Море в клетке

Вязкая тишина

— Одна пятая вашего курса умрет в первые пять лет.

Эти слова до сих пор не выходят у меня из головы.

Вязкая тишина заполнила аудиторию, тишина, полная страха, ужаса, всепоглощающего и первобытного. Это было первое связное заявление, которое мы услышали от учителей: до сего момента нас молча везли в грязных повозках, строгим голосом расселяли по комнатам, резкими выкриками гнали в класс. Нам всем по двенадцать лет, но мы все уже знаем, что нас ждет.

Это первое, что я помню о Черице, школе магии — приговор, тьма и осознание.

Я не хотела быть пятой. Да если быть честной, я и первой не хотела быть, и второй, и третьей. Потому что пусть и не в первые пять лет… пусть в первые десять, но я все равно умру. Потому что я — маг. Вот так вот. Все маги умирают, это их судьба. И ни один маг не владеет этой судьбой.

— Джина, эй, Джина, чего рот раззявила?

Магдалена глупая — я зову ее Магда, хоть ей это и не нравится — она думает, что все обойдется. Она думает, что если умеет пускать молнии из рук, то справится. Выживет. Сможет.

А не сможет.

Она думает, что, когда ее отправят на войну с тварями, что лезут из всех щелей мироздания, она будет такой сильной, что справится и с мантикорами, и с арханидами, и с чем бы там ни было, да только она в приюте даже алфавит выучить не смогла, куда уж там магия. И я страшно боюсь, что она — эта пятая часть. Не хочу смотреть, как ее сожрет пустынный червь — или куда там нас направят после выпуска?

— Одна пятая из вашего курса умрет в первые пять лет, — эта женщина в сером, женщина с тугим пучком и холодным, почти безразличным взглядом повторяет снова, и тишина забивается в легкие. Мне тяжко дышать. — Но мы здесь научим вас, как не сдохнуть. Как бы вы ни учились, вы доберетесь до выпуска в любом случае. Вы учитесь не для того, чтобы потом получить работу и жить свободной счастливой жизнью, а знаете, почему? Знаете, конечно.

Мы… знали. Мы видели этих несчастных замученных магов, отчаявшихся, сгорбившихся так, будто вся тяжесть мира лежит на их плечах, и это только патруль Гродца. Каково же тем, кто на границе, в Пустошах, в горах Вергильи? Да и вообще — сколько там живут? Год, два?

А злобная бездушная женщина продолжала:

— Мы учим вас, чтобы вы могли защититься и сражаться. Мы учим вас, а вот захотите ли вы взять эти знания? Это зависит только от вас самих. Можете отлынивать, конечно, но тогда какой-нибудь василиск обратит вас в камень раньше, чем вы вспомните заклятье против окаменения. Тогда мантикора впрыснет вам в вены яд, и вы будете разлагаться заживо, тогда мавки, накинув вам удавку на шею, утащат вас на дно… Мне продолжать?

Не надо продолжать — даже Магдалена затихла. А мое сердце колотилось так, что, казалось, там тысяча сердец, и все они бьются о ребра, пытаются вырваться, потому что больно-больно, потому что я давлюсь этой тишиной, и мне страшно, и дышать нечем…

И мир плывет. Мир исчезает.

Последние розы

Розы в умершем саду выглядели странно. Определенно, им тут не место. Определенно, в начале декабря розы должны уже умереть, что и произошло с большинством, но эти три цветка, темно-бордовые, как насыщенное вино, как чья-то кровь, были такими красивыми и пышными, будто на дворе лето.

«Никак кто-то биомагией побаловался», — подумала я, завороженно разглядывая три хрупких цветка. Кто-то влил в них жизненную силу и это явно кто-то из учеников, потому что у учителей есть куда более важные дела, а такие вещи, как сантименты, давно уже несвойственны людям, пропускающим через свои руки пять десятков смертников в год.

И все же что-то было в этих розах, окруженных первыми заморозками. Одинокие среди мертвецов, они казались злобной карикатурой на всю мою жизнь. Я ведь тоже живу среди мертвецов, и как их судьба заключалась в том, чтобы погибнуть в холода, так и моя жизнь окончится в лапах монстров, как их жизнь продлевает магия, так и мою она будет хранить. До поры, до времени.

«Пятая часть вашего курса умрет в первые пять лет» — с момента, когда эти слова произнесли, прошло два года, и я понимала, осознавала со все нарастающей тоской, что я обязательно войду в эту пятую часть.

Потому что, увы, сил у меня не хватало.

Магдаленка вынырнула из узкого серого прохода. Она всегда улыбалась, и порой мне хотелось ее придушить. Или себя — за то, что сравнивала себя с ней. Она красивая, да… у нее золотые волосы, а у меня бледные русые, как крысиный хвостик, у нее огромные глаза, полные радости и наивности, а у меня глаза узкие, губы тонкие, и я постоянно ловлю себя на мысли, что скалюсь. И щурюсь.

— Волшебный джин, исполни мое желание, — Магда улыбнулась.

— А мое кто исполнит? — скривилась я. Аспид, опять скалюсь, как зверь.

— Я могу.

Я вздохнула и посмотрела на розы, на эту аллюзию, метафору, если угодно. Если розы не умрут, может, и я тоже? Может, я смогу справиться, если кто-то поможет?

— Я хочу, чтобы эти розы не умерли.

— Легко! — Магда вытянула палец и коснулась цветов, и всплеск биомагии захлестнул меня. Во рту появился мерзкий кислый привкус, но зато я вдруг почувствовала себя так, будто только проснулась, и славно выспалась, и вообще прекрасно отдохнула.

Злость поднялась изнутри, заклокотала — кто же знал тогда, что у Магды такой дар к биомагии? По крайней мере, она не умрет в первые пять лет, она станет врачом или ботаником. Впрочем, у них жизнь тоже не сладкая, целыми днями смотрят на кровь и раны, но если повезет, ее не отправят на войну — может, какой-то богач захочет себе личного маг-лекаря.

Розы крепли на глазах, и вот уже цветы, прежде слегка пожухлые, распрямились, налились жизнью. Долго они еще будут стоять, а я на днях попробую окружить их аурой теплого воздуха, чтобы морозы их не убили.

Надежда все же есть, да?

Воспоминания

Я помню тот день, когда меня привели в приют. Я даже маму помню, хотя потом все следующие годы пыталась ее забыть.

Было солнечно — в Гродце такое редко бывает. Чаще всего тут унылые дожди и сырость, от которой уже тошнит. Но тогда было солнце, да. И я была счастлива.

Я помню, что увидела кошку, черно-белую, а шерсть у нее на ощупь жесткая. Кошка терлась о мои ноги и мурчала.

— Аспид, да брось ты эту пакость! Изгваздаешься вся, еще не возьмут тебя!

У мамы рыжие волосы и резкий голос. Но кошку я бросила — ну и ладно, много еще этих кошек. Откуда мне было знать, что я на самом деле такая же, как эти кошки?

Дом, куда мы пришли — высокий и облезлый, краска уже сыпется и откалывается кусками, и так приятно ее отдирать. Дверь скрипит, и низкая дородная дама с кислым лицом спрашивает, зачем мы тут. Мама что-то отвечает, и меня вталкивают внутрь. Дверь захлопывается.

Я думаю, что она позади, думаю, что она идет следом, и не оборачиваюсь. Может, это правда, кто знает? Мне было семь лет, в конце концов.

А потом я понимаю, что ее нет. Что она исчезла, и мне становится страшно. Вдруг она заблудилась? Вдруг потерялась в этих серых коридорах? И я осталась совершенно одна, и дышать вдруг становится трудно, будто воздух становится таким вязким и противным, будто он становится водой…

Я помню холодные скрипящие кровати и ледяную воду по утрам. Помню, как нас пытались научить хотя бы алфавиту, как били палкой по ребрам, оставляя крупные сливовые синяки.

Может, тогда все же было что-то хорошее, но я не хотела это замечать и не хотела запоминать. В голове, сквозь беспросветное отчаяние и обиду пробивалась лишь одна мысль — брошенная. Бросили. Меня бросили. Как и ту кошку, и значит ли это, что моя жизнь имеет такую же цену, что и жизнь кошки?

Так я, наверное, и утопала бы в обиде, если бы не Магдаленка. Она появилась в приюте намного позже, когда ее отца разрезали на куски в какой-то уличной потасовке. Она почти не рассказывала про него, и все, что я поняла из ее несвязных обмолвок — отец пил и бил ее, и потому она страшно радовалась и тому, что бьют нас тут только маленькой плеткой, и кормят вовремя.

Если теперь подумать, я понятия не имею, почему мы с ней подружились. Ее эмоции били через край, я же однажды осознала, что проще запретить себе испытывать чувства, нежели бороться с ними. Мы были будто две противоположности, но отчего-то смешливая Магдаленка решила, что мы должны быть подругами, а у меня не хватило сил сопротивляться.

Воспитатели говорили нам, что ждать от жизни нечего. Что мы пойдем работать на завод или куда-нибудь уборщицами или слугами. Нам придется решить, и тогда нас научат, и тогда я думала, что это самый ужасный исход. Провести всю жизнь, вынося за кем-то горшок? Вряд ли можно придумать что похуже.

Когда Магдаленка пустила молнии на мой День привидения, я поняла, что может. Когда же я, вскинув руки в попытке защититься, создала невидимый барьер, мир окончательно рухнул.

А потом я услышала те слова. Те самые слова, что предрекали мне смерть.

Мимолетное чувство

— Магия — это чистая логика. Это порядок. Конкретика. И — контроль. Вы используете такие тонкие материи, которые повинуются малейшему движению вашего разума, а, значит, разум нужно держать в тисках. Никаких нестабильностей быть не должно, иначе вы поставите под угрозу все вокруг. Магия — это холодный расчет.

Панна Далибора, все в том же сером платье и с тем же тугим пучком, ходила по аудитории и мерным жестким голосом вбивала в наши головы знания. И картину мира. Разумеется, мы уже давно обзавелись собственными картинами, но панна была уверена, что ей лучше знать.

Но в каком-то смысле я была рада ее словам — в моем сердце нет места эмоциям. Разве что легким и невесомым, сильные же, словно бури, я давно искоренила, когда поняла, что они лишь мешают.

Никаких эмоций, никаких чувств, только логика, только знания, и у меня были, укуси меня аспид, эти знания, да только силенок-то не хватало!

«У тебя пониженный магический резервуар, Джина. Тебе можно идти только как вспомогательной единице».

Вспомогательная единица — это та, которая умирает первой, потому что нельзя ее защищать вечно.

Я вышла из кабинета директора, чувствуя, как ноги становятся ватными. Горло сдавливал комок, и я сжала зубы так, что они заскрипели. Надо успокоиться, успокоиться.

Отчаяние сочилось из всех углов, окон, из звуков, из чьего-то слишком счастливого для этих мест смеха. Отчаяние накрывало мягким пуховым одеялом, и я кричала внутри, топтала его, притворяясь, что его нет.

Мимолетное и незаметное, оно исчезло где-то в глубине.

Его больше нет.

Я не отчаиваюсь.

Я не в ужасе.

Я не…

…выживу.

О Мареке и Смерти

Про Марека Хигельманна ходило много слухов, но самое странное было то, что он искренне желал попасть на поле боя. Он остервенело тренировался даже тогда, когда в зале никого уже не оставалось, и это пугало, потому что в Черице принято бояться будущего. Оно туманное, страшное и непонятное, там, в этом будущем, смерть ждала нас терпеливо и преданно, и мы кидались ей в объятья.

Марек хочет кинуться в объятья смерти?

У смерти черная шерсть и мягкие шаги. Она крадется позади тебя. Если ты маг — она дышит в спину. Часто ли у тебя пробегают мурашки по спине, Джина? Да, да. Как пробегут — значит, Смерть подкралась так близко, что ты почувствовала воздух из ее отравленных легких.

Смерть с мягкой черной шерстью сливается с ночью, ныряет из прошлого в будущее, из воспоминаний в реальность, но где бы она ни была — она рядом.

И Марек ждал ее.

Его семью загрызли аспиды, когда мигрировали на юг. Говорят, его нашли всего в крови и внутренностях — он этих аспидов изнутри разорвал. Это был первый раз, когда Марек применил магию. Потом он говорил только со своей сестрой, а когда она уехала, вообще ни с кем не разговаривал.

А потом просто начал тренироваться, выливая, выплескивая магию в мир. Он говорил: «Я попаду туда, на передовую, на оборонные валы, и я буду уничтожать монстров. Вот и все. Больше ничего от жизни не надо».

Они все ждали смерти, но Марек ждал ее с нетерпением, с удовольствием. И это пугало.

Ароматическое масло

От Марека Хигельманна пахло апельсинами, и это казалось сейчас самой странной вещью на свете. В холодном тренировочном зале он был единственным ярким пятном — рыжий, веснушчатый, с волосами до плеч, стянутыми в маленький хвостик, он казался чем-то неестественным.

Апельсиновый запах дополнял картину, делая ее совершенно фантасмагоричной.

«Если кто тебе и поможет, так это Марек Хигельманн. Он участвовал в испытаниях новой пси-магии. Этот вид магии не требует огромных магических затрат, однако, там куча других подводных камней. Впрочем, тебе нужна помощь, ему нужны баллы для комфортной жизни в лагере — вот вам и выход», — панна Далибора чеканила жестко и безэмоционально, и, казалось, еще немного, и слова ее, как монетки, звякая, покатятся по полу.

И вот сейчас Марек Хигельманн стоял передо мной — точнее, это я перед ним стояла — и оглядывал меня с ног до головы. А то еще и в душу, небось, заглянул.

— Марек Хигельманн? — Магдаленка разинула рот. Я фыркнула. Вот мне еще внимания к своей персоне не хватало. — Так он же это… чокнутый! Чему он тебя может научить?

— Ну уж явно лучший студент чему-то да может, — отмахнулась я. Ну не говорить же ей, право слово, что у меня самой коленки трясутся… Марек, он ведь… хотел на войну. В последний год, когда он уже умел все, что только можно уметь, ему подсовывали таких вот неудачников, как я.

— Вижу, ты очень крепко задумалась, да явно не о магии.

Я вздрогнула. Резкий голос Марека эхом прокатился по залу и вернулся обратно, разбитый на сотни осколков.

— Я… прости, я просто…

Запах апельсина дурманил. Я сделала шаг назад.

— Просто вспоминала все сплетни про меня, какие только ходят по школе? — хмыкнул он, скрестив руки на груди.

— Может, уже делом займемся? — я резко сменила тему, хотя проверки моих способностей боялась куда больше, чем его насмешек. И все же жалкие крохи моей гордости не позволяли мне это терпеть.

— Как пожелаешь. Начнем со стихий…

— Я… да, только… — я уже едва ли сознание не теряла от этого проклятого запаха. — Что это так апельсинами пахнет? Это биомагия? Алхимия?

Пару мгновений Марек смотрел на меня синими, полными моря глазами, а потом засмеялся. Сунул руку в карман и достал треснувший пузырек.

— Прости. Это ароматическое масло, а я, дурак неуклюжий, раздавил пузырек. Теперь вся форма пропиталась.

— Но зачем тебе ароматическое масло? — я хлопала глазами.

Марек вдруг хитро усмехнулся, и я увидела, как на ладони всю его насмешливо-лисью натуру, полную какой-то нездоровой жизнерадостности, если вспомнить, как отчаянно он стремился к смерти.

— Люблю запах апельсинов. В конце концов, в этом тоскливом месте должно же быть что-то хорошее!

Морская волна

Стихии я провалила, разумеется. Чтобы управлять стихиями, требуется просто невероятное количество магической энергии. Ладно, если не невероятное, то как минимум среднее. Я могла вызвать ветер, зажечь пламя, управлять водой и так далее, но, увы, разве что в бытовых целях, потому что на глобальные атаки меня не хватало.

Биомагии требовалось то же самое, хоть и принцип был немного другим — вливание своей энергии в чужое тело, чтобы заставить его регенерировать.

Манипулятивная магия (замедление времени, увеличение силы тяжести и прочее) мне удавалась, но она по сути своей была кратковременной, поэтому в качестве основной никогда не использовалась.

На астральной магии — вызов предметов с идейного плана — я никак не могла сосредоточиться из-за проклятого апельсинового запаха, но в принципе у меня получалось.

После окончания всего этого представления я посмотрела на Марека, который в ответ взглянул на меня, прищурив глаза.

— Я не буду говорить, что у тебя получается, а что нет, — он вскинул руки. — Пока что. Но вот что я скажу сейчас — ты чертовски зажата. Это все наши учителя, вот ведь делать им нечего, как вдалбливать отчаяние вам в головы.

«Вам». Значит, себя он считал уже частью чего-то другого.

— Вся проблема в том, что ты скрючилась, сжалась в комочек, да так и не разжалась.

— Магия — это дисциплина и контроль, — как попугай повторила я начало практически всех уроков.

— Армия — это дисциплина и контроль, — фыркнул Марек, — а магия — это огромное море. А ты — волна, ты — летящая на поверхности пена, ты — пение прибоя. Что ухмыляешься? Слишком поэтично для тебя?

— Не ожидала такого от безумного охотника на монстров, — ответила я, едва сдерживая улыбку. Марек тоже улыбнулся, и лицо его вдруг стало таким живым, что показалось мне еще более неестественным, чем раньше. Когда ты маг, тебе не положено так радостно улыбаться.

— О, так вот какие слухи обо мне ходят. Да, впрочем, это не важно. Есть вещи более насущные, например, твоя невероятная зажатость. Ты должна стать морской волной, ты должна лететь по поверхности. Твои способности — это море, которое не вычерпать, а не меч, втиснутый в ножны.

«Запри магию в клетку и выпускай, когда тебе надо, выдрессируй ее как зверя, пусть слушается каждого твоего слова».

— Твои эмоции — твое топливо. Не только резервуар играет роль.

«Держи под контролем свой разум и свои чувства, только тогда ты будешь достаточно безопасна для окружающих!»

— Если ты выпустишь их, то, пожалуй, даже не станешь пятой частью.

Я посмотрела ему в глаза — он читает мои страхи? Видит мои кошмары? Это та самая пси-магия? Марек пожал плечами.

— Да, я тоже помню эти слова. Навсегда запомнил.

— Я выпущу их, — прохрипела я, обхватывая себя руками. — Только научи меня! Я не хочу быть пятой частью, я сделаю все, что ты скажешь.

.

.

.

Я стану морской волной!

Некому оградить от пустоты

Когда я вышла из тренировочного зала, открытая и готовая быть и морем, и волной, то клетка вновь захлопнулась. Я снова оказалась внутри себя, запертая, закованная, зажатая, как сказал Марек.

«Контроль — главный инструмент мага. Я контролирую себя и свои эмоции. Не я их слуга, но они служат мне», — повторяла я как молитву, но уныние отчего-то никуда не девалось. Так нельзя. Моя способность работать не может зависеть от чего-то мимолетного и глупого вроде чувств, главным всегда должен быть холодный расчет.

Не в силах выкинуть уныние из головы, я отправилась на урок физической подготовки. Маг должен быть сильным и выносливым, а иначе как он удерет от монстра, когда закончилась энергия? Ладно, шутка, шутка. На самом деле маги наравне с солдатами проходили огромные расстояния и марш-броски, держали несколько суток подряд оборону, потому выносливость и здоровье играли важную роль. Никому не хотелось заполучить в отряд сопливого в прямом смысле этого слова дохляка.

Потому, переодевшись, я принялась наворачивать круги. Рядом бежала Магдаленка, умудряясь смеяться по дороге и не задыхаться, наш тренер, господин Томаш, покрикивал на всех вокруг, называя жалкими дохляками, а у меня из головы никак не выходил смех Марека.

Стань волной.

Я споткнулась и бесславно грохнулась на грязную землю, ушибив коленку так, что ногу пронзило болью. И на мгновение я будто выпала из реальности, пытаясь осознать, что я, где я, когда я…

Очнулась только от криков Магды.

— Джина? Джина, покажи ногу!

Зачем ей моя нога?

— Никаких ног! — рявкнул господин Томаш. — Ты, Магдаленка, сопливая еще, чтобы ноги лечить!

— Не сопливая! — пискнула в ответ Магда, но учитель уже поднял меня и поволок в больничное крыло. Оно у нас в Черице вообще быстро наполнялось, потому как во время практики учеников особо никто не жалел, но сейчас практики ни у кого не было, поэтому койки пустовали, только в дальнем углу чихала простуженная ученица первого курса.

Наша медсестра Анетка, милая и красивая, промыла и забинтовала мне ногу, наложив длительные чары биомагии, чтобы заклинание забирало не ее энергию, а мою, и оставила тут на ночь, потому что чары-то легкие, но любая магия может дать сбой, и лучше бы оставаться там, где есть стабилизаторы.

Гулкое ночное эхо прокатилось по палате. Я закрыла глаза, и одиночество накатило с двойной силой, и бормотать молитвы про контроль уже не было сил.

Все возвращалось на круги своя. Марек становился блеклым, исчезал и больше не усмехался, я не надеялась. Он обманул меня, определенно. Разве могу я выучиться тому, на что у меня просто не хватит сил?

Так тихо…

Вокруг никого.

Я совершенно одна, и только масляная лампа тускло мерцает на тумбочке. Мир, этот огромный мир, сжался до одной крохотной точки, и мрак разъедал ее, оставляя лишь пустоту.

Мне никто не поможет, никто не защитит.

От этой пустоты.

От самой себя.

Гортензии и клематисы

Марек смотрел на меня, хитро прищурив глаза. Я нервно передернулась.

«Хочешь стать морем, так пойдем», — с этими словами он перехватил меня в коридоре, когда я отправлялась на законный обед. Другие ученики уже оглядывались, высматривая, с кем там у Марека дела, и потому я быстро шмыгнула к двери.

И теперь мы снова стояли в тренировочном зале, и узкие окна-бойницы сверху пропускали так мало света, что нас окутывал полумрак.

— А теперь выпусти все силы, которые у тебя только есть, — довольно заявил Хигельманн.

— Кажется, я уже упоминала, что нет у меня сил? — нервно пробормотала я.

— Что-то да есть, вот и выпускай. Только, пожалуйста, не надо заумных заклинаний. Мы сейчас возвращаемся в прошлое, когда ты создала барьер от молний без всяких там уроков.

Он знает? Ох, конечно, знает, должен же он быть в курсе того, куда в очередной раз вляпался. В меня.

— Ты поняла? Не надо заклинаний, не надо концентрации. Что бы ты ни учудила, я смогу это заблокировать и исправить.

Говорят, Марек Хигельманн хорош во всех ветвях магии. Говорят, что он освоил все четыре стихии, легко манипулирует физическими явлениями, а его щит не мог пробить даже директор. Он и правда все может.

— Ладно, ладно, — мои руки дрожали и вовсе не от страха что-то взорвать. Я, скорее, боялась скончаться раньше времени — если истратить всю магическую энергию, то заклинания начнут черпать жизненную силу. Последствия, думаю, можно представить и без подробных описаний.

По краям тренировочного зала шла полоса земли — для биомагов — и я знала, что вчера ее засеяли цветами, потому что вечером у них практика. Впрочем, вряд ли я смогу испортить им занятие: моих сил хватит разве что на пару цветочков.

— Ладно, — пробормотала я, концентрируясь на семечке. Оно маленькое, но в нем огромный потенциал, и этот потенциал сожрет все мои ресурсы. Так, так… почувствовать его, все как учили… магия струилась по телу, перетекая. Это похоже на мурашки, на дрожь, но она не только снаружи, но и внутри, и они движутся, будто маленькие волны, и эти волны надо направить в семечко…

Маленький росток аккуратно пробился сквозь землю, такой живой, такой странный в этом огромном каменном зале. Я вкладывала силы по чуть-чуть, показывая, как ему расти, контролируя, защищая…

— Нет! — резко вскрикнул Марек, и я вздрогнула. — Опять ты все делаешь по правилам!

Я обернулась, и Марек оказался так близко, что я видела бледные веснушки на его лице, и свое отражение в пронзительно-синих глазах. Услышала тихий запах апельсинов.

— Ладно, смотри сюда. Я разрешаю тебе чувствовать.

Я непонимающе уставилась на него. Что это значит — он мне разрешает?

— Давай представим на минуту, что ты можешь чувствовать все, что пожелаешь. Что тебе не надо контролировать себя. Что ты сама себе ничего не сделаешь за любое из чувств, которое испытаешь.

— Но я… я ничего себе не делаю… — я снова растерялась, потому что он говорил очень странные вещи, но так уверенно, что ко мне в голову закрадывалось подозрение, что он знает, что делает. — И у меня нет никаких эмоций. Сильных, по крайней мере.

— Они есть. Они есть, поверь мне, есть у каждого в этом месте. Есть страх смерти. Ты ведь боишься ее? Боишься, что тебя будут раздирать на куски, а потом ты останешься лежать на грязной земле под дождем, и пасмурное небо будет отражаться в безжизненных глазах. Это ведь правда?

Я сжала зубы, ощущая, как нечто, что я так долго и упорно пыталась игнорировать, шевелится где-то внутри.

— Ты чувствуешь ярость, да? Злость. Почему именно ты стала магом? Чем ты провинилась? Почему наше общество использует таких, как мы, чтобы прикрываться нами? Ты ненавидишь и их, и себя, и свой дар. Так?

Буря внутри ревела и кричала, руки тряслись, ноги стали ватными. Я ненавидела Марека тоже за то, что он мне все это говорил.

— И тебе так больно и тоскливо, потому что ты считаешь себя неправильной, я прав? Ты не можешь испытывать хорошие эмоции. Ты стала какой-то бесчувственной. Все так?

Я чувствовала, что комок в горле стал невыносимым и не давал дышать. Чувствовала, как слезы катятся по щекам, холодные и соленые. Чувствовала, как отнимаются руки.

— Перестань! Хватит!

Контроль, контроль!

— Не хватит! Не хватит, потому что я знаю, что это такое. И если ты не позволишь этим чувствам выйти, они останутся внутри тебя, умрут и будут гнить! Будут отравлять тебя, и тогда… тогда ты уже ничего не сможешь почувствовать!

И гнев, ярость, ужас, страх, злость, все это взорвалось внутри меня, закрутилось ураганом, смерчем, приносящим лишь смерть, все это рвалось и рвало меня на куски. Оно так долго пряталось там, в глубине, и оно взревело, ломая клетку, вырываясь на свободу…

Я упала на колени, глотая слезы, и ощущая, как вся эта ярость, весь этот комок боли сворачивается внутри. Нет-нет-нет, больше я им там оставаться не позволю!

Я очень зла.

Я в ужасе.

И весь этот комок, такой огромный, такой давящий, я выпустила в землю, и магия рванула бурной рекой, вливаясь в семена цветов. И земля взорвалась сотнями ростков, они все увеличивались, с огромной скоростью стебли лезли из земли, обрастали листьями, и распускались цветы, ползли по залу, по камням, по полу, розовые гортензии и синие клематисы, и зал утопал в них…

А сила все утекала и утекала, и руки ломило, кожа трескалась, кровь капала на цветы, но ярость никак не заканчивалась, боль не заканчивалась, ненависть, страх, ужас, и я будто выплевывала их, выплевывала гниль, что копилась столько лет, и уже не слышала ничего, даже крики Марека звучали будто сквозь толщу воды…

Судорожный вдох

Стук сердца, тысячи сердец, говорил, что я все еще жива. Тьма клубилась вокруг, живая, шепчущая. Она рассказывала мне тайны мироздания, а потом голос, резкий, дробящийся на осколки, отголоски, порвал все.

— Джина?! Джина! Ты слышишь меня?

Все болело. Руки, особенно руки, я помню, как трескалась кожа, как рвались мышцы, как кровь лилась на землю и гортензии. Больно, больно, но хотя бы не внутри, хотя бы снаружи.

А внутри ничего не осталось.

Я умерла?

И тут мощный поток биомагии влился в меня, заставляя судорожно вдохнуть, и я закричала. Темная пелена спала, и я увидела Магдаленку, растрепанную, злую и бледную как смерть.

— Святая Бланка, да ты чокнутая! — вопила она. — Как можно потратить столько сил! А ты…

Она ткнула пальцем куда-то мне за спину, и я обернулась.

Марек сидел среди цветов, тоже бледный, и кровь хлестала у него из носа, из глаз, из ушей, кожа на руках тоже полопалась. Он смотрел на Магду как-то безразлично, и я поняла, что выгляжу точно так же.

— Ты больной что ли?! — Магдаленка все не унималась. — Вам повезло, двум идиотам, что я искала Джину!

— Он спас мне жизнь. Магда, влей в него силы.

Он спас мне жизнь, потому что когда я исчерпала себя, он отдал мне свою магию. Я чуть не убила нас обоих, но этот дурак… зачем он полез? Я в этом приступе безумия могла его прикончить. Зачем?

Вот почему нужен контроль.

Но…

Мне так легко.

— Не буду я в этого идиота ничего вливать!

— Дважды спас. Пожалуйста.

Это все, на что я была способна. Я свалилась на спину, упала прямо на цветы, мягкие, благоухающие, и закрыла глаза. Я ничего не чувствовала, ничего не понимала, я будто плыла по огромной реке, качаясь на волнах безмятежности. Ничего этого нет. Это все бесконечный сон Святой Бланки, и однажды она пробудится. А что происходит со снами, когда сновидец просыпается?

Они исчезают.

Марек судорожно вдохнул, когда Магдаленка влила в него силы. Наверное, надо извиниться. И поблагодарить. Но он же сам предложил, в конце-то концов.

— Марек?

— Да?

Голос его звучал хрипло. Наверное, и внутри все полопалось. Он отдал сил еще больше, чем я. Отдал мне.

— Спасибо, Марек. Спасибо…

— Пожалуйста.

Я улыбнулась. Так спокойно. Я почти погибла, я встретила смерть и посмотрела ей в глаза. Можно больше не бояться.

Узор из теней и бликов

Копье покрылось узором из теней и бликов. Идеальное, серебряно-стальное, оно зависло в воздухе над вытянутой рукой пани Марцелины, которая преподавала астральную магию. Копье издавало тонкий протяжный звук и слегка вибрировало.

— Это не просто копье, — говорила Марцелина, завороженно глядя на оружие. — Это идея. Идея самого первого идеального копья. Все идеи попадают на астральный план. Мир мыслей. Астральная магия же просто извлекает их оттуда.

Это было в начале года, наш первый урок по самой таинственной ветви магии, которая, как говорили, не имеет границ. Мы сгрудились вокруг пани Марцелины и смотрели, как она из воздуха призывает смерть.

— Учитель? — спросил кто-то сзади. — А оно полетит, куда вы прикажете?

Пани Марцелина обернулась, и копье, подернувшись дымкой, вдруг исчезло. Все ахнули.

— Все верно. Сейчас вы видели пример потери концентрации. В этом сложность астральной магии. В астрале тысячи идей, но призвав одну из них, вы делаете ее полуматериальной. Она существует лишь пока вы того желаете. Пока вы помните. Вы призвали ее и держите. Но представьте, что вы в битве, что на вас несется огромная мантикора, размахивая скорпионьим хвостом. И вы пугаетесь, и уже ни о каком копье не может быть и речи.

— Так и с вами случилось, пани Марцелина?

Она дергается и смотрит прямо на Магдаленку, у которой хватило бестактности задать этот вопрос, и я вижу, что половина лица у магички разодрана, изъедена ядом мантикоры, а на месте глаза огромный рубец. Человек, который не справился с магией, теперь учит нас. Отлично.

— Так и есть, — она кивает, и я думаю, как можно быть такой спокойной, как можно так улыбаться, зная, что даже биомагия не может исправить это уродство.

У нее пышные волосы, которые она закалывает сзади, и добрая улыбка — половина улыбки — и голос, звонкий, звенящий.

— Мы называем его Первым копьём или копьём Гаруна, потому что Гарун был первым человеком, который приснился святой Бланке. Мы изучим с вами ещё много разных идей из астрала, но эта наиболее простая в призыве, потому мы начнем с нее. Итак, сконцентрируйтесь…

Даже призвать Первое копьё оказалось нелегко — я нырнула в астрал и потерялась там. Образы, образы, обрывки мыслей, обрывки фраз, сны, мечты, кошмары, они схватили меня, закружили, сжали горло…

— Джина?

Пани Марцелина держала меня за плечо.

— Что ты делаешь? Тебе нужно только копьё.

— Но я ничего не вижу, — передо мной и правда ничего не было. Пустота. Я ничего не призвала, но голова кружилась от слабости, и кровь пошла из носа.

Я запрокинула голову, ощущая, как гровь течет по горлу.

С тех пор у меня начались проблемы с астральной магией — моей последней надеждой.

— Астральная магия имеет один огромный изъян: несовместимость. С одной стороны, она почти безгранична в своих возможностях — идей великое множество, стоит лишь их найти. А у некоторых действительно сильных магов получалось даже поместить в астрал свои идеи, но это требует воображения. С другой — те, у кого развито воображение, не ладят с концентрацией, а это нужно, чтобы идеи удержать, — распиналась пани Марцелина, а за спиной у нее висело копьё. Если она может рассказывать и держать призыв, как мантикора ее ранила?

Когда я пыталась нащупать идею, которую нужно было вытащить на свет, я терялась в астрале. Столько идей и образов, что меня переполняло, и лишь благодаря пани Марцелине мне удалось-таки достать первое копьё. Вот и все, что у меня было.

— Тебе просто нужна практика, Джина, — она пыталась меня успокоить. — Даже с малым магическим резервом можно долго держать астральный призыв.

Но меня уже назначили вспомогательной единицей, и мне уже сказали, что только Марек Хигельманн может мне помочь, и я уже умирала в больничном крыле от острого магического истощения.

Не было у меня времени практиковаться.

А узор из теней и бликов все ближе...

Острые листья

Воздух в больничном крыле, казалось, уже умер. Я то открывала глаза, то снова впадала в забытье, дергалась, пытаясь понять, где я, а потом засыпала. Марек лежал рядом. Краем глаза я видела его огненные волосы — они поблескивали в свете лампы, и вспоминала тот день, черно-белую кошку и маму.

Я не знаю, сколько времени прошло, помню только, как пани Анетка вливала мне в рот какую-то дрянь (на самом деле я знала, что это за дрянь, но вспоминать не хотелось). Дрянь, однако, работала, и в какой-то момент я открыла глаза и осознала, что меня не кидает туда-обратно из реальности в сны. Что я помню, кто я. Где я. И почему.

Солнце заглядывало в широкие окна больничного крыла.

— Очнулась, — довольно заявил Марек. Я посмотрела на него и хмыкнула — бледный, осунувшийся, с огромными синяками под глазами, тем не мене он был так доволен, будто… хм… даже не знаю, с чем сравнить. Со мной, пожалуй?

— Вроде как.

Я хотела спросить его… о многом. Почему он спас меня? Разве он не нашел бы себе ученицу, чтобы набрать степень? Нас таких полно — отчаявшихся, в ужасе, готовых учиться у лучшего мага в школе, лишь бы не умереть.

— Прости.

— За что? — он удивлен. На самом деле удивлен или притворяется?

— Я тебя чуть не убила. Вот почему так важен контроль, понимаешь?

— О, нет-нет. Я рад, что все это произошло.

Я даже приподнялась на локтях и посмотрела на него снова. Марек улыбался. Улыбался, аспид его раздери?! Но почему? Что тут было забавного?

— В конце концов, хорошо, что твой нервный срыв произошел сейчас, когда я был к этому готов, а не в самый неподходящий момент. Хотя я, конечно, и не подозревал, что у тебя накопилось… столько. Ты в последнее время хоть немного радовалась?

Я не ответила. Это был риторический вопрос.

Поправлялись мы где-то с неделю, и затем, Анетка запретила нам творить заклинания, потому что у нас дисбаланс в магической ауре. Потрескались и кровили тогда не только руки, но и то, чего мы не видели.

Но мы, разумеется, ее не послушали.

— Итак, теперь мы — точнее, я — знаю, что у тебя проблемы и со стихиями, и с астралом, и с биомагией, тремя основными направлениями. Манипуляции в счет не идут. Мы заем, почему у тебя проблемы со стихиями и биомагией — недостаток сил. А почему с астралом, сейчас расскажу.

Собственно, ничего нового он не сказал, но как-то надо же было начать разговор. Конечно, он мог бы просто постоять, наклонив голову, заявить, что это катастрофа, и затем продолжить про пси-магию, но Марек оказался довольно воспитанным. Я ему решила помочь и спросила про пси-магию сама.

— Ты должна понять, — распинался Марек, расхаживая по тренировочному залу, — что пси-магия — это экспериментальный вид магии. Она не изучена, поэтому опасна. Ты можешь умереть, можешь сойти с ума. Я не гарантирую, что ты сумеешь с этим справиться.

Я сжала зубы. Была ли у меня хоть когда-нибудь надежда на что-то хорошее? Разве что до приюта, но это глупые детские надежды, что мы будем все вместе, и все будет хорошо. На что я могла надеяться в приюте? Стать служанкой или работницей. На что я надеялась в школе магии? Очевидно, стать магом и постараться не умереть. Впрочем, это все сожрали слова «вспомогательная единица», потому что шансы на смерть стремительно росли.

Теперь же я могла с ней встретиться, даже не выходя за ворота школы

— Пси-магия противоположна астральной, поэтому у тебя были с ней проблемы, — Марек продолжал свою лекцию, удостоверившись, что я не собираюсь пока убегать. — Астральная из нематериального делает материю, пси-магия же наоборот — из материального переходит в мир сознания, мысли. Поэтому у тебя ничего не получалось, ты не могла извлечь идею в мир лишь потому, что твой талант… как бы это выразить? Он оказывался дома и не желал уходить. Он оказывался там, где ему и место, там, где он способен на многое. Даже то, что тебе удалось призвать Первое копье — это уже нечто… не то что бы невероятное, но довольно впечатляющее.

Но меня сейчас интересовало не это. Меня сейчас интересовали мои предполагаемые смерть или сумасшествие. И если с мыслью о смерти я жила долгие годы, то вот угроза потерять разум — это нечто новое.

И я хотела верить, что Марек знает, что делает.

— Ты сам-то ей учился?

— Да, в Магическом научном обществе, Исследовательский корпус.

В голову ко мне закралось нехорошее подозрение.

— И ты выучился… до конца?

Марек посмотрел на меня, и на мгновение я утонула в неестественно-синих глазах, а потом он отвел взгляд.

— Так ты ответишь?

— Нет.

Я не идиотка. Я правильно поняла это «нет», и… было ли в этом мире что-то более несправедливое?

— Ты не доучился. Ты не узнал всего, что мог. Ты просто понатаскаешь меня, да? Но почему? Ты можешь мне сказать?

Марек так и не взглянул на меня, и паника разрасталась внутри, и я уже кричала:

— Я требую правду! Любую правду! Хорошую или плохую!

Моя жизнь всегда была простой — я плыла по течению, потому что больше не было выбора. Или я просто не желала его видеть. И теперь я хотела лишь знать, куда плыву.

— Им было тебя жалко, — вместо него ответила я, ощущая, как внутри все скручивается. — Слишком жалко такой талант! Ученик, который еще до выпуска овладел всеми четырьмя стихиями, в то время как остальные вторую-то с натяжкой осваивают, — я расхаживала по тренировочному залу, оглушенная этими догадками. — Что с тобой там случилось, в этом корпусе? Ты чуть не погиб, и они решили подыскать менее способного мага? Такого, которого не жалко? Такого, как… как я?

Уничтоженная всеми этими откровениями, я тряслась, осознавая, что даже тут я не представляла из себя чего-то ценного. Чего-то важного, нужного.

— Хорошо, — Марек выдохнул и сложил руки. — Желаешь знать? Все так и есть. Я залез в чужой сон и едва выбрался. Провалялся без сознания четыре дня. И мне сказали, чтобы я больше в пси-магию не совался, потому что хоть у меня есть предрасположенность, но мои способности в стихиях слишком ценны. Они сказали, чтобы я нашел других, обучил и отправил в Корпус.

Слова резали, словно острые листья, вскрывая вены, и кровь затопила сознание. Листья падали, оставляя раны на душе, и меня трясло все сильнее.

— Но это шанс для тебя!

— Шанс сойти с ума?! Шанс сдохнуть?! — магия внутри взбесилась, расплескиваясь по телу, расплескиваясь по миру, и реальность вокруг меня завибрировала. Контроль, контроль… Да аспиду в задницу этот контроль!

— Ты все равно умрешь!

Я вдохнула. И замерла. Марек, увидев, что я успокоилась, продолжил.

— А это — реальный шанс заполучить силу, о которой даже не знали раньше. Что если у тебя получится?

— А что, если нет?

— Так ты хоть попробуй, — он произнес почти умоляюще.

Если я сейчас уйду, даже не попытавшись, кем я буду? Вспомогательной единицей — даже нормального названия нет — которая умрет первой. Единицы мрут пачками, и их не жалко. Они не такие способные, не впечатляющие, они могут разве что замедлить тварь, пока маг творит сложное заклинание, или солдат перезаряжает винтовку.

Слова резали, словно острые листья, мысли резали еще глубже.

— Не хочу до конца жизни пускать слюни в доме для душевнобольных — с меня хватит приютов.

Он непонимающе вскинул бровь, и я объяснила:

— Если я сойду с ума, ты убьешь меня.

Кошмарный сон

— Итак, ты готова?

Готова ли я к магии, которая может свести меня с ума? Определенно, да!

— Представь, что ты готова выйти в астрал, но при этом замри на выдохе. Выйди, но не полностью. Останься в том подвешенном состоянии, которое обычно все пытаются поскорее проскочить.

Я попыталась сделать так, как он сказал, но не выдержала нужную паузу и скользнула в астрал, и снова идеи, мысли, проекты, все вокруг вертится, мелькает…

— Джина, заново! — Марек вытащил меня обратно. Я стиснула зубы. Заново, да.

Магия внутри клубилась и бурлила. Обычно она тиха и спокойная, обычно я чувствую ее только тогда, когда применяю стихии, а это случается довольно редко. Потому это такое странное чувство…

Так, соберись! Выйти в астрал, но не полностью… Внутри скрутилась огромная воронка, я напряглась, ощущая энергию внутри, ощущая, как она вытекает из меня. Как будто выдыхаю, но осталось еще много воздуха…

И тут меня резко вышибло обратно.

Не дотянула.

Я зарычала, но Марек, на удивление, оставался спокоен. Видимо, я не первая идиотка, которая ему попалась.

— Снова давай. Снова, — только и сказал он, и я снова раскрылась, и магия устремилась наружу, но не зная, куда деваться — ведь до канала с астралом я не добралась — распылилась в воздухе…

— А теперь выпусти ее в мир! Резко выпускай. Давай!

И я выпустила, и она разлетелась разноцветной пылью, я резко выдохнула и инстинктивно потянулась за ней, а потом вдруг нырнула в водоворот чувств, чужих чувств, мыслей, голоса звенели внутри моей головы, не мои голоса. Сотни разумов, тысячи, они сверкали, сияли, потом опять исчезали во тьме, и я снова тонула в них, как в идеях астрала, и не знала, смогу ли выбраться.

«Мне страшно!»

«Пятая часть вашего курса умрет… Святая Бланка, когда же это все закончится?»

«Есть ли в этом мире что-то более несправедливое?»

«Интересно, сегодня борщ на обед?»

На борще я споткнулась и вернулась обратно. Марек улыбался так жизнерадостно, и вообще выглядел таким довольным, что я пожалела, что вернулась. Голова болела, все тело ныло. Пси-магия всегда такая мучительная?

— Поздравляю, твой первый выход в ментальное пространство, или как его назвали в корпусе, ментум! — из кармана он достал дешевую детскую хлопушку и дернул за веревочку. Резкий хлопок, и пара жалких выцветших бумажек легла на серый пол. Пфф, да он мастер эффектных выходов!

Я скептически посмотрела на облезлые конфетти и подняла бровь:

— Я себя так отвратительно чувствую. Так всегда будет?

Марек покачал головой:

— В первые разы только. Потом привыкнешь. Ладно, ты выглядишь как пришибленная. Думаю, на сегодня достаточно.

Я действительно была будто прихлопнутая муха, едва держалась на ногах, и потому, подобрав сумку, вышла из тренировочного зала, и побрела в свою комнату. Мы жили вдвоем с Магдаленкой — на пятом году обучения из общей комнаты нас, к счастью, расселили по двое, и это было такое странное чувство уединения, что я первые три дня вообще никуда не выходила. Подумать только, кроме меня и Магды больше никого!

Сейчас же я едва доплелась, толкнула дверь, и первое, что услышала:

— Как думаешь, будет борщ?

Отлично. Так это Магда меня вытащила?

— Аспид, я не знаю. Мне так плохо, что я, наверное, тут и скончаюсь, — я, не раздеваясь, рухнула на кровать. Потом меня заела совесть, и я сняла плащ, аккуратно повесила его в шкаф, переоделась в домашнее и уже потом снова рухнула без сил, теперь уже окончательно. Выдохнула…

«Аспид, обед-то я ей принесу, а вот алхимию она прогуляет, похоже. Да Катарцина с нее три шкуры сдерет! Ладно, придумаю что-то…»

— Спасибо, — пробормотала я, не открывая глаз.

— За что?

— За заботу.

— О… пожалуйста… всегда пожалуйста, — пробормотала она, и я услышала, как хлопнула дверь. И только потом я поняла, что она не говорила ничего вслух.

Проснулась я посреди ночи, слушая, как Магдаленка сопит. На столе стоял остывший борщ и сворованная ложка.

Мне не снились сны. Ни одного — просто черная пустота. И это странно. Я лежала в кровати и смотрела на едва видимый потолок, и мои мысли текли, словно огромная река, и вдруг, совершенно внезапно, я подумала, что надо попытаться еще раз попасть в ментум. Все спят. Мыслей больше не будет, только сны.

Я закрыла глаза, выдыхая, ощущая, как скручивается воронка из магии внутри меня, а потом раз — и выпустить ее в мир, и нырнуть…

Цвета стали бледнее, ночь опустилась и в сознание людей, и я скользнула, стараясь не задевать хрупкие сновидения.

— Марек, Марек!

Я обернулась. Знакомое имя и… до боли знакомый голос.

— Марек, что происходит?

— Софа, соберись!

— Я слышу голоса, Марек, постоянно! Все время!

— Ты можешь это контролировать!

У Софы пышные волосы, и они все время в беспорядке. Она в грязной рубахе стоит перед Мареком, а он держит ее за плечи.

Софа плачет, рыдает, кричит, а потом вдруг начинает смеяться, жутко так смеяться, и вдруг из ниоткуда возникают люди в белом, хватают ее, утаскивают прочь, а она визжит, вырывается, кричит, кричит, кричит…

— Прости, Марек, с этой ничего не вышло. Ищи следующую.

— Куда вы ее? Софа, Софья! Оставьте ее!

— Марек, она рассудком повредилась, тут ей не место…

— Это я виноват, я, — он садится на землю и обхватывает себя руками, и я, охваченная приступом жалости, побегаю к нему и обнимаю. И он смотрит на меня так странно и вдруг говорит:

— Что ты делаешь в моем кошмаре?

Я открываю глаза и резко вдыхаю.

Следующая — это я.

Через минуту раздаётся тихий стук в дверь. Я замираю, но пересиливаю себя, босые ноги тихо шлепают по полу, замок скрипит и не поддается, дверь открывается с каким-то хрустом.

А там разъяренный Марек.

Сентябрьский воздух

— Одевайся.

Тело снова ломило, голова болела, но я послушалась, ощущая вину за то, что залезла туда, куда нельзя. Это его личное, а я подумала, что имею на это право.

Но в каком-то смысле ведь действительно имею? Софа сошла с ума, и все мы думали, просто потому что предрасположенность, как говорила эта новая наука психология. Просто так вышло.

Теперь я в этом сомневалась.

Ночью вся школа спала, потому что комендантский час, но старшим курсам разрешалось бродить, где вздумается, поэтому я не боялась, что нас поймают. Куда большие опасения мне внушала напряженная спина Марека. А он все шел и шел вперед, как я поняла, подальше от мест, где нас могли услышать. Наконец, мы добрались до прогулочной галереи, которую продували семь ветров (а в конце декабря это довольно ощутимо), и он повернулся и тыкнул в меня пальцем.

— Ты хоть понимаешь, как это все было опасно?!

Я, если честно, ожидала выволочки за нарушение личностных границ, поэтому ошарашенно помотала головой.

— Ходить по снам — это тонкая ювелирная работа! Ты могла повредить и свой рассудок, и сновидца, раньше времени!

— О, так для меня запланировано повреждение рассудка?

Марек осекся и закатил глаза.

— Не пытайся переводить тему. Пси-магия, да как и любая другая, это тебе не детские игрушки, это опасная вещь, калечащая жизни, если неправильно с ней обращаться. А ты сейчас в принципе не умеешь правильно, ты только вчера вышла в ментум. Так что прекрати, или я пошлю все в задницу, и будешь ты сидеть с вспомогательными единицами и ждать, когда тебя прихлопнут!

Он не кричал, хоть и сжимал зубы так, что они скрипели:

— Ты и себя бы калекой сделала, и меня. Ну, меня бы не сделала, я знаю, как это предотвратить. Но другие… ты уверена, что могла бы вернуться обратно без последствий? Ты знаешь, как это все работает?

Я покачала головой. В горле пересохло, ноги отнимались. От осознания, что я могла натворить, пробирал холодок.

— Поняла теперь?

Я кивнула, но поняв, что жеста недостаточно, прохрипела:

— Я все поняла, Марек. Я… прости…

Он замолчал, запустил руку в волосы.

— Холодно как-то. Пойдем в тепло, а то соплями истечем.

— Нет, — я резко одернула его. — Скажи, что случилось с Софой? Она… на самом деле ты учил ее пси-магии?

Он замер, и в мерцающем свете фонарей его рыжие волосы выглядели как жидкое золото.

— Марек?

Ему было больно вспоминать. Он винил себя — я помнила. Кошмары просто так не снятся. Это боль и страх, которые остались где-то внутри. Он показал, как избавляться от моей боли, а свою припрятал.

— Да, я учил ее, — выдохнул он, и его голос потонул в зазывании ветра. — Но у нее не вышло. Что-то в ее голове пошло не так. Я не знаю, что. Я должен научить только основам, но… но у нее и основы не получились.

— И винишь себя?

Он усмехнулся. Горько, истекая сожалением.

— А кого еще винить? Это случилось в сентябре, Джина, и я… я до сих пор дышу сентябрьским воздухом.

Теперь я понимала его страх. Нечестно, что на него все это взвалили. Но что в нашем мире было честным? Бей или беги. Дерись или умри. Закон для магов, потому что их не жалко.

— Идем, — я потянула его за рукав. — Идем, тут холодно. Выпьем горячего молока.

Маги могу заботиться друг о друге.

Темные камни

Я смотрела на Марека, и мои руки дрожали.

Софу уволокли в сумасшедший дом, и я помнила ее лицо. Жалею ли я о том, что увидела это? Жалею ли, что поняла, что Марек не способен меня спасти?

— Сейчас ты отправишься туда, куда больше никогда не вернешься.

В горле немедленно пересохло, и я сглотнула.

— Это после этого Софа сошла с ума?

Марек страдальчески посмотрел на меня.

— Я предлагаю не обсуждать это. У Софы другой склад ума, другие способности и другие обстоятельства. Выходи в ментум.

Я закрыла глаза, выпустила магию на выдохе, и вновь ощутила вокруг себя мысли, витающие в воздухе. Они кричали и гомонили, но теперь я держалась осторожно, сжавшись комочек.

Будто сквозь толщу воды я услышала глухой приказ Марека:

— Я проведу тебя, не сопротивляйся.

Я ощутила аккуратное прикосновение его разума, теплое, нежное, будто он боялся сломать что-то очень хрупкое, но я не выдержала, отпрянула, и вернулась в реальность.

— Джина, если ты мне не поверишь, я не смогу ничего сделать, — спокойно сказал Марек. Он подошел ближе, тронул меня за плечи, но я дернулась. Зачем я влезла в его сон?! Теперь я знаю, что он не сможет меня спасти. Теперь он знает, что я умираю от ужаса.

Лицо Софы стояло у меня перед глазами. Ее безумный смех забился мне в уши.

Меня трясло.

— Джина, посмотри на меня. Не паникуй.

Я взглянула промо в его глаза, синие, полные моря, и внутри что-то сжалось.

Контроль. Контроль. Либо ты управляешь страхом, либо он тобой. Панна Далибора была права, но мы слишком легкомысленно относились к ее словам. Она говорила: «Страх превращает тебя в зверя, без разбору несущегося куда попало, глядя на мир сквозь кровавую пелену, что застилает ему глаза. Хотите ли вы быть зверем? И более того — доверили бы вы такому зверю невероятную мощь, которой обладаете?»

Хочу ли я быть зверем? Обезумевшим? Убегающим?

Нет.

Нет!

— Ладно, я пришла в себя, — хрипло проговорила я. — Продолжаем.

Я закрыла глаза и вернулась в ментум, и снова ощутила прикосновение Марека. Он все еще держал меня, и когда дотронулся сознанием, по моему телу прошла дрожь.

«Что бы там ни произошло, я вытащу тебя, когда ты меня позовешь», — предупредил он, и меня вдруг куда-то утянуло, и вокруг завертелась тьма, и я больше не чувствовала тела.

Что-то капало.

Кап-кап-кап.

Кап.

Кап.

«Привет».

Я открыла глаза — вокруг чернота, только что-то поблескивает. Тьма окутывает, клубится, стелется, будто живая. Передо мной до самого горизонта, которого и нет, лежит огромное озеро.

А я стою на темных камнях, мокрых от волн черного озера, и смотрю вдаль. Откуда отблески — непонятно — небо будто ночное, но без звезд.

Но кто же тогда сказал «Привет»?

— Здесь кто-то есть?

Мой голос, гулкий, будто эхо, прокатился по озерной глади.

«Здесь кто-то есть?» — насмешливо ответили мне.

«Слышишь нас?»

«Слышишь, слышишь…»

Кто это?

Мне стало страшно.

Контроль, контроль. Либо ты управляешь страхом…

«Либо он тобой!» — прокричали из тьмы, и кто-то рассмеялся. Я сжала зубы. Внутри зарождалась злость. Марек научил понимать свои чувства, и я с кристальной ясностью осознавала, что я чувствую злость. Пока, правда, не знала, что с ней делать.

«Злишься? Злииишься…» — кто-то снова расхохотался.

— Я ухожу. Но я вернусь и разберусь с вами! — рявкнула я. — Марек!

Голоса хохотали все громче, все ближе, и я лишь пыталась не обезуметь от ужаса, надо бежать, а Марека нет, бежать, бежать, и есть лишь один способ…

Я сжала магию внутри, чистую энергию, скрутила в клубок и выдохнула, и на выдохе выпустила ее — и вышла в ментум.

Огляделась — Марек стоял с закрытыми глазами, и его мелко трясло. Из носа шла кровь.

Наконец он очнулся и громко выругался. Потом взглянул на меня.

— Джина? Как ты… как ты выбралась? Я тебя искал, а тебя не было, я уже подумал, что ты…

— Умерла?

— Ты сама оттуда выбралась? Как ты… как ты это сделала?

Я пожала плечами:

— Я вышла в ментум.

— Оттуда?

Меня тоже начало трясти:

— Да что за паника такая?! Что это вообще было?

Марек пожал плечами:

— Маги из Исследовательского корпуса говорят, это что-то вроде подсознания. Ты навсегда запомнишь это ощущение. Это место, оно… опасно. Но я отправил тебя туда, чтобы ты знала, от чего именно нужно держаться подальше. Не заходи туда без подготовки.

Голос его дрожал и сбивался, и я поняла, что именно после этих Темных камней Софа и сошла с ума. Она тоже слышала их. Слышала эти голоса. Они говорили с ней там, а потом заговорили здесь. Что если в это место вообще не стоит соваться? Что если это еще одно пространство вроде астрала и ментума, но в котором… в котором обитает нечто более страшное, чем идеи и человеческие сознания?

Он вдруг прищурился и спросил:

— А ты там… слышала что-то?

«Не стоит ему говорить про голоса, — решила я. — Или он сам у ума сойдет. Может, они больше не появятся, а я его зря напугаю».

— Черное озеро, черное небо. Темные камни. Звук капель и плеск воды. Это все, — я пожала плечами. — И мне уже пора, а то монстрологию пропущу.

Марек кивнул, и я потянулась за сумкой, напряженно вслушиваясь в окружающий мир. Ничего не будет, ничего не будет…

.

.

.

«Привет!»

Голоса

Два дня назад в Черицу приехал Ян Таврич. После Нового года у нас начинается практика, а до того времени он шлялся по заставам и отлавливал для нас тварей, которых мы потом будем истреблять.

Всю пятницу и субботу Марек пропадал. Дал мне отдохнуть, да я была и не против — Темные камни вытянули столько сил, что мне хватило лишь на уроки, а потом я приходила в комнату и падала.

Голоса больше не возвращались. Я ждала, и от каждого странного звука сердце замирало, но всякий раз этот звук оказывался чем-то обычным, объяснимым, и я поверила, что все будет хорошо.

Я глупая и наивная дура.

«Привет» разбудило меня среди ночи. Я слышала его во сне, и кто-то кричал, звал на помощь, и я рыдала, рыдала, я протягивала руки, а потом… «привет!»

Я вздрогнула и проснулась окончательно. Магдаленка сопела, сердце мое колотилось где-то в горле, а руки сжались в судороге, и ногти впились в ладонь.

«Мне показалось!» — решила я. Может, мне удастся себя убедить?

«Ты нас слышишь? Ты нас слышишь!»

И оно засмеялось, завыло.

«Слышит, слышит!»

«Ты здесь?»

«Ты чувствуешь?»

«Я вижу твою душу! Я сожру ее!»

Я сжалась и заскулила, дыхание сбилось, и в горле застрял комок. Слезы потекли, я вскочила и схватила плащ, завернулась и босая выскочила в коридор. А голоса все кричали, шептали, угрожали.

Они говорили — прыгни из окна, говорили о человечьей крови, сладкой, красной, терпкой, как вино, говорили о бьющихся сердцах, которые так легко остановить, и все время повторяли: «слышишь, слышишь, слышишь?»

Я бежала, шлепая босыми ногами по ледяному полу, бежала к Мареку, забарабанила в дверь одной рукой, второй кое-как удерживая съехавший плащ, и когда Марек открыл, заспанный, недовольный, я чуть ли не упала на него.

— Джина? — он никак не мог понять, в чем дело, а я давилась слезами, и голоса в голове кричали.

— Я солгала, — ответила я, надеясь, что не кричу. — Я слышала голоса. И сейчас слышу их!

Глаза его округлились, он как-то странно вдохнул и втянул меня в комнату, захлопнув дверь. Ночной мрак рассеивал бледный свет одной-единственной лампы.

— Их много?

Я закивала, давясь слезами, а они все шептали, шептали…

— На меня смотри. И повторяй. Вслух повторяй!

Я кивнула снова.

— Раз!

— Раз…

— Два!

— Два…

— Три!

— Три…

— Теперь снова, сама. Возвращайся в реальность. Не уплывай в никуда, поняла? Повторяй!

— Раз… Два… Три… Раз, два, три…

Я повторяла снова и снова, и голоса вдруг стали затихать, и в конце концов я слышала только собственный голос. Марек отпустил меня.

— Пси-магия расширяет границы сознания. Теперь ты воспринимаешь этот мир гораздо острее, гораздо… глубже. Во всех отношениях. И контроль, которому тебя учила панна Далибора, имеет огромное значение.

Я шмыгнула носом и только сейчас поняла, как же заледенели мои ноги. Марек опустил глаза и выругался. Порылся в шкафу, достал пару шерстяных носков, протянул мне платок. Я растерялась, но потом быстро натянула носки. Простужаться тут опасно — Магда может решить меня полечить.

— Они вернутся? — опасливо спросила я.

— Кто?

— Голоса.

— Возможно. Завтра напишу в Корпус, они занимались изучением этой области. Может, выяснили что-то новое.

И я решилась задать еще один мучающий меня вопрос:

— Ты будешь меня отчитывать?

Он хмыкнул, зачем-то достал еще одно одеяло и расстелил его на полу.

— Не буду. Ты не дура, сама поняла, что не надо мне лгать. Потому что может случиться то, что нужно предотвращать срочно. И если ты что-то утаишь, умрешь быстрее, чем успеешь попросить помощи.

Он свернул свитер и бросил на одеяло, а я до сих пор не могла понять, что происходит.

— Ложись, — он кивнул на кровать.

— Ты хочешь, чтобы я тут спала?

— А ты хочешь сказать, что, если голоса вернутся, ты не умрешь от паники?

Пожалуй, он прав. Пожалуй, мне гораздо проще будет с ними справиться, если Марек будет рядом. Интересно, а Софа тоже спала рядом с ним?

Я забралась на мягкую перину — есть все же плюс в выпускном классе — укрылась с головой и замерла. Слышала, как Марек погасил лампу и устроился на полу. Мне казалось, я ни за что не усну, поэтому я моргнула, а когда открыла глаза, в окно уже пробивалось солнце.

Голоса не вернулись.

Солнце только вставало, заливая комнатку алым, кровавым светом, и я огляделась. Марек еще спал, и его волосы, обычно стянутые в хвост, растрепались по всему свитеру. Я смотрела на его лицо, на веснушки, на бледную кожу, на шею, потом, смутившись, отвернулась.

Он меня спас вчера.

Комната у его была маленькая, и все, что в нее помещалось — кровать, шкаф и огромный стол, но вся она была так захламлена разной дребеденью, что казалась крохотной, будто тут совсем не было места. Какие-то колбочки, книги, коробки, сундучки, безделушки, даже перегонный аппарат стоял в углу.

Надо бы убираться отсюда, пока еще рано. Рассветает зимой, конечно, поздно, но сегодня воскресенье, так что вполне возможно, никто меня не увидит.

Я встала, накинула плащ, но прежде, чем уйти, движимая каким-то ребяческим любопытством, я заглянула в альбом, что лежал открытым на столе. И там каллиграфическим почерком было написано лишь одно слово, но тысячу раз:

«Софа»

Рисунки углем

— Тебе нужно какие-то занятие, которое будет тебя отвлекать от всего. В которое ты сможешь погрузиться, чтобы забыть обо всем, чтобы сконцентрироваться и очистить разум, — сказал Марек тем же утром за завтраком.

«Софа»

Я вздрогнула и покачала головой.

Нам никогда не говорили о хобби. Мы учились не умереть, но как оказалось, для пси-магии, которая расширяет восприятие мира, просто необходимо что-то, что от этого мира оградит.

— Спасибо, — неуверенно протянула я. — Попробую придумать, чем заняться.

Когда-то давно я рисовала углем. Где-то даже валяется мой старый альбом, и целый час я увлеченно рылась в шкафу, пока не пришла Магдаленка и хозяйственным тоном не заявила, что она убрала все на верхние полки.

Альбом у меня был красивый, кожаный, но весь истрепанный. Мне его подарила воспитательница еще в приюте — купила на блошином рынке, да я и такому была рада. Помню, как высунув язык, что-то в первый раз рисовала. Заполнила весь лист, чтобы экономить, потому что денег у приюта было не так уж много. А наша воспитательница — Агата — считала, что у каждого воспитанника должно быть занятие по сердцу, такое, которое согреет в миг одиночества и тоски.

Она подарила Магделенке тетрадь, куда та могла записывать свои стихи, кому-то покупала дешевые дудочки или губные гармошки, кому-то нашла старую лютню и ноты, и учила вечерами играть, а когда мы спросили, какое же занятие для души у нее, она, улыбнувшись, ответила: «Помогать вам находить ваши пути!»

Я достала этот старый альбом, чьи листы, почти черные от экономии, слиплись, и разглядывала портреты. Корявые, непохожие на оригинал портреты. Когда-то я знала их всех, когда-то была им дорога, а теперь… теперь мы с Магдой для них мертвы, потому что маг все равно когда-нибудь умрет, зачем поддерживать с ним связь? Зачем испытывать эту томящую боль от вести о смерти друга?

Я не стала вырывать листы. Это моя история все-таки, и притворившись, что этого не было, я не изменю прошлое. Только обида накопится, и новый срыв, снова гортензии и клематисы…

Я взяла в руки уголь и сначала неловкими движениями, а потом все уверенней и уверенней, широкими грубыми мазками вырисовывала портрет Марека Хигельманна.

Я не могу притворяться, что его нет в моей жизни.

Утренний чай

Директор Гнатек скрестила пальцы и пристально посмотрела на меня. После завтрака ко мне подошла панна Далибора и сказала, что директор зовет меня на утренний чай. От утреннего чая не отказывался никто.

И теперь я держала маленькую фарфоровую чашку, расписанную зайчиками, смотрела на черный чай, который, как я подозревала, ей привез Ян с восточной заставы, и ждала чего-то плохого.

— Марек сказал мне, что ты делаешь успехи в пси-магии.

Георгина Гнатек была высокой и худощавой, с седыми волосами, скрученными в небрежный на первый взгляд пучок, острыми внимательными глазами и тонкими губами, которые она растягивала в фальшивой улыбке.

Я только кивнула.

— И именно поэтому я тебя позвала. Вы с ним еще не изучали пси-атаки и воздействия?

Я покачала головой.

— Чудесно. Как ты знаешь, после праздника Замены у вас начнется практика. Но ты должна понимать, что пси-магия — это экспериментальная магия. О ней знаем только я, Марек и ты, и я хочу, чтобы это так и оставалось.

Я понимала, о чем она. Я понимала, и потому застыла, так и не поднеся чашку к губам.

— То есть… мне нельзя использовать пси-магию для борьбы с монстрами?

Мое сердце бешено заколотилось. Значит, на практике я буду иметь при себе лишь свой пониженный магический резервуар? Лишь пару трюков со стихиями, манипуляции и первое копье?

Ну и что они сделают мантикоре или василиску? Поцарапают?

— Ты абсолютно права, Джина, — сказала директор Гнатек таким приторным тоном, будто это первокурсник правильно ответил на вопрос.

— Но тогда я… тогда… погодите… — Я сжала зубы и прошипела «контроль, контроль», вдохнула и продолжила: — Тогда, получается, я все еще остаюсь вспомогательной единицей?

— Мне нравится, что ты приходишь к правильным выводам сама. Да, все так. Ты попадешь в класс ведов, и там тебя будут обучать методам поддержки. Параллельно ты продолжишь занятия пси-магией. В конце концов, я забочусь о тебе — если у тебя не выйдет с новой магией, ты всегда можешь вернуться к старой.

Вернуться к старой? Стать ведом? Ох, ну конечно! Почему я вдруг подумала, что обучение пси-магии решит все мои проблемы? Что угроза смерти или сумасшествия — это достаточная цена? У меня ведь может не получиться, просто не получиться, и тогда… тогда я стану одной из этих мелких сошек, мимо которых нормальные маги проходят, морща нос.

— Но если у меня будет получаться пси-магия?

— Тогда этим займется Корпус, дорогая. Моя же задача — дать тебе специализацию после выпуска, вот и все. А среди списка специализаций «Пси-маг» не значится.

— Ну а если я нарушу запрет и использую пси-магию?

Разумеется, я не собиралась нарушать никакие запреты, но мне хотелось знать все.

— Хочу тебе напомнить, дорогая, что все маги с момента проявления дара — военнообязанные. Не открывать пси-магию — это мой приказ как вышестоящего начальства, и его нарушение будет грозить тебе трибуналом. На этом все. Надеюсь, мои распоряжения тебе ясны.

— Как день, — сквозь зубы проговорила я, аккуратно поставила чашку на стол и вышла, так и не сделав ни одного глотка.

Недоказанное воровство

В темноте сияли цветные облака. Они переливались, переходили один в другой, они светились и пели, они звали, они рассказывали истории. Я дышала чернотой, слушала ее.

«Сознания — хрупкая вещь. Изнутри они как хрустальные замки — сложные, прекрасные, невероятные, но их так легко сломать, — я слышала голос Марека будто изнутри, отовсюду. — Ты можешь сделать очень много: ты можешь внушить мысль, можешь подать знак, можешь просто остаться и смотреть. А можешь — стереть, разорвать, разрушить. Есть мимолётное сознание — совокупность мыслей, эмоций, они меняются постоянно, каждое мгновение. А есть — вечное, и это память, это характер убеждения. Я научу тебя видеть. Будь тихой и ничего не делай, можешь разрушить все».

Я видела его сон, я помню, как смотреть. Я помнила, как Марек касался меня — осторожно, почти с нежностью. С такой, с которой меня никто, наверное, не касался.

И не коснется.

Никогда.

Я поплыла сквозь тьму и потянулась к одному облаку. Оно пело. Я слышала голоса, разрывающие черноту, их было так много, и цвета тянулись, пульсировали…

«Смотри внимательно», — говорил Марек в моей голове.

Облако переплеталось тысячью нитей: какие-то из них пульсировали светом, какие-то почти угасли, толстые, тонкие, прямые, изогнутые — как разобраться в этой головоломке?

«Не трогай их. Пока ты не умеешь. Но как научишься, поймешь, для чего какая нить. Ты сможешь стирать память, сможешь убирать болезненные воспоминания. Можешь просто смотреть, где что».

«А восстанавливать?» — тихо спросила я, стараясь не тревожить того, в чью голову я забралась.

«Откуда этот вопрос?»

Марек потянул меня обратно, и буйство красок исчезло. Меня вновь окружил серый мир с серыми стенами.

— Так откуда? — Марек пристально на меня взглянул, и я подумала… хотела отогнать эту мысль, но не удалось… подумала, что век бы так стояла и смотрела на него.

— Оттуда, что если кто-то сотрет нужные воспоминания, как их вернуть?

От мысли, что у пси-мага будет возможность просто взять и перекроить сознание, и никто никогда не заметит этого, по телу бежали мурашки. Люди так и останутся — покалеченными и обворованными, и сможет ли кто-то доказать, что именно у него украли, если он не помнит этого?

Исполнение маленькой мечты

Для празднования Замены украсили всю Черицу. Суматоха, охватившая школу, лихорадочная, но радостная, приводила всех в странное возбуждение, оставляя послевкусие надежды, смешанной со счастьем — редким гостем в обиталище магов. Я пряталась от этого послевкусия, пряталась, не желая понимать его, потому что потом, в темные дни, я буду тосковать. Лучше уж совсем не знать счастья, чем потом плакать об утерянном.

Нам разрешалось улыбаться всего на одну ночь. Всего несколько часов никто не бубнил о контроле, никто не пугал живописными описаниями нашей смерти в пасти какой-нибудь твари, и я… пожалуй, я была благодарна за это. За эти часы… затишья.

Пустоты.

Я бы спряталась где-нибудь подальше от этих радостных людей и осталась бы на грани яви и сна, но…

Но Магдаленка радовалась, и я все думала, что же ей такое подарить. Что-то похожее на нее, что-то солнечное, яркое, теплое. Оставалась всего пара дней, а я лихорадочно металась в размышлениях, пока не подошла к панне Далиборе.

— Можно мне в город?

Страшная женщина оглядела меня с головы до ног. Она никого не любила. У других учителей были любимчики, которым разрешалось многое, но панна Далибора на всех смотрела высокомерно и с долей презрения. Наверное, поэтому я к ней и пришла.

— Без сопровождения в город можно только последнему курсу, — мерно проговорила она. Я сжала зубы.

— Ну ведь скоро Замена! Можно же разрешить…

— Джина, послушай. Это делается не потому, что мы, преподаватели, такие злые. Это делается для защиты. Как думаешь, сильно будут рады люди, зная, что среди них ходит юнец, неспособный контролировать свои силы и без какой-либо страховки?

Я даже открыла рот от удивления:

— Н-но мы ведь давно уже контролируем себя! Мы стихии еще два года назад изучили! Вы нам в голову столько контроля вдолбили, что я в жизни не забуду!

— Людям этого не объяснишь, — отрезала панна Далибора. — Либо ищи себе сопровождающего из преподавателей или старшего курса, либо сиди тут!

Она развернулась, и подол серого платья мазанул по полу. Я вздохнула. Ни один преподаватель накануне Замены со мной не пойдет — это единственное время, когда они могут подарить нам хоть капельку надежды, так станет кто-то отвлекаться на меня? Тем более что я не многообещающая ученица, а всего лишь кандидат в веды.

У меня оставался только один вариант.

— Марек?

Он разговаривал со своими одногруппниками, и они резко замолчали, когда я подошла. Марек неловко улыбнулся и спросил, в чем дело.

— Мне надо в город. Но меня не отпустят без сопровождающего.

Он кивнул собеседникам, что-то тихо произнес и подошел ко мне под их смешки.

—Они… что они говорят? — с каким-то болезненным интересом спросила я, одновременно желая и не желая, чтобы он ответил.

— Да так, дурацкие мальчишеские шуточки. Телом выросли, а головой так и остались дураками. Тебе повезло, я и сам через пару часов в город собирался.

…Замену в этом году организовали с размахом. Обеденный зал обвесили пыльными украшениями, разложив везде ягоды рябины — капли крови Святой Бланки — развесили серебристую мишуру, раскрашенные игрушки. Столы накрыли цветными скатертями, и наша кухарка постаралась изо всех сил.

Чем ярче краски, тем прекрасней будет сон святой Бланки — быть может, в следующем году ей не будут сниться кошмары? И все монстры просто… исчезнут?

Святая Бланка видит сны только одним глазом. Куда смотрит второй, священнослужительницы так и не выяснили.

И раз в год Бланка открывала один глаз и закрывала второй, чтобы не уставал смотреть волшебные сны.

Когда спутник Алариста, отливающая нежным голубоватым светом, пересеклась с золотым Гаро, в небо взлетел магический салют — это директор Гнатек, она всегда праздновала Замену у мэра города, оставляя школу на панну Далибору.

Теперь двенадцать месяцев ночи будут с голубым оттенком.

Говорят, в эту ночь Святая Бланка видит особые сны. Говорят, если ты был хорошим и следовал ее Десяти Первым Словам, ей приснится что-то доброе и прекрасное. Если бы все вели себя как надо, может, ее не мучили бы кошмары, из которых рождаются монстры?

Мы все, весь наш мир — лишь сон Святой Бланки. Ей снится, что наши мечты исполняются, но не всегда мы этого достойны. Потому в эту ночь каждый старается исполнить маленькую мечту дорогого ему человека.

Я сидела на улице и любовалась на Аларисту. Мне всегда голубой нравился гораздо больше, чем режущие глаз золотистые отсветы Гаро.

— Джина?

Не знаю, как Магдаленка нашла меня. Она выбежала в парадном платье под снег, и я тут же вызвала согревающее заклятье — это стихия огня, но она не требовала много сил.

— Спасибо, — улыбнулась Магда, присаживаясь рядом. Сзади, из обеденного летела музыка и смех, но здесь, посреди морозной тишины, слова звучали будто лезвия.

— Святая Бланка велела передать тебе кое-что.

— Потому что я хорошо себя вела? — хмыкнула я.

Магдаленка кивнула и протянула мне что-то маленькое, завернутое в устрашающих размеров бант. Я потянула ленту, бант рассыпался, будто какая-то иллюзия, и в руках у меня остался плетеный браслет.

— О, Магда…

Я всегда хотела, чтобы у меня осталось что-то, напоминающее о ней. Потому что я знала, что однажды мы расстанемся и больше никогда не встретимся. Разве что по счастливой случайности, потому что так всегда с магами и бывало.

— Я вплела туда свой волос. Чтобы ты всегда помнила обо мне.

Я прижалась к ней, ощущая, как согревающее заклятье обжигает кожу, прижалась, чтобы она не увидела, что я разревелась как дурочка.

— Я всегда буду тебя помнить. Всегда!

Но, наверное, расстаться с ней было бы проще всего. Не видеть ее лица, скривившегося от отвращения, когда ей в первый раз притащат искалеченное тело. И человек будет хрипеть от боли, выть, стонать, а его внутренности размажутся по земле. И меньше всего на свете мне хотелось видеть выражение удушающе-тошнотворного сочувствия, когда на месте этого изорванного тела буду я. Только не ее глаза. Чьи угодно, но не ее.

— Тебе святая Бланка тоже кое-что велела передать.

Я протянула ей небольшую коробочку, повязанную бантиком — менее внушительным, конечно, чем ее бант, Магда аккуратно взяла и повертела в руках. Открыла.

— Не может быть!

Ее глаза расширились.

— Где ты его достала?

Она улыбнулась.

— Как пахнет!

В коробочке лежал большой, спелый, ароматный персик.

Однажды, я уже и не помню, когда, кто-то сравнил Магдаленку, как она потом часто пересказывала, с заморским фруктом персиком — мол, она такая же яркая, нежная, красивая. И что нет в мире фрукта слаще, чем этот персик. И она до смерти мечтала его попробовать.

— Это невероятно! — она взяла его в руки. — Он пушистый! Пушистый фрукт, представляешь?

— Представляю, — засмеялась я. — Ты можешь напитать его магией, чтобы он не испортился. И тогда можно будет хранить его очень долго.

— Что? Вот еще! Я мечтала его попробовать и именно это я и сделаю!

Она дотронулась до черенка, и персик вдруг раскололся на две части. Одну она взяла себе, а вторую протянула мне.

— Но… но он у тебя всего один. И достать больше негде. Ты уверена, что хочешь отдать мне половину?

Она удивленно посмотрела на меня, а потом, улыбнувшись, ответила:

— В том еще большая его ценность!

Прогулка по городу

В темно-синих плащах мы выглядели как две белые вороны. Люди узнавали учеников из Черицы, шарахались, оборачивались нам вслед, что-то шептали, но, определенно, каждый их них стремился оказаться от нас как можно дальше, держа, при этом, в поле зрения.

— Чего это они?

Раньше я выбиралась в город только с экскурсией. Потому что горожан мало интересовало то, что творится за стенами Черицы, а нас — что происходит в городе. Тут просто живут — так мы думали — живут так, как нам никогда не жить. Так зачем знать об этом? Мы город увидим разве что под шквалом аспидов или разоренным земляным драконом.

И потому для меня было настоящим открытием, что разглядывали нас не просто с любопытством… а с неприкрытой ненавистью. Отвращением. Презрением.

— Марек… — я дернула его за рукав, и он обернулся. — Почему на нас смотрят как на…

— …бешеных псов?

Я замолкла и выдохнула.

— Потому что в их глазах мы и есть бешеные псы. Нечто страшное, непонятное. Угроза. Мы можем сорваться в любой момент и покусать их.

Я понимала, что это всего лишь метафора, но не удержалась:

— Покусать?

Он широко улыбнулся и вдруг налетел на какого-то дородного мужчину в богатой одежде. Тот, с бакенбардами и усами на пол лица, в шляпе-цилиндре и с моноклем, шарахнулся в сторону, и в скомканных движениях его чувствовалась ярость, смешанная с ужасом. Он то дергался вперед, то отступал, покраснел от невысказанных слов и, так и не решившись, выпалил лишь: «Гляди, куда прешь, безродный щщщенок!» и умчался прочь.

Я стиснула зубы. Так получается… получается, что мы, маги, умираем за них, страдаем, охраняем их покой… чтобы нас звали безродными «щщщенками»?! Мы умираем ни за что! За их злость и ненависть!

Я бы смирилась, если бы нас хотя бы благодарили.

Зачем это?

Почему?

Я вдохнула, чтобы крикнуть что-то злое ему вслед, но Марек вдруг сжал мою руку и покачал головой.

— Что?! Может, у меня оторвут руки и ноги, чтобы он хорошо жил!

— Не надо подтверждать их опасения, что мы бешеные псы. Мы — дрессированные собачки.

Собачкой, признаться, я тоже не хотела быть.

Марек вдруг поднял голову и улыбнулся — с мерзко-серого неба посыпался снег. Мир исходил белым, слезами Бланки по ушедшему, слезами магов по так и не обретенной жизни, и я как-то вдруг сжалась, будто каждая снежинка весила с камень, не меньше. А моя жизнь — не больше лута.

Так-то.

— Не вешай нос, — хмыкнул Марек. — В конце концов, быть может, мы обретем больше, чем он. Больше, чем они все.

— А если не обретем?

— Это только тебе решать. Так что ты хотела в городе?

Я посмотрела на него, на рыжего, будто свеча горящего среди белого покрова, белого савана на нашей жизни, и подумала, что сердце его полно огня, так почему мое — пустое и замерзшее? Чем я могу его наполнить?

— Персик.

Мареком.

— Персик? — он вздернул бровь.

— Да. Это… подарок.

— Не уверен, что ты сможешь найти этот экзотический фрукт так близко к Замене, но можем попробовать.

Он улыбался. Слишком много улыбался для мага, для этого города, для этих людей. Я смотрела на его лицо и думала, что он мог бы писать стихи, мог рисовать прекрасные картины, но он родился магом, родился обречённым. Бешеных псов надо держать на цепи.

Неужели ему не страшно?

Марек шел впереди, и я, кутаясь в плащ, спешила за ним, ощущая внутри странную тоску от вопросов, что змеились внутри, от страха и нерешительности — спросить ли? Хочу ли я узнать его, хочу ли понять, потому что узнаю и все, не смогу забыть, буду вспоминать и снег, и город, и разговоры.

— Неужели тебе не страшно? — вопрос сорвался сам, и меня будто швырнуло в глубокую пропасть, я летела вниз, а внутри все сжималось.

— Не страшно, — Марек шел впереди и даже не оглянулся. Впрочем, нет, остановился, обернулся и вдруг хитро так спросил: — Вы не любите меня за это, да?

Я даже задохнулась, не зная, что ответить.

Действительно.

Мы не любим его за это?

Марек всегда был на обочине. Не рядом со всеми. Один. Потому у нас принято было бояться, принято было страдать и сетовать на злую судьбу, а Марек, он… он не сетовал. Не жаловался. Он просто хотел убивать монстров.

— Ты не боишься смерти?

— Не боюсь. Но знаешь, чего я боюсь?

Я пожала плечами, и взгляды горожан остались вдруг где-то позади, в неважном.

— Я боюсь, что все останется так, как есть.

На том он закончил и пошел уже быстрым шагом, так что я едва за ним поспевала. Персик мы все-таки нашли, но за такие бешеные деньги, что мне пришлось отдать все, что у меня было.

Впрочем…

Есть вещи, ради которых не жалко отдать все.

Подарок дорогому другу…

…и…

…прогулка по городу?

Зловещий мрак

— Вы должны знать одну вещь, — директор Гнатек смотрела на нас из-за кафедры, — городским магам может понадобиться ваша помощь.

Нас всех собрали в обеденном зале для какого-то важного объявления, и после такого мы все обеспокоенно зашептались. Было несколько причин, по которым городским магам могла понадобится помощь, и ни одна из них нам не нравилась.

— В этом году траектория миграции аспидов проходит через наш город, — торжественно объявила Гнатек, и мы замерли.

Миграция аспидов?! Я помнила одну миграцию. Это было в приюте. Тогда сеть порвалась, и твари разлетелись по городу. Мы заперли все двери и ставни и сидели в подвале, дрожа то ли от холода, то ли от страха, а снаружи доносился вой и скрежет.

Аспиды — мелкие юркие крылатые твари, и под конец своей миграции они, оголодавшие, пролетают огромной стаей над городами, а там… там вкусные люди, много теплой крови и свежего мяса…

— Разве король не пришлет нам магов на подмогу? — крикнул кто-то смелый из толпы, и я вздохнула с облегчением. Весь зал замер в ожидании.

— Помимо нашего города курс аспидов проходит через другие города и деревни, и там из штатных магов — двое-трое, и они, понятно, не справятся сами. Кроме того, охрану границ, торговых обозов никто не отменял. Скоро начнется брачный сезон у грифонов, и они станут настоящими бестиями. Точное количество аспидов нам монстрологи не назвали, возможно, городские маги и пять военных, которые пришлет король, справятся сами. Но если нет, три последних курса выйдут защищать город. Кроме биомагов, чей профиль определили как врачебный.

Я выдохнула — после Замены нам определили специализации и профили, и Магдаленка как раз проходила как биомаг-врач. По крайней мере, она в безопасности.

— Вспомогательные единицы, у нас сейчас нет возможности предоставить вам полное обучение, поэтому выберите себе адепта с последнего курса и пройдите с ним ускоренное обучение. Если у вас проблемы с выбором адепта, обратитесь к панне Далиборе. На этом все.

В толпе кто-то нервно хмыкнул. Бросать ведов в лапы аспидам — да еще и нетренированных ведов — это способ отсеять слабое звено еще до выпуска.

Единственным адептом старшего курса, которому я доверяла, был Марек, и я все вертела головой, пытаясь углядеть рыжую макушку, как вдруг Магдаленка схватила меня за руку:

— Джина! А твой профиль определили?

Я не сказала ей, что его определили еще в начале учебного года.

— Вед.

Она то ли вздохнула, то ли всхлипнула:

— Вспомогательная единица? Но почему ты мне не сказала?!

— Это ничего бы не поменяло.

— Я пойду с тобой! Я буду тебя защищать!

Я поморщилась. Вот еще чего мне не хватало на поле боя, так это Магды, которая умеет только заживлять раны да подкачивать энергию.

— Не надо. Со мной будет Марек.

— Этот чокнутый?! Я сказала, пойду с тобой!

— Ты не можешь решать! — крикнула я, в бессильной ярости сжимая кулаки. Обида нахлынула волной. Она считает меня такой беспомощной? Считает, что я не справлюсь? Конечно, я не справлюсь, но я доверяю Мареку.

И я не могу рисковать ее жизнью. Лучше уж своей — она ничего не стоит.

Я резко развернулась, пока она не вздумала возражать, и нырнула в толпу.

Есть только один старшекурсник, который позволит мне использовать пси-магию во время боя, не подведя под трибунал, и я отчаянно молилась, чтобы у него не было вспомогательной единицы.

Марек, Марек, ну где же ты, где? Не надо меня защищать, Марек, я сама справлюсь, меня надо научить!.

Я знала, что никто меня не защитит. Что старшекурсники сами в ужасе, им не до слабых ведов. Я знала, что должна сама это сделать.

Старшие курсы высыпали из тренировочного зала на улицу, и холодный воздух ударил в легкие. Ужас потихоньку спадал.

Отчаявшись найти Марека, я уныло поплелась к главному корпусу, но тут же спряталась за толстым стволом ивы, потому что мимо пролетела Магдаленка. Не надо мне ее вопросов и жалости. Она не интересовалась моим профилем раньше, так нечего и начинать. Но ее не отправят сражаться, это я точно знала. Хороших биомагов просто так не растрачивают, а она — хороший биомаг. Она будет потом собирать нас по кускам.

Марек стоял вдалеке у пруда — его рыжая макушка сверкала точно маяк — и я побежала. На мой топот он даже не оглянулся, но легко прикоснулся к моему разуму. Не знай я, как это работает, подумала бы, что мне просто поплохело от бега.

— Смотри, — сказал он и махнул рукой, и вода поднялась сотней маленьких капель, а потом превратилась в острые снежинки. — Когда-то стихийная магия считалась чуть ли не революцией, а теперь ее называют устаревшей.

— Ну, если кому-то в горло воткнут такую штуку, то уже будет без разницы, устаревшая это магия или нет, — ляпнула я. Но они ведь и правда были чертовски острыми!

Марек хмыкнул.

— У меня свободно. Я могу записать тебя своей вспомогательной единицей. Скорее всего, после этого у меня будет с директором длинный разговор, но я ведь могу и не заметить во время боя, какой именно магией ты пользуешься.

Я не видела его лица, но знала, что он ухмыляется как самая расхитрющая лисица.

Он спасет меня, потому что ему надо завершить мое обучение, или потому что он просто не хочет, чтобы я умерла? Я вот не хочу, чтобы он умер. Впрочем, я так тщательно скрывала, что его в моей жизни больше, чем следует, что он и не заметил.

В праздник Замены я подсунула ему под дверь один из его портретов, которым спасалась от голосов. Неподписанный, разумеется.

«Она нас сслышшит!»

— Раз, два, три…

А он даже не поблагодарил. Значит, не догадался.

Ночью мне приснились аспиды. Они вопили, визжали, падали вниз, цеплялись в горло. Их было так много, что они закрыли собой небо, и на город опустился зловещий мрак, наполненный криками ужаса и рыданиями горожан.

Они набросились на меня и рвали на кусочки, и кровь, горячая и острая, как снежинки Марека, стекала мне в горло.

Ступеньки

Ее голос ворвался в мой разум, будто раскаленная игла. Но все началось не с этого.

— Убийство с помощью пси-магии — это, наверное, самая простая вещь из всех, которые можно сделать, — рассказывал Марек таким будничным тоном, будто учил намазывать масло на хлеб. — Каждое сознание состоит из тысячи нитей, и все, что тебе нужно — это порвать несколько.

Разорвать чужое сознание изнутри. Убийство без крови, без боли. Что может быть ужаснее?

Не разорвется ли мое сознание вместе с чужим?

Он поставил прямо передо мной на ободранный стол прозрачную банку, в которой билась о стенки полусонная муха. Где он нашел ее посреди зимы, я даже спрашивать не стала.

— С этим проще. Она маленькая, и все, что тебе нужно — уничтожить все ее нити. Чем больше и организованней сознание, тем избирательной надо быть. У больших существ рвать все нити — слишком энергозатратно. Тебе придется научиться отличать нужные, но об этом позже, а пока… — он постучал пальцем по стеклу, и звук вышел такой глухой и безжизненный, что я невольно вздрогнула.

Взяла грязную банку, взглянула сквозь мутное стекло на это маленькое существо, не знающее, не понимающее, и в горле у меня пересохло. Почувствую ли я то, что чувствует оно, когда умирает?

— А ты… ты уже делал так? — слова будто царапали горло, раздирали, так не хотелось мне говорить. Посмотреть на Марека я не решилась — что я увижу там, в его глазах?

— С мухами — да.

— А с аспидами?

— Только кролики. Этому тебя должны были научить в Корпусе.

Кролики? Так мне потом придется перейти на кроликов? Маленьких, милых и пушистых… Всего лишь чтобы научиться убивать. Они должны умереть, чтобы я могла выжить.

Одна жизнь — одна ступенька. И с каждым шагом остаётся все меньше души.

— Не хочу я убивать кроликов.

Я всё-таки решилась посмотреть на него и пожалела. Этот Марек уже не улыбался, и, казалось, даже веснушки его потускнели. Он тоже не хотел.

— Я не могу рисковать, сражаясь рядом с нетренированным пси-магом. Ты запросто можешь меня прикончить или искалечить так, что лучше бы я умер. Так что если ты не научишься управлять этими силами, придется использовать только те, в которых ты уверена.

Голос его звенел от стали и боли, и я вдруг вспомнила, как он потерял своих родителей. Он и его сестра. Когда мы сидели в подвале, его дом облепили крылатые твари.

Тогда порвалась железная сеть над городом, которая вообще-то должна была сдерживать их. Но стая оказалась такой огромной и такой голодной, что смела все преграды как ветер сметает сухие листья.

— Как думаешь, сеть порвется? — я все ещё рассматривала муху, не в силах ее убить.

— Конечно, порвется. А теперь… — он постучал по банке, и муха забилась о стекло.

В горле пересохло.

Не хочу никого убивать.

Что если я потом сама умру от чувства вины?

Все началось с криков в ночи.

— Помогите… Помогите! Кто-нибудь меня слышит?

Я слышала, но мне стало страшно. И кричавшая девушка почуяла этот страх. Я знала ее голос. Я знала эти безумные глаза, хотя на самом деле… может, просто он видел их более безумными, чем они были?

— Ты меня слышишь? Я знаю, что слышишь! Помоги мне, помоги мне!

— Я слышу тебя. Но я не могу тебе помочь.

Что я могла сделать — та, которая не знает ничего?

— Они говорят мне о крови… о сердце, которое так легко остановить. Они хотят почувствовать, как это. Хотя остановить мое сердце. Что мне делать? Что мне делать?!

Ментум затрясся от ее криков, и я отпрянула. Как она нашла меня? Как бедная сумасшедшая Софа нашла меня?

— Он обещал, что все будет хорошо… он сказал, нужно сосредоточиться, и все пройдет… ты слышишь их? Слышишь эти голоса?

— Слышала, но они больше не возвращались.

— Они вернутся! Вернутся! И тогда тебя заберут туда же, где и я! Уходи! Уходи! Это моя комната!

И она рассмеялась, и ментум пошатнулся от ее безумия, и что-то во тьме зашептало:

«Мы придем…когда ты убьешь…»

Ради чего-то еще

Она нашла его, когда он стоял где-то в коридоре.

Я ощутила разум Софы, когда она подбиралась к Мареку. Что это с ней? Сумасшествие отступило?

Или…

…поглотило ещё сильнее?

Я прижалась к стене, осела на пол и, взглянув на Марека, на его рыжие, будто опаленные волосы, на его веснушчатую улыбку, закрыла глаза и вышла в ментум.

Я смогу защитить хотя бы его.

Софу я увидела сразу. Посреди толпы, полной мыслей и чувств, хаотичных на первый взгляд, но выстроенных по определенной системе, я узнала ее одну, даже не прикасаясь к ней. Ее темная аура, ее безумный клубок из ментальных нитей, мечущихся из стороны в сторону, эхо ее боли, разрывающее и так уже истрепанную душу — я сразу поняла, что это она.

Как она могла здесь оказаться? Как она смогла прийти сюда, если сумасшедший дом где-то далеко, на окраине Гродца? Неужели у нее столько сил?

«Что тебе нужно?» — закричала я на весь Ментум, хотя я знала ответ. Чужие сознания передернулись от неприятного и непонятного ощущения, но до Марека, к счастью, не дошло.

«Ты вещь знаешь ответ, — заявила она. — Ты знаешь, маленькая слабачка, и ты не сможешь мне помочь! А он — он сможет!»

Чтобы он потом опять исписал весь альбом ее именем? Чтобы снова дышал сентябрьским воздухом, хотя только от него избавился? Чтобы считал, что это он во всем виноват, он, и никто другой, я должен был это предотвратить, что-то сделать, а я ничего не смог и просто стоял и наблюдал, как ее увозили…

Я не позволю.

Я не позволю!

«Я не позволю тебе это сделать! Не смей к нему приближаться!»

«Я посмею! Ха, я посмею, и что ты сделаешь? Что? Что?! Ты заставишь меня слышать голоса?! Так я уже их слышу, и они говорят… они говорят! Говорят! И не замолкают, никак, никак, никак!»

Нити ее, тусклые и тонкие, метались из стороны в сторону, переплетаясь и извиваясь, как огромные черви.

«Я заставлю их замолчать!»

И черви успокоились.

«Ты не сможешь!»

«Смогу! Я смогу! Я отправлюсь в Корпус, я будут там учиться, и я вернусь к тебе! Вернусь и избавлю от голосов! Но если ты тронешь Марека… если только ты его тронешь, я сведу тебя с ума. Окончательно. И никто тебе уже не поможет, потому что я буду единственной, кто это умеет!»

Я и сама не ощущала, сколько ярости в моих мыслях, сколько сжигающей злости, решимости, и лишь увидев вокруг алую жгучую ауру я поняла, как сотрясала Ментум, и, наверное, все ближайшие сознания ощутили эти удары. Ну и пусть! Я не позволю ей. Я заставлю ее уйти!

Безумные черви закрутились ещё сильнее, став крохотным тугим клубком.

Софа размышляла, могу ли я свести ее с ума.

Хоть бы у нее хватило глупости и безумия, чтобы поверить мне.

И она… поверила.

«Если не придёшь — я найду его и убью!» — заявила она, и клубок ее сознания вдруг исчез.

Я открыла глаза — весь коридор передо мной опустел — ощущая, как давит в груди, и как ломит все тело, тошнит от перенапряжения. Я ещё не была в ментуме так долго и тем более ни разу не была такой яростной. Куда делся весь мой самоконтроль? Это оказалось тяжело — даже мое тело просто отказывалось работать. а уж мысли и вовсе стали похожи на вязкий туман.

Проклятье, как я буду убивать аспидов, если после простого разговора еле шевелюсь?

Я бросила взгляд на Марека — интересно, он что-то заметил? Надеюсь, что нет. Он не подойдёт ко мне, не спросит, в чем дело и почему я так плохо выгляжу. А я не отвечу ему, что мне нужна его помощь. Он не протянет мне руку и не доведет молча до больничного крыла, понимая без слов, что произошло.

Я бы хотела, чтобы это все случилось

Но я знала, что это желание слишком эгоистично.

Мимо пробегала Магдаленка, и я попросила вкачать в меня биоэнергию. Она закатила глаза, но послушно помогла мне.

Вот и в больничное крыло идти не надо.

Замечательно.

А Марек над чем-то смеялася. Что ж, я делала все ради этого, верно? Что ещё нужно?

Настоящая причина

— Вы должны знать друг о друге все.

Мы стояли в Боевом зале, где на учеников спускали отловленных монстров — сегодня наша с Мареком очередь попытаться за два дня стать идеальными ведущим магом и его вспомогательной единицей.

Голос Янека отражался от холодных стен, и эхо замерзало где-то вдалеке.

— Ты, — он ткнул пальцем в меня, — должна предугадывать его движения, его мысли, должна прикрывать, осознавая раньше него, где и когда он промахнется. А ты, — тут его тонкий палец с широкими костяшками уткнулся в Марека, — должен оставить свою невозмутимую личину одинокого волка и попробуй уже с кем-то сработаться!

Марек, впрочем, выглядел скорее как довольный рыжий кот, точно знающий, что на поле боя, если нам всё-таки придется сражаться (придется, точно придется), заниматься мы будем чем-то другим, и по сути… по хорошему, ему требуется две вспомогательные единицы, потому что я буду стоять столбом с закрытыми глазами, и при самом лучшем раскладе вокруг будут падать мертвые аспиды.

При худшем — упаду я. Или Марек.

Нет, Мареку я упасть не позволю…

— Он сейчас будет сражаться, а ты — следи за каждым его движением. Запоминай его привычки. Ты должна знать их лучше, чем он сам, — Янек, высокий, поджарый, похожий на рисунки королевской гончей, той, что преследует добычу до последнего, пока не издохнет, говорил раздраженным голосом. Ну ещё бы — столько пар обучить за короткий срок. Мы оказались одними из последних, и потому Янек почти взрывался от злости и усталости.

Он махнул рукой, и два ученика, сидевшие в дальнем конце зала, вызвали с астрального уровня несколько блестящих серебряных шаров. Когда-то нам такое показывали, но это было до того момента, когда меня определили как веда — надо было сбивать эти шары, оттачивая реакцию. Помню, мне не хватило сил, и так заехало в грудь, что переломало шесть ребер, и я валялась в медицинском крыле вместе с половиной курса.

Но Марек ведь был лучшим студентом, так? И что я, в общем-то, ожидала увидеть? Что он хорош? Что будет комбинировать стихии, и по нему ни разу не попадет ни один шар?

В любом случае, чего бы я ни ожидала, все равно все оказалось намного… намного.

Можно сказать, что в битве было три Марека, а не один — стихии сменялись по щелчку пальцев, создавая какое-то безумное сочетание реакций, контролируемый хаос, эпицентром которого был один-единственный человек, и в тот момент я задержала дыхание от восхищения, восторга и горького осознания, что таких высот мне не достичь никогда. Могу ли я вообще стоять рядом с ним?

Когда последний шар отлетел к стене и вернулся на астральный план, Марек, тяжело дыша, повернулся ко мне.

— Ладно, я понял, тебе вообще не нужен вед, ну так на кой черт ты ее позвал? — рявкнул Янек, подходя поближе.

Марек загадочно усмехнулся. Он собирается нарушить военный приказ госпожи директрисы, зачем же ещё?

К тому же, если я умру во время использования пси-магии, значит, я неспособная, а если выживу — у меня уже будет что рассказать Корпусу.

И в это мгновение я осознала, что по сути это Марек будет для меня вспомогательной единицей. Он будет моим прикрытием, если я чего-то не замечу, если я пропущу, так что это он должен знать меня лучше, чем я сама.

Но спустя секунду меня озарило снова — я буду на другом плане, в другом измерении, и мне нужно знать, как там двигается Марек. Как реагирует, куда уходят его нити и как складываются при разных настроениях. Если ему станет страшно? Если он разозлится?

Что если я его по неосторожности задену? Если порву хоть одну нить, Марек перестанет быть Мареком.

Это как же он должен верить в меня, чтобы позволить все это провернуть?

Святая Бланка, насколько же он…

…безумен?

— Так, теперь рядом вставайте, — скомандовал Ян, и я на ватных ногах подошла к Мареку.

— Чего трясешься?

— Боюсь, что мне опять ребра переломает, — призналась я. Честно говоря, ощущение, как внутри много маленьких костяных осколков сползаются и вновь срастаются вместе — не то ощущение, которое кто-то захочет испытать вновь.

— Не бойся. Не достанет, — Марек подмигнул мне, и я поняла, что моя основная роль — просто не мешаться.

Ученики нахмурились, и астральные шары, возникнув из ниоткуда, снова полетели по кругу, а Марек устроил безумный ураган стихий, который, наверное, вообще мало кто видел на своем веку, разве что магов было бы четверо. Марек бил размашисто, быстро, подпуская врагов слишком близко, чтобы потом красиво отшвырнуть прочь. За всю тренировку мне удалось отбить разве что пару шаров, когда Янек рявкнул, что «заканчивай с этим цирком».

— Может тебе и нужна отметка о сдаче, умник, но я просто так ее не поставлю! Девчонка ничего не умеет, но что хуже — ничему не научится.

Я сжала зубы. Будь я рядом с кем-то менее гениальным, что-то бы да показала, но можно ли заметить искры, глядя на солнце?

— Так, вы, молодчики — брысь отсюда, — Янек прогнал учеников, которые ему помогали, и сам уселся на место одного из них. — Посмотрим, как ты тут попляшешь.

— Сейчас будет веселее, — шепнул Марек мне прямо на ухо, и у меня мурашки пошли по телу то ли от его дыхания, то ли от страха, что именно он имеет в виду под «веселее».

И в зале вдруг возник огромный волк из серого астрального полуматериала. И он… он двигался! Не статичный? Живой? Как можно воспроизвести нечто живое, если в астрале обитают только идеи вещей?

Но эта идея — совершенно очевидно — двигалась и теперь вальяжной походкой направлялась у нам.

— Янек показывает этот трюк, только если его здорово взбесить, — снова прошептал Марек, и каким же довольным был его голос!

А волчара тем временем прижался к земле, зарычал и прыгнул, и Марек отбил его нападение огнем. Волка отшвырнуло, но он тут же вскочил и ринулся в атаку. И между ними двумя завязался поединок, жестокий, стремительный, и Марек снова бил наотмашь, подпуская волка слишком близко, чтобы потом швырнуть подальше, и в буре стихий я отступала все дальше и дальше, чтобы не попасть под удар.

И в какой-то момент волк заметил, что я так трусливо отступила, увернулся от атаки Марека и, оскалившись, прыгнул прямо на меня! Внутри что-то сжалось, я вскрикнула, споткнулась и упала на спину, ударившись головой.

Перед глазами поплыли темные круги.

«Вставай! Вссставай, ты не можешь умереть! Нам нужен кусочек тебя, твое горячее кровавое сердце!»

Это галлюцинации или голоса Темных камней?

Какая разница?

Мир будто рассыпался ледяными осколками, и я пыталась собрать их, но только резала руки, и сквозь кровь виднелись белые кости.

— Джина? Джина!

Голос Марека казался таким громким, что у меня в голове разразилось эхо, и я застонала.

— Он откусил от меня что-то? — тихо поинтересовалась я. Веснушчатое лицо Марека расплывалось, но с каждой секундой становилось все четче.

— Нет. Ты абсолютно цела. Биомагия?

Я отмахнулась и кое-как встала. Если бы все ведущие так кудахтали над вспомогательными единицами, то у ведов была бы надежда выжить, зато сами маги мерли бы как мухи.

Янек смотрел на меня с долей презрения, но я простила ему. В конце концов, будь я на его месте, смотрела бы точно так же.

— Ничего не выйдет, Марек, — зашептала я. — Вдруг я тебя убью или покалечу? Я как вед плоха, а как пси-маг… просто опасна. Для всех вокруг. Ничего не выйдет. Я просто не такая гениальная, как ты! Куда мне!

Куда мне. Я вот так упаду там, и аспиды меня разорвут. Руки задрожали — вот он, тот самый момент. Осознания. Я бесполезна! Я умру там. Умру!

Я затряслась от ужаса, ощущая, как он сжимает мое горло, и я не могу вдохнуть. Меня никто не защитит. Никто не поможет!

Янек фыркнул, глядя на мою безмолвную панику, махнул рукой, сказав, что на сегодня хватит, и ушел.

И мы остались одни в холодном зале, и к серым стенам липло замёрзшее эхо.

А к рёбрам липло замёрзшее сердце.

Марек вздохнул, взьерошил волосы и сказал:

— Я тебе сейчас кое-что расскажу. То, что я никому раньше не рассказывал.

Он стянул черную перчатку с правой руки и показал мне мизинец. Он его явно когда-то ломал, потому что на костяшке образовалось утолщение, которое появляется, если кость срастается неправильно, но как так вышло, я пока не понимала — для любого мало-мальски способного биомага сломанный палец никогда не был проблемой. А чтобы исправить эту оплошность, придется ломать кости снова.

— Знаешь, откуда это?

Я покачала головой. Откуда мне знать? Полгода назад я даже не предполагала, что Марек Хигельманн вообще имеет чувства.

— Когда мы начали проходить стихии… ты же знаешь, с чего все начинается? Вряд ли у вас было как-то по-другому…

— С искры.

Марек кивнул. Все всегда начиналось с маленькой искры, высеченной из души. Искра — основа пиромантии, без нее ни пламени, ни магии.

— Так вот. Я эту искру высечь не мог, — я вытаращила глаза, и он усмехнулся. — Как я ни пытался, ничего не выходило. Все мои сокурсники уже экспериментировали с пламенем, а я… я все щёлкал и щёлкал пальцами в надежде, что хоть что-то выйдет, но не выходило.

Он щёлкнул, и вокруг его руки заплясали искорки.

— Прошла неделя, вторая, и я стер все пальцы до крови. Я чувствовал, как магия струится по кончикам пальцев, как течет, я ощущал ее, но она отчего-то не работала. В конце концов, суставы у меня распухли, постоянно кровили, и мне их вылечили биомагией. А потом ещё раз и ещё. Искр так и не было, зато руки так нарывали, что даже биомагия не справлялась. А я все щёлкал.

Я стояла, открыв рот от удивления, потому что… что? Гений Марек Хигельманн не мог вызвать первую искру? Я сегодня слишком многое увидела, чтобы в это поверить, а он все продолжал:

— И однажды, разозлившись, я щёлкнул так сильно, что уставшие суставы уже не выдержали. И сломал мизинец. Сам себе, — он хмыкнул ещё раз. — И вот представь, два часа ночи, все спят. А я иду по коридору, кровища везде, и стучусь к сестре. Она открывает, заспанная, недовольная. А я еле сдерживалось, чтобы не заорать от боли. Она меня биомагией и подлатала. Правда, не очень хорошо, потому что официально биомагию они ещё не изучали. Потому все как-то криво, палец до сих пор болит время от времени, а тогда вообще так опух, что я им еле двигал.

В горле пересохло, и я едва могла говорить.

— Так ты высек искру?

Марек пожал плечами и улыбнулся:

— Высек, высек. Недели через три.

Только через три недели? С больным распухшим пальцем? Потеряв всякую надежду, он все продолжал и продолжал. Что им двигало?

Ненависть к монстрам.

Чтобы убивать монстров, нужна сильная магия.

— Ничего не получится с первого раза, — задумчиво проговорил Марек. — Тебе придется пытаться снова и снова. Но на сегодня, пожалуй, хватит.

Он подобрал сумку с вещами и, насвистывая какую-то незатейливую мелодию, направился к выходу, а я стояла и смотрела ему вслед и понимала, что эта его история, она сделала его ещё более далёким, чем он был. Более далёким, чем гений, освоивший четыре стихии ещё в школе, более далёким, чем таинственный сумасшедший, который не боится смерти…

Потому что мальчик, который сломал палец, но продолжил идти вперёд, и стал одним из лучших пиромантов в истории школы гораздо сильнее, чем все, кого я знаю.

Чтобы чего-то достичь, нужно этого хотеть. Нужна причина. Я хочу выжить — этого достаточно?

Достаточно для страха, но не для упорства.

Мне нужна настоящая причина.

Кролик

Кролик был маленький и пушистый. Он смешно шевелил носиком и потряхивал ушками, а его ментальное пространство, маленькое и нехитрое, искрились однообразными цветами. Что, в сущности, нужно этой маленькой ушастой твари? Поесть да поспать, а когда придет время — заделать крольчат и на том успокоиться и помереть.

Но, наверное, все не так просто, раз он смотрел на меня испуганными глазками и втягивал воздух, ощущая звериным нутром что-то нехорошее.

Мы были в тренировочном зале, и Марек позади меня тихо дышал. Наверное… наверное, он знал, что решиться на первое убийство ее так-то просто.

Я уже убила с сотню мух, сверчков и паучков, но этого мало. Я не могу порвать все сознание аспида — так меня на всех не хватит, а если и хватит, то повторить я не смогу, потому что хоть пси-магия и не требует много сил, но по капле собирается море.

И вот передо мной что-то похожее на аспидов, которые вот-вот нагрянут.

И я не могу сдвинутся с места. Как я посмею прервать жизнь существа, которое просто здесь и ни в чем не виновато? Просто потому что мне нужно потренироваться…

Оборачиваюсь — позади стоит настоящая причина и с циничной будничностью произносит:

— Ему не будет больно. Просто найди нить, которая отвечает за сердце.

А что будет с моим сердцем? Что с ним станет? Уж не остановится ли оно вместе с этим маленьким сердечком?

Но настоящая причина позади, и я не могу отступить. Закрываю глаза, выхожу в Ментум — клубок роится и шарахается от меня, будто чувствует. Я аккуратно прикасаюсь к нитям, легко, почти невесомо, и становлюсь ими. Внутри мелькает страх — так, нити инстинктов и эмоций, мне к другому клубку; чувствую, как лёгкие наполняются воздухом, как по жилам бежит кровь… вот оно, физический клубок. Теперь разобрать бы, какая нить отвечает за сердце. Дыхание, мышцы, кровь… где-то рядом… нужно по венам дойти до сердца…

Тук-тук, тук-тук — перед глазами мелькает что-то красное, но это, наверное, мое подсознание мешает. Нельзя же увидеть цвет сердца в темноте, надо вырвать, выцепить, вытащить на свет, утопая руками в крови, в крови…

Давай, давай, убей его! Убей, убей, кровь такая сладкая, такая горячая!

Я вздрагиваю и резко возвращаюсь в сознание. Кролик все так же смотрит глазами-бусинками. Марек все также стоит позади.

Так они… если я убью его, они меня достанут… они достанут меня! Дотянутся своими цепкими коготками, вскроют душу и проверят, что там от нее осталось.

Я всхлипываю, и вдруг чувствую руки у себя на плечах. Замираю. Марек сжимает пальцы и шепчет:

— Я знаю, что это нелегко. Но если ты этого не сделаешь, то что дальше?

То что дальше? Я умру от когтей аспидов, или Марек умрет от когтей аспидов, или Магдаленка, или половина города…

Касаюсь его руки и отвечаю:

— Только не отпускай.

И снова ныряю в Ментум, а там голоса, они уже торжествуют, уже радуются. Продать душу, чтобы спасти… кого? Себя? Марека? Магду? Что ж, скоро я узнаю ответ на этот вопрос!

Снова нащупывают нить сердца, уже быстрее — тук-тук, тук-тук — и резко дёргаю. И стук обрывается, и что-то ледяное в груди, будто вспышка, бомба, взрывается, и меня тянет куда-то во тьму, не отпускает, и душа будто сейчас выскочит из тела… Или нити натягиваются до предела и звенят звенят, так что мне хочется зажать уши, но рук не чувствую, и тогда я кричу, кричу, лишь бы заглушить этот звон, это ужас оттого, что мне уже из тьмы не выбраться, потому что я убила, убила!..

Марек выдернул меня резко и грубо, и я, все ещё не понимая, кто я, где я, разрыдалась от ужаса, который ещё гнездился у меня в груди.

Я рыдала, выла, билась, а он просто прижимал меня к себе и гладил по голове.

— Глупая, ты зачем вслед за ним полезла? Дальше Ментума, дальше Темных камней… ты оттуда уже не выбралась бы.

Я всхлипнула и попыталась вырваться, но он прижал меня к себе ещё сильнее

— Разорвала нить и сразу уходишь, поняла?

Я кивнула. Мне нужно увидеть. Мне нужно знать, что я сделала. Я посмотрела вправо и сквозь слезы увидела безжизненную тушку мертвого кролика.

Зато Марек жив.

Прятки

Во всех книгах, которые я читала, перед важным днём герои что-то делали. Что важное для сюжета. Они разговаривали, рассуждали, показывали особенную сторону себя, они распускались, как цветы папоротника в полночь.

Я была бы плохой главной героиней. Потому что когда я услышала слова «Рой через два дня будет тут», горло у меня сжало, и я села на кровать, уставилась в одну точку и так и не смогла двинуться. Тело будто сковало от ужаса, руки подрагивали, и я, едва могла вдохнуть.

Над городом вешали стальную сеть, и режущее позвякивание слышалось даже здесь.

Она должна сдержать аспидов, но она не сдержит. Сеть всегда рвалась, падала на дома, размазывая черепицу по мостовым, давя магов, рвалась под огромным черным роем, голодным, яростным, алкающим крови, крови, крови, и все будет в крови, все в крови…

Этот мир слишком большой и страшный, и он придавил меня так, что я едва шевелилась. Тело не слушалось, и я… можно ли назвать это трусостью? Я так устала. Это не трусость. Это… попытка спасти себя?

И я исчезла.

И ощутила ментум, беснующийся от переизбытка чувств и мыслей. Ментум содрогался так, как было лишь при моей схватке с Софой, и то тогда задело лишь малую часть, теперь же его сотрясали со всех сторон массовой истерией.

И я поплыла мимо цветных облаков, улавливая лишь обрывки паники, ощущая, что тут не менее страшно, чем там…

Мы умрем!

Что если меня разорвут?

Хватит ли мне сил?

Надо помолиться в последний раз!

Святая Бланка, пусть тебе приснится, что я выживу!

Святая Бланка, спаси меня!

Святая Бланка!

Святая Бланка!

Лучший способ уничтожить малый рой — с помощью воздушного потока собрать в одном месте и поджечь.

Я запнулась.

Посреди этой паники…

Этого ужаса…

Кто мог быть столь хладнокровен, что повторял урок?

У него синие глаза, как васильки, которые видела за городом. У него веснушки, и когда он улыбается, по лицу будто пляшут солнечные лучи. У него рыжие волосы, похожие на пламя. И в его сердце полно огня.

«Джина? Шпионишь за мной?» — я ощутила насмешку, разлившуюся по ментуму, будто яблочный сидр с корицей.

«Я… нет… я просто прячусь», — и я не собиралась ему лгать.

«Я тебя прикрою».

«Я знаю».

Я и правда знала. Я и правда верила ему. Кому я ещё могла так верить, с таким упоением, с такой безумной страстью — разве не так описывают чувство к человеку, который будет охранять меня от роя голодных тварей, пока я стою с закрытыми глазами?

Впрочем, я могла бы так описать просто чувства.

Просто к человеку.

Но зачем усложнять?

Хотя бы ещё один день

Я не была к этому готова.

К серому, затянутому пыльными тучами небу. К позвякивающей сети, натянутой над городом. К людям вокруг меня, от которых так и веяло страхом.

Я не была готова, и тем не менее, я стояла на промозглом ветру, кутаясь в ободранный школьный шарф.

— Всем распределиться согласно вашему расписанию! — рявкнула панна Далибора, и я вздрогнула. И ощутила себя такой одинокой, такой маленькой в этом огромном злом мире, что, казалось, сейчас меня раздавит. Цепь упадет, ударит по голове и расшибет ее на кусочки…

Я стиснула зубы.

Я знала, что умру. Я знала это, я ощущала мягкие шаги смерти за спиной, и, пожалуй, я даже не боялась. Потому что я знала, за что именно я умру. За то, чтобы Магдаленка улыбалась и дальше, чтобы у нее был хотя бы ещё один день. За то, чтобы Марек оставался солнцем, опаляющим, обжигающим, от которого осколки моей маленькой души превращались в прозрачное стекло. Этого достаточно. Этого хватит.

Марек коснулся моего плеча, и я вздрогнула, опасаясь, что каким-то невероятным образом он услышал или мысли, но он только ободряюще улыбнулся, и мы пошли.

Ждать мелких тварей долго не пришлось. Огромная темная туча аспидов заполонила небо, они бросались на цепь, и она протяжно звенела, и ученики рядом с нами охали от ужаса, потому что они умирать не собирались.

А я ощущала, как бурлит ментум от страха, от ярости, он почти взрывался, и нырнуть туда — будто нырнуть в водоворот, который бросит меня о скалы.

— Приготовься, — хрипло прошептал Марек сжимая кулаки, и вокруг его рук заплясали искры.

И цепь лопнула.

Волна тварей хлынула в город, заполонила его, будто чума, впиваясь во все, что могла бы сожрать. И Марек вспыхнул пламенем, и в пламени этом была вся его ненависть, вся его боль, которые и привели его сюда.

Я закрыла глаза и вышла в ментум, и там… там все крутилось, трескалось, и тысяча маленьких сознаний тысячи маленьких тварей металась туда-сюда. Я схватила одно и пробежалась по нему, ощущая каждую нить, и вот одна, которая связана с сердцем. Дёрнуть со всей силы и увидеть, как гаснут остальные.

И дальше, следующий, следующий, убивай их, убивай, пусть умрут, и прежде, чем вцепятся мне в горло, я продам свою жизнь дорого, так дорого, что никто не расплатится. Сколько прошло времени? Час, два? Сознаний все не уменьшалось, хотя я разрывала их все.

Я ощутила жар и вернулась в реальность. Усталость навалилась мгновенно, но я увидела Марека, который с трудом держал щит, и десяток аспидов царапал, рвал его. По щеке Марека текла кровь, вокруг — мертвые ученики.

Не получилось… Не получилось! Даже новая магия не смогла справиться!

И тут голос позади:

— Джина! Марек! Я иду, я иду!

И внутри будто огромный водоворот — Магдаленка! Что она здесь делает, глупая? Но она бежала к нам, совершенно настоящая, бежала в этот визжащий, рычащий ад, и я вдруг представила, как они разрывают ее.

Сзади вскрикнул Марек — тварь впилась ему в руку. Ещё одна кинулась на меня, и он, щёлкнув пальцами, сшиб его потоком ветра.

— Джина! Чего стоишь?! Убей их! Убей!

Убей их. Что ж, я убью. Я убью всех.

Я закрыла глаза и снова вышла в ментум, и он, злой, беснующийся, попытался оттолкнуть меня, но не так-то просто оттолкнуть того, кто собрался умереть.

Ради того, чтобы у них был хотя бы ещё один день.

И я схватила аспидов, всех аспидов, и разом разорвала их сознание, ощущая, как они умирают. Это чувство разлилось по телу, по душе, полынной жгучей горечью, а я хватала и хватала, сознание за сознанием, одно за другим, и рвала, рвала на кусочки, потому что они не смеют, никто не смеет…

Погасить искру, погасить жизнь, снова и снова, бесконечный лабиринт бесконечной смерти, я заблудилась в нем, я потерялась, но мне не нужен выход, только эти твари. Я не знала, как далеко от своего тела я забралась, не знала, как долго я была в ментуме, и кто я вообще, и только странно знакомый голос напомнил мне:

— Вернись! Вернись, ты же погибнешь!

Нет, рано, рано. Ты слишком далеко и слишком близко, и я бы вернулась, только чтобы посмотреть в твои глаза в последний раз, пожалуйста, но ещё остались эти маленькие твари, ещё одна, ещё, ещё…

И ментум превратился в бесконечную пустоту.

Залатать бреши

Боль.

Все болело.

Дышать тяжело, и каждый вдох — будто глотаю лезвия.

Я открыла глаза, и меня мягко окутала полутьма. Что происходит? Я думала, что умерла. Что я разорвала так много аспидов, как могла, а потом скончалась от острой энергетической недостаточности.

Я повернула голову и увидела в кресле Марека — он дремал, опустив голову, и его рыжие волосы светились в отблесках свечи.

Боль накрыла новой волной, и я застонала. Марек дёрнулся и открыл глаза.

— Джина, — пробормотал он. Встал, подошёл ближе и сел на кровать. — Ты сумасшедшая. Люди говорят, я чокнутый. Но ты… святая Бланка, мне такое и не снилось. Да и ей тоже. Ты разорвала всех аспидов на куски. Они просто падали с неба мертвыми тушками, один за другим.

— У меня фатальная потеря энергии? — прохрипела я, ощущая, как лезвия впиваются в горло.

— У тебя бреши в ауре.

Я охнула и сжала зубы. Бреши? Брешь — это приговор. Это дыра в ауре, сквозь которую по каплям вытекает энергия, а когда она заканчивается, кожа лопается, мышцы рвутся — аура пытается восстановить энергию за счет тела, но она все исчезает и исчезает.

Одну, две, даже три бреши еще можно закрыть…

— Сколько?

— Двадцать семь.

Я всхлипнула. Зачем меня сюда принесли? Почему не прикончили там? Я спасла этот маленький проклятый городишко, зачем они обрекли меня на мучительную смерть.

— Я хочу знать кое-что. Ты ненавидишь и эту школу, и этот город, и этих людей. Так почему ты это сделала? Чтобы защитить Магдаленку? — он смотрел на меня так внимательно, что я закрыла глаза.

— И тебя.

— Меня?

Я посмотрела на него и подумала, что если он — это последнее, что я увижу перед смертью, то не так уж и плохо, что меня сюда притащили. Я скажу ему правду. В конце концов, мне недолго осталось.

— Я люблю тебя.

Марек замер и, казалось, перестал дышать, и я, наверное, слышала, как бьется его сердце, громко и быстро. Он не ждал этого.

— Я… я не могу ответить…

— И не надо. Я сделала тот выбор, который захотела сделать. Ты мне ничего не должен, — я перебила его так резко, что в горле открылась рана, и я закашлялась от мерзкого вкуса горячей крови.

Но тут Марек заговорил его обычным хитрым голосом:

— Ну, по крайнем мере, я могу спасти тебе жизнь.

Спасти мне жизнь? Как он собирается залатать двадцать семь брешей, сам при этом не отдав концы?!

— Есть несколько вариантов развития событий — мы оба выживем, мы оба умрем, или кто-то один из нас умрет, а второй выживет.

От неожиданности и негодования я резко села, и перед глазами пошли разноцветные круги:

— Я спасала тебя не ради того, чтобы ты тут умер!

— Тогда у меня нет выбора, придется выжить, — засмеялся Марек, аккуратно поддерживая меня за плечи. — Хорошо, что все бреши в верхней части тела, иначе тебе пришлось бы стоять.

— Что ты собираешься делать? — еле пробормотала я, едва удерживаясь на грани сознания и обморока.

— О, это очень секретное военное заклинание, предназначенное для спасения важных государственных лиц, поэтому я, разумеется, его знаю. Моя дорогая сестра показала мне. Суть заключается в том, чтобы поочередно заполнять все бреши, пока из самой первой не перестанет вытекать энергия.

— Не смей… Ты же погибнешь…

По видимому, острая магическая недостаточность добралась-таки до тела, и я ослепла. Порвался глазной нерв что ли? В любом случае, я должна помешать ему, должна помешать Мареку убить себя, потому что зачем меня спасать, если моя жизнь ничего не стоит?

— У меня огромный резервуар, Джина. У меня хватит сил.

Пропал слух.

Я хотела крикнуть, но в горле полопались раны, я хотела остановить его, но руки уже не слушались. Болело сердце, болели легкие, нарывали многочисленные раны, дышать становилось все тяжелее… Хоть бы я умерла раньше, чем он начал…

И тут боль у сердца внезапно исчезла. Потом прекратили ныть легкие, потом остановилась кровь в горле… Все становилось лучше и лучше, и в какое-то мгновение вернулось зрение, и я столкнулась с васильковыми глазами.

Марек держал меня левой рукой, а правую перемещал с места на место, по всей видимости, туда, где располагались бреши, и каждый раз у меня переставало что-то болеть, но каждый раз он становился все бледнее. Наконец, вернулся слух, и до меня донеслось сосредоточенное бормотание:

— Двадцать пятая, двадцать шестая, двадцать седьмая, — он переместил руку к моему сердцу. — Первая, — к легким, — вторая, — к горлу, — третья…

Раз за разом, круг за кругом, и вот глаза его потускнели. Кожа на руках полопалась, и кровь, вытекая, превращалась в пыль, в его энергию. Но несколько капель все же упали на белые простыни, и я, завороженная, уже ничего не осознававшая, просто смотрела на них, думая, что мы — всего лишь капли крови в бесконечном сновидении святой Бланки…

Очнулась я, когда уже рассвело. Боль исчезла, раны больше не открывались, только в голове клубился непонятный туман. Марек! Он… он жив?

Я вскочила, повернула голову — он лежал рядом на кровати, и простыни вокруг были все в крови. Я захрипела от ужаса, рванула к нему, прикладывая ухо к его груди, молясь святой Бланке, которую никогда ни о чем не просила…

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Со стоном я опустилась обратно на кровать. Тело тут же стало ватным, и меня будто придавило той цепью, которая висела над городом. Так я и лежала, глядя на его лицо, едва дыша. Я знала, почему я была готова умереть за него. Но почему он сделал то же самое?

Прощание

Я так и не задала тот вопрос. Так и не спросила, почему он спас мне жизнь. Наверное, потому что я знала — что бы он ни ответил, он не скажет того, что я хочу услышать.

Так даже лучше — в мире, где мы можем больше и не встретиться, моей единственной радостью будет представлять, что он ответил именно то, чего мне хотелось.

В этот день шел дождь. Он накрапывал мелкой изморосью, забирался под одежду, щупал холодными липкими лапками и будто залазил в душу. интересно, так себя чувствуют люди, к которым я применяю пси-магию?

Погода стояла премерзкая, потому выпускников провожала только панна Далибора, как всегда холодная и высокомерная. Но я, ощущавшая ментум даже на реальном плане, чувствовала, как внутри у нее разливается полынная горечь, как перед глазами у нее возникают картины, полные крови и страданий. Она слишком много знает об этом мире, таким, как она, кровь застит глаза.

Выпускников провожала только панна Далибора... и я. Точнее, я — одного конкретного, и сейчас он стоял, промокший, но все еще будто светящийся изнутри, и смотрел на меня, и я бы… ничего нового, в общем. Век бы так стояла, только бы в его глазах кроме тепла была еще хоть капля любви.

Но ее там не было.

Ну и пусть. Разве то, что я чувствую, обязывает его к чему-то? Чувство родилось внутри меня, там оно и останется, и единственное, что важно — чтобы Марек остался жив посреди того кошмара, в который его посылают.

Он несколько раз набирал воздух, решая что-то сказать, но в самый последний момент передумывал и выдыхал. Я ощущала, что все слова, которые у меня есть, застряли где-то в горле, потому даже воздуха не набирала. Я не знала, что сказать — слов так много, что я утопала в них, хватала руками, но они ускользали, будто золотистый песок, который я зачерпнула маленькой ладонью.

Вдалеке послышался шум повозки, которая доставит выпускников в распределительный центр, и я вздрогнула, осознавая, что еще пара мгновений — и Марек исчезнет. Насовсем.

— Не умри там, — с каким-то детским отчаянием попросила я. — Не умри. Подожди, пока я выучусь в Корпусе. Подожди, пока я не стану лучшим пси-магом. Я тебя найду.

— И что же лучшему пси-магу понадобится от владельца устаревшей стихийной магии? — хмыкнул Марек.

— Будешь моим ведом.

Рессоры противно заскрипели, и я, не отдавая себе отчета, подалась вперед, протягивая руку, но вовремя успела ее одернуть. Что я себе позволяю? Но Марек, вдруг схватил меня за запястье, притянул к себе, и, коснувшись другой рукой моей щеки, поцеловал.

Внутри у меня вспыхнуло пламя, пробежалось от кончиков пальцев, зашевелилось на позвоночнике и угасло где-то в животе.

И это был самый печальный прощальный поцелуй, в котором слилось все — извинения, сожаления, страх, надежда. Все, кроме того, что нужно. Кроме единственного, что нужно.

Я отстранилась и покачала головой, и Марек отпустил меня, а запястье все еще горело. И все слова сгорели в этом пламени, и что сказать, глядя в глаза человека, который вот-вот исчезнет, я все еще не знала.

Сзади раздался приказ садиться в повозку.

— Не умри там, в Корпусе. Ты… сильнее их всех. Ты справишься. Не умри — потому что я буду ждать тебя.

Он улыбнулся, и эта улыбка застыла и отпечаталась в моей душе, и я молча, сжимая кулаки, смотрела, как он забирается в повозку без крыши, и изморось оседает на его огненных волосах, но пламя будто разгорается еще ярче, становится еще теплей, и повозка трогается, и я срываюсь и бегу вперед, ныряю в ментум и в последний раз касаюсь его сознания, горячего, обжигающего, и без слов кричу все, что я хотела бы сказать.

А потом даже для ментума становится слишком далеко, и я остаюсь перед школой, под дождем, промокшая и совершенно опустошенная.

Хотя… что-то зашевелилось у меня внутри. Что-то теплое. Что-то обжигающее. Мое пламя! Я же обещала… я обещала стать лучшим пси-магом. Я обещала найти его, а он обещал выжить.

Панна Далибора положила мне руку на плечо.

— Я хочу сдать экзамен на веда сейчас и отправиться в Корпус, — сказала я, все еще глядя на поворот, за которым скрылся Марек.

— Прекрасно. Корпус уже интересовался тобой.

Я усмехнулась.

Если я сдержу обещание, то и он тоже сдержит.

Мы еще встретимся.