терпеть не мог любую живность. Правда, свекровь мазнула взглядом – кошка красивая, породистая, иной раз такие звери стоят целое состояние. Но Вера уже запихивала любимицу в переноску, и свекровь промолчала.

Теперь серебристая шиншилла лежала на кровати, или на подоконнике, и умудрялась придавать уют даже этой берлоге. Вера назвала кошку Кисэра – ей нравился сомнамбулический припев саундтрека «Извне».

Кисэра глядела своими огромными глазами на хозяйку – мазок роскоши на картине убожества.

Депрессия могла накатить здесь в любое время года. Потому что как такового времени года тут н было. Всегда, и зимой, и летом – полутьма, сырость.

Вера пробовала получить какие–то новые впечатления, что при ее тотальном безденежье было непросто. Иногда она бесцельно кружила по улицам просто для того, чтобы не сидеть в своем подвале. Забредала на окраины, больше всего ей нравилось именно ходить по тихим улочкам и переулкам, если погода позволяла. Погруженная в свои мысли, она порою спохватывалась, только когда окончательно замерзала, и тогда бежала к трамвайной остановке.

В трамвае тоже было холодно, Вера прятала руки в рукавах пальто, и смотрела на дома, мимо которых проезжала. В окнах уютно горел свет, и Вере казалось, что люди там сидят за столом, едят жареную картошку и пьют чай, и что они непременно счастливы… Это не могло быть так, как известно, в каждой избушке свои погремушки, но уж слишком тоскливо было возвращаться в свою убогую комнатку.

Еще хуже на душе становилось, когда Вера выбиралась к друзьям, вернее, к подруге. Та вышла замуж, родила дочку, и теперь молодая семья жила в своей квартире. Здесь Вере всегда были рады, ее приход превращался в маленький праздник. Игорь забирал Алиску, Лариса доставала из холодильника бутылку шампанского. Она подолгу сидели за разговорами. Говорила, в основном, Лариса – интересных историй с ней происходило множество, да и рассказчиком она была отменным.

Много позже Вера задавалась мыслью – действительно ли подруга хотела просто развлечь ее, или она напоминала барыню, подающую нищенке кусок хлеба, да так, чтобы бриллианты в кольцах играли на солнце как можно ярче.

…Нынче в подвале дворничиха затеяла такую большую стирку, что развешивать белье пришлось и в коридоре. Когда Вера вернулась – Калерия Степановна негодовала и предчувствие скандала ощущалось в воздухе, как надвигающаяся гроза.

Калерия Степановна стояла на пороге своей комнаты и говорила – вроде бы мужу, но слишком громко и отчетливо – от входной двери было слышно.

– А теперь, когда к нам придут дети заниматься – они с порога вот это все увидят! И будут отводить с дороги чужие мокрые простыни… И дышать всем этим. Неужели трудно развесить свои тряпки у себя? …

Дворничиха не стала делать вид, что ее все это не касается. Приняла вызов, вышла, да еще показательно, картинно уперла руки в бока.

– А где твои собственные дети, ну? – подзадорила она, – Слышала я, кого–то ты там когда–то родила…Что ж твои хорошие–воспитанные старых родителей скинули, как говно с лопаты… Гляжу я, как вы с дедом откуда можете, оттуда деньги и тянете. Никак не нахапаетесь. По двое, по трое детей приходят к вам враз, один за столом, двоим другим – и сесть некуда, стенки подпирают, слушают. А платят вам мамки за каждого ребенка в отдельности, как будто вы только с ним и сидите. А вот я сильно интересуюсь, с налогами у вас как? Платите? Или вы учительствуете тайком, подпольно?

Для Калерии Степановны тут всё было – оскорбление. И то, что ее назвали «на ты», и то, что причислили к старухам, и то, что какая–то наглая девка, родившая своего Павлика неизвестно от кого, обвинила их в жадности.

Но дворничиха, при всей своей незначительности могла настучать, что они преподают в неподобающих условиях и налоги опять же…

Вера проскользнула к себе вдоль стенки. Включила свет. Когда окно под потолком, свет можно включать и среди дня, не говоря о времени, когда солнце клонится к закату.

Обычно Вера испытывала чувство вины перед кошкой. Кисэра тревожилась, когда подолгу оставалась одна. Деликатнейшее создание, она и мяукала почти беззвучно. Но сегодня кошка не встретила хозяйку у порога. Не понеслась, мелькая пышными «штанами» на тумбочку, где стояло ее блюдце. Вера, придя, кормила ее тотчас, едва успевала разуться. И уж потом ставила чайник для себя.

Но нынче все пошло не так. Кошка лежала на кровати, и как будто крепко спала. Веру охватил ужас. Ее верная подруга была еще молода, но Вера предчувствовала, что рано или поздно настанет именно такой конец – она увидит кошку холодной и неподвижной.

Оптимизма в Вере не было ни на грош. Она метнулась к кровати, не сомневаясь, что случилось самое худшее. Протянула руку, боясь коснуться и убедиться окончательно…

…Первое, что Вера заметила – кошка дышала. Серебристая шерсть слабо поднималась и опускалась. У Веры чуть отлегло от сердца. Она взяла Кисэру на руки. Но что–то всё равно было очень и очень не так. Кошка открывала глаза, но не пыталась освободиться из рук хозяйки, встать на лапы.

Любимый корм, который Вера поспешно вытряхнула из пакетика в блюдечко, кошка только понюхала. Видно было, что у нее одно желание – пусть ее оставят в покое, и она снова заснет.

У Веры слезы навернулись на глаза. За что? За что судьба хочет лишить ее последней радости? Нет больше на земле живого существа, которое было бы привязано к Вере, которому она была бы нужна…

Что случилось с кошкой, Вере не могло прийти в голову. Соседи отравили? Ударили? Но дверь в комнату была заперта, Вера сама ее открывала ключом пару минут назад. До Кисэры никто не мог бы добраться.

В комнате все было как обычно, не появилось ничего нового. Да деликатная кошка никогда ничего не портила, у нее были свои дорожки, которым она не изменяла. С кровати – на тумбочку с едой, оттуда – в угол за шкафом, где стоял ее лоток, и снова на кровать.

Что же случилось–то, господи?

Пришлось пойти по соседям. Дворничиха Аня сказала, что ей было не до кошки. Маленький Павлик только головой покачал, а Калерия Степановна напомнила, что у нее аллергия, и она рада тому, что Вера не выпускает кошку в коридор, «не распространяется по всей квартире, как некоторые».

Кредитная карта Веры давно была опустошена, и, прежде, чем везти кошку к ветеринару, следовало занять денег.

– Не вопрос, – сказала Лариса по телефону, – Я сейчас скину тебе на карту. Но вот что…Если твоя киса может сколько–то потерпеть, поезжай ты утром электричкой …

И подруга назвала поселок, скорее дачный, чем городской. Впрочем, дачи тут были элитные, писательские.

– Там живет один старый ветеринар. Я о нем делала материал для газеты. Он творит чудеса. И денег берет – всего–ничего… Если бы у меня была какая–нибудь живность, я бы доверилась только ему.

Но ждать долгие часы было невозможно. В круглосуточной ветеринарной клинике, куда Вера приехала на такси, их с кошкой принял совсем молоденький парень.

«Наверное, студент подрабатывает», – подумала Вера.

Врач протер металлический стол, Кисэра и на нем, под ярким светом, лежала как тряпочка, щурила глаза. Врач поставил градусник.

– Уличная она у вас? В смысле – гулять выходит? Может быть, простудилась – под дождь попала, промокла… Температура высокая.

Лечение ограничилось парой уколов. Заполнение бумаг заняло больше времени, чем осмотр.

– Она не могла простудиться, – лепетала Вера, – Она не выходит никуда…Скажите, она поправится?

Молодой врач пожал плечами. Он, хотя и работал недавно, уже навидался, наверное, всяких хозяев. И Веру явно отнес к категории истеричек.

– Наблюдайте, – велел он, –Если завтра будет хуже, приносите…

Ночь не принесла перемен. Вера не спала. Температура должна была упасть после укола, но силы к кошке так и не вернулись. Так и лежала в полузабытьи.

Вера сварила кофе.

Это было чистым суеверием, но Вере казалось – стоит ей задремать, и та ее внутренняя сила, которую она старалась передать своей любимице – перестанет «подпитывать» Кисэру, и жизнь ускользнет из кошки.

– Котенька моя, прости дуру…Сижу тут, пишу свои никому не нужные книжки…Ты только выздоравливая, я выйду на работу, и мы с тобой переедем из этого подвала, будем квартиру снимать, раз у нас нет других вариантов.

К утру Вера решила отвезти все–таки кошку к кудеснику. Если тот не поможет– они с Кисэрой успеют вернуться в город – снова в клинику. Только бы не назначили очень дорогое лечение. Денег осталось не так много…

… Электричка была старой, с деревянными изгибистыми сидениями, мутными стеклами. Вера пошла по проходу, она искала уголок, где не будет сквозняков. По ее подсчетам ехать предстояло минут двадцать.

Народу в электричке было не так уж много. Напротив Веры сел красивый парень, ее ровесник, наверно, или чуть–чуть постарше. Высокий, волнистые темные волосы. Слегка заросший подбородок выглядел даже стильно. Черная футболка с яркой надписью, которую Вера не попыталась прочитать. Она не знала английского, да и не до этого ей было.

В обществе таких красивых молодых людей она всегда чувствовала себя неловко. Она не сомневалась, что выглядит в глазах этого парня как «третий сорт», что не представляет для него никакого интереса, тем более сейчас – донельзя измученная и встревоженная. Господи, она даже собиралась сегодня, не очень понимая, что надевает на себя…С ней такое бывало. Зная, что мысли часто витают далеко, она приучила себя перед выходом останавливаться у зеркала, чтобы проверить, ничего ли не надето шиворот–навыворот, аккуратно ли она причесана…

Привычка была выработана стойкая, но только не сегодня. А Кисэра, кажется, совсем не шевелится… Дышит ли?

– Вы так бережно обнимаете свою сумку, – вдруг обратился к Вере парень, – Ну, кто там у вас?

– Почему вы думаете…, – начала было Вера, но парень не дал ей продолжать.

– Бросьте… Даже если бы вы везли сто тысяч миллионов – вы бы не прижимали их к себе с такой нежностью. И не гладили сумку. Так кто там? Кошка? Или кролик какой–нибудь? Что–то такое милое–пушистое…

– Кошка, – сказала Вера и неожиданно для себя поняла, что вот–вот расплачется. Я не знаю, что с ней такое. Я к ветеринару…

– Так веты вроде все в большом городе – нет?

– Мне посоветовали….,

Когда Вера назвала поселок, у парня расширились глаза:

– Насколько я знаю – местных жителей там вообще никого не осталось. Богатые дачники. Или ваш старичок какой–нибудь почетный пенсионер?

– Я никогда его не видела, – теперь Вера стирала со щек слезы и удивлялась тому, сколько их было. Она так давно не плакала, а тут…

Парень явно сделал вид, что не замечает ее мокрого лица.

– Дело в том, что я тоже туда еду. Друзья посоветовали, чтобы поесть–попить взял с собой, там нет даже маленького магазинчика. Народ, что там живет, всё для себя привозит из города на машинах. Нет, я там не живу. Я художник, меня зовут Марк.

Только теперь Вера обратила внимание на странную конструкцию, что стояла возле парня, прислоненная к стенке. Складной мольберт?

– Я помогу вам отыскать вашего загадочного врача… , – продолжал Марк, – Адрес его у вас есть? Впрочем, он мне ничего не скажет, это нужно будет спрашивать у местных. Я ведь тоже еду туда в первый раз.

Не спросить было бы невежливо, и Вера поинтересовалась без всякого, впрочем, интереса:

– Рисовать?

– Нетрудно догадаться, да? У меня основная тема – готика. Мне рассказали, что там есть такое мистическое кладбище. Какая бы ни была погода – когда пройдешь поселок и подойдешь к кладбищу близко, там всегда туман… А вокруг темные ели. Еловый лес – он вообще особенный. Идешь, как по морскому дну – вверху может быть темнее, а зелень под ногами точно светится…

Электричка стала замедлять ход. Они приехали

.

Глава 3

– Вы что–то уронили, – сказала Вера.

– Черт, у меня старая сумка, замок постоянно расстегивается, и всё валится…

Марк присел на корточки, и стал собирать рассыпавшиеся краски. Вера закусила губу. Поезд остановился. Электричка на станциях стоит недолго, как автобус. Если Марк не успеет всё подобрать – состав тронется. Значит, ей придется или оставлять незадачливого попутчика и спешить на выход самой, или…

Она присела, и начала поспешно помогать художнику. Марк нырнул рукой куда–то далеко под сиденье, так что щека почти прижалась к полу.

. Каждая потерянная секунда казалась драгоценной. Вера готова была прийти в отчаянье – ведь электричка умчит их сейчас далеко, назад она вернется только вечером, а на такси, чтобы добраться до ветеринара – нет денег. Тут Марк стремительно выпрямился, одной рукой схватил свой багаж, другой подхватил Веру (а она прижимала к себе сумку с кошкой) и повлек ее к выходу.

Они успели спрыгнуть на перрон в последнюю минуту. Двери за ними закрылись тотчас.

– Что там было такого ценного? – не выдержала Вера.

– Синяя охра, – ответил Марк, как будто это всё объясняло.

И правда, как жить на свете без синей охры…

Марк разжал ладонь и показал маленькую пластиковую кюветку. Ладонь его уже была испачкана краской.

– Смотри, – сказал Марк, как–то незаметно переходя «на ты» – А тут оказывается открыли какую–то забегаловку. Мне говорили, что здесь ничего нет…

Рядом с перроном и вправду стояла стекляшка–кофейня.

– Зайдем? – предложил Марк.

Вера покосилась на сумку с кошкой. Она очень тревожилась за свою питомицу. Ей просто стыдно будет сидеть в кафе, если Кисэра мучается.

– Ну, можно наконец, посмотреть, что за зверь? – Марк подбородком указал за переноску.

Вера осторожно приподняла крышку. Ей показалось, что кошка выглядит бодрее. Кисэра уже не лежала как тряпочка, она смотрела на хозяйку. Может быть, начало, наконец, действовать вчерашнее лечение…

–А что с ней? – спросил Марк.

Он и вообще не заметил в поведении кошки ничего необычного.

– Понимаешь, вчера она ни на что не реагировала… Лежала как тряпочка?

– Правда? – удивился Марк, – А если так…

Не дожидаясь, что скажет Вера, Марк сунул руку в переноску и погладил кошку против шерсти. И тут произошло невозможное. Не долго думая, тишайшая Кисэра вцепилась в его палец. Марк зашипел, отдернул руку, набухавшую кровью, и стал ею трясти.

Вера смотрела во все глаза:

– Она раньше… она никого не кусала… Она – сама деликатность.

– Может, у нее бешенство?

– Какое бешенство? – не выдержала Вера, – Она из дома не выходит. Только соседи…

–Так, может, они ее и покусали? Они у тебя нормальные или тоже озверевшие?

Вере было не до шуток.

– Тебе надо перевязать руку. Кровь же капает.

– Где–то в сумке у меня был лейкопластырь…

Найти полоску лейкопластыря в сумке художника оказалось не так–то просто. Оба пристроились на траве, и поочередно вынимали и укладывали рядком все содержимое. Краски, кисти, палитру, еще какие–то штуковины, названия которых Вера не знала. Сумка оказалась не только со слабым замком, но еще и дырявой.

– Господи, как же ты так ходишь? – дивилась Вера, – Ты же не только охру свою драгоценную потеряешь, через такую прореху что угодно вывалится, даже паспорт.

– Я обычно слышу, когда что–то падает. Обычно.

– Главное, что ты слышишь «вовремя»… Еще пара секунд, и мы бы уехали вместе с электричкой, и моя кошка…

– По–моему она вовсе не помирает. Еще одна версия, она превращается в вампира. Ей нужна кррровь… У нее было такое выражение морды лица, что я думал – она меня сожрет.

Марк нашел–таки пластырь в одном из кармашков, и Вера обернула его кровоточащий палец.

– С меня кофе, – быстро сказала художник, – Я, конечно, не говорю, что ты спасла мне жизнь, но вместе переживать такие приключения все равно веселее.

– Если бы не твоя сумка, и не дурацкая идея дразнить больную кошку – приключений бы и вовсе не было. Ты сам на них нарываешься.

Вера и сама удивлялась, что ворчит на почти незнакомого человека. В голосе Марка появились почти умоляющие нотки.

– Не опоздаем мы к твоему кудеснику. Ну давай заглянем на пять минут… Я утром не успел позавтракать. Я, знаешь ли, «сова», и вставать на рассвете…

Вера тоже почувствовала сильный голод. Может быть,потому, что тревога немного отпустила. Кошке было точно не хуже, чем вчера. Она начинала все активнее шевелиться в сумке. Да и из «стекляшки» долетали весьма вкусные запахи.

– Что ты будешь? – спросил Марк, когда они рассматривали витрину.

Тем самым Вере не нужно было колебаться, подсчитывая копеечки в кошельке. Марк по умолчанию собирался за всё заплатить. Но Вера понимала – ей хотелось слишком многого – всё казалось таким аппетитным. И пирог с капустой, и поджаристые чебуреки, и пышные чизбургеры… Сглатывая слюну, она попросила у продавщицы кусок шарлотки. И это оказалось очень кстати, потому что кофе им налили с корицей. Яблоки и корица – Вера подумала, что это самое вкусное, что она ела. Наверное, она просто оголодала.

Хотя ничего еще по–настоящему не изменилось, в какую–то минуту Вере стало легче. Она подумала, что в общем–то люди делятся на тех, для кого превыше всего чувства долга, кто всю жизнь служит делам – и тех, кто любит жизнь, и любит себя в жизни, и кто готов отодвинуть всё и на все наплевать ради душевной нирваны.

Вера всегда принадлежала к первым, и вот сейчас была первая за долгие годы минута, когда она позволила себе второе.

Корица пахла одновременно и детством и осенью. В детстве Веры ее мама, волею судьбы засунутая в технари, только по выходным дорывавшаяся до того, что по–настоящему любила – до своего дома, пекла плюшки, и все в них было щедро – и масло, и сахар, и корица – всего вдоволь…

Мама дома – значит, ничего плохого случиться не могло, мама сама была – воскресеньем. Сплошной праздник. И чай с плюшками, и диван с книгою сказок, потрепанной, библиотечной, уже залюбленной читателями, и теплая ванна с пеной, сверкающей и пышной как платье свадебной принцессы – всё это было – мама…

А теперь выходной для Веры навсегда остался позади, ушел вместе с мамой, оглянешься – не увидишь, «оглянуться» можно только в памяти. И впереди осень. Осень жизни, осень судьбы. Но опавшая листва тоже пахнет корицей. Старость впадает в детство. Круг замыкается.

–Эй, ты чего…, – Марк тронул ее за руку, – Чего ты плачешь? Всё же хорошо.

А Вера и не плакала. Она просто не заметила, что слезы повисли на ресницах. Она поспешно вытерла их. Вера слишком привыкла за последние годы не раскрываться перед людьми, чуть что – сворачиваться как ёж. И она слишком мало знала Марка, собственно говоря – совсем не знала. Поэтому лучше бы он проявил такт, и не заметил бы этой ее слабости.

– Пойдем, – сказала она, и отставила пустую чашку с разводами кофе.

Если бы она умела гадать, может быть, посмотрела бы – и сказала, что ждет ее впереди.

… Они шли по писательскому поселку и любовались дачами. Старые, в основном, деревянные дома в несколько этажей. На участках – сосны, ели, качели…Тут, можно, наверное, и грибы собирать.

– Здесь всё…, – начала Вера неожиданно для себя.

И Марк окончил ее мысль:

– В гармонии. Тут дома – не новоделы, когда каждый строит – кто во что горазд. Эти дома… будто их тоже сотворило это место. Какой–нибудь лесной дух…Они словно сами выросли из земли… Тут можно в любом месте поставить мольберт – и писать.

– Так может быть, я…

Вера вспомнила, что Марк ничем не обязан ей.

– Ты же приехал сюда рисовать. Так зачем же… Ты можешь не провожать меня, я сама найду….

Марк покрепче взял ее за руку, и обратился к первой встретившейся им женщине.

– Не подскажете…

С виду тетка была отнюдь не «творческая интеллигенция», а скорее экономка, или кухарка. Полная, в ситцевом платье, платочек подвязан сзади, очень простое лицо… Она нахмурилась, соображая:

– Озерная улица? Что–то не припомню… Я ведь не местная, мы два месяца назад сюда приехали…

Вера подумала, как бы классно было и ей приехать сюда писать, вот в такой старый бревенчатый дом, построенный «лесным духом». Наверное то, что сейчас называется модным словом «выгорание», а прежде именовалось пустотой и отчаянием – это невыносимое чувство сразу бы отступило…

Тем, кто живет в таких домах, наверное, и издатели не отказывают, берут их рукописи, и через некоторое время появляются, рождаются книги – тоже своего рода чудо.

– Там живет ветеринар, – продолжал наводить Марк тетку, – Нам сказали – это за кладбищем где–то…

Лицо женщины немного прояснилось:

– Где кладбище, я вам показать могу. Вот этой вот дорогой и идите. Туда все приезжие ходят, вроде как паломники. Там много известных людей похоронено… Но где ж там жить? Вы увидите сами, поселок скоро кончится, а дальше – лес, а потом ограда.

Марк только головой покачал. Вера встревожилась еще больше. Когда они отошли от женщины на несколько шагов, она предложила:

– Давай я хоть в телефоне карту посмотрим… Где эта чертова Озерная?

Марк достал свой мобильный. Телефон у него был лучше, чем у Веры – экран больше. Правда, интернет тут грузил слабенько, но всё же Гугл–карта в конце концов открылась. Они увеличили изображение до предела, рассматривали каждый переулок – улица Озерная не находилась. И даже озера тут не было в помине.

Вера вскинула глаза. Теперь в них читалась уже не тревога, а паника:

– Может быть, я спутала поселок? Или Лариска…

Подруга на телефонный звонок не ответила. Вера услышала только: «Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети. Сорри…»

– Тогда мне нужно возвращаться в город…

Марк открыл переноску. Сделал он это без опаски, хотя пластырь на его пальце то и дело отклеивался, и видно было, что укус еще кровит.

Кисэра умывалась, не обращая внимания на людей. Марк поглядел на нее свысока:

– Слушай, я не знаю, что с ней вчера было, но я не думаю, что ей вообще нужно к ветеринару…. Нормальная такая киса… Может, она у тебя набухалась какой–нибудь валерьянки и отключилась?

Валерьянка дома была. Но воспитанная Кисэра никогда не делала попытку добраться до пузырька.

– Во всяком случае, она точно не помирает, – продолжал Марк, – И до электрички, которая пойдет назад, еще полдня. Пойдем, прогуляемся до кладбища? Может, твой вет – большой оригинал, и живет там в какой–нибудь сторожке…. Или у него мало пациентов, и он подрабатывает кладбищенским сторожем.

Дорога уводила вдаль, в лес – петляла так беззаботно, словно приглашала на прогулку.

Марк и Вера переглянулись

– Ну что? – спросил он.

– Сказано же было – искать за кладбищем. А что еще нам остается…

…Лес действительно выглядел так, словно они шли по дну водоема в солнечный день. Сквозь ветви высоких деревьев солнце пробивалось скупо, но нежно–зеленая трава точно сияла сама по себе, отражая верхний свет. Не хватало еще той шелковистой сетки бликов, которая колышется на мелководье, над песком, волнистым, как стиральная доска.

–Здесь, наверное, много грибов, – беспечно сказал Марк.

Ему–то легче было забыть на несколько минут про больную кошку.

Кладбище лежало в низине, и здесь и правда собралась туманная дымка, не густой туман, а именно дымка.

Марк присвистнул – точно найдя идею для будущей картины.

Кованые ворота, маленькая белая часовня, дверь заперта на накладной замок. Центральная аллея, неширокая, пустынная…Добираться сюда далеко, и ничего удивительного не было в том, что часть могил и надгробий выглядела совершенно заброшенной. Проржавевшие железные обелиски, холмики, которые едва угадывались под слоем травы…Другие памятники были напротив, очень красивыми. Фигуры женщин и мужчин, гранитные кристаллы, руки, сложенные в мольбе, точно растущие прямо из земли, барельефы, навевающие мысль о древнем мире…

Встречались имена, знакомые с детства.

Если бы не необходимость искать врача, и Вера, и Марк, остались бы тут надолго.

– Ну и куда нам дальше? – не выдержала Вера.

Не осознавая, она разговаривала с Марком так, словно тот был в чем–то виноват. На самом деле Вера была встревожена и раздражена. Что им теперь делать? Вокруг не было ничего, похожего на жилое помещение. Никакой сторожки.

Они дошли до конца кладбища. Там, в ограде обнаружилась неприметная железная калитка, а от нее вела дорожка, скорее, даже тропинка – одному человеку только и пройти.

И не было у них другого выбора, как пойти по ней.

Хотя по обеим сторонам тропинки всё заросло густым подлеском, высокий Марк всё же заметил слева нечто вроде пересохшего русла реки. Когда он сказал об этом Вере – та раздвинула кустарник, а потом приподнялась на цыпочки.

– Мне это напоминает какую–то границу, – сказала она, – Ну вот, знаешь, как ров, вокруг средневекового замка. От врагов. От чужих.

– Если пройдем еще минут пятнадцать и не встретим ничего, похожего на дом, надо будет поворачивать, – начал Марк осторожно, – Вряд ли твой ветеринар записался в отшельники. Хотя и так уже…

Возможно, он хотел сказать: «Как его в этой глуши отыскала твоя подружка–журналистка», но не договорил.

Тропинка свернула в ров. Перед тем, как начать спускаться, Марк отобрал у Веры переноску с кошкой. Склон был очень крутым, глинистым, Марку каким–то образом удалось то ли сбежать, то ли съехать вниз. Наверное, он не раз пожалел, что взял с собой художественные причиндалы – нынче ему явно не до рисование. Марк сгрузил всё на землю, и помог спуститься Вере, но ей всё же пришлось хвататься за корни сосен, выступавшие из земли.

– Может, не стоило…, – Вера тоже начала сдаваться.

– Ладно, посмотрим, что там наверху, и потом назад, – решил Марк, – И скажи своей подруге, что она – чистый Сусанин.

Но, поплутав совсем немного, они вышли за поляну, большую, как три футбольных поля. Вышли как раз вовремя, чтобы заметить уезжающий автобус. Он был слишком далеко, догнать его не вышло бы никак, но у Марка мелькнула мысль, что если… Может, им не придется тащиться назад на электричку, их кто–то подбросит до города?Если автобус сюда приезжал, наверное, и другие машины здесь бывают. Наверное, рядом какая–нибудь турбаза…

Однако, ничего похожего на дорогу, на поляне не нашлось. Зато Вера и Марк заметили людей. Вернее, сначала они услышали голоса. Сердитый женский, который что–то выговаривал. Глуховатый мужской. И детский плач.

Не сговариваясь, Вера и Марк решили пойти к раскидистой березе, из–за которой голоса слышались.

Женщина – молодая, невысокая, с темно–рыжей косой, и очень красивая, увидела их первой. К ее раздражению прибавилось отчаяние – этот оттенок в голосе Вера хорошо знала.

– Еще двое! Вы сегодня все сговорились?!

В руках у незнакомки были тяжелые сумки. Она поставила их на землю, но только для того, чтобы всплеснуть руками.

О том, что им встретилась семья, Вере подумалось лишь на короткий миг, и почти сразу она отмела эту мысль.

Мужчина, при виде которого приходила мысль о далеких странствиях и опасных дорогах – такого типа легко было представить за рулем байка. Он стоял перед женщиной, и видно было, что он не понимает– в чем виноват, и не собирается оправдываться.

И плачущий мальчик, при виде которого Вера забыла обо всем:

– Павлик… Павлик, как ты тут оказался?!

– Этот привез, – незнакомка мотнула головой в сторону байкера.

Вера побледнела.Неужели мальчика украли? …

Но парень, наконец, сказал раздраженно:

– Надо мне было мне заснуть в автобусе. Мало того, что проехал свою остановку, так этот мелкий меня еще и разбудил своим воем. Он, видите ли, потерялся.

Вера уже обнимала Павлика, и обещала, что скоро привезет его домой. Но незнакомку это ничуть не умилило.

– Детей у нас еще не было…Ну за что?! за что мне на всё это смотреть , на всё, что происходит – еще и с детьми…

Это прозвучало почти обреченно.

Глава 4

- Ладно, - сказала рыжая со вздохом, - Времени у нас не так много. Идите за мной. И лучше – завяжите мальчику глаза. Каким-нибудь платком. На худой конец – мужской футболкой. Жалко, что у меня ничего подходящего нет.

- Зачем? – вспыхнула Вера.

Она единственная тут знала Павлика, и в такой ситуации считала его чем-то вроде своей собственности.

- Так, я не поняла, что у нас тут – «Вечер накануне Ивана Купалы»? Там кажется Ивася Ведьма привела с завязанными глазами… Или он покрывалом был покрыт. Не помню… Но Павлик же… Ему нужно в город, как можно скорее…

Глаза двух женщин встретились. Но взгляд рыжей не смягчился ни на йоту – она глядела жестко:

- Вечер. Скоро будет вечер. Поэтому – пошли….А в город можно попасть только на том автобусе, которому мы сейчас помахали ручкой.

- И когда он снова приедет, этот автобус?

Рыжая пожала плечами, и снова в ее жесте было раздражение.

- Кто ж его знает! И не раскатывайте губу, уехать на нем могу только я.

Вера уже тыкала пальцами в экран телефона. Она понимала, что такси сюда не вызовешь – как объяснить водителю адрес? Как проедет сюда машина? Но хотя бы предупредить мать Павлика, что мальчика невесть каким ветром занесло в эту глухомань. Сейчас они вернутся в дачный поселок, сядут на электричку…

Веру обожгло чувство вины перед кошкой - к ветеринару они сегодня явно не попадут.

- Черт, связь не ловит… Ни одной полоски на МТС…

Впрочем, это было не удивительно – и в дачном-то поселке связь уже ловила слабо.

Вера оглядывала остальных:

- Ребята, посмотрите свои мобильники. Может, у кого-то другой оператор? Может, что-то пробивается…

У Марка вид был странный. Он стоял, приложив пальцы к виску, и будто что-то мучительно вспоминал. Второй парень, из автобуса, быстрым движением достал телефон, бросил на экран взгляд, столь же быстро спрятал мобильник в карман и усмехнулся:

- Если уж у меня не ловит…

- Значит, нас нужно просто развернуться и возвращаться - идти по той же тропе, что мы сюда пришли – назад, в поселок, - твердила Вера, - Там правда, через надо спускаться в овраг, потом по кладбищу… С полчаса идти. Павлик, ты не устал? Нам даже электричку не надо будет ждать - мы придем, и она как раз подойдет. Павлик, ну как ты мог так далеко забраться? Там мама, наверное, уже с ума сходит…

И тут все, будто впервые обратили внимание на мальчика. Он уже не плакал, просто стоял, но глаза были широко раскрыты, а взгляд неподвижен. Павлик казался погруженным в себя.

- Мама.. не ждет, - сказал он, - Маму сбила машина. Мы шли в поликлинику, и эта машина… там желтый свет на светофоре горел, а она… так неслась…Там потом столько людей прибежало… я маму дергал за руку, а она…Там говорили, что она – всё… хотели меня куда-то отправить, а я испугался и убежал…Сел в автобус. Я помнил, как доехать до поликлиники. Я думал, может это все мне примерещилось, и мама там…

Вера поднесла пальцы к губам. Она не могла говорить. У рыжей чуть дрогнул уголок рта.

- Просто так сюда не попадают. Мальчик, скорее всего, уже сирота, и там, в городе, его никто не ждет. Пошли со мной.

- Нет, постойте, - наконец отмерла Вера, - Мне все равно нужно возвращаться…

Она подумала, что, если у Павлика не найдется никого из родственников, она попробует его усыновить. Или как это… взять в приемную семью… Главное, чтобы его – не в детдом… Правда она сама сейчас – на птичьих правах, без работы. Она.. найдет себе какую-нибудь работу. Кажется, при усыновлении нужна справка о доходах.

Рыжая сказала – только ей, будто внушая:

- Вы перешли овраг. Вы перешли границу. Если вы сейчас пойдете назад – там не будет ни кладбища, ничего. Только лес. А в лесу – они. Да поймите же вы, в конце концов.

- Нет, у вас тут не «Ночь накануне Ивана Купала», у вас тут сериал «Извне», пятый сезон, или какой там должен быть по очереди… Я все-таки попробую…

- Вперед! – рыжей надоело уговаривать, она подхватила тяжелые сумки, и кажется, больше не собиралась ни разговаривать с Верой, ни даже смотреть на нее. Ни – тем более – звать ее с собой. Она, видимо, спешила.

И – черт побери – остальные двинулась за рыжей. И тот высокий парень из автобуса, и Марк… Павлика Вера держала за руку, но он тоже дернулся – идти. Загипнотизировала рыжая их, что ли…

- А что там, в лесу? – голос Веры дрогнул, - Меня там съедят, что ли?

- Нет, почему, - Молли снова опустила сумки, поняв, что короткого объяснения не избежать, - Вас там никто не растерзает. Вы просто станете… а, вот … посмотрите туда… вон как тот… Их сейчас столько, что и днем уже видно.

Вера глянула. Вдали, в самом начале леса, меж деревьев, но не скрытый полностью ими, стоял человек. Просто человек. Высокий мужчина. Он не окликнул их, не попробовал подойти, но почему-то при виде его становилось жутко.

- Кто это? – спросил парень из автобуса.

- Маньяк? – уточнила Вера.

- Какой маньяк…, - у рыжей опять устало дрогнули губы, - Подойдите, посмотрите на него поближе, если хотите. Не бойтесь, ничего такого он вам не сделает, просто некоторые новенькие… сходят с ума. Когда такое существо стоит напротив и смотрит вам в глаза…

Молли хотелось сказать людям, которых она так неожиданно здесь встретила, что это - и их ближайшее будущее. С вероятностью почти сто процентов. Много ли в городке осталось тех, кого она сама увидела, когда ее занесло сюда? Четыре-пять человек… А было…

- Так-то они безобидные, - добавила Молли просто для того, чтобы что-то сказать, - Наверное, их отсюда заберут со временем. Но пока – их становится всё больше. Поэтому я и говорю – завяжите мальчику глаза, пусть он лучше так, в таком виде, пройдет через лес. В городе сразу развяжем. И пойдемте, наконец, потому что, когда стемнеет, появятся гончие.

Павлик сильно вздрогнул. Вера знала, что мальчик боится собак. С тех пор как однажды по дворе, овчарка укусила его за ногу и остался шрам. Она крепче сжала руку Павлика.

- Не бойся, никому я тебя не дам.

Марк, наконец, заговорил, он всё еще выглядел потрясенным, но голос звучал почти обычно.

- А как же…, - он кивнул на переноску с Кисэрой.

Вера досадливо сдвинула брови.

- Ладно… позже разберемся. Как я понимаю, ветеринар нам нынче все равно не светит. Так что у кошки два выхода – или дождаться, пока мы отсюда не выберемся, или…

Рыжая вдруг стала сама на себя не похожа.

- А кто у вас там, кошка? – спросила она чуть ли не с ужасом, - Кошку – к херам… Прямо сейчас. Я бы сказала - сверните ей шею, но никто из вас этого не сделает, так что просто выпустите в лес, и молитесь, чтобы она не прибежала.

Вера прижала переноску с кошкой к груди. Рыжая тварь, стоящая напротив окончательно стала казаться ей безумной.

- У нас там кролики!, - втолковывала ей рыжая, - Маленькие карликовые кролики, у нас там морские свинки… Мы их не разводили, они там жили испокон. Они там уже были, когда мы туда пришли. И слава Богу! Без них мы сдохнем вообще…Скоро вы это поймете. Там и так люди держатся недолго, а если… Если ваша зараза сожрет хоть одного, хоть самого маленького кроля - остальные могут уйти сами. И тогда нас никто не предупредит. И не будет хороших снов. Вообще никакой передышки…С кошкой я вас туда не возьму. Просто не поведу. Оставайтесь в лесу и ждите гончих. А когда я следующий раз я тут буду проходить, помашете мне из лесочка… Нет, не помашете. Потому что вы ничего не будете помнить. Даже своего имени.

- Но она никогда не охотилась! – в голосе Веры слышалось почти отчаяние, - Кисэра никогда не съела ни одной мыши. Она вообще ест только «Перфект фит»

- Там его нет, - отрезала рыжая, - Но я не собираюсь давать вашей кошке шанс сменить рацион.

- Вы боитесь, что погибнут ваши, хотя я говорю вам, что… Но мою вы точно обрекаете на гибель. Но поймите же, она больна, она чуть жива вообще… И даже, если она каким-то чудом оправится, ее можно запереть, чтобы вы были спокойны. Если вы предпочитаете кроликов…

- Люди! – бросила рыжая, - От тех существ, что обитают в городе, зависит жизнь людей. Как бы мы ни были голодны, мы никогда не съели ни одного – ни кролика, ни свинку. Даже в голову не приходило. Даже когда мы корни в лесу подкапывали, чтобы сварить…

Любому человеку этого достаточно было бы, чтобы сдаться. Вера молчала, хотя было ясно, что долго обдумывать решение ей не дадут.

- Я знаю, что все всегда предпочитают людей, - заговорила она, наконец, - В блокадном Ленинграде съели живность, и кто бы обвинил голодающих. Вы тоже заботитесь о людях. Но вы хотя бы посмотрите на нее.

Она открыла переноску. Кисэра лежала тихо, смотрела, точно понимая, что решается ее судьба. Глаза у нее были огромные как блюдца.

- И смотреть не стану. У нас никогда не было кошки. Она может их напугать. Вы знаете, что у нас считается благословением, если кролик придет в дом? Если посреди всего этого ужаса вы сможете на одну ночь заснуть, и увидеть добрые сны? Они – ловцы снов, наши кролики. И сколько раз кто-то из нас успевал спрятаться, заслышав тревожный свист свинок. Так что идите вы с вашей кошкой. Всё, я пошла. Кто хочет – давайте за мной. Кто остается – это ваш выбор. А меня ждут. Там наши голодные сидят. Ты с кем?

Это она к Павлику обратилась. Тот растерянно покачал головой, он не собирался бросать Веру, которую знал. Рыжая подхватила сумки и двинулась к лесу, не оглядываясь больше. Высокий парень догнал ее, и сумки отнял, понес сам. Марк тронул Веру за руку.

- Пойдем, - сказал он, и в голосе его была жалость, - Ну что ж тут стоять…Это правда надо.

- Ты что-то знаешь об этом месте?

Марк притронулся к виску, сморщился, словно у него болела голова.

- Я пытаюсь…пытаюсь вспомнить…

Вера посмотрела на Павлика. На Марка.

И опустила открытую переноску на землю.

-Может, ты … как-нибудь за мной, - сказала она Кисэре без всякой надежды – да и как та могла бы ее понять? – пойдешь сзали…Тихонько…А там я тебя где-нибудь спрячу…

Марке снял футболку и подошел к Павлику:

- Давай и правда, завяжем тебе глаза

Глава 5

С Владом случилось то, что, кажется, не происходило с ним уже тысячу лет. Он заснул в автобусе, причем заснул как в детстве. Бабушка говорила тогда об уставшем внуке:

- Камушком упал - и провалился как в омут.

В последние годы Влад был плотью от плоти криминального мира, и ни о чем подобном даже помыслить не мог – расслабляться ему было нельзя даже в собственной квартире, не то, что на людях. Это было просто опасно. Смертельно опасно.

Крепкий «безоглядный» сон пришел к нему из прошлого. Из детства, или из той поры, когда Влад работал фельдшером на скорой, и научился проваливаться в небытие - в любое время и в любой позе. Есть четверть часа на то, чтобы восстановить силы? Влад на этот короткий срок «вырубался» - даже по дороге не вызов.

Это был сон из того времени, когда Влад любил жизнь, любил уют. Над ним беззлобно подшучивали друзья и коллеги, зная его слабости, довольно редкие для мужчины.

Влад любил носки – теплые мягкие пушистые носки, в которых можно ходить по дому без тапочек, даже если пол холодный. Когда-то такие ему вязала бабушка, и это тоже была - бережная память о детстве.

И не было для Влада – этого амбала под метр девяносто – лучшего подарка, чем пара теплых носков.

А еще как маленький, он любил печенье – любое, с изюмом, с орехами, с крошками шоколада, или просто с ванилью. Печенье – хоть несколько кружочков – всегда лежало у него в сумке, и не было лучшего способа восстановить силы, чем схомячить пару штук, запив их крепким до терпкости чаем, таким сладким, про который опять же бабушка бы сказала, что у внука непременно «слипнется».

Такова была особенность памяти Влада – о бабушке он помнил едва ли не все: как ходила, как говорила, какими духами пахла ее самовязанная кофта – бабушка была великой рукодельницей…

А всё, что касалось родителей – память блокировала.

Может быть, потому что первое страшное воспоминание в жизни Влада - пришлось на ту пору, когда он жил с отцом, матерью и сестрой в военном городке.

Сначала всё было нормально, вернее, Влад об этом не задумывался, просто жил, как все мальчишки. Бегал в школу, дружил - как со старшими приятелями - с некоторыми их солдат, которые были в подчинении у его отца-командира.

А потом Петя, один из его друзей, шофер, сдавая назад свой грузовичок, прижал к кирпичной стене младшую сестренку Влада.

Самому Владу тогда было двенадцать. Он этого не видел – сидел в это время на уроках в школе. Ему все рассказали потом. Василису, Ваську через считанные минуты уже везли в ближайшую больницу. Отец за рулем, мать с Васькой на заднем сидении.

Как отец гнал машину, можно было себе представить. Затормозил у больничного крыльца, бросился в приемный покой, чтобы оттуда выкатили каталку… А там сидела фифа, с накрашенными ногтями, кокетничала с какими-то мужиками и с непроницаемым лицом сказала, что девочку они не примут, потому что больница вообще то не детская, и военный городок относится «к другому лечебному учреждению».

- Я хотел ее пристрелить, - говорил потом отец, - У меня ведь и оружие было с собой. Под горячую руку… Но я боялся, что тогда нам уже вообще никто не поможет. Я орал на нее, потом бросился в машину, хотел принести Ваську в приемный покой на руках, а Наташа говорит: «Поздно, она только что умерла».

Родители не стали требовать какого-то особого наказания для Пети – сколько дали на суде, столько тот и получил. У отца даже нашлись силы пожалеть парня. До этого отец не раз говорил, что Петька – хороший малый, а после трагедии как-то бросил, мол, «Петька навсегда сломал себе жизнь».

Бывший срочник еще писал родителям, когда освободился - просил прощения, хотел приехать. Встать на колени. Но отец с матерью ему не ответили, и Влад слышал, как они говорили между собой, что никогда не смогут видеть Петьку, говорить с ним.

Влада после того случая они отправили к бабушке – в поселок городского типа, а по сути – в деревню, где появление машины на дальних улицах было событием. Влад окончил там школу, и не подал документы в военное училище, как собирался вначале, а поступил в медицинское, выучился на фельдшера. Тайным девизом его жизни стало – не отказывать, Он не в силах был помочь всем, он знал только, что никто не умрет из-за того, что он, Влад, закроет перед страждущим дверь.

Прежде, узнав, что сын не пойдет по его стезе, отец кинулся бы спорить, убеждать, а тут только вздохнул так, что Влад впервые в жизни ощутил боль где-то в сердце.

Отец не стал спорить, а мама – и подавно.

Ничего не стали говорить они и тогда, когда сын рано – Владу только исполнилось двадцать лет – решил жениться. И на ком! Другие родители костьми бы легли, но не допустили такого брака. Она – старше, она – танцует в клубе у шеста, волосы у нее выкрашены в голубой цвет, и посетители даже имени ее не пытаются узнать, а просто зовут Мальвиной.

«Скорую» в тот раз вызывали в клуб из-за пьяной драки, и черт знает что за настроение было тогда у Влада, может, он уже пьяный ходил от усталости, только он бросил взгляд в сторону – и забыл обо всем. Худенькая девушка с голубыми волосами в «профессиональном костюмчике « - серебряный, блестящий лифчик и юбочка, девушка, которая поднесла пальцы у губам, точно рот хотела прикрыть не закричать от страха – вдруг показалась ему красивее всех на свете.

На самом деле ее звали Машей. Другие бы и за свадьбу это не сочли. Они просто расписались к ЗАГСЕ, а потом посидели в кафе « в кругу близких друзей» .

Влад оплачивал счет, друг заглянул через плечо, увидел цифру – пятнадцать тысяч.

- Ты всех нас обошел, - сказал приятель, - Здорово выкрутился. У меня Дашка свадьбу на миллион потребовала. До сих пор кредиты платим. Платье, ресторан… Кому оно нужно на второй день – то платье? Дашка сама же его и продала потом через «Авито». А твоя прямо молодец – такой фигней обошлась.

Маша же открыто удивлялась, что Влад вот так, сходу, захотел, чтобы они поженились, и почти вымаливал у нее этот брак. Ну, кто сейчас рвется эаполучить печать в паспорт? Кому это нужно?

- Ты меня застолбить за собой, что ли, хочешь? – спросила она напрямик.

Она вообще никогда не подбирала слов, И Влад тоже не стал увиливать, просто кивнул.

Это потом он понял, что короткое замужество было для Маши способом заполнить промежуток между двумя «хахалями» (бабушка со своим острым языком тогда еще была жива) Способом набить себе цену. Показать, она – не «девочка для съема», она – замужняя дама. Как только на горизонте замаячил богатый приятель, у которого прежде Маша и жила на содержании, она собралась и ушла, не только не потребовав раздела имущества, но и оставив бывшему мужу бонусом дочку Лизу. Та только училась ходить.

Работать и воспитывать дочку для Влада было немыслимо. Выручила мама,Отец уже вышел на пенсию, родители осели в том же городе, что и Влад, да и жили то неподалеку, четыре остановки автобусом. Мама забрала Лизу к себе, а потом так и не отдала – внучка отчасти заменила ей Ваську.

Влад не спорил. Сам он так и не ушел со съемной квартиры – одна старушка сдавала ему жилье дешево, и была та хата прямо напротив больницы. После дежурств у Влада нередко только и хватало сил – добрести до постели и «провалиться камушком». Все прочее свободное время он проводил у матери и Лизы.

…Позже мать так и не смогла себя простить. Внучка уже ходила в шестой класс. Мать собиралась отвезти ее к зубному врачу. Договорились, что после школы Лиза пойдет сразу на остановку, а мать ее там подхватит, и они вместе сядут в нужный автобус. Кто же знал, что за пару минут до их встречи, Лизу сшибет лихач… прямо на «зебре»…

Он потом еще звонил, предлагал поставить хороший памятник, и на этом «мирно разойтись». Ему очень не хотелось в колонию-поселение, хотя адвокат говорил, что срок ему дадут небольшой - он же не специально…

- Ну, так что, договорились? – вкрадчиво спрашивал голос в трубке, - Гранитный памятник, оградку…Цветы посадим…

- Не трогайте могилу моей внучки своими грязными руками, - только и сказала мать, - Нам от вас ничего не надо.

- Ну, смотрите, у вас и другие родственники есть. Будете выпендриваться – им тоже может не поздоровиться…

Мать рассказала об этом разговоре Владу гораздо позже, когда лихач уже отбывал срок.

… К той поре у Влада уже были не то, что друзья, но… клиенты, что ли… Те, кто вызывал его домой, кому он мог залатать ножевую рану, вытащить из запоя, или поставить на ноги после жестокой драки.

Эти люди и помогли ему потом скрыться. Но с той поры он перешел на «сторону зла». Где и пребывал до сих пор, пока не заснул в этом чертовом автобусе.

Двери с шипением разъехались. Трава по ту сторону ступенек была мокрой и высокой, покрытой мелкой россыпью дождя. Автобус стоял посреди огромной поляны, которую со всех сторон обступал глухой ельник. Небо над головой напоминало лист свинца.

— Мы приехали? — пискнуло сзади.

Влад обернулся. На соседнем сиденье съежился мальчишка лет восьми. Рыжий, конопатый, в курточке, которая ему была велика размера на два. Он прижимал к животу рюкзак так, словно тот был единственным якорем в этом мире.

— Приехали, — сказал Влад. — Конечная. На выход давай, пока водитель не развернулся. Постой… Тебе куда надо-то?

Они спустились на траву. Воздух пах хвоей, прелыми листьями и озоном. Мальчишка сделал несколько шагов, споткнулся о корень и рухнул на колени, громко всхлипнув. Боль добавила последнюю каплю в чашу истерики: он зарыдал — горько, безутешно, вздрагивая всем телом.

Влад тяжело вздохнул. Детский плач он не переносил с тех самых пор, когда родилась Лиза… Рефлекс работы на «скорой» сработал сам собой. Влад подошел, опустился рядом на корточки и бесцеремонно задрал штанину пацана. Колено было содрано до крови, грязь уже начала въедаться в сукровицу.

— Перестань реветь, — ровно сказал Влад, доставая из наружного кармана куртки чистую салфетку. — Ты же мужик. Сядь прямо. Дай ногу.

Мальчик попытался отстраниться, размазывая слезы по щекам:

— Отвали! Ты кто такой?!

— Я врач, — соврал Влад, даже не меняя интонации. Формально это было правдой — диплом фельдшера никто не аннулировал. — Будет щипать.

Он плеснул воды из бутылки на салфетку и протер ссадину. Пацан дернулся, втянул воздух сквозь сжатые зубы, но плакать перестал. В глазах цвета пережаренного кофе застыл испуг, смешанный с бесконечной усталостью.

— Маму сбила машина, — вдруг тихо, почти шепотом сказал он, глядя куда-то мимо плеча Влада. — Мы шли в поликлинику. Желтый горел, машина неслась… Там толпа собралась, скорая приехала. Сказали, что всё. А я убежал. Испугался очень. Сел в первый автобус…

Влад замер. Салфетка зависла в сантиметре от колена. Джип. Скорость на «желтый». Толпа. Система, перемалывающая чужие жизни ради тех, кто может позволить себе адвоката. Знакомый почерк вселенной, который однажды сломал и его собственную жизнь.

Он тогда еще пытался играть по правилам. Писал жалобы, ходил по кабинетам, ждал справедливости. Но когда пьяный мажор, отсидев какие-то жалкие месяцы, снова вылетел на встречную полосу, покалечив подростка, петля замкнулась. Влад пришел просто поговорить. Напугать. Заставить ублюдка уехать из города. У него даже пистолета не было — только нож в рукаве, «на всякий случай».

Их было трое. Двое амбалов взяли его в клещи. Удар кастетом по затылку бросил лицом в раскисшую глину. Перед глазами пошли красные круги. Когда тяжелая подошва нацелилась в висок, время замедлилось. Мозг отключился, уступив место древнему механизму выживания. Разворот корпуса лежа. Хват. Лезвие вошло точно под ключицу снизу вверх — чисто, анатомически грамотно, как учили резать ткани на курсах первой помощи, чтобы добраться до трахеи. Без замаха. Теплая кровь плеснула в лицо. Тишина оглушила сильнее сирены реанимобиля.

Прежней жизни больше нет. За спиной лежало мертвое тело. И эта окончательность принесла абсолютное спокойствие.

— Эй. Земля вызывает доктора, — голос мальчика стал чуть тверже. — Вы меня слышите?

Автобус позади них издал утробный гул, качнулся и плавно тронулся с места, разворачиваясь на узком пятачке травы. Через минуту поляна опустела. Они остались одни.

Судя по тому, как легко сюда попал этот перепуганный ребенок, граница сегодня работала в обе стороны.

Из-за старой, раздвоенной березы показалась женская фигура. Она шла быстро, слегка пригибаясь под тяжестью двух огромных холщовых сумок. Одета она была странно — слишком тепло для этой промозглой сырости, во что-то мешковатое, землистого цвета. Женщина остановилась в десяти шагах, переводя дыхание. Взгляд ее скользнул по фигуре Влада — оценивающий, холодный, запоминающий каждую деталь, вплоть до стертых мысков его ботинок. Затем она посмотрела на мальчика.

Женщина заговорила. Голос прозвучал устало, но мягко.

— Я Молли. Пойдем, нас ждут. Скоро вечер, появятся гончие.

Мальчик испуганно прижался к ноге Влада. Тот инстинктивно положил ладонь ребенку на макушку, защищая. Жест получился хищным, собственническим. Никто не смеет подходить к нему, когда он держит кого-то под защитой. Это правило вбили в него криминальные структуры, которые подобрали его год назад после того убийства. Правило номер один: своих трогать нельзя.

— Стоять, — негромко сказал Влад женщине, — Сначала объясни, где мы. И почему мой автобус уехал.

Молли выпрямилась. Сумки легли на примятую траву. Она смотрела на Влада без страха, лишь с легким раздражением человека, которому подсовывают лишнюю работу.

— Мы нигде. Между. Ваш автобус ходит только отсюда и сюда. Обратно будет вечером. Если повезет. А находимся мы за чертой. Там, — она махнула рукой в чащу, — Старый город. А здесь — лес. И если мы сейчас будем стоять и выяснять отношения, стемнеет окончательно. Тогда вопросы буду задавать уже не я, а те, кто живет между деревьев.

Влад молчал несколько долгих секунд. В нем боролись двое. Фельдшер, привыкший спасать любой ценой, и человек, переступивший черту год назад. Человек, который согласился работать на теневую структуру, потому что закон оказался бумажкой. Человек, чей единственный кот Барсик остался жить у знакомой медсестры, потому что хозяин превратился в призрак с холодными руками.

Влад посмотрел на сорванное колено Павлика. Потом перевел тяжелый взгляд на Молли.

— Хорошо, — наконец произнес он. Слово упало в тишину поляны, как камень в воду. — Ведите. Но мальчик идет со мной.

Из глубины парка, со стороны заросшего фонтана, послышался хруст гравия. Показались двое. Худощавый парень с растрепанными волосами, сжимающий в руках заляпанный краской складной мольберт, и женщина с бледным лицом, бережно держащая кошачью переноску..

Влад машинально отметил расстояние до каждого, прикинул возможные пути отхода, на мог задумался – есть ли у этой парочки оружие. Навык требовал держать руки свободными. Влад переложил сумку Павлика в свою левую руку, освобождая правую.

Мир изменился навсегда год назад, когда лезвие вошло в чужую плоть. Этот мистический город станет либо его искуплением, либо идеальным полигоном. Третьего не дано.

— Ну? — поторопил он Молли, делая первый шаг вслед за ней к темному провалу тропы. — Идемте. Чай потом попьем.

Глава 6

Вера тихо плакала, когда они входили в лес. Она не оглядывалась, что знала, что кошка не следует за нею. Она осталась там, на поляне, рядом с пустой переноской.

Откуда-то вспомнилось, что кошки могут приходить издалека, очень издалека, они преодолевают тысячи километров, возвращаясь домой, но сейчас Вера ощущала это – как сказку. Слишком острым было ее собственное горе.

Они шли последними, и главное теперь было – не отстать, не заблудиться в этом лесу, где ни одной – тропинки…

Хотя рыжая Молли и предупреждала их – существо, похожее то ли на человека в анабиозе, то ли на призрака, появилось перед ними неожиданно Так неожиданно, что Вера вскинула глаза, и вскрикнула.

Это был мужчина средних лет, с лицом простым и незапоминающимся. На нем был светло-коричневый костюм, изрядно поношенный, мятый. Но главное заключалось в том, что человек стоял в двух шагах от них, и смотрел в никуда, никак не реагируя на незнакомцев. Взгляд его был совершенно пустым – не поймешь, то ли вдаль глядит, то ли перед собой, то ли просто погружен в себя.

Павлик завертел было головой – он ничего не видел, ему замотали таки голову футболкой. Но мальчик что-то почувствовал, еще мгновение, и он бы спросил…. Вера прикрыла ему рот ладонью.

А Марк крепко взял ее саму под локоть, и отвел их с Павликом подальше от неподвижной фигуры. Точно человек этот был спящим, и они боялись его разбудить.

А еще через несколько шагов вздрогнул уже Марк. Но потом вздохнул с облегчением:

-Ф-фух… показалось… Г л юкк…

-Что?

-Собака. Огромная серая собака. Но этого не может быть. Для гончих еще рано.

-Откуда ты знаешь?

Марк только дернул плечами.…Наконец, лес расступился, и они увидели его. Город, дорога в который открывалась только тем, кого это место ждало.

Он не был разрушен войной, не был опустошен чумой – этот город. И не приходилось тут ждать монстров с клыками. Но так чувствовать себя можно было, наверное, в самом глухом уголке земли, где нет и не может быть никого. Здесь настигало человека чувство абсолютного одиночества, и реальность стиралась, уступая место чему-то иррациональному.

Контраст между былым величием и нынешним увяданием здесь дополнялся мистическим, тем, чего в мире физических законов быть не могло. Здесь звук шагов опережал идущего, а эхо отражалось от стен, которых уже нет.

Время текло тут неравномерно. В одном переулке сгущался вечер, тогда как в десятке метров от него, над площадью, солнце стояло в зените.

Вера невольно схватила Марка за руку, но тот не обратил на это никакого внимания. Он оглядывался вокруг с видом человека, который вдруг очутился в кошмаре из собственного сна.

Многие дома в городе были построены из молочно-белого камня, который когда-то сверкал на солнце, как отполированный мрамор. Теперь этот камень был покрыт «пепельной оспой» — черными точками распада. Там, где «оспа» сливалась в пятна, камень стал хрупким, как сухое печенье, и крошился в серую пыль – стоило его тронуть. Если лизнуть эту пыль, во рту оставался привкус озона и старой меди.

Главная площадь города была вымощена плитами, которые теперь находились под разными углами друг к другу. И у человека создавалось обманчивое впечатление. Идешь по ровному месту, но кажется, будто поднимаешься в гору. Колокольня ратуши накренилась так сильно, что должна была упасть еще давным-давно. Однако она весела в воздухе – все еще… Шпиль главного собора изгибался плавной спиралью, словно его выдуло ветром из другого измерения.

Домики здесь были - и в один, и в два, и в четыре этажа. На балконах стояли кадки с деревьями, их листья стали прозрачными, как пергамент, но не опадали. В канаве лежала перевернутая телега; колесо вращалось медленно и абсолютно бесшумно - может быть, оно поворачивалось так уже которое столетие. Фонтан на площади иссяк, но струя воды замерла в метре от земли, обратившись в витой столб черного льда, внутри которого иногда мелькают серебристые пузырьки.

Ворот у города не было. Только массивная арка – когда путники проходили сквозь нее, они на несколько мгновений теряли слух и прочие чувства. Молли так привыкла к этому, что уже не замечала, но она знала - некоторые новенькие пугались до икоты.

…В час, когда они вошли в город, свет был рассеянным и тусклым. Предметы не отбрасывали теней, из-за чего мозг отказывался осознавать расстояние до них — казалось, что стена находится - то в десяти шагах, то прямо перед лицом.

Иногда с неба начинала падать мелкая черная пыль, из-за нее дороги казались грязными.

Первое впечатление было – в городе царит тишина. Столь абсолютная, что давит на барабанные перепонки.

Но стоило замереть, как вы начинали слышать «дыхание» самого города - едва уловимый скрежет трущихся друг об друга камней, далекий звон – словно людей созывал колокол, и тихий шепот, повторяющий слова, сказанные вами несколько секунд назад.

Пахло старым пергаментом, и сквозь этот запах прошлого - время от времени человек начинал ощущать - словно галлюцинацию – аромат горячего хлеба из пекарни, запах дегтя, а потом и полыни.

Вера повела плечами. Дышалось тут тяжело, о таком ее мама говорила: «В воздухе не хватает воздуха». Невольно она начала дышать глубоко. Кожу слегка покалывало, Но больше всего напугало Веру то, что ей приходится приложить усилие, прежде чем поставить ногу на мостовую. Будто слабела гравитация, и люди рано или поздно стали бы тут невесомыми, как осенние сухие листья.

Никто не встретился им, пока они шли. Но ни у Веры, ни у остальных не появилось чувства, что здесь совершено преступление. Жители не пог иб ли — они исчезли.

Вера заглядывала в окна. Вот в мастерской сапожника на верстаке лежит недошитый сапог, игла воткнута в кожу, рядом лежат ножницы, раскрытые, а меж ними - нить.

В трактире расставлены кружки с недопитым элем, который превратился в черные смолянистые кристаллы. На скамье сидит фигура, укрытая плащом. Если подойти ближе — это просто одежда, плотно набитая той самой черной пылью, принявшая форму человека.

…На подоконниках сидели каменные кошки. Они выглядели бы почти совсем живыми, если бы не глаза из зеленого стекла. Путники уже прошли мимо них, когда Вера услышала тихий стук и обернулась - одна из кошек упала на бок.

… Здесь было много флюгеров. В форме простых стрелок, и в форме кораблей, и опять же кошек. Все они показывали разное направление ветра.

- Не отставайте, - сказала Молли.

- Что здесь творится, - начал было Влад, но Молли поняла его с полуслова и пояснила сама:

- Дома тут меняют свое положение, пока на них не смотришь. Зайдешь куда-нибудь в тупик, подождешь минуту с закрытыми глазами, потом откроешь их, обернешься, а позади окажется - широкая улица. Этот город переписывает сам себя, он не даст из него уйти.

И даже эхо с ним заодно. Можно крикнуть, а отзвук не вернется. Вместо этого из ближайшего окна послышится ваш собственный испуганный вскрик, словно вы там, а не здесь.

- Что. Это. За. Место? – одними губами произнесла Вера.

И впервые за эти часы Молли будто оттаяла. Уже не гнев, а только усталость и печаль чувствовались в ее голосе:

- Пока вы здесь… еще не все потеряно. Хотя шансов, я скажу вам… Если кто-то из вас попал сюда случайно, по ошибке…. Это место уберет вас само.

- Как? – это Влад подал голос, звучал он глухо.

Молли с каждой минутой выглядела все более усталой.

- Не думайте, никто не нападет на вас из-за угла. А только вы вдруг начнете замечать, сто становитесь все бледнее, точно выцветаете. Сначала рисунок на одежде, потом тело… Медленно, безболезненно, почти незаметно… А потом остается та самая пыль, которой тут так много.

Иногда, чтобы не сойти с ума, я спрашиваю себя – зачем все это происходит, есть ли какое-то оправдание? Я знаю, да, я знаю, что когда-то этот город был совсем иным – и тут в голосе Молли внезапно почувствовалась сила, даже страсть, - Может быть, теперь он сам делает это – чтобы выжить….Питается нами… Он поддерживает себя, за счет нас…Если бы точно знать, что это так – тогда бы и я согласилась…Стать пылью… Чтобы он дождался своего часа, дотерпел до него – и стал таким, как прежде.

Ну а если вы – из тех, кто должен быть здесь – тогда берегитесь. Берегитесь гончих! Они будут охотиться за вами, как за самой лакомой целью. Ради этого они и созданы.

Глава 7

Маленький Павлик был перепуган окончательно:

- Ведьма, тут живет ведьма…

Павлик и от природы-то был худенький, и бледность эта нездоровая, которая всегда заставляла сжиматься сердце Веры – бледность ребенка, выросшего в подвале. А сейчас ручки Павлика и вовсе казались птичьими, и вцепился он в рукав Веры чуть ли не коготками.

- Ведьма! - захлебывался он.

А «ведьма» - женщина средних лет, с короткой стрижкой, сидела в уголке тихонько и наблюдала за Павликом, наблюдала даже с улыбкой. И ничуть не пыталась его переубедить.

- Наверное, не стоило ему глаза развязывать, - только и сказал Марк.

В этот дом их привела Молли. В одном из переулков свернула к неприметной двери, постучала – и когда хозяйка открыла- сокрушенно развела руками – мол, некуда их больше деть, принимай.

- Только на сегодняшнюю ночь, - сказала Молли перед тем, как проститься, - Сегодня я никак не рассчитывала на такой «улов». Четверо, елки-палки, четверо! Завтра подумаем, куда вас определить. А пока… лучше, чем мадам Бронка вам о здешних местах все равно никто не расскажет. Советую ее слушать… Причем внимательно.

Влада, впрочем, Молли здесь не оставила, увела с собой. А они втроем – Вера, Марк и Павлик - старались хотя бы тут, под защитой стен и двери, окованной железом, прийти в себя. Впрочем, у Павлика это получалось плохо.

Нет, классическим прибежищем ведьмы эта комната не была. Ни зловещей темноты, ни паутины, оплетающей углы – ничего этот тут не было. Но странное ощущение, тревога и тоска – слитые воедино, ощущение это коснулось каждого.

Низкий потолок из грубых деревянных балок был покрыт серой пылью. Стены сложенные из бревен, являли темные щели: Пол устлан потёртым восточным ковром, который когда-то был ярким, но теперь выцвел до оттенков земли и пепла.

Вдоль одной стены тянулась массивная деревянная полка, на которой теснились глиняные горшки разных размеров, плетёные корзины, мешочки с травами, связки чеснока и лука. По соседству можно было увидеть черепа животных — но не мрачные трофеи, а скорее остатки торговли мехом и шкурами.

На столе у окна было собрано всё необходимое для жизни в забвении: чайник, чашки, банки с засахаренными фруктами (вероятно, последние запасы сладостей, привезённые из мира). Похоже, хозяйка пыталась любой ценой сохранить свои привычки.

В центре комнаты стоял столик с зажжёнными свечами. Пламя колебалось, танцевало, словно само по себе – хотя в комнате не ощущалось ни дуновения. На столе лежали кости и карты. Обычные игральные карты для мадам Бронки были своего рода путеводителем - не для развлечения, а чтобы увидеть выход отсюда. Или, чтобы найти потерянное в безвременье.

В горшках поселились растения, которым каким-то чудом удалось адаптироваться к условиям Морэма. Они здесь служили лекарствами не только для тела, но и для души. Это важно было – коснуться чего-то живого, что растет, и даже цветет.

А колесо, вероятно от чьей-то старой телеги, обрело свое место в комнате, как символ бесконечного круговорота. На одном месте, без движения - так и время застыло в этом городе.

Вера глубоко, судорожно вздохнула. Здесь смешивались запахи сухой полыни, хранящейся в вазах, воска горящих свечей и слабого аромата специй, которые уже давно потеряли свой вкус, но сохранили призрачный запаха. Кожа кресел и верёвки, протянутые вдоль стен, на веревках этих висели пучки трав – так вот, и кожа, и веревки казались слишком сухими, почти хрустящими, словно они впитали в себя саму суть этого города — вечную осень без ветра.

Мадам Бронка улыбалась, и Вера поняла. Здесь жила женщина, которая торговала не только травами и предсказаниями, но и надеждой. Её жлм — это осколок живого мира, застрявший в призрачной пустоте Морэма.

- Будете чай? – спросила мадам Бронка, - Или, если хотите, у меня есть еще несколько пакетиков кофе «три в одном». Роскошь, конечно, неизвестно, когда Молли принесет еще, но в жизни должно быть место роскоши…

Женщина поднялась. Серое трикотажное платье вместо пояса было подвязано простым шнурком.

- Мальчик, - сказала она, слегка поморщившись, - Если можешь – не голоси. Если у меня разболится голова от твоего воя, то головную боль тут лечить нечем. Я тебя не держу… Хочешь – открой дверь, и иди, ищи себе другое пристанище. И в печке я запекаю не детей, а шарлотку. Будете шарлотку?

Вера обняла мальчика, он ткнулся в ее кофту, она прижала его к себе и покачивала, пока Павлик не успокоился.

Мадам Бронка между тем накрывала на стол. Бог весть, от кого ей достались эти толстые керамические чашки – не с собой же она их принесла в этот мир – из того, другого, настоящего мира.

Шарлотка слегка пригорела по краям, но кусочки яблок, полуутопленные в сладком тесте, чуть поблескивали от сахарной корочки.

- Павлик, надо поесть, - сказала Вера куда-то вниз, будто своему животу. Мальчишка, обняв ее, так и не разжимал рук.

Сама Вера будто смирялась с этим безумием. Может, воображение спасало ее – как часто, сочиняя очередную историю, она мысленно жила в другом мире! А теперь ей следовало приспособиться к этому сюрреализму, чтобы выжить.

Шарлотка оказалась вкуснейшей - ароматной и сладкой, и даже Павлик потянулся за вторым куском.

После чая мадам Бронка сказала, что мужчины будут спать в чулане, и какое-то время там возилась, устраивая им постель, а потом позвала Марка и Павлика. На полу лежал матрас, пара подушекстарое ватное одеяло. Никакого постельного белья.

- Свечку я вам не дам, - предупредила мадам Бронка, - Тут под потолком маленькое окошечко, скоро в него заглянет луна.Пуще всего мы здесь боимся пожаров, да и видеть вам сегодня нужно как можно меньше. Не дай Бог кто-то из них заглянет, напугаетесь еще.

Оставшись наедине с Верой, мадам Бронка убрала посуду, провела рукой по чистым доскам стола, и села напротив гостьи.

- Я ведь тут долго прожила, - она сказала это, будто продолжая разговор, - И столько продержалась я только за счет того, что они верят, будто я гадалка, ясновидящая, экстрасенс – что-то вот такое… Словом, я для них ценный экземпляр, штучный товар. На самом деле - магии у меня - ноль, но если они узнают об этом— мне крышка. Так что подыграй старой бабе».

В это время Марк ворочался на подушках. Павлик уже давно уснул. В чулане пахло яблоками, и яблочным сидром, и этот запах напоминал о чем-то тревожном, безысходном. И там хотелось ему вспомнить, так важно было это сделать, что слезы выступили у него на глазах.

Заснул Марк перед самым рассветом.

- Как вы сюда попали? – спросила мадам Бронка.

В ее ушах переливались простые серьги – два стеклышка друг над другом. У матери Веры были такие, дома их называли «Чешское стекло», они сверкали всеми гранями.

- Мы шли через кладбище… - начала Вера.

Мадам Бронка ахнула.

- Я тоже, я тоже, - заговорила она горячо, - Вы как я… В первый раз встречаю такое совпадение… Я ходила к своему отцу. Я его поминаю – раз в год, в день рождения. Я всегда несу «шкалик» на могилу, это он так просил. При жизни он пил, страшно пил, и когда уходил – просил и на поминках, и после – поить всех алкашей в память о нем. Опустившийся совсем был человек, и сделать с этим ничего невозможно.

Это был будний день, и на кладбище – никого. Я присела на лавочку, и выпила шкалик сама, и задремала… А проснулась – вокруг густой туман. То же кладбище, и никого вокруг…. Я встала, а ноги будто не свои, они долго не слушались меня. Я уже думала только о том, как выбраться оттуда… За оградки держалась… пошла, пошла… и вышла… сюда.

- Почему тут так страшно? – вопрос Веры прозвучал наивно, она будто надеялась, что мадам Бронка откроет ей самое главное.

Но та смотрела на девушку едва ли не с жалостью

- Не сегодня, дорогая. Не сегодня. Пока с тебя хватит. Одно тебе хочу сказать – я ведь девяностые застала, те самые «лихие девяностые». Так вот…тогда даже бандиты были милосерднее, чем здешние. Они хоть тела оставляли. А этим мы нужны целиком.

Хозяйка постелила Вере на широкой скамье, а потом все набрасывала и набрасывала на гостью – то ветхое одеяло, то какую-то куртку, то просто тряпье. Вера никак не могла согреться, клацала зубами.

- Может быть, еще подогреть чай? – спросила, наконец, мадам Бронка.

Дома Вера пошла бы в горячую ванну. Или хотя бы щелкнула кнопкой электрочайника. Но тут… хозяйке пришлось бы заново топить печь.

- Не надо, - Вера старалась унять дрожь, - Это – нервное, это скоро пройдет. Ой, а что это белое – в форточке?

- Кролик, - обрадовалась мадам Бронка, - Тебе повезло, он пришел в первый же день. Теперь тебе будут сниться хорошие сны. Кролики – это то, что осталось от прежнего… от того, каким этот город был когда-то..

Но Вера, движимая странной догадкой, поднялась и глянула в окошко. На подоконнике сидела Кисэра – самая настоящая Кисэра,

- Кошка? – не верила мадам Бронка, - Твоя? Господи, пусти ее скорее…

Несколько мгновений спустя Вера уже плакала от облегчения, уткнувшись в теплый мех.

- Береги ее, - говорила мадам Бронка, - Твоя Кисэра — ключ. Кошки видят тропы домой даже из ада. Но береги её от теней.

Глава 8

В каждом доме пахнет по-своему. Если у мадам Бронки голова могла закружиться от запаха яблок, то у рыжей проводницы все было по-иному. В доме Молли чем-то неуловимо медицинским — как в процедурном кабинете перед началом смены. Ностальжи для Влада - память о его прошлом.

Через крошечные сени (вешалкой здесь служили оленьи рога), Влад вслед за Молли прошел в единственную комнату. Обстановка тут была спартанской: узкая железная кровать, застеленная байковым одеялом. Одеяло тоже напоминало больничное – зеленое, с багровыми полосками по краям. Влад по опыту знал – под таким не согреешься. Еще стоял тут тяжелый дубовый стол, занимающий треть пространства, два разномастных стула, а в углу приткнулась печка-буржуйка в углу. На столе царил идеальный порядок. Такой поддерживают люди, чья жизнь зависит от мелочей: жестяная кружка, нож с наборной рукоятью, лежащий строго параллельно краю стола, и старая армейская фляга.

Молли не суетилась, принимая редкого гостя. Она зажгла керосиновую лампу и давала Владу возможность оглядеться. Желтый свет выхватил из полумрака её лицо — уставшее, обветренное, лишенное всякой женской мягкости. Лицо проводника, который слишком часто видел, как люди превращаются в пыль.

— Садись, — она кивнула на стул. Сама отошла к печи, открыла дверцу и принялась подкладывать короткие березовые чурки.

Влад невольно подумал о том, сколько девушек сегодня умеют вот так, за считанные минуты растопить печь. Он знал, что за последние годы изменился сам – немногие теперь выдерживали его взгляд. Какое-то время он старался не смотреть на Молли, не хотел ее пугать. Но потом понял – она его не боится.

Девушка поставила на печь помятый чайник. Сняла с полки две жестяные кружки и банку с заваркой.

— Сахара, извини, нет. Есть кусок рафинада, но он пропитался запахом оружейной смазки еще в прошлом году. Будешь?

— Нет.

Она плеснула в кружки кипяток. Пришлось ждать, пока чай немного остынет. Такую кружку не возьмешь сразу – обожжешь и пальцы и губы. Наконец Влад сделал глоток. Чай оказался терпким, с едва уловимой ноткой чабреца.

— Понятно, — сказала Молли, не поворачиваясь. Она стояла спиной к нему, железным прутом поправляла дрова в печке, - И что теперь? Ки ллеров тут хватает. Они приходят из леса. А если мы тут еще начнем бояться друг друга…

Она, наконец, обернулась. При слабом свете её глаза казались почти черными.

— Я сразу поняла, что у тебя за плечами что-то такое… По тому, как ты держишь дистанцию. Господи, да вообще по всему. Как ты двигаешься, как садишься, встаешь… Мы тут очень хорошо научились вычислять тех, кто умеет уб ива ть.

Молли всё-таки бросила последний кусок рафинада в свою чашку.

— Зачем ты снова к этому возвращаешься? — спросила она. — Думаешь, я испугаюсь и выгоню тебя обратно - в лес к Гончим? Или ждешь, что старая карга начнет читать тебе мораль про заповеди?

— Не знаю, — Влад пожал плечами, отчего тени на стенах причудливо исказились, теперь тень Влада смотрелась чудовищем. —Там, откуда я пришел, таких, как я, либо боятся, либо используют. Я работал на теневую структуру год. Передавал пакеты, выби вал долги. Меня называли «Доктор», потому что я умел штопать людей, чтобы они жили, но оставались инва лидами — так им лучше заплатят по страховке .

Я перестал спать, перестал есть нормальную еду. Ждал, когда кто-нибудь пе рер ежет горло уже мне. Искупления я не ищу - его нет. Я ищу забвение. Место, где можно перестать быть мясником хотя бы на одну ночь.

— Забвение — самый дорогой товар в Морэме, мальчик, — сказала Молли. — И платят за него не деньгами. Платят собой. Город любит свежую кр овь. Особенно такую… грязную. В твоей душе столько пепла, что местные голодные духи выстроятся в очередь, чтобы высосать твою вину досуха. Они пьянеют от чужого отча яния быстрее, чем от яблочного сидра.

Влад медленно выдохнул, опуская плечи впервые за этот вечер. Она видела его насквозь, но в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечная, усталость.

— Ты на один вопрос можешь ответить мне? — спросил он, глядя на свои ладони. — Этот город… это чистилище? Меня пустят дальше только после того, как я искуплю вину?

— Чистилище отпускает тех, кто очистился, — она подошла к столу, взяла свою кружку обеими руками, грея пальцы. — А Морэм никого не выпускает - то есть... почти никогда. Наверное то, что я ухожу, а потом возвращаюсь сюда – это аномалия, которая рано или поздно закончится. Мы сидим в ловушке, Влад. В мышеловке - и кот приходит регулярно.

Она отхлебнула чаю и начала говорить. Тихо, монотонно, словно читала инструкцию по выживанию, которую повторяла уже сотни раз:

- Это своего рода Атлантида, Китеж-град. Шамбала для неудачников. Место, о котором люди слышали, но никто не видел его своими глазами. Когда-то это был Морэм - Заповедный Сад Отдохновения. Сюда приходили разные люди. Талантливые писатели, пропадавшие в безвестности; художники, чьи картины пылились в мансардах; композиторы, сходившие с ума от непризнанности…. Город давал им покой. Видишь эту резьбу на балках? — она постучала пальцем по стене — Это делал корабельный плотник, которого жена выставила из дома за пьянство. Он вырезал русалок три года. Спал на этом ковре. Ел яблоки.

- И что с ними происходило потом?

- А потом наступала особая ночь. Мы её тут называем - Ночь Серебряного Всплеска. Память о ней передается от одних жителей другим. Вот теперь я говорю тебе... Звезды на небе выстраивалась определенным образом. И люди видели нечто вроде северного сияния – колышущийся серебряный занавес… Когда это происходило – город пустел, люди переносились туда, где обретали свое место в мире… Получали второй шанс.

Молли замолчала, прислушиваясь к вою ветра снаружи. Где-то далеко, за стенами дома, призрачные гончие начали свою охоту.

— А лет двадцать назад появился он. Стрига. Никто не знает, откуда. Может, мы сами его призвали своей тоской. Он выглядит… — она поискала слово, скривилась. — Как богомол. Худой, очень высокий, суставы двигаются во все стороны… Ходит он бесшумно. И все безумие, которое здесь происходит – его рук дело.

— Чего он добивается? — спросил Влад. Впервые в его интонации прорезалось нечто, какой то интерес. Он был словно фельдшер, пытающийся поставить диагноз.

— Не знаю, - отрезала Молли, - То, что он пытается выстроить… Это какая-то архитектура ада. Город окружен веревками с колокольчиками, помнишь? За чертой полно вот этих… которые бродят, как бездушные оболочки. Стрига собирает армию. Он ждет следующую Ночь Серебряного Всплеска. Он хочет вселить в эти пустые тела - черные души. Зеков-ма ньяк ов, приговоренных к с мер ти. Малолетних отм ороз ков, которые еще дети, но внутри них уже гниет зло. Всех, кто осужден на вечность в темноте.

Теперь Молли держала лампу в руке:

— Представь тысячи серийных уб и йц, получающих новые молодые тела. И портал открывается не в тюрьму, Влад. Он открывается в Большой Мир. В метро в час пик. В школы. В торговые центры. Он выпустит их пастись. А наш город станет инкубатором. Фермой по выращиванию зла.

И твоя боль, Влад… Твоя свежая, горячая к ро вь, замешанная на справедливости и отчаянии — это деликатес. Ты мучаешься чувством вины. Для Стриги твой вкус будет как выдержанный коньяк. Он придет за тобой первым, чтобы выпить досуха и натянуть твою шкуру на своего генерала.

Влад посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев до сих пор заживала ссадина — след от удара кастетом

- Сколько вас сейчас здесь осталось?

— Нас? — Молли обвела рукой комнату, подразумевая весь город. — Я, библиотекарь Соломон, который сидит в башне, и боится собственной тени. Артур Павлович, который видит буквы в воздухе. Аглая - суровая такая тетка, увидишь…. Да отец Серафим, бывший сельский поп, он пытается освящать дома, но, кажется, у него крыша уже едет окончательно. Ну и пушечное мясо - вроде вас четверых. Плюс-минус пара новичков, которых приносит автобусом. Сегодня урожайный день. Четверо. Целый взвод.

Влад поднял глаза.

— И что нам нужно делать?

— Днем мы стараемся жить., — просто ответила Молли. — А дальше уже все не в нашей власти. Завтра утром нас станет меньше. Стрига устраивает испытания. Проверяет, сколько энергии можно выдоить из новоприбывших, прежде чем превратить их в шелуху. Эти кролики – Бог весть, откуда они взялись - может, это остатки прежнего мира, прежнего Морэма, но они навевают добрые сны. Хоть какая-то передышка. Морские свинки – они очень пугливые, они сразу начинают верещать, если приближается нежить…Но удержать твой разум, если Стрига решит залезть тебе в голову своей суставчатой лапой, можешь только ты сам.

Молли обошла стол и остановилась рядом с Владом. Ростом она едва доставала ему до плеча. И этот запах полыни…

— У меня есть кушетка за печкой. Узкая. Но всё лучше, чем свернуть шею, заснув в кресле. Ложись. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, пока тихо. Ботинки оставь здесь, оружие тоже давай сюда. В моем доме никто никого не ре жет. Это единственная нейтральная территория.

Она протянула руку. Влад несколько секунд смотрел на её ладонь — мозолистую, с коротко остриженными ногтями. Затем достал из внутреннего кармана куртки свой нож. Тот самый, которым он прервал одну жизнь, чтобы спасти другую. И протянул его Молли рукоятью вперед.

Молли взяла клинок без удивления. Провела большим пальцем по острому лезвию, проверяя заточку профессиональным движением и хирурга.

— Хороший инструмент, — заметила она. — Правильный баланс. Она завернула нож в тряпку и убрала на самую верхнюю полку, куда нельзя было дотянуться сидя. — Спи. Я покараулю. Когда луна поднимется выше, разбужу.

Влад пытался устроиться на кушетке. Старая пружина больно впилась в бок, тонкое одеяло почти не грело. Вместо подушки — скатанное валиком пальто. Он закрыл глаза, ожидая привычного провала в тревожную темноту.

Но вместо этого он слышал ровное дыхание Молли, скрип половиц в соседней комнате и тихий, ритмичный хруст — это Генерал Хрустик, огромный морской свин, дежуривший на подоконнике, методично перемалывал своими острыми зубами сухую морковку, охраняя сон единственного Доктора в городе Морэм

Глава 9

Тишина в доме Молли была обманчивой. Она не успокаивала, а давила на барабанные перепонки, как вода на глубине. Влад спал тяжелым, без сновидений сном человека, у которого нервная система перешла в режим аварийного отключения. Он проснулся от странного звука. Так скрипит старое дерево, когда его гнут, пытаясь сломать. Влад перекатился с кушетки за печкой на пол, потянулся за ножом, не сразу вспомнив, что отдал его Молли.

Дверь приоткрылась без стука. На пороге стояла Вера. За ее спиной маячил бледный силуэт Марка, а между ними прятался Павлик, закутанный в слишком большую для него куртку мадам Бронки.

— Не спится? — голос Влада был еще хриплым после сна.

— Там стены шепчутся, — ответила Вера вместо приветствия. Ее глаза лихорадочно блестели. — У Бронки потолок дышит. Мы пришли сюда. Здесь... надежнее. Наверное.

Логики в этом не было. Надежность в Морэме — самая дорогая валюта, и расплачиваться ею нельзя. Но спорить никто не стал. Страх оказался сильнее здравого смысла. Марк молча прошел к печи, приложил к ней руки и закрыл глаза. Павлик сначала огляделся, приучая глаза к темноте, а потом юркнул под стол, стараясь занимать как можно меньше места.

Марк устроился на полу, всё еще не в силах оторваться от теплой печки-буржуйки, и механически оттирал с пальцев засохшую синюю охру пучком сухой полыни. Вера держала на коленях Кисэру — кошка, чудом пробравшаяся за ними сквозь границу миров, теперь мелко дрожала, уткнувшись носом в воротник ее куртки.

Молли принесла старое лоскутное одеяло, и Павлик свернулся под ним, калачиком, но его дыхание было сбивчивым. Мальчик еще не скоро заснет, сейчас он просто боялся закрыть глазам.

Часов в комнате не было, и течение времени каждый ощущал по-своему.

Первым неладное почуял Генерал Хрустик. Огромный морской свин, дежуривший на подоконнике, перестал хрустеть морковью. Он замер, принюхался, пошевелил ушами, и почти сразу начал коротко тревожно пищать. Звуки эти напоминали морзянку..

— Гончие? — мгновенно проснувшись, спросил Влад.

И снова рука его метнулась туда, где прежде лежало оружие, но пальцы схватили лишь пустую тряпку.

— Тише, — Молли подняла ладонь. Она уже стояла посреди комнаты, склонив голову набок, словно прислушивалась не к звукам снаружи, а к вибрации самого пола. — Не гончие. Стрига решил начать свою игру раньше. Он пришел проверить новеньких.

Казалось, что воздух в комнате начал ощутимо сгущаться. Сперва Вера подумала, что кто-то открыл форточку. Так ощутимо потянуло запахом прелых листьев. Потом аромат листвы сменился резкой нотой жженого сахара. К этому времени керосиновая лампа давно уже была погашена, и на столе осталась единственная свеча. Ее пламя неожиданно дрогнуло, хотя сквозняка не было, вытянулось в тонкую синюю иглу и погасло. В наступившей темноте из углов пополз холод. Это был не обычный ночной холод Морэма — это был ледяной морок, от которого перехватывает дыхание.

Стены дома начали двигаться. Сначала это выглядело как оптическая иллюзия, причуда уставших глаз. Массивные бревна сруба едва заметно сузились, потолок опустился сантиметров на десять, заставив всех инстинктивно пригнуться. Затем стены начали расходиться, и старое дерево уже не скрипело, оно стонало. Пол под ногами пошел волнами. Дом Молли переставал быть убежищем; он становился частью города-ловушки, который перекраивал сам себя по воле того, кто ждал их снаружи.

— Отойдите от стен! — крикнула Молли. — Не касаться стен!

Они бросились в центр единственной комнаты. Но центра больше не существовало. Пространство исказилось: дверь чулана оказалась вдруг где-то высоко, на потолке, а печь-буржуйка медленно уползала вниз, втянулась в пол, исчезая в трещинах досок.

Снаружи раздался звук, от которого пробрало морозом даже Влада.

Низкий, гортанный гул, переходящий в инфразвук. Так дышит огромный зверь, прижавшись пастью к стеклу.

Там, снаружи, тоже складывался лабиринт. Улица перед домом стала расходиться. Каменная мостовая треснула, плиты вздыбились, образуя отвесные стены высотой в три человеческих роста. Они то сближались, то удалялись друг от друга в гипнотическом ритме. Пространство между ними то сжималось до узких щелей, то открывалось, показывая тупики, которых здесь никогда не было.

Город играл с ними. Одна из каменных стен вдруг со скоростью курьерского поезда понеслась прямо на них.

— Назад! — Владтолкнул Веру и мальчика в сторону печи, которая вновь торчала из пола под наклонным углом.

Можно было ждать, что Марк растеряется, но на этот раз он среагировал быстрее остальных. Художник всегда мыслит светом и цветом. Пока остальные слепо пятились во тьму, он выхватил из внутреннего кармана зажигалку — дешевый пластиковый «Крикет», купленный еще в прошлой жизни.

Чиркнуло колесико. Огонек вспыхнул неуверенно, оранжевым лепестком. Но этого хватило. Там, куда падал свет пламени, искаженное пространство замирало.

Тень Марка стала непропорционально огромной, она легла на надвигающуюся стену, и камень словно ударился об эту черную преграду, брызнув серой крошкой. Марк понял интуитивно: там, где факел рисует реальность, логика хаоса пасует.

— Огонь мне! —художник сделал шаг навстречу стене. — Держите линию света!

Влад сорвал с полки старую лампу, плеснул остаток керосина на кусок промасленной ветоши, намотанной на шомпол, и поджег. Комната озарилась болезненным желтым светом. Две огненные точки — зажигалка Марка и наскоро сделанный факел Влада — стали их надеждой на спасение в этом текучем кошмаре.

Но лишь на несколько мгновений. Стены вновь начали двигаться. Теперь они стремились друг к другу так быстро, что ветер между ними выл, как в аэродинамической трубе.

— Нас расплющит! — Павлик сунулся головой в куртку Веры, не в силах видеть того, что случится.

Вера тоже зажмурилась. Она знала – как писатель, что действительность покоряется воображению, но сейчас воображение отказывалось работать. Страх парализовал разум. Она видела только серый гранит, готовый превратить их в кашу.

И тогда подала голос Молли. Она говорила медленно, очень отчетливо выговаривая каждое слово:

— Левая стена движется быстрее. За ней - выступ. Если нырнете в него — правая плита срежет вам головы. А вот за тем поворотом - тупик для монстра.

Сначала ее не поняли. Здесь ведь нет монстров, есть только камни. Но когда она произнесла слово «тупик», воздух впереди метрах в пяти действительно – будто сделался плотным. Движущаяся стена врезалась в невидимую преграду, пошла трещинами и остановилась, содрогаясь.

Морок спал с Веры. Воображение включилось - вопреки страху.

— Там ниша! — выкрикнула Вера, указывая рукой в сплошной монолит гранита. — Глубокая, кирпичная, старая кладка! Мы пройдем!

Камень застонал. Прямо в гладкой поверхности возникла темная впадина. Иллюзия или правда — разбираться было некогда.

— Бегом! — скомандовал Влад. Он шел последним, он был их арьергардом. Когда задняя стена коридора начала стремительно нагонять их, выдавливая воздух, Влад не побежал. Он развернулся. Метр девяносто мышц, отчаяния и старой армейской ярости - на пути нематериальной массы. Тень ударила его в грудь. Влад почувствовал ледяной ожог, проникающий до самых глубин. Его приподняло над полом и протащило назад на полметра. Бетонная пыль забила рот. Но он не отпустил шомпол с огнем.

— Ну! — прорычал он, чувствуя, как кости трещат от давления. — Попробуйте-ка!

Его навыки фельдшера сейчас работали на пределе. Обычный человек увидел бы стену - как единое целое. Но Влад каким-то образом различал за ней – призрака, и более того – определял структуру тени. У этой бесконечной массы были уязвимые точки - там, где город сплетал материю и морок. Влад метил ногой именно в эти темные узлы. Каждый удар берца попадал в цель, и давление на секунду ослабевало, давая возможность остальным продвинуться дальше.

— Вера, направление! — Марк удерживал в стиснутых пальцах синий огонек.

Пот градом катился по его лицу, смешиваясь с краской. Охра на его руках казалась черной в этом неверном свете.

— Прямо! Сто метров прямо, потом желтый кирпич направо! — Вера закрыла глаза, чтобы лучше видеть.

Она больше не смотрела на настоящие стены, которые плясали вокруг в убийственном танце. Она смотрела внутренним зрением, видя схему лабиринта, которую складывал для них Стрига.

— Левее, Марк! Там расщелина, мы пролезем!

Молли шла и постоянно стучала костяшками пальцев по воздуху перед собой.

— Свинки, — пояснила она на ходу, перехватив взгляд Влада. — Я ориентируюсь по свисту морских свинок. Генерал Хрустик сидит у меня в кармане, но его братья остались в городе. Свист отражается от ловушек. Где эха нет — там настоящая стена. Где эхо двоится — там проход.

Коридор закончился внезапно. Стены просто рухнули вниз, обратившись в мелкое крошево.

Люди вывалились на площадь, которой здесь не должно было быть.

Все тяжело дышали. Влад упал на колени, зажимая бок. Под пальцами ткань куртки была пропитана чем-то густым и темным — похоже, вязкой оставшейся после столкновения с тенью.

— Ты ненормальный, — бросил он Марку, кивнув на зажигалку.

— Я художник, — выдохнул тот, падая рядом. — Я раскрашиваю то, что вижу. Сейчас я видел гриль, на котором нас собирались подать.

Павлик плакал беззвучно, вцепившись в штанину Веры. Вера посмотрела на свои руки. На ладонях проступили глубокие красные следы — отпечатки камней, которых физически не существовало. Она перевела взгляд на дом Молли. Тот стоял неподвижный, совершенно целый, из окна лился теплый гостеприимный свет. Ловушки исчезли.

— Это была разминка, — тихо сказала Молли, опускаясь на землю.

Достала Генерала Хрустика из-за пазухи и сунула ему подсохшую корку хлеба. Свин захрустел, утверждая победу жизни над пустотой.

— Стрига прощупывал вас. Вы горите слишком ярко. Особенно ты, писатель, — она посмотрела на Веру. — И ты, доктор. Ваша боль для него — как прожектор.

Где-то вдалеке, за переплетением вновь сомкнувшихся улиц, послышался знакомый низкий гул. Охота продолжалась. До рассвета оставалось еще несколько часов, и каждый понимал: следующий лабиринт будет настоящим.

Глава 10

Причесываясь перед маленьким зеркалом, перехватывая рукой длинные рыжие волосы, Молли думала о том, что даже в таком призрачном, безумном месте как Морэм, утро может подарить ощущение реальности.

Почему бы не представить, например, что все они отправились в какой-то дурацкий поход, набрели на заброшенную деревню, и решили переночевать в одном из домов? Молли чуть обернулась и глянула на товарищей, которые еще спали.

Она не знала, что принесет им нынешний день, но тихо гордилась тем, что дала приют новеньким, что все они дожили до утра. К тому же, эти новоселы были особенными, она это чувствовала.

Ей приходилось встречать разных людей в Морэме. Но, как правило, в первые дни было тяжело всем. Одни думали, что сходят с ума, другие впадали в отчаяние, убедившись, что выхода отсюда нет. И старожилы, как могли, старались их успокоить, вернуть пусть к безумной, но реальности, научить правилам выживания. Конечно, самое большое, что могли эти правила – продлить жизнь, рано или поздно почти все теряли память, превращались в тени самих себя и покидали город. Но жители Морэма не привыкли заглядывать далеко. Каждый прожитый день тут считали победой.

А с этими новенькими – черт возьми – сама Молли начала чувствовать себя увереннее, чем прежде. Возможно, четверке удастся продержаться дольше, чем остальным. Может даже, они станут постоянными жителями города, такими, как она сама и мадам Бронка.

Солнечный луч начал свое путешествие по комнате, пробравшись сначала в правый ее угол. В ясные дни по движению этого луча Молли без проблем определяла время, ей и на часы не нужно было смотреть.

Молли хотела, чтобы новые друзья поспали подольше – мало ли какие испытания уготовлены им нынче. И она начала хозяйничать, двигаясь тихо, как дух. Даже яйца на сковороду ухитрилась разбить почти неслышно. Но вот запах кофе начал будить ее новых приятелей.

Первым проснулся Марк. В его привычках было смешивать день с ночью. Работая над картиной, он нередко забывал о времени. Мог лечь на рассвете, и во сне же ему приходила в голову новая идея, он резко пробуждался и хватался за кисть. Вот и теперь, он уже сидел и ерошил темную кудрявую шевелюру, пытаясь вернуться в действительность, и понять – где он, и кто рядом с ним.

Молли приложила палец к губам, призывая дать другим еще немного отдохнуть, и поманила Марка к столу, так что порцию яичницы и кружку дымящегося кофе он получил первым.

Марку хотелось спросить о многом, а Молли желала не нарушить тишину, но всё это было напрасно, потому что в дверь постучали –бесцеремонно, быстрым кулаком.

Тут уж и все остальные подняли головы.

Молли пошла открывать без колебаний. Она знала, что зло не предупреждает о своем появлении, к тому же такой стук был ей хорошо знаком.

И она не ошиблась. На пороге стояла мадам Бронка. Молли хватило одного взгляда, чтобы многое понять. Обычно гадалка предпочитала носить длинные юбки, шали с кистями и множество украшений. Но сейчас она была одета будто на субботник. И слова ее это подтвердили.

- Поднимай свой отряд, нынче мы строим стену…

- Какую?

Губы Бронки дрогнули в иронической усмешке:

- Ну, нас же надо чем- то занять? Очередной Сизифов труд….

- Сам там?

- А мы когда-нибудь работали так, чтобы он этим не наслаждался? Для него это – десерт. То выматывать нервы, то забирать время, то пить жизненные силы…

Мадам Бронка только рукой махнула, и пошла по направлению к площади. У себя дома, где любую вещь она могла найти с закрытыми глазами, она двигалась даже грациозно. Но сейчас, при свете дня, ее тяжелая походка выдавала и возраст, и накопившуюся усталость.

Когда Молли вернулась в комнату, Марк вопросительно посмотрел на нее, она же больше не обращала на него внимания, а хлопнула в ладоши.

- Быстро встаем, завтракаем, собираемся… Нас ждут! Если нас минут через десять не будет на месте… короче, я не советую проверять, что тогда будет.

… «Каменоломня для проклятых», - подумала Вера, когда они пришли на городскую площадь.

В самом центре площади росла стена. Она была чудовищно нелепой: высотой в два человеческих роста, сложенная из битого кирпича, невесть как ту оказавшихся кусков мрамора, обломков мебели, ржавых велосипедных рам и стопок никому не нужных книг. Памятник отсутствию смысла. Горожане таскали камни молча, под надзором «бывших», которые стояли вдоль периметра с пустыми глазами.

Вера не сразу заставила себя взглянуть на того, кто затеял все это.

Стрига пристроился на недостроенной вершине, словно горгулья. Человек с виду, он был противоестественно худ, и, кажется, очень высок. Острый подбородок и глаза, где – вроде бы - не было белков, только черная радужка. Он указывал длинной рукой:

- Сюда. Этот камень положен криво. Передвинуть.

Чтобы правильно устроить один-единственный кирпич, приходилось разбирать только что уложенный ряд и класть его заново, Работа ради работы.

Владу казалось, что после минувшей ночи он заледенел изнутри. И растопить этот холод не могли – ни кофе Молли, ни жар печи. Может быть, товарищей удивило то, что он молча взялся за стройку. Но ему просто нужно было двигаться, чтобы не чувствовать, как лед ползет к сердцу. Он поднимал тяжелые блоки так же легко, как другие берут поленья, но каждый подъем отдавался болью в позвоночнике.

— Бессмыслица, — Марк бросил свою ношу. Художник выглядел паршиво: синяя охра въелась ему под ногти, и руки теперь были – как у утопленника. — Мы строим тюрьму сами для себя. Завтра этот придурок велит снести всё и копать ров.

— Заткнись, — Влад перехватил блок поудобнее, вот уж на что у него нынче не было сил, так это на бесплодный треп, —Думай о том, куда ставишь ногу, иначе подвернешь лодыжку.

Марк фыркнул, но промолчал. В отличие от Влада, чья ярость накануне обжигала, гнев Марка был едким, как кислота. Когда они закончили кладку очередного угла, Марк достал из кармана кусок угля, подобранного Бог весть где.

— Прикрой, доктор, — бросил он Владу.

Пока Влад загораживал его спиной от взглядов «бывших», Марк быстро, точно он был прирожденным карикатуристом, начал рисовать на свежем сером растворе. Огромная фигура Стриги, восседающего на горе черепов, но вместо короны у него была урна. Марк подписал: «Король Свалки».

Когда мимо проходил очередной житель Морэм, он увидел изображение. Сначала его лицо дрогнуло (за рисунки наказывали), но потом уголок рта пополз вверх. Через минуту двое мужчин, делающих вид, что замешивают раствор, уже давились беззвучным смехом, глядя на художества Марка.

— Тебя убьют, — тихо сказала Вера, подходя сзади. Кошка Кисэра сидела у нее на плече, обвив шею хвостом, и смотрела на рисунок с явным кошачьим неодобрением.

—Посмотрим, — Марк дорисовывал Стриге тонкие паучьи ножки в дырявых носках.

Но смеха вокруг становилось больше. Люди сбивались в группки у стены. Кто-то добавлял детали углем: рога, ослиные уши..

— Хватит рисовать картинки, — вдруг сказала Вера. — Вы думаете, мы строим темницу? Ошибаетесь! Мы строим сцену!

Она театрально раскинула руки. Если тебя считают сумасшедшей — играй королеву.

— Граждане Морэма! Наследники великой скуки! Что есть наша жизнь здесь, как не затянувшийся антракт? Стрига хочет видеть наши согнутые спины. Так покажем ему спину примадонны! Слева — кулисы Парижа! Справа — врата Ада! Играем комедию дель арте!

Она схватила лопату, как дирижерскую палочку. — Итак! Великое переселение народов! Левой, правой! Раз-два!

Люди замерли. Идея была настолько абсурдной, что мозг отказывался воспринимать ее. Высокий мужчина, учитель математики из прошлой жизни, тяжело вздохнул, поправил очки на резинке и крикнул басом:

— Эй, галерка! Тише там со своими сухариками!

Площадь взорвалась хохотом.

Стрига наверху дернулся, его голова повернулась синхронно. Он не понимал происходящего. Бессмысленная тяжелая работа должна вызывать стоны, а не веселье. Что делают эти люди? Женщины подбирали кирпичные осколки, изображая кастаньеты. Мужчины маршировали гусиным шагом, передавая друг другу носилки с песком. Павлик, забывший про свой страх, бегал между ними, крича:

- Антракт! Просьба выключить мобильные телефоны!.

Влад смотрел на этот сюрреалистический цирк минут пять. А потом точно проснулся.

— Прекратить клоунаду, — крикнул он

Смех оборвался. Все теперь смотрели на Доктора. Влад обвел их тяжелым взглядом

— Вы идиоты, — сказал он без злобы, констатируя факт. — Вы решили поиграть в театр на стройплощадке. Знаете, что будет, когда эта махина рухнет? Вас похоронит под собственным остроумием. Но раз уж мы тут тратим силы...

Он подошел к основанию стены, туда, где лежали самые крупные валуны фундамента. Наклонился и поднял что-то, выудив вещицу из строительного мусора. Это была старая детская туфелька — крошечная, розовая, с пластиковой бабочкой. Такие оставляют новоприбывшие вместе со своим прошлым.

— Гончие, — Влад подбросил туфельку на ладони. Голос его стал жестким. — Вы слышали вой ночью? Они боятся не огня. Огонь пугает зверя. А призрак боится памяти. Материальности. Следа. Пока мы носим сюда речной песок и битый мрамор, мы строим декорацию. Давайте построим крепость.

Он опустился на одно колено прямо в пыль. Жесткий, собранный, лишенный всякого артистизма.

— У кого ключи от старой квартиры? Несите связки. У кого остались фотографии? Не жалейте бумаги, клейте в щели между камнями лицевой стороной наружу. Пусть подавятся нашими воспоминаниями.

Наступила тишина. Даже Марк перестал улыбаться. Люди смотрели на свои руки, на вещи, которые они считали мусором.

Старуха Аглая Тихоновна медленно сняла с шеи алюминиевый крестик на шнурке и протянула Владу.

— Держи, Доктор. Плавится плохо, но держится крепко.

Библиотекарь Соломон принес целую коробку латунных ручек от печатных машинок.

Две юные девушки, почти девочки притащили старые коньки. Началась настоящая работа. Никто больше не носил песок. Люди рылись в кучах барахла — вещах тех, кто ушел в лес и не вернулся, или тех, кто прибыл утром. Строительство превратилось в археологию горя. Каждый кирпич клался на слой чужой жизни.

Павлик нашел старый будильник. Он положил его в центр кладки и прижал тяжелым камнем, заведя пружину до упора. Теперь из-под гранита раздавалось громкое «Тик-так», отсчитывающее чужое время. Молли стояла рядом с Владом, наблюдая.

Генерал Хрустик возбужденно попискивал у нее в кармане.

— Ты даешь, Влад, — сказала она тихо. — Ты единственный, кто смог превратить приказ мертвеца в акт некромантии наоборот.

— Я просто заделываю щели, — буркнул он, принимая у Марка тяжелый серебряный портсигар. — Чтобы снизу не дуло смертью.

К закату стена изменилась. Она больше не была серой и унылой грудой камня. Она стала блестящей. Солнечный свет, пробиваясь сквозь облака, отражался от тысяч металлических предметов. Казалось, город построил себе броню из собственных жизней.

Стрига спустился со своего насеста бесшумно. Он прошел вдоль стены, его длинные пальцы-сенсоры скользили по поверхности. Он остановился возле места, где Марк нарисовал карикатуру. Углем поверх рисунка кто-то успел вывести жирную надпись: «СМЕХ — ЭТО ТОЖЕ ОГОНЬ».

Богомол долго смотрел на буквы. Затем его голова дернулась. План трещал по швам. Люди адаптировались, переваривая ужас и выплевывая его обратно в виде фарса и арматуры.

— Это ничего не меняет, — Стрига обращался скорее к самому городу, чем к людям. — Вы все равно станете пылью. Город заберет свое.

— Забирай, — спокойно ответил Влад, проходя мимо него с носилками, полными старых вилок. — Только зубы не сломай. Металл нынче крепкий пошел.

Вечером, когда фиолетовые тени стали длиннее стен, горожане сидели у подножия своей новой крепости. От стены исходило едва заметное тепло — тысячи брошенных внутрь монет, замков и пряжек накопили дневной жар.

Это была победа. Маленькая, хрупкая, отдающая безумием. Но когда ночью примчатся гончих - их встретит звон ключей, тиканье часов и эхо детского смеха, запечатанное в фундаменте. А значит, завтра можно будет проснуться снова

Глава 11

Пожар в Морэме пахнет не деревом и даже не горелой плотью. Он пахнет жженым сахаром — тем самым приторным, химическим запахом, который в прошлый раз предшествовал появлению Стриги.

Огонь вспыхнул на рассвете, когда сизый туман только начал редеть над черепичными крышами. Занялась старая красильня на углу Кривого переулка. Но это был не обычный огонь. Дерево там не просто горело — оно плавилось, стекая по стенам густыми черными каплями дегтя. И вместо того чтобы подниматься к небу, дым оседал вниз тяжелым, жирным покрывалом.

Начался угольный дождь. Черная сажа падала хлопьями размером с ладонь, мгновенно покрывая город слоем холодной, липкой грязи. Любая искра, попавшая на эту сажу, заставляла ее тлеть, выделяя удушливый газ, от которого кружилась голова и отказывали ноги.

Именно в этот момент Архитектор решил показать свое истинное лицо. Стрига стоял на балконе ратуши. Его суставчатые конечности больше не казались нелепыми — сейчас они напоминали клешни огромного богомола-падальщика.

Внизу, на площади, метались жители. Кто-то пытался залить пламя, таская воду ведрами, но вода лишь шипела, превращаясь в пар, а дерево продолжало сочиться черной смолой.

— Хватит! — голос Стриги ударил по барабанным перепонкам, перекрывая треск пламени. — Вы бездарно расходуете ресурс!

Он щелкнул пальцами-сенсорами. Из боковых улиц вышли «бывшие». Их пустые глаза смотрели сквозь толпу. Они несли деревянные ложки. Огромные, грубо выструганные лопаты для помешивания варева.

— Город жаждет, — провозгласил Стрига. — Пожар высасывает влагу из его вен. Вы будете носить воду. Отсюда — до ратуши. Ложками. Пока я не скажу «стоп».

Это была пытка Тантала, возведенная в абсолют. Люди зачерпывали грязную воду из фонтана на площади — ту самую, что едва могла утолить жажду — и спешили перебежать через площадь под черным дождем. Вода оставляла черные дорожки на брусчатке. Сажа оседала на мокрых спинах. Было физически больно: смотреть, как жизнь уходит сквозь пальцы.

В доме мадам Бронки в тот день никто не спал. Сама хозяйка стояла посреди комнаты, освещенной дрожащим светом керосинки. Она снова не стала надевать цветастое платье цыганки. Выбрала старую кожанку и тяжелые ботинки. Волосы были туго стянуты в пучок на затылке.

— Театр закончился, — сказала она тихо, но так, что Вера вздрогнула. — Клоун устал. Теперь начинается кабак девяносто третьего года.

Бронка подошла к стене, где висели связки трав, сорвала пучок сухой полыни и бросила его в печь. Запах стал резким, горьким.

— У нас есть два пути, — продолжала она, глядя на Молли, Веру и съежившегося Павлика. — Мы можем выйти туда с ложками и стать удобрением для этого города. Или мы можем напомнить ублюдку, почему в мое время ларечники платили дань вовремя.

Она открыла старый сундук. Внутри хранились не амулеты. Там лежали предметы эпохи «накопления капитала»: бейсбольные биты, кусок арматуры, завернутый в газету, и обрез охотничьего ружья

— Кисэра! — резко позвала Бронка.

Кошка, дремавшая на печи, подняла голову. Ее серебристая шерсть стояла дыбом, реагируя на изменение электромагнитного поля дома. Кошки всегда чувствуют такие вещи.

— Сюда, быстро, - Вера протянула к ней руку.

Но Кисэра не прыгнула к хозяйке. Она прижалась к краю печи, выгнув спину дугой. Шерсть на загривке стала похожа на серебряный ершик для бутылок. Зеленые глаза полыхнули диким огнем. Издав звук, похожий на скрежет ножа по стеклу, кошка сиганула прямо в открытый зев подпола, куда Бронка недавно опускала картошку.

— Куда?! — вскрикнула Вера, бросаясь за ней.

Но крышка захлопнулась сама собой, словно сквозняк, хотя в комнате был вакуум тишины.

— Пусть идет, — жестко оборвала Бронка, передергивая затвор обреза. Серебряная вспышка металла отразилась в глазах ведьмы. — Может эта шкура найдет выход быстрее нас. А если нет... Значит, кошачьи боги сегодня отвернулись.

На самом деле Кисэра знала, куда бежит. Еще в те дни, когда она была домашней принцессой в подвале у Веры, она чуяла эти потоки. Под зданием ратуши, глубоко под фундаментом, проходила старая дренажная штольня. Там, где камень встречался с грунтовыми водами, жили лунные кролики. Не те карлики, которых берегли в городе. Тени подземелий, чьи глаза отражали любой свет, как зеркала. Кисэра шла просить совета у тех, кто жил здесь испокон веков.

…Влад понял всё, как только увидел ложку в руках соседа. Лицо Доктора стало белым.

— Всем стоять, — так он орал на пьяных бугаев в приемном покое в ночь пятницы. — Отставить самодеятельность.

Люди обернулись. Влад вышел из арки, заслоняя собой Марка и маленького Павлика. В руке у него была не ложка, а нож,который Молли вернула ему утром, и моток бельевой веревки.

— Вы видели состав этой воды? — Влад ткнул ножом в сторону черного дыма. — Это не пожар. Это пиролиз. Древесина разлагается. Если вы будете дышать этим стоя на месте, ваши легкие склеятся за десять минут.

Он говорил рублеными фразами, вбивая их в сознание толпы, как гвозди.

— Стрига хочет нашей смерти от истощения. Ему нужна паника и бессмысленный труд. Поэтому слушай мою команду. Первое: никаких ложек. Второе: никакой воды на очаг. Смола гидрофобна, вода будет скатываться.

Он схватил за рукав библиотекаря Соломона — старик сжимал в руках какой-то древний фолиант, пытаясь спасти его черного дождя.

— Соломон… библиотека. Где архив?

— Нижний ярус... каменное хранилище... — старик заходился кашлем.

— Вот твоя цель. Не крыша. Крыша пусть сгорит. Спасайте то, что внизу. Бумага боится температуры, но любит сырость.

Влад преобразился. Исчез сломленный человек, спорящий со стеной. Вернулся старший фельдшер смены, принимающий три ДТП одновременно.

— Организуем челнок! — командовал он. — Нужны одеяла. Мокрые шерстяные одеяла. Десять штук. Несите сюда!

Кто-то побежал в дома. Влад методично вязал узлы.

— Марк, ты художник? Краска горит?

— Масло — да, акварель — нет...

— Берешь всех детей. Всех женщин, которые боятся вида крови. Ведешь их в дом Бронки. Забиваете щели тряпками, пропитанными соленой водой. Соленая вода не дает испаряться кислороду. Вы — герметичный отсек. Ждете моей команды.

Павлик дергал Влада за штанину. Глаза мальчика были огромными.

— Доктор... папа учил... цепочка...

Влад замер. Посмотрел сверху вниз. Усталая улыбка тронула его губы, впервые за много дней.

— Умница. Самая длинная вещь в этом городе — очередь дураков с ложками. Сделаем из нее конвейер.

Он выпрямился во весь рост, поднялся над суетящейся толпой, и набрал полную грудь воздуха, пропитанного гарью.

— Слушать всем! Строимся в линию! От колодца на окраине до библиотеки! Расстояние вытянутой руки! Передаем! Только! Ведра! Бегущий получает по зубам и выбывает! Нам нужен ритм, а не подвиг! Ритм сердца! Раз-два, взяли!

И случилось чудо. Люди услышали знакомый язык. Язык сортировки пострадавших. Язык белых простыней и жгутов. Страх отступил перед рутиной спасения.

Первая цепь выстроилась - коряво, но выстроилась. Старуха Аглая передавала ведро учителю математики, тот — Вере, Вера — Марку. Огонь ревел, пожирая красильню, но люди стояли плечом к плечу.

— Смену каждые пять минут! — кричал Влад. — Вторая шеренга, вперед! Первая — отдых в подъезде!

Когда рухнула крыша красильни, осыпав площадь градом горящих головешек, никто не побежал. Щит из одеял, созданный группой Марка, принял удар. Одеяла задымились, но выдержали. Библиотека Соломона — старинное здание из песчаника — начала нагреваться. Камень потрескивал.

— Третий рубеж! — Влад уже охрип. — Поливаем стены снаружи! Не льем в окна! Создаем водяную завесу! Пар заберет тепло!

Он сам встал в начало цепи, принимая бадьи от единственного работающего насоса. Влад чувствовал себя проводником тока огромной мощности. Энергия страха горожан текла через него и превращалась в работу.

Они успели. Когда последние книги — сырые, покрытые копотью, но живые — перетащили в крипту собора, огонь выдохся. Химическая реакция исчерпала себя. Угольный дождь постепенно сменился обычным серым пеплом.

Стрига наблюдал с балкона. План провалился. Мало того, что здание не превратилось в пепел полностью (архив цел), так еще эти муравьи посмели построить систему. Они украли у него главное топливо — отчаяние беспомощности. Вместо криков ужаса он слышал ритмичный плеск воды и хриплые команды Доктора.

Архитектор развернулся. Его суставы издали тихий хруст. Он прошел в свои внутренние покои ратуши, спустился по винтовой лестнице, скрытой за портьерой. Здесь пахло формалином, озоном и старым линолеумом. Комната выглядела как кабинет частной клиники в аду. Кожаные кресла, тусклый торшер и огромный аквариум во всю стену. Но внутри плавали не рыбки. Там, в синеватой жидкости, пульсировали полупрозрачные сгустки света, похожие на медуз - человеческие души. Каждая такая сфера была окутана тонкой золотой нитью — остатком таланта. Золотая нить поэта истончалась чуть быстрее. Нить художника мерцала яркими вспышками цвета. Стрига подошел к панели управления. Нажатие кнопки — и одна из сфер отделилась от общей массы, поплыв по трубке вглубь здания, туда, где билось механическое сердце Морэма.

Стрига прошипел в пустоту, поглаживая стекло аквариума длинными пальцами:

— Вы называли меня спасителем заблудших душ. Творцы страдали в Большом мире? Я давал им покой. Идеальный сад. Шамбалу.

Он усмехнулся, и его лицо на мгновение потеряло насекомоподобные черты, став лицом уставшего мужчины в несвежем халате.

— Просто дозировка покоя оказалась гибельной. Вы засыпали навсегда, а я всего лишь аккуратно собирал урожай. Ваша вина, ваша боль, ваше творчество — это идеальный концентрат. Удобрение для моего вечного сада.

Где-то глубоко под землей, в дренажной штольне, лунный кролик протянул серебристую морковь кошке с зелеными глазами. Кисэра понюхала дар, фыркнула, но есть не стала. Она смотрела вверх, на фундамент ратуши. Сквозь толщу камня она видела сияние этих стеклянных душ и понимала правду: настоящий ад — это не котлы с серой. Настоящий ад — это санаторий, из которого нельзя выписаться.

Глава 12

Тишина, наступившая после пожара, была тяжелой и обманчивой. Она не приносила облегчения. Город Морэм пах мокрым пеплом, остывающим камнем и дешевым хозяйственным мылом, которым мадам Бронка заставила всех вымыться с ног до головы, прежде чем впустить в дома.

— Сажа — это память огня, — бормотала пожилая женщина, поливая каменный пол кипятком. — Если ее оставить, она проест вам легкие быстрее, чем Стрига выпьет душу. Мойтесь. Вытирайтесь насухо. И спать.

Но сна не было. После адреналинового шторма нервная система дала сбой. Марк сидел на полу, прислонившись спиной к печи, и механически теребил край своего свитера, измазанного краской. Вера пыталась успокоить Кисэру, но кошка шипела на каждую тень, раздувая ноздри. Павлик спал тяжелым сном ребенка-лунатика, вздрагивая всем телом. Молли стояла у окна, вслушиваясь в темноту переулков. А Влад... Влад чистил нож. Тот самый тяжелый тесак, который он отдал Молли перед Испытанием Лабиринта. Он протирал лезвие ветошью медленными движениями. Это был единственный человек в комнате, чей пульс оставался ровным.

Первым звук уловил Соломон. Библиотекарь, сидевший в углу со своими спасенными фолиантами, вдруг поднял палец.

— Ш-ш-ш...

Это не был ветер. Ветер в Морэме дует беззвучно. Это был шелест песка по стеклу. Скользящий, всасывающий звук, от которого волосы на затылке вставали дыбом, а во рту появлялся привкус старой меди и дешевых духов.

Молли обернулась от окна слишком поздно. Они просочились сквозь щели под дверью. Не как туман — туман просто лежит. Эти были туманом. Серые, рваные полотнища мрака, уплотняющиеся только для того, чтобы сформировать суставчатую лапу или вытянутую морду без глаз. Туманные Гончие. Эскадроны смерти Архитектора. Их нельзя было ударить ножом. Нож проходил сквозь них, встречая лишь пустоту и ледяной холод вакуума.

Первой среагировала Вера. Инстинкт распознал угрозу раньше страха.

— К огню! — закричала она. — Все к печке!

Она толкнула Марка, который замер соляным столбом, глядя на серую массу, ползущую по половицам.

— Марк, двигайся! Они боятся тепла!

Художник дернулся, словно его ударили током. Он сделал шаг к печи, выставив вперед руки, словно защищаясь. Одна из гончих метнулась молнией. Серая дымчатая масса обволокла его предплечье. Марк вскрикнул. Но это был не крик боли. Художник схватился свободной рукой за голову, упал на колени, и банка с синей охрой, которую он держал в другой руке, покатилась по полу, заливая ковер яркой лужей.

— Лицо... — Марк, раскачивался. — Мама... я не помню лицо мамы. Оно... оно стирается ластиком. Белое пятно.

Влад действовал мгновенно. Фельдшер внутри него отключил эмоции. Он видел не мистического монстра, он видел клиническую смерть участка коры головного мозга.

Влад схватил Марка за плечо:

— Физическая боль перекроет нейронный захват! Бей себя по плечу! Больно!

Но Марк уже оседал. Его глаза закатывались. Гончая пила не кровь — она высасывала душу. Самые яркие вспышки: вкус материнского молока, первое слово, первый поцелуй. Для художника самой яркой вспышкой была женщина, подарившая ему жизнь.

Влад понял механику - ему понадобилось три секунды наблюдения. Твари питаются не страхом напрямую. Страх выделяет адреналин. Адреналин делает нейронные связи «вкусными», яркими, легкоусвояемыми. Гончие — это биологические фильтры, очищающие город от эмоционального мусора путем пожирания самого ценного. Если забрать еду — зверь уйдет.

— Всем заткнуться! — голос Влада прорезал панику, как скальпель. — Дышать носом! Медленно! Раз-два-три вдох, раз-два-три выдох! Никто не кричит! Даже если вас начнут жрать заживо — мычите, но тихо!

Он навис над Марком, закрывая его своим телом от второй гончей. Влад ударил Марка ребром ладони по сонной артерии. Не сильно, ровно настолько, чтобы вызвать кратковременную потерю сознания от нехватки кислорода. Художник обмяк, рухнув Владу на руки.

Вторая гончая метнулась к упавшему, но наткнулась на ногу Доктора. Влад опустился на одно колено, прижимая бесчувственного Марка к себе.

. Гончие зависли в воздухе. Их туманные тела задрожали. Им нечего было ловить. Воздух комнаты стал пресным. Ни капли кортизола. Ни искры ужаса. Только мерное сопение спящего мальчика, тихий треск дров и... плач. Плакала Вера. Тихо, почти неслышно, уткнувшись лицом в шерсть Кисэры. Но это были слезы горя, а не паники. Горе имеет другую химическую формулу — оно горькое, вязкое, оно не горит ярко, как страх. Гончим оно казалось невкусным. Одна из тварей скользнула мимо лица Влада. Он почувствовал, как из легких уходит тепло, а в груди образуется сосущая пустота. Тварь пробовала его на зуб, ища хоть каплю сахара-адреналина. Влад даже не моргнул. Он продолжал считать: четыре... семь...

Гончая потеряла интерес. Лишившись источника питания, дымчатые хищники начали истончаться, втягиваясь обратно в щели между половицами, исчезая в вентиляции. Прошло минут пять, показавшихся вечностью, прежде чем последний серый лоскут растворился в тени.

Влад позволил себе пошевелиться. Спина взвыла— старая травма напомнила о себе спазмом. Он осторожно похлопал Марка по щекам.

— Эй, импрессионист. Просыпайся. Мы еще не все продали.

Марк открыл глаза. Зрачки были разного размера. Он посмотрел на Влада. Потом на свои руки. Затем перевел взгляд на Молли.

— Кто ты? — спросил художник хрипло. — Ты... ты командовала нами?

— Я удерживала периметр, — сухо ответила Молли, доставая трубку и начиная набивать ее табаком дрожащими пальцами. Ритуал курильщика успокаивал ее лучше любых слов.

— А где мама? — внезапно спросил Марк, и в его глазах снова плеснулся чистый ужас. — Почему здесь нет мамы? Она должна была прийти...

Память превратилась в швейцарский сыр.

И тут вступила Вера. Она отпустила кошку и подошла к художнику. Опустилась на корточки рядом с ним, прямо на грязный пол. Ее волосы в свете печи казались золотыми.

- Тише, — прошептала она. — Ее здесь нет, потому что сцена переносится. Слушай меня.

Она взяла его ледяные, дрожащие кисти рук в свои. У нее всегда были горячие ладони — свойство дурного кровообращения, которое сейчас оказалось даром небес.

— Представь, — продолжила она, глядя ему прямо в расширенные зрачки.

Голос ее изменился, став глубоким, бархатным голосом рассказчицы.

— Представь чердак старого дома. Там пахнет сухой пылью и антоновскими яблоками. На сундуке лежит клетчатый плед. Именно там твоя мать спрятала ключ от секретера. Она знала, что ты полезешь туда за вареньем...

Вера врала. Она никогда не видела его матери. Она придумывала на ходу:

— ...Ключ холодный, да? Железный, витой. Ты берешь его, спускаешься вниз. Лестница скрипит на второй ступеньке, помнишь этот скрип? Ты идешь на кухню. Мать стоит у стола. Она месит тесто. Мука у нее на кончике носа. Она смеется...

Марк перестал трястись. Его пальцы судорожно сжали ладони Веры. Он впитывал ее слова. Он смотрел не на нее — он смотрел сквозь нее, предстваляя описанный ею чердак.

— Она целует тебя в макушку, — закончила Вера тише. — И говорит: «Осторожнее с лестницей, горе мое». Запах теста. Тепло ее рук. Видишь?

Слеза скатилась по щеке Марка. Настоящая, человеческая слеза. Он кивнул, не отрывая взгляда от невидимой кухни.

— Вижу, — прошептал он. — Спасибо.

Вера ощутила, как нагреваются его руки. Марк чувствовал запах ее волос — порох, яблоки и типографская краска.

— Ты ненормальная, — сказал он вдруг, слабо улыбнувшись уголком рта. — Придумывать такие детали... когда вокруг демоны.

— Я писатель, — ответила она, наконец, отстраняя руки, хотя ей хотелось держать их вечно, пока его пульс не станет нормальным. — Придумывать миры — моя работа. Этот, кажется, получился уютным.

Влад наблюдал за этой сценой, стоя в тени. Впервые за долгое время бывший бандит, чьи руки по локоть в чужой крови (как он сам считал), почувствовал себя лишним. Он увидел, как эти двое — сломанный творец и усталая сказочница — выстроили стену против тьмы не огнем и не сталью, а фантазией

Молли выпустила клуб дыма. Он принял форму черепа, а затем растаял.

— Поздравляю, Доктор, — сказала она, не поворачиваясь. — Твой метод тишины сработал. Но теперь у нас есть новая проблема.

— Какая? — Влад потер занывший висок.

— Теперь они знают, что мы умеем голодать, — Молли посмотрела на огонь в печи. — А значит, в следующий раз Стрига пришлет тех, кто пьет не воспоминания. Он пришлет тех, кто пьетжизни.

В углу комнаты Кисэра наконец подошла к Владу и аккуратно положила пойманную мышь рядом с ним. Жертва духу-хранителю.*

Глава 13

Морэм никогда не был тихим городом, но сегодня он затаил дыхание. Даже ветер, обычно гоняющий черную пыль по пустым улицам, стих, словно боялся спугнуть приближение чего-то большего, чем просто ночь. В воздухе висел запах озона и мокрого железа — предвестник грозы в мире, где нет туч.

Влад ненавидел тишину. За годы работы на «скорой» он привык к фоновому шуму: сиренам, радиосканерам, тяжелому дыханию больных.

Абсолютная, ватная тишина заброшенного детского сада на окраине города давила на барабанные перепонки сильнее, чем крик Стриги.

Здание выглядело так, будто его покинули в спешке лет сорок назад, хотя Влад знал, что Морэму едва исполнилось двадцать. Детские шкафчики с облупившейся голубой краской стояли ровными рядами в раздевалке. На крючках до сих пор висели маленькие курточки, ссохшиеся от времени до состояния пергамента. Это было идеальное место для ловушки, и Влад чувствовал это кожей.

— Здесь чисто, — бросила Молли, выходя из игровой комнаты.

Она двигалась как старый солдат, проверивший периметр.

— Слишком чисто, — буркнул Влад, подпирая плечом дверь медицинского кабинета.

Он осматривал коридор через щель в баррикаде, которую они возвели у главного входа. Старые шкафы, перевернутые столы, мотки колючей проволоки, найденной в подсобке.

— Нас загнали сюда. Стрига любит симметрию. Мы сидим в коробке, которая вот-вот станет гробом.

Молли подошла ближе. От нее пахло полынью, железом и дешевым табаком. Она остановилась рядом, глядя не на баррикаду, а на лицо Влада.

Под глазами бывшего фельдшера залегли глубокие тени.

— Если бы он хотел нас убить, мы бы уже были пылью, Доктор, — спокойно сказала она. — Ему нужно шоу. Имитация надежды перед финальным поглощением. Портал открывается раз в поколение. Он хочет посмотреть, сломаются ли творцы, если дать им ребенка и сказать «защити».

Упоминание о Павлике заставило плечи Влада опуститься еще ниже. Мальчик сидел в углу процедурного кабинета, который они выбрали как штаб. Он обхватил колени руками и раскачивался вперед-назад. Павлик потерял мать, попал в чужое измерение, пережил движущийся лабиринт и нападение гончих, высосавших часть его памяти. Его внутренний ресурс выгорел дотла. Оставалась только базовая прошивка выживания: страх и покорность.

— Я сделаю ему укрытие, — сказал Влад, отстраняясь от двери. — Настоящее. Не эту бутафорию у входа.

Он прошел мимо Молли, задев ее плечом.

Детская спальня встретила их запахом лаванды и забвения. Двухъярусные кровати стояли идеально заправленными. Покрывала натянуты без единой складки. Влад подошел к окну. Стекло толстое, рифленое, такое трудно разбить. Но окно выходило прямо на заросший шиповником двор — идеальная позиция для Гончих.

— Нет, — Влад покачал головой. — Спать здесь нельзя.

Он схватился за ножку тяжелой двухъярусной кровати и с огромным трудом вырвал кровать из пола вместе с креплением.

— Помогай, — бросил он Молли.

Та молча начала стаскивать к окнам матрасы со всех кроватей в комнате. Десятки матрасов, набитых кокосовым волокном и конским волосом. Тяжелые, плотные.

— Что ты задумал? — спросила Молли, когда гора постельных принадлежностей перекрыла половину окна.

— Создаю мертвую зону, — Влад приволок вторую кровать, блокируя второй оконный проем. — Свет, звук, тепло — все это демаскировка. Мы завалим окна матрасами в три слоя. Плотность материала поглотит вибрацию наших голосов. Снаружи будет казаться, что комната пуста. А если они разобьют стекло...

Он ударил кулаком по дереву рамы. Сухой треск.

— ...матрас примет кинетику первого прыжка. У нас будет две секунды форы, чтобы уйти через дверь.

Пока Влад строил крепость, превращая детскую спальню в бункер, Молли занялась химией войны. Она расстелила на полу чистую тряпицу и высыпала содержимое своих многочисленных мешочков. Для непосвященного это была куча мусора: сухие листья, корни, странные серые грибы.

Для того, кто прожил в Морэме десять лет, это была аптека богов. Она выбрала веточку белены, корень валерианы, цветы сон-травы и щепотку серебристого мха, растущего только в местах, куда падал пепел сожженных воспоминаний.

— Хочешь напоить ребенка отравой? — спросил Влад, заходя в кабинет.

Он тяжело дышал, рубашка прилипла к спине. Впервые за долгое время он сделал работу, результат которой никому не нужно было продавать.

— Это называется фитотерапия, мальчик, — Молли достала маленький медный ковшик. — Белена снимет спазм мышц, он перестанет дергаться во сне. Валериана обманет мозг. Он решит, что угрозы нет, потому что нос чует запах безопасности. Древний рефлекс.

Она залила травы водой из фляги и поставила ковшик на походную спиртовку. Жидкость окрасилась в густой фиолетовый цвет. Влад присел на корточки напротив Молли. Между ними поднимался пар, пахнущий болотом и медом.

— Ты слишком много возишься с ним, — голос Влада звучал ровно, но в нем слышалось напряжение. — Когда придут Гончие, нам придется бежать. Быстро. Ребенок….Логичнее оставить его здесь. Шанс выжить одному выше.

Молли помешивала отвар серебряной ложечкой. Серебро темнело на глазах.

— Ты ничего не понял про сегодняшнюю ночь, Док, — Молли сняла ковшик с огня. — Ночь Серебряного Всплеска — это экзамен не на скорость бега. Это экзамен на человечность. Стрига собирает армию из бывших. Оболочек. Но оболочка без нутра — плохой солдат. Ему нужны те, кто помнит вкус материнского молока, чтобы вселить туда демонов. Если мы спасем свои шкуры, бросив мальчика... мы станем идеальным материалом для его армии. Пустыми изнутри. Злыми.

Она обернулась. Взгляд молодой женщины был жестким

— Забота — это тоже оружие, Влад. И здесь оно опаснее, чем твой тесак. Страх делает нас быстрыми, но забота делает нас сильными. Хищник чувствует разницу между паникой стада и яростью матери, защищающей детеныша. Мать готова потерять себя, лишь бы дитя уцелело. Стадо просто топчет упавшего.

Она встала, взяла эмалированную кружку и налила туда остывающий отвар. Пар пах уютом — той иллюзией, которой больше не существовало в Большом мире.

— Иди к нему, — кивнула она в сторону процедурного кабинета. — Он сейчас считает удары собственного сердца. Он думает, что это конец. Посиди с ним. Не лечи. Просто будь достаточно тяжелым и теплым, чтобы он мог на тебя опереться. Говори с ним. Пусть знает, где лежит запасной ключ. Где выключается свет. Контроль над мелочами успокаивает лучше любых слов.

Влад посмотрел на кружку, потом на свое отражение в темном окне. Он увидел там не доктора и не бандита. Он увидел пустой контур.

— Я не умею утешать, — признался он. — Последний раз я держал кого-то ….пока я вводил лекарство в вену.

— Начни с физики, — усмехнулась Молли, протягивая ему кружку. — Скажи ему, что если он описается от страха, ты его прибьешь. Дети почему-то верят угрозам быстрее, чем ласкам.

Влад взял кружку. И обжег пальцы. Он вспомнил Лизу, дочь, которую отдал бабушке. Тогда он тоже думал, что работа важнее объятий. Теперь расплата пришла в виде необходимости учить чужого ребенка прятаться от демонов.

Когда Влад вошел в кабинет, Павлик сжался еще сильнее, превратившись в серый комок одежды.

— Садись, — приказал Влад, ставя кружку на ящик с инструментами.

Мальчик дрожал всем телом.

— Слушай меня внимательно, — Влад говорил тихо, без эмоций, чеканя слова. — То, что происходит снаружи — неважно. Важно то, что внутри этих стен. Правило первое: твоя жизнь - это главное . Если взрослый говорит «беги» — ты бежишь, не оглядываясь. Даже если взрослого рвут на части. Он сам выбрал этот риск. Понял?

Павлик медленно кивнул.

— Правило второе: углы — смерть. Всегда иди вдоль стен. В углах скапливается тьма, там слепая зона. Правило третье: слушай свинок. Генерал Хрустик и его братья знают дорогу домой лучше нас. Если запищал — замри. Не дыши.

Влад методично обходил комнату, показывая мальчику точки опоры. Куда можно забраться под раковину. Как заблокировать дверь процедурным столом. Он давал ребенку иллюзию контроля. Павлик смотрел на него огромными, испуганными, но внимательными глазами. Он впитывал каждое слово. Суровая дисциплина улицы была понятна его искалеченной психике гораздо лучше, чем сюсюканье.

— Выпей, — Влад поднял кружку с отваром. — Горько. Пей быстро.

Мальчик послушно выпил фиолетовую жидкость, сморщился. Вскоре его веки начали тяжелеть. Дрожь ушла.

Влад подвинул ногой стопку чистых медицинских простыней. Лег на пол, заложив руки за голову, и уставился в потолок, где плясали тени от спиртовки Молли. Он вытянул ноги, давая отдых позвоночнику. Рядом, свернувшись калачиком, крепко спал Павлик. Его дыхание стало ровным, глубоким.

Влад закрыл глаза. Он не чувствовал любви. Только вес ответственности. Холодный, тяжелый камень на груди. Но впервые за год этот вес не тянул его на дно отчаяния. Он придавал смысл каждому вдоху.

В коридоре что-то тихо царапнуло по входной баррикаде. Раз. Второй. Третий. Ночь начиналась.*

Глава 14

Утро началось с тишины. Влад стоял на коленях перед дверью процедурного кабинета. Его плечи ныли от многочасового напряжения, костяшки пальцев, которыми он подпирал дубовую панель снаружи, были стерты в кровь грубой тканью рукава. За дверью спал Павлик. Влад слышал его дыхание — ровное, глубокое - спасибо отвару Молли.

Секундная стрелка наручных часов Влада дернулась и замерла. Раздался сухой щелчок, похожий на ломающуюся ветку. На секунду наступила абсолютная пустота, вакуум, где даже эхо боялось существовать. Затем звук вернулся, но стал тише, глуше, словно комнату заполнили ватой.

Влад открыл глаза. Он все еще стоял на коленях у двери. Но цвет ушел. Сначала пропали оттенки. Багровая капля на пальце стала серой, как старая газета. Желтый свет керосиновой лампы превратился в мертвенно-бледный, почти ультрафиолетовый. А затем ушла глубина. Мир сузился до двух измерений. Стены детского сада стали плоскими декорациями из картона. Небо за окном — листом чертежной бумаги. Морэм перешел в режим сепии.

. — Марк? — голос Веры прозвучал глухо, будто она говорила через подушку.

Она стояла посреди коридора, прижимая к груди сумку. Ее волосы стали пепельными. Лицо выглядело восковым. Марк сидел у стены, раскачиваясь. Художник смотрел на свои руки так, словно видел их впервые.

— Я... я смешивал кобальт синий с белилами, — прошептал он. Голос потерял обертоны, стал механическим. — Чтобы написать небо над кладбищем. Теперь здесь нет неба. Только потолок.

Это повторялось каждые два часа. Ровно сто двадцать минут. Щелчок механизма реальности. Сброс.

…В первый раз они решили, что это галлюцинация от усталости. Во второй — заметались в панике, когда обнаружили, что дверь, которую баррикадировал Влад, лишилась защиты. Баррикада просто испарилась вместе с тем отрезком времени, который только что прошел.

На третий цикл они поняли правила игры. Гончие приходили на седьмой минуте после сброса. Они выплывали прямо из воздуха — те самые Туманные Гончие, сотканные из праха забытых снов. Но теперь они были сильнее. Им больше не нужно было высасывать воспоминания по капле. Город сам сбрасывал память каждые два часа, превращая людей в чистый лист. Гончим оставалось только забрать бумагу.

Влад увидел это своими глазами на пятом цикле. Он выбежал на улицу, пытаясь найти источник аномалии. Площадь перед детским садом была покрыта слоем серой пыли. Посреди площади стояла женщина в пальто — одна из «бывших», пустых оболочек. Рядом возникла тень. Не туманная — плотная, маслянистая чернота. Гончая прыгнула. Женщина не закричала. Она просто осыпалась вниз горсткой угольного песка. Никакой крови. Никаких костей. Просто расходный материал, удаленный системой.

Когда Влад вернулся в дом, тяжело дыша, Вера встретила его в холле.

— Морэм стирает нас, — сказала она.

В ее глазах плескалось отчаяние человека, чья книга сгорает страница за страницей.

— Мы ничего не делаем. Мы просто существуем. И город решает, что мы — ошибка кода.

Она поставила сумку на пол. Звук получился чуть слышным.

— Если реальность — это текстура, значит, нам нужна краска.

Вера начала выгружать содержимое сумки. Она готовилась к этой ночи интуитивно, как писатель собирает детали для сцены. Банка молотого кофе. Палочка корицы. Клочок яркой красной ткани. Баночка вишневого варенья.

— Что ты делаешь? — спросил Марк.

Он сидел на ступенях, обхватив голову руками. Его пальцы оставляли на пыльных волосах темные полосы — единственные контрастные пятна в этом выцветшем мире.

— Возвращаю вкус, — ответила Вера.

Она подошла к Марку. От нее пахло чем-то невероятно живым, пряным, домашним. Корица. Она сломала палочку пополам и вложила кусок в дрожащие пальцы художника.

— Жуй. Чувствуй. Ощущай боль, если десны заболят. Боль — это тоже цвет.

Марк непонимающе посмотрел на коричневую «деревяшку», но сунул в рот. Теплый, сладкий аромат. Глаза Марка расширились. Серость вокруг него начала отступать. Угол ступени, на которой он сидел, внезапно приобрел легкий оттенок охры там, куда упала слюна, смешанная с корицей.

— Кисэра! — вскрикнула Вера.

Все обернулись. Кошка сидела посреди комнаты. Пока люди теряли оттенки, пока кирпичная кладка стен становилась графитовой, Кисэра оставалась вызывающе цветной. Ее серебристая шерсть сияла лунным светом, изумрудные глаза горели зеленью

Кошка посмотрела на хозяйку, мяукнула и демонстративно потерлась боком о штанину Марка. Там, где прошла кошка, на сером камне пола осталась узкая, влажная полоса настоящего цвета — теплого бежевого и черного.

У Марка перехватило дыхание. Он схватил уголь, валявшийся на полу. Руки его тряслись так сильно, что линии получались рваными.

— Нет, — выдохнул он, отбрасывая уголь. — Слишком грязно. Нужно масло. Нужен пигмент.

Он бросился к своему рюкзаку, который каким-то чудом сохранился при всех сбросах петли. Вытащил тюбик льняного масла и остатки синей охры.

— Подвинься, — бросил он Владу, который снова занял позицию у двери Павлика.

Влад сдвинулся, превратившись в статую. Он понял план без слов. Если мир — это холст, то художник нужен ему больше, чем охранник. Марк выдавил краску на брусчатку крыльца. Масло блестело. Ярко-синее пятно на фоне мертвой серости выглядело как вызов. Но одного пятна мало.

Гончие шли волнами.

Вера открыла банку с корицей. Она зачерпнула горсть сухого порошка и вышла на середину улицы. Закрыв глаза, она подняла руки и дунула. Облако коричневой пыли взметнулось вверх, оседая на фасадах домов, на проводах, на плечах застывших в ужасе редких прохожих (тех немногих, кого еще не успели превратить в пыль).

Запах свежей выпечки ударил в ноздри. Здание бакалейной лавки слева от них внезапно покрылось желтоватой дымкой. Краска возвращалась туда, где оживала ассоциация.

— Кофе! — крикнула Вера. — Тащите кофе! Где сахар?

Пока Марк рисовал — отчаянно, безумно, размазывая пальцами дорогую охру по камням, создавая тропу из цвета, ведущую прочь из города, — Вера организовала кухню. Она нашла старый примус. Запахло сгоревшим газом, потом — горьким кофейным ароматом.

Вера мазнула пальцем по банке с вишневым вареньем и провела ярко-красную линию поперек серой дороги. Красный цвет жизни.

Город сопротивлялся. При каждом новом щелчке часов нарисованные следы Марка начинали блекнуть, съеживаться, стремясь слиться с пылью. Но художник упорно проходил тот же путь снова и снова, обновляя палитру. Он красил пожарные гидранты, ручки дверей, шляпки гвоздей. Он делал материю видимой.

А Влад... Влад считал минуты. Щелчок. Пауза. Вой гончих. Шестой цикл. Седьмой. Восьмой. Его мышцы превратились в камень. Каждый раз, когда время откатывалось назад, тело помнило нагрузку предыдущего раза, но мозг заставлял его вставать и идти к двери.

Павлик внутри уже не просыпался. Постоянные провалы в небытие истощили ребенка окончательно. Он лежал пластом, серый, сливающийся с простыней. Единственным ярким пятном в комнате был зеленые кошачьи глаза — Кисэра лежала у мальчика в ногах живым амулетом.

Влад уперся лбом в дверь Девятый цикл пошел. Он чувствовал, как вибрация дома меняется. Гончие были близко. Они чуяли тепло спальни. Человеческий страх сейчас казался бы им пиршеством, но Влад научился выключать эмоции. Он дышал ровно. Он был стеной.

И тут он услышал смех. Настоящий, заливистый детский смех. Влад резко обернулся. Павлик сидел на кровати. Серая пелена сошла с его лица. Мальчик смеялся, глядя на Кисэру. Кошка гоняла по полу обычную сосновую шишку. Зеленую, липкую, настоящую.

Цвет возвращался. Сначала вернулась ржавчина на петлях. Потом — синяя форма почтальона, пробегающего по улице (он успел забежать на красный след варенья).

Марк упал на колени посреди площади, полностью обессиленный. Его руки по локоть были покрыты всеми цветами. Он улыбался счастливой, идиотской улыбкой сумасшедшего.

— Я вспомнил мать, — сказал он подошедшей Вере. — У нее родинка на шее. Форма похожа на клубнику.

Вера опустилась рядом, обнимая его. Она пахла спасением: кофе, корицей и красками. Влад медленно сполз по стене на пол, наконец, позволив себе закрыть глаза.

Дверь за его спиной была цела. Время пошло вперед.

Из окна вылетел Генерал Хрустик. Огромный морской свин пробежал по синему следу краски, оставленным Марком, принюхался и радостно засвистел на всю улицу. Свист этот отдавался в стенах домов, закрепляя перерождение.

Стрига проиграл этот раунд. Он хотел заставить их смотреть, как мир исчезает. Вместо этого они заставили мир вспомнить самого себя.*

Глава 15

Площадь перед ратушей изменилась до неузнаваемости. После того как Вера, Марк и Кисэра буквально «перекрасили» Морэм, Архитектор перестал играть с химией пространства. Теперь он играл на понижение. Вместо серой пыли город покрылся бархатной чернотой — тяжелым ворсом ковра, поглощающим любой звук шагов. Здание ратуши превратилось в готический дом. Витражи были выбиты, а вместо них вставлены матовые экраны из застывшего дыма.

Стрига сидел за кафедрой, сколоченной из костей гигантского зверя. Его суставчатые пальцы барабанили по дереву. Сегодня он выглядел почти как человек, если не считать фасеточных глаз, отражающих свет сотен свечей неправильными углами. Перед ним стоял помост, заваленный товаром. Это были воспоминания. Светящиеся стеклянные сферы, внутри которых кружились золотые искры. Счастье первого шага ребенка. Тепло летнего солнца. Вкус шампанского. Стрига скупил их у тех горожан, кто сломался раньше. Он выставил их на торги.

— Лот номер триста сорок два, — голос Стриги звучал одновременно отовсюду. — Зрение художника Марка. Яркие краски навсегда. Взамен я прошу лишь малость. Тот день, когда ты понял, что твоя мать больше никогда не посмотрит на тебя живыми глазами.

Марк, стоявший рядом с Владом, пошатнулся. Художник был бледен до синевы. Его руки тряслись так, словно он пытался удержать что-то….

— Да, — прошептал он. — Я... я согласен. Отдай мне холст обратно. Я слепну здесь без цвета.

Влад сжал его плечо. Фельдшер внутри него считывал пульс: тахикардия, выброс кортизола. Марк готовился ампутировать часть своей души ради зрения.

— Стоять, — тихо сказал Влад. — Не смей открывать рот.

Но они опоздали. Мадам Бронка уже вышла вперед, расталкивая толпу «бывших» своими широкими бедрами. На голове у нее криво сидела шляпка с чучелом попугая, которое давно выцвело.

— Так-так, юноша! — закричала она голосом рыночной торговки, перекрикивая ворчание Гончих, патрулирующих периметр. — Вы посмотрите на этого красавца! Хочет продать мамочку оптом! Да где ж это видано, чтобы память о покойнице шла по цене одного хрусталика? Это антиквариат! За такое воспоминание я бы запросила минимум печень, да еще и селезенку в придачу!

Бронка всплеснула руками. Попугай на ее шляпе свалился прямо под ноги одной из гончих. Тварь зашипела, отшатнувшись от грязного птичьего чучела.

— Уважаемый Архитектор! — продолжала Бронка, наступая на Стригу. — Вы нарушаете правила торговли! Где сертификат подлинности? Кто подтвердит, что этот конкретный лучик солнца в сфере — настоящий, а не китайская подделка из синтетического счастья? Я требую экспертизы! И чашку чая, будьте добры, у меня от вашей сырости ревматизм разыгрался!

Пока Бронка несла эту околесицу, вела бессмысленный торг, перемежаемым жалобами на налоги и качество муки, четвероногие помощники начали свою работу.

Генерал Хрустик, огромный морской свин, просочился сквозь решетку подвального окна. За ним следовали лунные кролики — тени с горящими глазами. Они двигались бесшумно. Их целью были те самые мешки со «светлыми воспоминаниями», которые Стрига конфисковал у слабых духом и сложил штабелями у стены. Охраны там не было — зачем охранять то, что хозяева отдали добровольно?

Кролик схватил зубами завязку мешка. Раздался тихий треск ткани. Золотистое сияние вырвалось наружу, но не рассеялось. Кролик потащил тяжелый мешок к Марку. Животные не умели говорить, но инстинкт подсказывал им: верни хозяину его солнце.

Сфера мягко ударилась о ботинок Марка. Искры втянулись в кожу художника. Марк вздрогнул, моргнул. Его зрачки расширились. Он посмотрел на свои руки. Впервые за долгие часы они снова имели объем и цвет. Краснота костяшек, грязь под ногтями, старая охра.

— Я вижу, — выдохнул он. — Влад, я вижу твою куртку. Она серая. Но это настоящая серая шерсть.

Влад кивнул, не отводя взгляд от Стриги. Он понимал механику безумия лучше всех здесь. Стрига — бюрократ. Он мыслит категориями обмена. Ты мне — я тебе. Душа за услугу.

Очередь дошла до Веры.

— Лот пятьсот одиннадцать, — объявил Стрига. — Талант рассказчицы. Способность сплетать слова в реальность. Взамен я заберу твой самый глубокий страх. Страх остаться одной в пустой постели до конца дней. Тебе ведь нравится быть нужной, Верочка?

Вера сжала кулаки. Ее волосы казались тусклыми в этом освещении. Она посмотрела на Павлика, который прятался за ногами Молли. Мальчик дрожал.

— Прекрати, — сказала Вера. Голос ее дрогнул, но остался твердым. — Мы не продаем части себя.

— Все продают, — ухмыльнулся Стрига. — Даже Доктор.

И тут взгляды всех присутствующих обратились к Владу. Влад почувствовал, как температура в зале упала на десять градусов. Стрига смотрел прямо на него, игнорируя шумную Бронку.

— Что же прячет наш бравый фельдшер? — вслух задумался Архитектор. — Какую гниль он держит под замком? Давайте вскроем этот ларчик. Лот эксклюзивный. Твоя самая страшная ночь. Ночь, когда умерла твоя сестра Василиса. Тот момент, когда врач сказал «мы ничего не можем сделать». Я предлагаю обмен. Отдай мне эту боль. Забудь, как выглядела сестра. Забудь вину выжившего. Взамен я просто уйду. Оставлю ваш жалкий городок в покое. Навсегда.

Это была идеальная сделка. Логичная. Рациональная. Именно то, о чем Влад мечтал всю свою жизнь после той аварии. Избавиться от камня на сердце.

Влад сделал шаг вперед. Молли попыталась схватить его за рукав, но он стряхнул ее руку. Он подошел к кафедре вплотную. Ростом он был выше Стриги, и сейчас навис над ним хищной тенью.

— Хорошо, — ровным голосом сказал Влад. — Я согласен.

По залу пронесся вздох облегчения.

Марк всхлипнул. Вера закрыла лицо руками.

— Но условия меняются, — продолжил Влад. — Моя боль стоит дорого.

Он протянул руку и положил ладонь на кафедру Стриги. Суставы бывшего бандита побелели от напряжения.

— Ты хочешь забрать мое самое страшное воспоминание? Забирай. Вместе с носителем. Я отдаю тебе свою жизнь, Архитектор. Прямо сейчас. Без остатка. Вся моя ненависть, вся моя вина, все мои грехи переходят к тебе в собственность. Оформляй сделку.

Влад наклонился ниже, глядя в фасеточные глаза бога-мучителя.

— Взамен. Ты. Отпускаешь. Детей. Всех детей города. Павлик остается со мной. Когда придет время, я сам открою тебе дверь своего сознания. Но пока я дышу — дети неприкосновенны. Никаких лотерей. Никаких краж памяти. Или я ломаю себе шею прямо здесь, и ты получаешь пустышку, потому что мозг умирает быстрее, чем душа успевает вылететь. Время пошло. Три секунды.

Стрига замер. Никто никогда не предлагал ему всего себя безвозмездно в качестве уплаты долга другого человека. Это противоречило самой сути рынка душ. Жертва должна страдать и цепляться за жизнь. Этот человек сдавался добровольно, превращая жертву в бесполезный мусор для коллектора.

— Две, — считал Влад.

Гончие в зале напряглись. Их инстинкты кричали, что происходит нечто неправильное.

— Одна...

— Стой! —Бронка выскочила из толпы, держа в руках медный колокольчик. — Нарушение протокола! Согласно пункту восемь дробь четыре Кодекса Заключения Контрактов между Высшим Инферно и Физическим Лицом, самопожертвование во имя третьего лица аннулирует право прямого изъятия энергии! Если жертва добровольна и альтруистична, активируется протокол «Щит Гекаты»! Вам придется сожрать его вместе со всей базой данных Морэма, а система перегрузится! Нужна комиссия! Подписание актов в трех экземплярах! Печать канцелярии Нижних Чиновников!

Бронка тараторила, сыпля юридическими терминами, половину из которых придумывала на ходу, отчаянно жестикулируя. Она оттолкнула Влада от кафедры и начала тыкать сухим пальцем в грудь Стриге.

— Вы пытаетесь провести внебиржевую сделку в неприемлемое время суток! Я буду жаловаться вашему куратору!

Сзади раздался звон разбитого стекла. Генерал Хрустик прыгнул. Зубами он вцепился в ту самую сферу, которую Стрига только что достал из сейфа для демонстрации — чистую эссенцию радости, украденную у первой жертвы.

Свин пронзительно заверещал, бросая сияющий шар прямо в толпу. Сфера взорвалась. Золотой дождь окатил первых рядов «бывших». Те, чьи оболочки впитали каплю истинного света, вдруг содрогнулись. Серые маски сползали с их лиц. Один мужчина заплакал, вспомнив вкус яблока. Женщина прижала руки к груди, ощутив забытое биение сердца.

Началась паника. Но это была паника исцеления. Воспоминания летали по залу. Люди ловили свое утраченное золото в ладони.

Стрига взвыл.

— Соберите это! Они обокрали меня!

Влад обернулся. Он увидел Павлика. Мальчик стоял посреди зала, целый и невредимый. Рядом с ним была Кисэра. Кошка выгнула спину и зашипела на Архитектора, выпустив когти. Зеленые глаза животного горели ярче любых магических сфер.

Влад медленно выдохнул. Боль никуда не ушла. Но теперь эта боль имела смысл. Она стала ценой входного билета для остальных.

— Сделка расторгнута, — громко сказал Влад, возвращаясь к своим. — По причине банкротства покупателя.

Молли подошла к нему. Посмотрела снизу вверх.

— Ты идиот, Док. Абсолютный, клинический идиот.

— Знаю, — Влад позволил себе кривую усмешку. — Но зато какой педагогический эффект. Видишь? Они начинают вспоминать, как драться.*

Глава 16

Архитектор усвоил урок Аукциона: нельзя торговаться с теми, кто готов умереть за идею. Если дверь не открывают по-хорошему, ее выносят вместе с петлями.

Стрига выбрал время перед рассветом — час самого глубокого сна и самых темных мыслей. Он пришел не как туман и не как гончая. Он принес с собой холод абсолютного нуля, который заморозил даже дыхание в легких.

Марк сидел на полу у печи, пытаясь оттереть засохшую синюю охру с пальцев пучком полыни. Это стало его ритуалом, способом заземления.

Художник бормотал себе под нос:

— Ультрамарин... индиго... берлинская лазурь...

Внезапно он замолчал. Голова дернулась так резко, что послышался хруст шейных позвонков. Банка с охрой выпала из рук. Синяя пыль медленно поднялась в воздух, вопреки законам гравитации, собираясь в воронку над его макушкой. Глаза Марка закатились. Когда радужка снова появилась, она была не человеческой. Это был фасеточный взгляд Стриги-богомола.

— Вы сожгли мой сад, — голос, вышедший из горла художника, принадлежал сразу всем мертвецам Морэма. Скрип старых дверей и скрежет льда.

— Сад Отдохновения. Я давал вам покой. Творцам нужно место, где их никто не судит. А вы привели сюда войну. Свою боль. Свой пепел.

Молли вскинула руки, начиная читать заклинание на языке, которого нет ни в одной грамматике. Но магия слов рассыпалась. Архитектор стоял внутри круга силы города. Внутри одного из них. Заклинания защиты обернулись против хозяев.

— Марк! — крикнула Вера. Она сделала шаг вперед, но Влад преградил ей путь.

— Не подходи, — процедил Доктор. Лицо Влада было серым. — Это уже не метафора. Если эта тварь использует его нейронные связи, твой страх убьет Марка окончательно.

Но Вера оттолкнула его. Подошла к одержимому вплотную. Так близко, что могла чувствовать запах озона, исходящий от него.

— Ты лжешь, — тихо сказала она, глядя прямо в жуткие глаза. — Ты никогда не давал нам отдых. Ты даешь забвение. Мы превращались в пыль, пока ты смотрел.

Стрига внутри Марка расхохотался. Звук был похож на работу бензопилы.

— Спроси его сама, писательница. Спроси своего драгоценного творца, почему он здесь.

Тело Марка конвульсивно изогнулось. Рука метнулась к горлу Веры, но пальцы замерли в сантиметре от кожи, дрожа от внутреннего сопротивления.

— Я... я спал, — прошептал Марк своим настоящим голосом, прорывающимся сквозь треск статики чужого разума. Из уголка рта потекла струйка черной туши. — Там, на перроне. Электричка до поселка ушла. Гудок... такой громкий. Я был здесь уже. В Морэме. Я проспал момент перехода… Ночь Серебряного Всплеска. Я слишком много выпил яблочного вина. И остался между мирами. Осталась щель. И в нее-то пришел Стрига….. Из-за меня Сад выгорел. Я убийца. Я просто бездарный мазила, уснувший на посту!

Это была приманка, смазанная самой чистой, самой концентрированной виной творца. Стрига знал: художники выжигают себя изнутри куда эффективнее демонов. Влад понял, что сейчас произойдет. Марк просто сломает себе шею об пол, чтобы наказать себя.

— Держите его! — рявкнул Влад.

Он прыгнул, оседлал грудь Марка, жестко зафиксировав его плечи коленями. Его хватка фельдшера скорой помощи была беспощадной — кости трещали, но вырваться художник не мог.

— Пусти... пусти меня... я заслужил... — хрипел Марк, извиваясь как угорь.

— Никуда ты не пойдешь, идиот, — Влад заломил руку Марка за спину профессиональным приемом. — Твоя смерть ничего не исправит.

Но грубая сила не помогала. Глаза Марка начали стекленеть. Зрачки расширились на всю радужку. Мозг отключался от перегрузки чувством вины. И тогда Вера обошла Влада. Опустилась на колени. Она больше не боялась.

Она взяла лицо Марка в свои ладони. Горячие, сухие ладони. Кожа к коже.

— Посмотри на меня, — приказала она. Негромко. — Марк. Проснись. Вспомни запах.

Она наклонилась еще ближе, почти касаясь лбом его лба.

— Помнишь как мы ехали сюда? Как ты уронил свою чертову сумку под скамейку в электричке? Как мы пили кофе на станции? Как шли по лесу и забрели на кладбище? .

Марк застонал.

— Дальше, — Влад с огромным трудом удерживал рвущегося беса. Пот градом катился по лицу Доктора. — Давай, Вера. Режь его памятью.

— Корица, — выдохнула Вера. Ее глаза были в десяти сантиметрах от глаз Марка. — Запах корицы. Тот единственный раз, когда тебе хватило денег на настоящую ваниль для шарлотки мадам Бронки. Ты просыпал половину на стол. Мы слизывали ее пальцем. И кофе. Наш первый кофе здесь. Ты сказал, что он кислый, а я сказала, что это вкус свободы. Ты положил голову мне на плечо и уснул прямо за столом, пачкая мои волосы краской. Мне пришлось отмывать тебя ледяной водой. Ты шипел, как кот.

При слове «кот» Кисэра, всё это время державшаяся позади, приняла решение. Кошки чувствуют частоту безумия лучше любых приборов. Кисэра беззвучно запрыгнула на колени Владу. Прошла по его спине, балансируя хвостом, и мягко приземлилась Марку прямо на грудь. Прямо над сердцем. Художник ахнул от тяжести, но кошка не сдвинулась. Она начала мурчать. Сначала звук был низким, вибрирующим, уходящим в инфразвук. Но затем частота изменилась. Это был не просто кошачий рокот. Это была настройка. Резонанс.

Мурчание кошки ра работало как камертон, задавая ритм хаосу.

— Вера... — прошептал Марк. Чернота отступила от белков глаз. — Твои волосы пахли медом.

— Именно, — улыбнулась Вера сквозь слезы. — А теперь дыши. Выдыхай эту дрянь.

Она прижалась губами ко лбу Марка. Это не был поцелуй страсти. Это был акт присвоения.

«Ты мой. Никто не имеет права стирать тебя».

Стрига взвыл. Звук шел одновременно со всех сторон. Демон попытался выскользнуть, но мешала вибрация. Мурчание Кисэры входило в диссонанс с его призрачной сущностью. Любовь — плотная, горячая, пахнущая корицей и старой масляной краской — оказалась токсичной средой для чистого эгоизма Архитектора.

— НЕТ! ОНА ОБЫКНОВЕННАЯ! ОНА НЕ ИМЕЕТ СИЛЫ! — ревел Стрига, разрывая связки Марка.

— Имею, — ответила Вера, не отрывая губ от лба художника.

Она дунула. Легкий выдох теплого воздуха. Там, где должно быть сердце Марка, вспыхнуло золотое пламя. Стрига вылетел из тела художника,. Бесформенная тень ударилась о потолок, оставляя подпалины, и втянулась в щель под плинтусом, спасаясь бегством. Тяжесть исчезла.

Влад едва успел подставить руки, чтобы голова Марка не запрокинулась назад слишком сильно. Марк обмяк. Он лежал между ними, бледный, мокрый от пота, дышащий часто и поверхностно. Обычный человек.

Кисэра перестала мурлыкать. Она деловито лизнула лапу, посмотрела на Веру желтыми глазами, мяукнула («С вас порция сливок») и спрыгнула на пол. Вера сотрясалась в беззвучных рыданиях. Она только что вытащила человека с того света силой воображения.

Влад отпустил захват. Медленно разогнул затекшие ноги. Поднялся, пошатываясь. Посмотрел на свои руки. Они тряслись.

. — Ну вот, — сипло сказала Молли. — А говорили — магии ноль. Магия — это когда один дурак согласен держать другого дурака, пока третий лезет тому в душу грязными руками. Только это нас и спасает.*

Глава 17

Уход Стриги не был похож на взрыв. Архитектор покидал этот мир тихо. Сначала исчез запах жженого сахара и озона. Затем ушел холод — тот самый, вымораживающий влагу из легких, от которого болели старые переломы Влада.

А потом пришел свет. Это не было ослепительное сияние ангелов. Это был золотой свет конца августа. Свет, который бывает в деревне ближе к вечеру, когда пыль в луче кажется видимой, а воздух пахнет нагретыми яблоками и сухой травой. Он залил площадь перед ратушей, проникая в каждую щель между булыжниками.

Первым звуком стал хруст. Не зловещий треск ломающихся костей города, а мягкий звук разрываемой кожуры. Каменная «оспа» на стенах домов начала лопаться. Черные струпья распада падали вниз горстями серой пыли, обнажая под собой живой, теплый песчаник.

Влад стоял посреди площади, опираясь руками о колени. Спина отказывалась держать вес тела после ночи борьбы, но физическая боль сейчас казалась благом. Он поднял голову.

Балконы зданий, которые годами украшала лишь паутина и каменные изваяния кошек, начали меняться. Из трещин в бетоне пробились зеленые побеги. Они росли неправдоподобно быстро, словно кто-то проматывал кинопленку вперед: набухали почки, разворачивались листья, и вот уже алые плетистые розы каскадом стекли через перила прямо на брусчатку.

Город дышал. Впервые за десятилетия Влад слышал дыхание камня — глубокое, ровное, успокаивающее.

Он посмотрел на свои руки. Всю свою взрослую жизнь Влад знал их как инструменты. Инструменты для инъекций, для перевязок, для удара кастетом, для того, чтобы сжимать рукоять ножа. На костяшках пальцев навсегда остались белесые шрамы. Кожа была грубой, цвета старой смолы.

Сейчас кожа стала гладкой. . Шрамы исчезли. Словно темное прошлое было просто дурным сном. Но самое главное изменение произошло внутри. Тяжесть. Та свинцовая плита, что давила на грудную клетку— её больше не было. Она испарилась вместе со страхом Павлика и яростью Марка.

Пальцы Влада дрогнули. Он медленно сжал руку в кулак и снова разжал. Плавно. Без боли в суставах.И тогда плотину прорвало. Доктор опустился на колени прямо посреди главной площади возрождающегося города. Солнечный свет коснулся его макушки. Влад спрятал лицо в ладони и зарыдал.

Он плакал по сестре, по дочери…По матери, которая так и не простила его окончательно. По каждой минуте жизни, потраченной на ожидание расплаты, которой теперь не будет. Слезы текли сквозь пальцы, капая на золотую розу, проросшую у его колена. Цветок даже не шевельнулся — он просто принял эту воду как дождь

Молли вышла из дома мадам Бронки последней. В руках она держала маленький саженец дуба — тонкий прутик с комом сырой земли, завернутым в тряпицу. Она дошла до центра площади, туда, где камни были самыми старыми. Вонзила конец палки в трещину между плитами. Палка ушла глубоко вниз, во тьму подземелий Морэма.

Марк, чья голова еще гудела от изгнания беса, но чьи глаза снова видели мир ярким, бросился помогать. Вместе с Владом, который вытер лицо грязным рукавом, всё еще всхлипывая, они раздвинули древние плиты мостовой голыми руками. Под камнем оказалась не земля. Там билось сердце города,

Молли опустила саженец в подготовленную лунку. Присыпала землей.

— Расти, — сказала она дереву. — Нам нужны желуди. И тень. И дрова на зиму, если твой новый хозяин опять решит поиграть в декаданс.

Она похлопала ствол ладонью. В то же мгновение корни прутика пришли в движение. Они поползли вниз быстрее, чем глаз мог уследить. Корни прошивали древнюю кладку, кроша гранит, ища воду. Дерево рвануло вверх. Оно не выросло мгновенно — оно просто было. Вот только что торчал прутик, а секунду спустя над площадью возвышался могучий дуб. Его крона зашумела под внезапно налетевшим теплым ветром, хотя никакого ветра минуту назад не было. Листья дуба были такого чистого зеленого цвета, какой бывает только на палитре Марка в момент вдохновения. С ветки сорвался одинокий лист и плавно опустился на голову Влада.

Доктор поднял голову. Солнце слепило глаза. Он моргнул, прогоняя остатки слез, и увидел картину целиком: Марк целует розу, пытаясь поймать языком капли росы; Вера обнимает Кисэру; Павлик бежит по площади вприпрыжку, гоняя солнечного зайчика; а посреди города стоит огромное живое дерево.

Морэм перестал быть Чистилищем. Он становился домом.

Влад поднялся на ноги. Боль в спине вернуласьНо это была хорошая боль. Боль живого человека. Он подошел к Марку.

Художник протянул ему раскрытую ладонь. На ней лежал кусочек синей охры, оставшийся с прошлой ночи. Только теперь пигмент не выглядел тусклым. Внутри кусочка мерцала настоящая, глубокая лазурь.

— Спасибо, что держал меня, Док, — сказал Марк.

Влад посмотрел на художника, затем на свои чистые руки, а потом на зеленеющий город.

— Мы все друг друга держали, — ответил он. — Кажется, именно для этого люди и придуманы.*

Глава 18. Яблочный сок

Запах изменился первым. Вместо вековой библиотечной пыли, озона и жженого сахара Морэм наполнился густым, пьянящим ароматом спелой антоновки. Он шел со стороны старого порта, где ржавые краны давно забыли вкус работы. Марк стоял по щиколотку в опилках, упираясь плечом в массивный дубовый рычаг.

Рядом с ним кряхтел старик Соломон — библиотекарь, который за последние сутки впервые покинул свой подвал без страха быть стертым из реальности.

— Дави на выдохе, юноша! — просипел филолог, поправляя съехавшие очки. — Синтаксис требует ритма! И-и-раз!

Они налегли на ворот огромного деревянного пресса. Скрипнули шестерни, которые не вращались лет двадцать. Между тяжелыми чугунными блинами захрустело. Тонкая струйка мутноватой жидкости ударила в подставленный чан. Это был яблочный сок. Но это был не просто напиток. Это была эссенция самой жизни города, очищенная от магии Стриги.

Когда Марк зачерпнул пригоршню этой влаги и плеснул себе в лицо, мир вокруг обрел такую резкость, что заболели глаза. Сок потек по желобам прямо на мостовую. Там, где капли касались камня, серый гранит мгновенно покрывался изумрудным мхом, а из трещин пробивались маргаритки. Дети бежали вдоль потока, пытаясь поймать его ладонями.

Павлик, самый быстрый, упал на колени посреди улицы и начал лакать влагу прямо с теплого булыжника, как котенок.

— Пенка! — завизжал он, вытира усы рукавом. — Доктор, тут пенка сладкая!

Влад, стоявший в тени аркады, позволил себе улыбку. Настоящую, расслабившую мышцы лица, которые привыкли держать оскал или маску равнодушия. В руках у Влада были стружки. Золотистые, пахнущие сосновой смолой. Он сидел на перевернутой корзине, положив на колени старый рабочий нож.

Теперь Влад вырезал кораблик. Перековка инструмента разрушения в инструмент радости.

— Дай сюда, салага, — раздался хриплый бас.

К нему подошел человек в тельняшке. Бывший смотритель маяка. Он отобрал у Влада почти готовый корпус корабля, плюнул на ладони и принялся шлифовать дерево куском наждака так ловко, словно делал это всегда.

По всему городу открывались окна. Люди выносили на улицу столы. Кто-то притащил старые мясорубки, кто-то — ручные терки. Яблок падало столько, что они хрустели под ногами. Генерал Хрустик, раздувшись от собственной важности, руководил своей армией морских свинок. Грызуны организованно строились в цепочки, перекатывая мелкие плоды к прессу, звонко посвистывая команды.

Вера стояла на пороге кофейни. Старая витрина очистилась сама собой, стекло заблестело. Она повесила над дверью простую деревянную вывеску, на которой каллиграфическим почерком Марка было выведено: «Чашка тепла. Кофе и разговоры».

Из распахнутой двери тянуло запахом свежемолотой арабики.

Вера вынесла на тротуар два маленьких круглых столика.

Мадам Бронка, опираясь на клюку уже скорее по привычке, чем по нужде (суставы больше не ныли), тяжело опустилась на плетеный стул.

— Сахар неси, девочка, — буркнула ведьма, хотя в ее глазах плескалось непривычное, почти пугающее умиротворение. — И сливки погуще. Хочу попробовать сделать пенку, как тот мальчик.

Она кивнула на Павлика, который носился вокруг пресса.

— Что уставилась? — рявкнула Бронка на подошедшую Молли. — Никогда не видела старую дуру, которая счастлива?

Молли пожала плечами, набивая трубку табаком.

— Видела. Обычно перед тем, как они отправляются в лучший мир. А ты куда собралась?

Бронка фыркнула, хлебнув горячего кофе, который принесла ей Вера. Закашлялась, поперхнувшись, и вдруг показала скрюченным пальцем куда-то поверх крыш домов, в сторону западного горизонта.

— Туда, — сказала она внезапно севшим, молодым голосом. — Там море, курва его побери. Я слышу, как оно шумит. Чувствуешь? Йодом пахнет. Пятьдесят лет не чувствовала йода. Налей еще.

Город исцелялся. Камень перестал крошиться. Те балконы, где розы успели лишь проклюнуться, теперь ломились от тяжелых гроздей глициний. Архитектура перестала быть враждебной; дома словно расправляли плечи, сбрасывая сутулость столетнего горя.

Павлик подбежал к Владу. Мальчик больше не боялся закрывать глаза.

— Поплывет? — спросил Павлик

Влад протянул ему законченный кораблик. Простая щепка с бумажным парусом, приклеенным вишневым клеем.

— Еще как, — сказал Влад. — Только учти: капитан отвечает за экипаж. Если сядем на мель — будешь грести ложкой до самого заката.

Павлик схватил игрушку обеими руками, посмотрел на Влада снизу вверх и вдруг крепко обнял его за пояс, уткнувшись лицом в грубую ткань куртки. Обнял так, как умеют только дети — всем весом, всей верой.

Влад замер. Медленно, очень осторожно он положил руку на стриженый затылок мальчика. Не похлопал снисходительно, а именно положил — защищающим жестом.

Где-то рядом заливисто смеялась Вера, которую щекотал усами Генерал Хрустик, требующий оплаты яблоками. Марк спорил с профессором о правильном склонении слова «сок». Мадам Бронка пила третью чашку кофе, матерясь от чистого счастья.

Морэм стал обычным городом. Немного странным, немного пыльным, но живым. И запах яблок обещал, что эта осень будет долгой и очень сладкой.*

Глава 18

Ночь опустилась на Морэм тихо, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие дня. После изгнания Стриги и потока яблочного сока город впервые за десятилетия позволил себе выдохнуть.

Собрание проходило в бывшей библиотеке Соломона — теперь единственном месте, чьи стены помнили закон еще до прихода Архитектора.

Присутствовали все: Марк с перемазанным краской лицом, Вера со счетной книгой кофейни, мадам Бронка, жевавшая неизменную самокрутку, и Молли, стоявшая у окна так неподвижно, что казалась частью темноты. Влад поднялся. Спина привычно заныла, но это была здоровая боль человека, который весь день таскал тяжести ради будущего.

— У города нет мэра, — начал Влад, глядя на пламя единственной свечи. Голос его звучал ровно, без пафоса. — И законов тоже почти нет. Поэтому я буду устанавливать свои. На правах того, кто дольше всех держал нож по эту сторону границы.

Он сделал шаг в сторону, где на старом библиотечном стуле сидел Павлик. Мальчик клевал носом, разморенный теплом и сытостью. Впервые за долгое время он выглядел просто уставшим ребенком, а не загнанным зверьком.

— Этот мальчик остается со мной, — слова упали в тишину тяжело и окончательно. — Юридически мы никто. Здесь нет ЗАГСов и судов. Но пока я дышу, никто не посмеет назвать его сиротой или «отработанным материалом». Он мой сын. По законам улицы и по праву крови, которую мы проливали рядом.

Молли медленно повернулась от окна. Ее лицо смягчилось. Она подошла к Павлику сзади и положила ладони ему на плечи.

— А я, стало быть, тетушка, — хмыкнула она, нарушая торжественность момента. — Раз уж Док решил завести наследника, кому-то надо следить, чтобы он чистил зубы этой кислотой из лавки Веры, а не пил её.

Павлик вздрогнул, просыпаясь. Он посмотрел на Влада огромными, испуганными глазами, ожидая подвоха. Доктор присел перед ним на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Это движение всё еще давалось ему с трудом — колени предательски хрустнули.

— Эй, — тихо сказал Влад. — Смотри на меня.

Мальчик сглотнул.

— Ты... ты правда? — голос Павлика сорвался. — Насовсем?

Вместо ответа Влад протянул раскрытую ладонь. Жест доверия.. Павлик смотрел на эту руку секунду, которая показалась вечностью. А потом вложил свою маленькую ладошку в лапищу Влада. Пальцы мальчика сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Называй меня как хочешь, — глухо сказал Влад, чувствуя, как под веками начинает опасно щипать. — Папа подойдет.

Это слово прозвучало в древней библиотеке, ударилось о стеллажи, отразилось эхом и повисло в воздухе, обретая плотность закона. Марк отвернулся, делая вид, что трет глаз. Вера шумно высморкалась в фартук.

Остальное было делом техники. Они перенесли вещи в бывший городской приют — крепкое двухэтажное здание на окраине парка, которое Стрига использовал как склад ненужных воспоминаний. Теперь здесь пахло свежим деревом. Крыша протекала, а фасад покрывала сеть трещин после недавнего камнепада теней.

Но когда они поднялись наверх разобрать старые балки, Влад заметил перемены. Дикий виноград, сухой и мертвый еще утром, выпустил свежие зеленые побеги. За считанные часы лозы затянули половину фасада, сплетаясь в плотный щит над чердачным окном. Природа торопилась исцелить шрамы зданий.

— Символично, — буркнул Влад, вбивая последний гвоздь в крепление новой ставни. — Чем страшнее трещина, тем красивее ее затягивает зелень.

Вечером, когда солнце село, окрасив небо в цвет перезревшей сливы, Молли позвала их вниз.

— Хватит работать. Пойдемте, покажу вам наследство. Она вела их через запущенный сад позади приюта. Место, которого не было на старых картах. Деревья здесь росли кривые, древние, покрытые светящимся мхом. Их листья были полупрозрачными, похожими на слюду.

— Древние называли это место Садом Забвения, — Молли остановилась под кроной огромного дерева, чьи ветви свисали до земли. — Но название врет. Оно приносит не забвение. Оно приносит добрые сны. Те самые, которые кролики воровали по всему городу, пока вы тут революцию устраивали.

Под деревом стояла одна кровать. Простая, железная, с панцирной сеткой. Кто-то (скорее всего, заботливая Вера) уже застелил её чистым бельем и положил старую пуховую подушку.

— Это будет твоя комната, — сказал Влад Павлику. — Никто сюда не войдет без стука. Даже я.

Мальчик робко подошел к кровати. Провел рукой по одеялу. Его взгляд упал на тумбочку. Там, на бархатной подкладке старого футляра, лежал тяжелый армейский компас. Тот самый, который Влад носил на ремне с тех времен, когда вытаскивал раненых из-под огня.

— Это тебе, — Влад взял прибор, откинул крышку. Стрелка дернулась и замерла, указывая точно на сердце Влада. — Компас всегда знает, где север. А теперь он будет знать, где дом. Куда бы ты ни пошел, стрелка покажет дорогу назад. Больше ты никогда не потеряешься, обещаю.

Павлик кивнул, не доверяя голосу. Глаза его снова начали слипаться. Он лег поверх одеяла, свернувшись клубком, и сразу же засунул большой палец в рот — детская привычка, которую страх раньше заставлял его скрывать.

Влад сел на край кровати. Погладил мальчишку по спутанным волосам. Павлик во сне инстинктивно перевернулся, ища источник тепла. Он крепко обхватил пальцами запястье Влада, словно боясь, что если отпустит, взрослый исчезнет, как дым. Влад остался сидеть неподвижно, охраняя сон своего сына.

Боль в спине утихла, уступая место странной, тянущей теплоте в груди. Снаружи, в ветвях магического сада, раздался тихий переливчатый свист. Лунные кролики вышли на ночную прогулку. Их шерсть сияла мягким серебром, освещая листву изнутри. Они пели колыбельную этому странному дому, собранному из обломков чужих жизней, скрепленному яблочным соком и одним коротким словом «папа».*

Глава 19

Ночь Серебряного Всплеска не была похожа на предыдущие катаклизмы Морэма. Не было воя гончих, дрожи земли и черного дождя. Небо над городом просто начало светлеть, хотя до рассвета оставались часы.

Серебряный свет был мягким, похожим на туман над рекой в июле, когда первые лучи солнца пробивают пелену. Это сияние Ночи Серебряного Всплеска окутывало площадь Морэма, превращая руины ратуши в готический собор из чистого света. Оно касалось людей избирательно. Не было криков или паники. Было лишь тихое, звенящее понимание: этот портал открывается только для тех, чья чаша весов наконец перевесила в сторону покоя.

На главной площади собрался весь город. Никто не кричал и не толкался. Жители поняли: этот шанс дается только тем, кто заплатил по счетам своей памяти.

Пожилые учителя- в самом центре луча. Они держались за руки, но страха в их лицах не было. Только бесконечная усталость, которая сейчас сменялась облегчением. Свет стал плотнее. Сначала он просвечивал сквозь их силуэты, затем начал растворять контуры одежды, волос... Старики улыбнулись друг другу — той самой улыбкой, которой обмениваются влюбленные перед долгой разлукой, зная, что встретятся за завтраком. Они сделали шаг, и исчезли. Там, за чертой, у них теперь были силы, здоровье и ключи от новой квартиры с окнами на солнечную сторону.

Другие потоки света вели иначе. Кто-то из людей ступал в изумрудное марево эльфийских лесов, кто-то — в багровые пески космических пустынь. Морэм всегда был перекрестком заблудших душ, а не конечной станцией.

Влад стоял у главных ворот города. Рядом с ним был Павлик. Мальчик уже не прятался за чужие ноги. Он стоял прямо, плечи расправлены. Павлик был одет в новую куртку, которую связала Вера из шерсти тех самых лунных кроликов. Но руку Доктора он всё равно сжимал.

Молли стояла по другую сторону от Влада. Она смотрела на портал, открывшийся прямо напротив них, со смесью тоски и облегчения.

Этот портал отличался от других. У него не было сияющей рамки. Вместо нее мерцал знакомый дверной косяк старой кирпичной пятиэтажки. Из-за двери лился теплый желтый свет. Оттуда пахло детским шампунем и свежей выпечкой. Там горел торшер в коридоре, который Влад помнил с детства.

Место, где нет сырости подвалов. Прямо перед порогом портала, на мокрой брусчатке Морэма, лежали забытые вещи. Обычный потертый кожаный бумажник. Внутри — ключи от квартиры с брелоком-открывашкой. И рядом — одинокий автобусный билет. Желтый, выцветший. Билет в ту жизнь, которая осталась позади много месяцев назад.

Павлик посмотрел на билет. Потом на светящийся проем двери. Его дыхание участилось.

— Мы идем? — спросил он шепотом.

Голос дрогнул.

Влад молчал. Он смотрел на площадь. Там, у дверей кофейни стояла Вера. Она не махала рукой. Просто подняла ладонь в коротком жесте прощания и благословения.

Влад перевел взгляд на свою семью. На сына. И Молли. Решение пришло мгновенно, став таким же ясным и чистым, как серебряный свет портала.

— Да, — сказал Влад. — Мы идем все. Он отпустил руку Павлика ровно на секунду, чтобы наклониться. Поднял с земли желтый билет и ключи. Смахнул с билета невидимую пылинку и аккуратно положил его в нагрудный карман рубашки, ближе к сердцу. Память нельзя выбрасывать. Даже плохую.

Затем он повернулся. Протянул правую руку Вере — салют товарища. Получил ответный кивок. Повернулся к Молли. Влад протянул ей левую руку, раскрытую ладонью вверх.

— Пойдемте, мадам, — сказал он. — Посмотрим, остались ли там честные люди.

Молли фыркнула, но вложила пальцы в его ладонь. Павлик, поняв, что взрослые не шутят, сам шагнул вплотную к Доктору, прижимаясь к нему боком. Свободной рукой Влад обхватил мальчика за плечи, притягивая к себе. Трое. Защитник, Мать и Сын. Целое звено цепи.

— Закройте глаза, — скомандовал Влад. — И задержите дыхание.

Они шагнули вперед вместе. Серебряный свет окутал их не холодом, а теплом, словно пуховое одеяло. Пространство свернулось и развернулось заново. Запах озона сменился запахом горячего хлеба, типографской краски и пыли родного дома. Звук изменился навсегда.

Исчез бесконечный фоновый гул Морэма.

Тиканье часов на стене и далекий шум проезжающей машины. Свет - настоящий, золотой. Когда зрение привыкло, Влад понял, что стоит в знакомом коридоре. Солнечные лучи падали на паркет, в которых танцевали пылинки. Дверь в детскую комнату была приоткрыта. Оттуда слышался звонкий смех —смех ребенка, которого любят.

Молли уже искала кухню («Где тут чайник, черт побери?»). Павлик рассматривал обои с мультяшными зайцами. Влад разжал руку. Ключи от квартиры легонько звякнули.

Их место теперь было здесь. В настоящей жизни.

Глава 20

Порталы гасли один за другим.

— Куда я без вас? — раздался скрипучий, но довольный голос мадам Бронки. Старая ведьма стояла чуть поодаль, уперев руки в бока. Свет обтекал её, не решаясь коснуться. — Да и сок у вас больно хорош. У нас дома такого не найдешь! И кролики эти ваши... Нет, еще годик посижу. Присмотрю за порядком.

Она сплюнула табачную крошку прямо в серебряный луч, фыркнула и закурила новую самокрутку, демонстративно игнорируя законы физики.

У самых ворот, где граница города становилась почти осязаемой, стоял Марк. Его пальцы всё еще были синими от охры, въевшейся под ногти навсегда.

Рядом была Вера. Она куталась в шаль, хотя ночь была теплой. Портал пульсировал прямо перед ними — рваная дыра в пространстве, ведущая в обычную квартиру.

Марк взял руки Веры в свои. Ладони художника были горячими и чуть дрожали.

— Он открыт, — тихо сказал он. — Для нас обоих. Мы можем просто шагнуть. Забыть про гончих, про Стригу, про то, как мы едва не сошли с ума. Врачи выпишут нам антидепрессанты. Мы будем жить долго и скучно.

Вера посмотрела через его плечо. Её взгляд нашел вывеску, которую она повесила сама. Нашел окна кофейни, где горел теплый желтый свет. Кисэру, которая сидела на крыльце и умывалась, совершенно равнодушная к концу света. Мадам Бронку, ругающуюся с Генералом Хрустиком из-за мешка яблок.

Здесь пахло корицей, озоном и свободой. Здесь люди становились лучше. Или переставали быть чудовищами.

— Марк, — Вера сжала его пальцы. — Моя депрессия исцелена не таблетками. Она прошла, потому что здесь мои слова имеют вес. Потому что мой кофе греет замерзших призраков. Посмотри вокруг. Я писательница. Мне нужен сюжет, чтобы чувствовать себя живой. Мой дом здесь.

Марк молчал долго. Смотрел в портал. Оттуда тянуло запахом пыли и старой мебели. Безопасностью. Обыденностью.

— Я не пойду один, — наконец сказал он. Голос сорвался. Художник никогда не умел принимать решения. — Если ты остаешься, я тоже. Буду Хранителем. Тем, кто красит стены лабиринтов, чтобы они не раздавили детей. Я буду рисовать карты звездного неба для тех, кто забыл дорогу домой.

Он отпустил одну её руку, достал из кармана тюбик синей охры и выдавил каплю прямо на брусчатку. Краска вспыхнула внутренним светом, отказываясь тускнеть даже рядом с магией портала. Серебряный портал погас.

Они остались вдвоем под теплым звездным небом Морэма. Право покинуть город имели не все. Те, кто потерял слишком много себя — настоящие Призраки Леса, те самые оболочки без нутра — потянулись к угасшему порталу. Их бесплотные руки проходили сквозь воздух, ударяясь о невидимую стену. Город лечил только живых.

Утро следующего дня выдалось ясным. Вера протирала стойку кофейни влажной тряпкой. Пахло печеными яблоками и свежей краской — художник обновлял буквы на вывеске.

Кисэра вдруг насторожилась. Кошка замерла, хвост ее нервно дернулся. Кисэра повернулась — к Главным воротам города. Из тумана на брусчатку площади вышел человек. Молодой парень, лет двадцати. Мокрый насквозь, несмотря на отсутствие дождя. Одежда на госте висела лохмотьями, волосы прилипли ко лбу. На спине болтался старый гитарный кофр. Лицо парня было белым от шока.

Он сделал неуверенный шаг, пошатнулся и наверняка бы упал, если бы Вера не вышла из кофейни.

— Тише-тише, — сказала она мягко, но властно, подхватывая его под локоть.

Опыт подсказывал ей: каждое новое лицо — это первая глава романа. Нельзя начинать её с падения в грязь.

— Добро пожаловать в Морэм. Вы дома.

Парень поднял на неё полубезумные глаза, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

— Знаю, страшно, — Вера уверенно повела его к двери кофейни.

За стеклом уже маячила фигура Марка, который доставал чистые холсты.

— Мы всех ждем. Даже промокших музыкантов с разбитыми гитарами. Присаживайтесь. Сейчас будет кофе. Здесь вы в безопасности.