Максим Бодэ

Море и дева

Глава 1

— Открывай, Лаксме! — крикнул Петтер Хансен, подходя к старухиному крыльцу. От нетерпения он забыл, что Лаксме глуховата, — Открой! — Хансен забарабанил в дверь увесистым кулаком. Через минуту послышался скрип половиц: старуха неспешно шла к двери, сетуя на боли в спине и браня нетерпеливость гостя. Заскрежетал отодвигаемый засов, и в приоткрывшуюся дверь просунулся длинный старушачий нос.

— Великие боги, — ахнула Лаксме, увидя, что (вернее, кого) принес с собой мужчина.

Хотя Петтеру Хансену было за глубоко за сорок, он был все еще крепок и пользовался уважением среди моряков как прекрасный лоцман и опытный рыбак. С раннего детства Петтер ходил рыбачить в море. Пожалуй, ни один просоленный до костей моряк не мог похвастаться столь превосходным знанием окрестных фьордов, заливов и прибрежных шхер. Иногда опытные шкиперы на дорогих двухмачтовых судах нанимали бедняка Петтера Хансена лоцманом, чтобы он, в обмен на часть улова или прибыли, проводил их шхуны через опасные водовороты и подводные скалы.

Несмотря на опыт, о морском невезении Петтера ходили настоящие легенды. Рыбаки помоложе частенько смеялись над ним за кружкой пива, сидя в кабаках и пропивая заработок с успешного лова. Рыба сторонилась его удочки и сетей, тюлень в последний момент загадочно исчезал с мушки старинного ружья времен второй нормандской войны, которую Петтер прошел от начала и до конца рядовым. Олаф Ольсен, молодой юнга, рассказывал охочим до баек рыбакам, как они с Петтером пошли в прошлом году ловить макрелей. Это была та еще байка.

В тот день, рассказывал Олаф, ветер дул слабый и ровный, как раз тот, что нужен для хорошего лова. Зайдя глубоко в море, рыбаки сели по бортам старой лодки Петтера и закинули удочки. Дело было в августе, клев обещал быть отменным, макрели плыли большие и жирные. Рыбаки напали на большой косяк.

Рыбачили долго, Олаф вылавливал рыбину за рыбиной. А бедолага Петтер сидел без дела, и поплавок на его леске покачивался на мелкой волне. Никакая рыба не клевала, когда Петтер рыбачил, беда, да и только – словно личное морское проклятье. Уже вечерело, и лодка сидела низко от наловленной Олафом макрели. Пора бы домой, но у Петтера все ни рыбешки.

Наконец, дернулся поплавок. Петтер как дернет удочку, та, как изогнется, словно лук. Петтер покраснел от натуги, крепко уперся ногами в дно лодки, и вытащил из воды голову рыбины. Олаф много раз клялся, что такой огромной макрели он в жизни не видал: голова была размером больше самой лодки. Эта макрелина была с кита размером. Жаль только, леска порвалась и чудо-макрель уплыла. Вот это невезение!

Так и приплыли они домой: юнга с целой горой жирной крупной рыбы и старый морской волк, увы, без улова. Молодые рыбаки частенько смеялись над невезучим моряком, но старики одергивали их и ворчали, пряча улыбки в усах: «Где там голова больше лодки, Олаф, это все враки. Макрель рыба мелкая и редко перерастает годовалого кашалота. А Петтер — опытный рыбак и замечательный лоцман, просто то ли невезуч, то ли море его не признает».

— Вот к тебе и пришла удача, Петтер, — улыбнулась беззубой улыбкой Лаксме и поманила рыбака за собой, в дом. Они прошли в тесную кухонку старухи, и по ее жесту Хансен положил свою ношу на стол.

Лаксме, полунищая старуха, живущая попрошайничеством и провидческим даром, склонилась над тугим свертком из тюленьих шкур. Глядя на ее морщинистые, пятнистые руки, пересеченные синими бугристыми венами, Хансен подумал, что всегда, сколько себя помнил, знал ее такой: древней провидицей, толковательницей знаков моря и воли Ньерда. Люди редко обращались за помощью Лаксме, и лишь когда дело было по-настоящему важным. Шкиперы изредка захаживали к ней за названием для нового парусника, чтобы привлекало морскую удачу, а женщины — за целебными снадобьями и советом. Но Хансен пришел по иному поводу.

— Как ты ее нашел? — спросила Лаксме, вглядываясь в бледное личико спящей девочки.

— Охотился на тюленя у скал к востоку. Ушел далеко, куда немногие моряки доходят, и уже держал тюленя на мушке, да вдруг вижу: к шхерам прибило широкую доску, а на ней что-то белеет. Подвожу лодку поближе, и вижу эту девочку. Совсем маленькая. Я уж и думать забыл о тюлене. Ну, думаю, девчонка утопленница, видимо корабль неподалеку разбился о скалы, и ее прибило сюда. Но не бросать же ее так? Поднял я ее в лодку, смотрю, а она как живая, только белая, как смерть. Не дышит, воды нахлебалась. Ну я ее поднял за ноги и встряхнул хорошенько — из нее на две пинты соленой воды вылилось. Тут-то она и ожила. Глаза синие-синие, как будто все море в себя впитали. Я ее вытер насухо, завернул в тюленьи шкуры, чтоб не застудить, и положил курс домой. Да сразу к тебе и пришел.

— Даже мне, старухе, не всегда ясна воля Ньерда, — сказала Лаксме, — но одно мне ясно, что девочка эта его дар. А дар бога сулит как великое счастье, так и великое горе.

— Горе? Какое? — нахмурился Петтер.

— Это мне неведомо, — ответила Лаксме, — но, отвергнув дар бога, ты можешь навлечь на себя еще большую беду.

— Что мне делать?

— Ты сам знаешь, Петтер, ведь дары получают только нуждающиеся.

— Посмотрим, что Инге на такое скажет, — буркнул рыбак.

— Твоя жена не будет против, — молвила Лаксме и взяла спящую девочку на руки.

Хансен приблизился и взглянул в маленькое бледное личико.

— Каким именем назвать ее, чтобы она жила счастливо и принесла счастье мне и Инге?

— Назови ее Сив.

И, словно услышав свое новое имя, девочка распахнула глаза, синие, как морская волна летом.

Инге Хансен, как и обещала старая Лаксме, приняла девочку тепло и окружила материнской заботой с той самой минуты, как Петтер перенес Сив через порог. Только посетовала, что и без того туго приходится, а с девчушкой будет еще тяжелее.

— Справимся, — ответил на это Петтер и рассказал о том, как нашел девочку в морских волнах. Инге в это время поила раскричавшуюся Сив подогретым козьим молоком.

— Ты верно поступил, — признала она, когда Петтер закончил рассказ, — да и мне на старости лет помощница по дому выйдет.

Так и поселилась Сив в доме Хансенов. Рыбак с рыбачкой растили ее как родную дочь и познали неведомое им доселе счастье отцовства и материнства. Девочка росла не по дням, а по часам. Вскоре она сказала свои первые слова, а через полгода уже щебетала без умолку, бегая по дому и по двору. Инге нашла в дочке неутомимую помощницу, а Петтер вообще в ней души не чаял.

Счастье, наконец, благословило дом рыбака, и морская удача широко улыбнулась Петтеру Хансену. Теперь ему везло, как никогда. Косяки зубатки, крупной трески и жирной серебристой макрели будто сами искали его лодку, где бы он не закидывал удочку или сеть. Петтер сам удивлялся своему новоявленному везению. В семье появились лишние деньги. На них Хансен купил крепкую яхту и нанял двух помощников. Теперь он уходил в море надолго, порой на целую неделю, а возвращался с богатым уловом.

Рыбацкий народ охоч до выдумок. Юнги, которые шутили в кабаках о неудачах Петтера, теперь пускали о нем новые слухи. Кто-то рассказывал хриплым шепотом, что Хансен продал душу морскому дьяволу. Юнга Олаф, которого Петтер нанял на новую яхту, описывал помешательство макрели, вызванное видимо колдовскими чарами капитана. Якобы жирные рыбы сами выпрыгивали из воды и ложились на палубу, да не в кучу, а ровными штабелями по дюжине в ряд. Пропитанные солью волки молча курили трубки, слушая эти россказни, да потом как бы мимоходом замечали: «Враки, Олаф, где же это видано, чтобы рыбы умели считать до дюжины? Но ясно одно: неудачи не могут бесконечно преследовать опытного рыбака, а Петтер Хансен — рыбак хороший. Да и девочка-приемыш его просто чудесная, добрая и веселая».

Сив и вправду была чудесная девочка. Северного нрава, она сочетала в себе избалованность домашней любимицы с суровой любовью к морю. Вода с детства странно влекла Сив. Еще маленькой она часто просила Петтера брать ее с собой на рыбалку, и тот с радостью соглашался. Рыбак сажал ее подле себя в свою старую лодку, и они ходили в море. Рыбачили до самой темноты, а море щедро вознаграждало их за старания. Петтер обучал Сив премудростям рыбацкого дела: как грести, бесшумно разрезая воду, как ставить парус и определять откуда дует ветер, где и на что удить рыбу, как предсказывать бурю по облакам или по мимолетной тревожной ноте в чаячьем крике. Сив жадно впитывала эти морские уроки, и тогда Петтер нет-нет, да жалел, что она не мальчик. Потому что мальчикам по рождению суждено бороться со стихией, а удел девушки — домовое хозяйство. Но за то он и любил Сив, что было в ней нечто страстное, древнее, морское — то самое, что некогда влекло прадедов оставлять родные деревни и уходить пиратствовать к дальним берегам. Петтер любил Сив по-своему, сдержанно, немногословно, но душой он накрепко прикипел к девочке.

Предчувствие отцовской любви жило бессознательно в нем с той самой поры, как он впервые вытянул детское тельце из холодных волн. И, следуя воле этого предчувствия, он стремился оградить Сив от бед и сделать ее по-настоящему счастливой. Потому в тот далекий день, когда Сив спала в своей новенькой кроватке, он принял судьбоносное решение.

— Как скажем мы Сив, что у нее нет родителей, что она найденыш без рода и племени? — спросила Инге мужа, накладывая ему в тарелку горячую жирную треску с жареным луком.

Петтер нахмурился.

— Никак. Отныне и навсегда мы ее родители, род и племя.

В следующую неделю рыбак обошел все деревенские дома и поговорил с каждым соседом, чтобы все держали в тайне происхождение Сив. Следуя его просьбе, добрые люди, жившие окрест, сохранили эту тайну, а многие с годами позабыли саму правду, ведь Сив росла на их глазах, играла с их же детьми. Сив прекрасно ладила с деревенскими ребятами, у нее были и друзья, и подруги. Но еще больше, чем их, она любила отца с его рыбалками, мать с ее вечными домашними хлопотами и суровое пенное море. Еще она любила старуху Лаксме, к которой часто бегала на чашку травяного чая, неизменно прихватывая с собой гостинец от добросердечной Инге. Старуха с благодарностью принимала подарки, а взамен рассказывала бесчисленные и таинственные предания о море, морских богах и отважных мореходах.

Сив было семь лет. Было так, на закате она возвращалась домой от Лаксме. Косые тени пролегли от кряжистых прибрежных сосен, море синело и серебрилось в просветах между деревьями, разделенное надвое широким золотым бликом. Сив словно летела на крыльях, взбудораженная очередной старухиной небылицей.

— Это, Сив, не сказка, а самая настоящая быль, — так начала старуха свой рассказ, отхлебнув чая из кружки, — Были асы и ваны, два племени богов, равные по силе и доблести. Асы любили свет, и возвели себе горделивые небесные чертоги. Ваны любили тьму, и сокрыли свои величественные дворцы в толще земли. Насколько асы и ваны были непохожи, настолько оба племени были богаты. И, как бывает, страх и алчность побудили их к вражде. Много славных богов полегло в давней войне, а конца кровопролитию не предвиделось. Тогда образумились боги и решили заключить мир. В знак дружбы был послан от асов бог Хёнир, и ушел он в страну ванов. А от ванов пришел к асам могучий бог Ньерд со своими детьми. Так Ньерд попал в Норвегию, где и живет с тех пор.

Велика была власть Ньерда, и повелевал он синим морем и быстрыми ветрами. Он дарил свою милость отважным рыбакам и морским охотникам. И хотя хороши были светлые чертоги асов, часто грустил Ньерд по сумеречным залам подземных ванских дворцов. Все чаще он проводил время не в небесных чертогах, где правили асы и где его дорогие дети нашли себе дом, но на морском дне. Там в полумраке глубин, окруженный роскошными кораллами и причудливыми рыбами, нашел он себе пристанище.

Асы, видя его несчастье, сосватали ему великаншу Скади в жены, чтобы развеять его печаль. Но Скади не любила море, столь дорогое сердцу Ньерда, а морскому владыке не пришлись по вкусу пустынные просторы великанов. Так и зажили Ньерд и Скади раздельно, а потом и вовсе перестали видеться. А Ньерд, — улыбнулась Лаксме беззубым ртом, — с тех пор тоскует по женской заботе и иногда берет к себе в морской чертог смертных жен.

— Это как? — удивилась маленькая Сив.

— Море дает людям знак. Это печальный день для всех нас. Тогда женщины одевают самую красивую девушку в лучшие наряды, а рыбаки, скрепя сердце, в закатный час везут ее на лодке к дальним шхерам. Утром рыбаки идут в море, чтобы проверить, по вкусу ли пришлась морскому владыке новая жена. Они долго плавают среди шхер, но никогда не находят девушку: Ньерд забирает ее в свой подводный чертог, откуда не возвращаются.

— Хорош ли собой Ньерд, и красив ли его дворец?

— Хорош не хорош, красив не красив, — загадочно ответила Лаксме, и больше Сив из нее выпытать не смогла, — Ты смотри, девочка моя, солнце садится. Беги скорей домой, да передавай матушке поклон за чудесный пирог.

И Сив побежала домой. По дороге она пыталась вообразить Ньерда в его морском чертоге. Ей представлялся могучий богатырь, одетый в тунику из сверкающей рыбьей чешуи и в сандалии из огромных морских раковин. Только его лица Сив не могла представить, потому что море в ее голове было накрепко связано с образом отца. Она бежала, и воображала подводный дворец, выстроенный из ярких зарослей коралла, белых китовых костей, старых морских раковин, перламутра и жемчуга. Представляла усатых сельдяных королей, чопорно несущих караул у парадного входа. Но ее мечты были прерваны самым неподобающим образом.

— Приемыш! — крикнул грубый мальчишеский голос. Сив узнала Хакона Ольсена, младшего брата юнги Олафа.

— Сам такой, — беззаботно ответила Сив и пошла вприпрыжку дальше. Но Хакон не отставал.

— Приемыш! Приемыш! — дразнил он Сив из-за плеча.

Сив резко остановилась и взглянула на грязные ботинки задиры.

— Шнурки завяжи, а то упадешь, дурень, — крикнула она, а когда Хакон нагнулся, схватила его за нос, да так, что мальчик завизжал, как резаный:

— Пусти, нос оторвешь!

— И оторву! Чтоб больше не дразнился!

Мальчик вырвался и убежал, пряча слезы. А Сив, нимало не растеряв своего веселого настроения, прибежала домой еще до захода солнца. Там она и думать забыла о Хаконе Ольсене: дома было полно дел. На дворе вечерело, и Инге уже давно хлопотала по дому, ожидая Петтера к ужину. На печи шкворчала сковорода, Инге жарила утятину, купленную накануне у захожего торговца, сдобрив птицу яблоками, морковью и луком. Сив оказалась как нельзя кстати, и девочке было поручено сбегать на реку за водой. Сив носила воду в маленьких деревянных кадках. В две пробежки девочка принесла воды, а потом вымыла немногочисленную простую посуду. После собрала съедобные очистки в мешок: на продажу соседке, держательнице свиньи.

Затем пришел Петтер с фантастически удачного лова, радостный и усталый, и семья, наконец, собралась за столом. Ели утку, заедали свежим ржаным хлебом, запивали ягодным морсом. Слушали рассказ Петтера о том, какую гору разнообразной рыбы он заманил в сети на пару с Олафом. Сив надолго запомнила этот вечер, счастье просилось и рвалось в ее сердце, а сердце у девочки было огромное и искреннее.

Следующее утро оказалось не столь приятным для Сив, хоть и началось многообещающе. Девочка рано встала, чтобы проводить отца на новую рыбалку. Утренний ветер был холоден и свеж. Босоногая Сив вприпрыжку бежала за Петтером, размахивая его удочкой, а тот размашисто шагал по каменистой тропе, плавно спускавшейся к берегу синего моря. Тропа вывела рыбака и его дочь на берег, и там Петтер свернул и они пошли вдоль берега к каменистой гряде, клыком вдававшейся в море. У этой гряды на узкой полосе крупного, белого от морской соли песка, рыбаки часто оставляли свои лодки. Здесь, заякоренная, покачивалась на волнах яхта Петтера, а Олаф Ольсен в старой белой зюйдвестке приветственно махал им с палубы. Сив проводила отца до самой яхты, и, поцеловав его в щетинистую щеку, передала удочку. Крикнула что-то приветственное Олафу, а потом еще с четверть часа глядела вслед удалявшейся яхте. Как это было прекрасно: громады гор, низкое утреннее солнце и стальная гладь моря.

Когда Сив побежала домой, ей преградил путь Хакон Ольсен.

— Приемыш! — опять гаркнул он, и сразу отскочил на два шага, — Я всей деревне рассказал, кто ты такая, вот и будешь знать, как за нос хватать людей! Приемыш!

— Уйди прочь, зануда, — раздраженно ответила Сив и побежала дальше.

— Приемыш! — донеслось ей вслед. Хакон не отставал, — Приемыш!

В этот ранний час рыбацкая деревня жила полной жизнью. То тут, то там, по каменистым тропкам шли рыбаки и рыбачки, туда-сюда сновали их дети, кто играя, кто помогая взрослым. Другие соседские дети подхватили крик Хакона.

— Приемыш! — крикнул соседский паренек, за что получил подзатыльник от своего отца, которому помогал нести снасти.

— Приемыш! — взвизгнула соседская девчонка, с которой Сив дружила и часто играла.

— Приемыш! — крикнул маленький мальчуган, для которого Сив неделю назад вырезала из дерева игрушечный кораблик.

Их голоса, сливаясь в единый хор, преследовали Сив:

— Где твои родители, девочка? Ты не из наших! Приемыш! Мы тебя не любим! Уходи! Приемыш!

А потом высоко над этим хором взмыл резкий голос Хакона:

— Утопленница!

И тут Сив бросилась бежать, так быстро, как могла, сбивая в кровь об острые камни пятки и пальцы ног. В ее душе бушевала жестокая буря, обида, смешанная со злостью. Вслед ней неслись крики, а когда они утихли вдали, то продолжали звучать в ее голове «приемыш» и хаконовское «утопленница». Сив без остановки бежала до родного двора, где ее мать Инге доила козу.

— Что случилось, милая? — спросила Инге, увидев раскрасневшееся лицо дочери.

— Меня дразнят, что я приемыш без роду, без племени. Ребята врут, правда?

— Конечно, врут, — спокойно ответила Инге, — позволь, я дам тебе совет, Сив. Посиди один день дома, ребята по тебе заскучают. Когда ты выйдешь завтра, тебя никто уже не будет дразнить.

— Я так и сделаю, — ответила Сив и осталась дома на целый день, помогая матери по хозяйству.

Вечером пришел Петтер, и они ужинали. Когда Сив легла спать, Инге шепотом рассказала мужу об утреннем происшествии, и тот не на шутку встревожился.

— Деревенские сплетники, — заскрежетал он зубами, — позор болтливым морякам, которые не держат секретов. Отныне не будет Сив покоя в нашей деревне.

— Ты сгущаешь краски, дорогой, — возразила Инге, — дети перестанут ее дразнить, как только им это надоест, а Сив — сильная девочка, и вполне может дать им отпор.

— Нет, Инге. Молва жестока, а Сив слишком хороша, чтобы отдавать ее на расправу этим волчатам. Я знаю, что делать. Завтра утром мы уедем из деревни. Навсегда. Купим хороший, крепкий дом в городе, нам хватит денег. Я открою рыбную лавку, будем перепродавать рыбу – меня половина Норвегии узнает. А яхту я сдам в аренду, или продам. Так и будем жить.

На следующее утро семья встала, как обычно, рано. Петтер сразу пошел к соседям, у которых были лошадь и телега, и уговорил их одолжить ему то и другое за несколько монет. Потом, за завтраком, Петтер и Инге рассказали Сив о том, что они давно задумывались о переезде в Нихейм. Торговый город был расположен в пятидесяти верстах от их деревушки, на берегу узкого залива, клыком вдававшегося в материк.

Сив восприняла новость со смешанными чувствами: с одной стороны, ей было жаль покидать родную деревню. Она любила старый, покосившийся дом, места, полные дикой, суровой красоты: скалистые горы, обильно поросшие корявыми изумрудными соснами, каменистые берега, круто сбегающие вниз к морю. А море она любила больше всего на свете. Девочку завораживали фантастические пейзажи, то недвижно-спокойные, полные неописуемого величия, то бурляще-яростные, дышащие первозданным гневом.

— В Нихейме есть море? — спросила она у Петтера.

— Есть, конечно. Там большая гавань, намного больше, чем наши деревянные причалы. В Нихеймской гавани якорятся сотни рыбацких лодок из окрестных деревень. Рыбаки везут рыбу на продажу, а горожане ее покупают. Из других городов, не только норвежских, но также датских, шведских, английских, карельских приходят корабли, груженные многочисленными и богатыми товарами: китовым и тюленьим жиром, звериными шкурами, сладким медом, драгоценным янтарем и жемчугом.

Сив слушала, как завороженная, а Петтер рассказывал о чудесах городской жизни. Завтрак подошел к концу. Семья вышла из дома. Инге повесила на дверь большой чугунный замок. Во дворе лошадь, уже запряженная в телегу, ждала, привязанная к столбу. Петтер сел на передок править, а мать с дочерью залезли в кузов. Глава семьи тряхнул вожжи и лошадь потянула телегу прочь от дома. Мимо бежали родные деревенские места. Петтера окликали знакомые, он им отвечал немногословно и туманно. Никто не думал, что всем знакомая семья Хансенов уезжает из деревни навсегда.

Семья Хансенов поселилась в Нихейме. Большой портовый город, Нихейм разительно отличался от того, к чему Сив привыкла в деревне. По широким, одетым в камень улицам богато разодетые горожане важно прогуливаются и спешат по своим городским делам. Все ходят в башмаках, тут уже не побегаешь босиком. На центральной улице раскинулись пестрые торговые ряды, купцы и купчихи горланят, зазывают смотреть свой товар. Детские впечатления от деревенской ярмарки, которая раньше казалась Сив великолепной и богатой, поблекли, побежденные городской фантасмагорией.

Приехав в город к вечеру, семья остановилась на ночь на постоялом дворе. Рано утром Петтер ушел, чтобы посоветоваться со своими знакомыми и побеседовать с местными дельцами. Уже к вечеру он присмотрел дом и, после обстоятельного торга, выкупил его у владельца. Двухэтажный и просторный, на оживленной улочке, дом, по убеждению Петтера, прекрасно подходил, чтобы начать городскую жизнь в качестве торговца.

Дом потряс Сив своими размерами: здесь пока еще было пусто и скупо обставлено, и потому хватило бы места, чтобы разместить команду целого кнорра. В дом вели три двери: две выходили на улицу, а одна выходила на зады, где находился тесный двор, заросший травой.

На первом этаже под рыбную лавку отвели входную комнату. Петтер поставил туда несколько простых, грубо сколоченных деревянных столов. В первое утро Петтер ушел на пристань договариваться и торговаться со знакомыми рыбаками. Вернулся он с возом рыбы. Теперь прилавки ломились от морских даров: макрели, трески, зубатки, коричневых крабов и речной форели. На следующий день Инге с рассвета встала за прилавок торговать, а Петтер снова ушел на пристань договариваться и торговаться с рыбаками, и вникать в особенности нового дела.

Чутье не обмануло Петтера, и торговля пошла бойко. Дом стоял на отдалении от гавани с ее рыбным богатством, и горожане обрадовались новой лавке. В первый же день зашло не менее сотни покупателей, на второй – еще больше. Инге только и успевала, что пересчитывать медяки.

Вскоре Хансены привыкли к городской жизни и к новому достатку. Инге и Сив стали настоящими горожанками – начали заказывать нарядные платья у портних и ходить по улицам в кожаных башмачках. Даже держать себя на людях стали иначе: более важно, степенно. Сив познакомилась с ребятами, живущими по соседству, и у нее появилось много новых друзей. Петтер, глядя на Сив, играющую с соседской детворой, радовался. Он знал, что эти ребята никогда не узнают, что Сив – не родная его дочь. Сив снова была счастлива. Петтер радовался тому, что сумел уберечь дочь.

Однако Сив скучала по морю, и Петтер это видел. Помня о любви девочки к морской стихии, вчерашний рыбак иногда брал в гавани весельную лодку и вместе с дочерью ходил по заливу. Это случалось обычно по вечерам, когда все дневные дела были исчерпаны. То были дивные часы: вечернее море, спокойное и гладкое, как зеркало, а вокруг – темная громада города, чернеющие горы и бескрайнее небо над головой. Ветер – соленый и прохладный, то и дело доносящий водяные брызги. В эти часы Сив была особенно счастлива с Петтером. Им не нужно было о чем-то говорить друг с другом, чтобы не скучать на воде. Когда Сив была с отцом в лодке, она была не просто с ним, но еще и с морем.

Все будни Сив были пронизаны этой тягой: девочка часто сопровождала отца по утрам, когда тот ездил на пристань за рыбой. Пока Петтер торговался с рыбаками, Сив долго глядела на узкую серебряную полосу залива, который напоминал ей об открытых водах у родного деревенского берега. Это было, конечно, не то море: здесь было меньше суровости, глубины, простора для глаза, но все же, это было лучше, чем ничего.

Гавань была любимым местом Сив в целом городе. Она бродила здесь с Петтером, но часто приходила сюда и сама, иногда с подругами, а то и одна. Ей нравились запахи порта: свежая и копченая рыба, соль, сырое дерево. Она любила переброситься словом с рыбаками, которых на пристани всегда было видимо-невидимо. Рыбаки нравились Сив: это были суровые люди, привыкшие бороться за выживание. Местные горожане, торговцы и ремесленники были не такие: в них не было крепкой закалки, которая восхищала Сив в опытных моряках.

Петтер, потрепанный жизнью рыбак, несмотря на смену жизненного уклада сохранил в сердце эту сталь, затаив ее где-то на дне серых глаз и в чертах обветренного, морщинистого лица. Другой торговец на его месте смирился бы со свалившемся на голову счастьем, жил просто и умеренно, продавал рыбу и пересчитывал гроши. Но, может быть, именно эта сила, неведомая обеспеченным городским купцам, помогала Петтеру в его торговых делах и вела к богатству. Очень скоро его деятельность значительно превысила содержание рыбной лавки.

Началось все с того, что к Петтеру пришел знакомый китобой и попросил денег взаймы. Сумма была крупная. Китобой хотел плыть на север бить китов и тюленей, но его кораблю нужен был ремонт, а денег на починку недоставало. Петтер выложил ему необходимую сумму, но, зная цену китовому жира и что в этом году лов будет хорошим, выторговал себе право купчей и вдобавок хорошую скидку. Когда через месяц китобой вернулся, он отдал всю добычу Петтеру. Хансен перепродал товар по частям во все концы Норвегии. Выручка превзошла ожидания.

На полученные деньги Петтер стал закупать у заезжих торговцев не только рыбу, но сладкий луговой мед, редкие южные пряности, бочки солонины и квашенной капусты. Эти товары могли долго храниться, не теряя своих качеств. Все это Петтеру удавалось выгодно сбывать в своей лавке и через сеть знакомых торговцев. Вскоре старый Хансен купил собственное торговое судно, большой кнорр, набрал команду отважных и предприимчивых моряков и отправился в поход. Уезжая, он поцеловал Инге и Сив, и обещал вернуться через два месяца истинным богачом.

Его не было пять месяцев. Жизнь Инге и Сив шла своим чередом: мать стояла у прилавка в нарядном фартуке, дочь помогала по дому и играла с соседской ребятней. Она каждый день бегала на пристань и искала глазами кнорр Петтера. Его все не было, но Сив верила в отцову счастливую звезду. Даже когда Сив заставала Инге плачущей, она не переставала верить, что отец вернется. «Он вернется» – утешала она свою мать. И так случилась, что тот вернулся. Петтер прибыл с новыми удивительными товарами: бочками отборной экзотической рыбы, южного меда, белого и красного вина, шкатулками жемчуга и мешочками индийских пряностей – кардамона, корицы и перца.

Дома за праздничным ужином царило ликование: глава семьи вернулся. Инге помолодела на десять лет, Сив болтала без умолку и засыпала отца расспросами о морских приключениях.

Так и жили они после – богато и счастливо. Петтер с тех пор не ходил в морские походы, но предоставлял свой кнорр другим морякам и купцам за золотые монеты и выгодные сделки. Он часто подменял Инге у прилавка.

Сив было четырнадцать лет. Она была уже не ребенком, но красивой девушкой. Красота ее была необыкновенная. Глаза, ярко синие, холодным огнем горели на белом, как снег, лице. Русые волосы, заплетенные в тугую толстую косу, доходили до ягодиц. Ее тело было стройным и упругим, и уже начинало заманчиво круглиться там, где это больше всего привлекало мужчин. Многие городские парни приходили к Петтеру свататься, но Сив и Петтер всех отвергали.

– Ты сама выберешь себе жениха, – уточнил Петтер, – но пока ходят эти, которые тебе не нравится, я сам позабочусь о них».

Сив и думать не хотела о женихах и замужестве. Ребята из тех, с кем она дружила были ей просто друзьями, и она не могла себе представить, чтобы покинуть родной дом и уйти в чужую семью. Ее сердце не лежало ни к кому из них, только к морю. Все также Сив ходила на пристань смотреть седые волны, любила говорить с рыбаками, обожала кататься с Петтером на яхте.

Как-то раз Петтера не было дома целых два дня. Он не сказал, что ушел надолго, и Инге взволновалась не на шутку. И вот он явился, грустный, серьезный и серый лицом. Сив и Инге бросились приставать к нему с расспросами. Петтер мрачно ответил:

– Море штормит. Тебе, Сив, опасно выходить в море. Больше мы не будем кататься на лодках, и не суйся в море ни с кем другим».

– Разве мы разучились читать морские приметы? Разве мы не старые волки с тобой, отец? Неужели даже в ясную погоду нельзя, когда чайки летают над водой и клюют рыбу?

– Нельзя, дочь, – ответил Петтер, давая понять, что разговор закончен. Инге только удивленно смотрела на Петтера, не узнавая мужа.

Поздно ночью, когда Сив легла спать, Петтер рассказал жене, что случилось. А произошло вот что.

Позавчера утром Петтер пришел на городской причал, неся на плече удочку. В тот день Хансен вздумал порыбачить: немного отдохнуть от торговой суеты и просто побыть на воде. Погода была хороша: несильный и ровный ветер дул с берега, вода накатывала на прибрежные камни, разбиваясь фонтанами веселых брызг. Пахло солью.

Петтер прошагал по деревянному помосту до места, где была пришвартована его лодка, привязанная веревкой к жерди. Отвязав лодку, он одной ногой наступил на резной нос, а другой – сильно и резко толкнулся от пристани. Лодка отчалила, и Петтер с привычной ловкостью перелез на корму, попутно беря в руки весла. Сев на скамью, он начал быстро грести прочь от берега.

Приятно было выйти в море. Здесь Петтеру всегда хорошо думалось. Хотя это не были мысли в обычном понимании – словесные, математические, как мысли счетовода или купца. Это были скорее яркие чувственные образы, богатые, насыщенные, перетекающие один в другой. Петтер думал о том, как хорошо в море, о том, что левая уключина поскрипывает, и что нужно будет по возвращении смазать ее жиром, о том, что волна блестит, о том, что он любит Сив, и о том, что море – это очень хорошо.

Отойдя далеко от берега и других рыбаков, Петтер закинул удочку. Ветер был как раз хорош для рыбалки – несильный и ровный. В рыбалке Петтеру всегда везло, везло совершенно сверхъестественно. Он давно привык к этому везению и верил в свою счастливую звезду.

Но только он закинул удочку, как почувствовал смутную тревогу. Лишь спустя минуту он осознал источник беспокойства. Смочив слюной указательный палец, он поднял его кверху, ища ветер, что дул так сильно и ровно все это время. Но ветра не было. Стоял мертвый штиль, и, сколько хватало глаз, вода разлеглась ровная и светлая.

Будучи опытным рыбаком, Петтер немного волновался. Что-то было не так. Особое чутье подсказывало Петтеру, что штиль, спустившийся столь внезапно, не мог сулить удачи, но, напротив, служил дурным предвестьем. Однако, уповая на везение, он не убрал удочки, а остался сидеть в лодке. В конце концов, рыбная ловля давно перестала для него быть источником существования: сегодня он вышел в море ради удовольствия.

Тем не менее, тревога не давала ему покоя, закрадывалась в душу неслышным шагом. Море молчало, мертвое и странно неприветливое. Рыба не клевала, а поплавок недвижно и грустно лежал на поверхности воды.

– Где ты, моя морская удача? – прошептал вслух Петтер.

Фортуна в тот день изменила моряку. Солнце неумолимо ползло по небу, а рыба не клевала. От скуки Петтер напряженно всматривался в воду, пытаясь различить силуэт проплывающей рыбы, но безуспешно. В воде медленно перемигивались блики от неба, а мелькающая между бликами темень и глубь не давали глазу различить хоть что-нибудь.

Петтер живо вспомнил минувшие дни своих рыбацких неудач. Он пытался вспомнить, когда же все изменилось, и ответ пришел к нему легко и сам собой. Четырнадцать лет назад. В тот самый день, когда он вынул из волн хрупкое белое тельце маленькой синеглазой девочки, без памяти лежавшей на широкой темной доске среди молчаливого моря.

Те времена, до появления Сив, были для Петтера суровыми годами бедности. Ему едва хватало улова на то, чтобы не испустить дух и накормить жену, и лишь изредка ему доводилось поймать рыбы чуть больше. Лишь тогда он мог получить в обмен на скудный излишек немного овощей или кружку пива. Суровые, голодные годы. Эх, прочь эти дрянные мысли! Сгинуть бы тем годам, да пропасть бесследно.

И, о чудо, при этой мысли поплавок, до этого времени вяло перекатывавшийся на воде, вдруг яростно задергался. Клевала рыба, и явно немаленькая. Петтер мгновенно ощутил огромную силу морской гостьи. Опытный рыбак не спешил вытягивать леску, чтобы та не порвалась от неожиданного рывка. В воде сверкнула серая чешуя и косой плавник. Плоская акула, она же морской ангел. Редкая рыба. Петтер успел заметить длинный хвост, постепенно сужавшийся к концу и оканчивавшийся раздвоенным плавником. «Не меньше шести футов» – прикинул старик.

Такую рыбу не ловят на леску, и Петтер это прекрасно знал. Эта морское чудище с его размерами, по-видимому, могло не только порвать леску, но и лодку перевернуть. Но не такой человек был Петтер Хансен, чтобы отпускать добычу, не поборовшись. Когда рыба рванула прочь, Петтер стравил леску и наклонил удочку ближе к воде, смягчая нагрузку. Этот момент был решающим, потому что леска могла порваться. Но она выдержала, и лодка старого Хансена, быстро разгоняясь, пошла вперед, рассекая воду, вслед за огромной уплывающей рыбиной.

Акула тянула в открытое море, неустанно и быстро. Вода бурлила вокруг носа лодки, а позади в обе стороны расходились пенными гребнями волны. Петтером овладел азарт. Волнуй его улов, он бы не задумываясь перерезал леску и начал бы удить заново. Но здесь он почувствовал вызов, и он принял его с гордо поднятой головой.

Рыба летела, рассекая толщу воды. Она направлялась к выходу из бухты, широкому проливу между черных прибрежных скал. Вскоре каменные громады остались пройденными, и Петтер оказался в открытом море. Рыбак ожидал, что будут волны и пенные барашки, но, к его удивлению, сохранялся полный штиль. Вода, куда ни глянь, стояла, как зеркало. Неяркое солнце выглядело розоватым и светило будто сквозь дымку, скупо и осторожно. Вода будто целовала легкий туман, паривший над ней. «Не к добру это», - опять подумал Петтер. Как опытный моряк он знал непредсказуемость моря.

Акула тянула все дальше в открытое море. Леска растянулась до предела, но Петтер умело следил за натягом, смягчая рывки. Вдруг случилось непредвиденное. Вместо того, чтобы идти дальше, прочь от берега, обитательница глубин заложила широкую дугу налево и пошла вдоль берега, мимо темных прибрежных шхер. Это было необычно для столь крупных рыб. Обычно, когда те чувствовали опасность, они искали спасения вдали от суши.

Петтер понял, что лодка идет в сторону его старой деревни. В этих местах ему случалось быть прежде, когда он рыбачил вдали от дома, отчаянно ища морской удачи. Сейчас он улыбался, видя знакомые скалы, и даже боль в плечах и запястьях не омрачала его поднявшегося настроения.

– Какая странная ты, рыба! Спасибо тебе! – сказал он.

Родная деревня все приближалась, и Петтер, родившийся и возмужавший в этих краях, с нетерпением жаждал увидеть знакомую каменистую косу, серый пляж, черные лодки и небогатые старые дома вдоль берега. И вот они показались. Петтер радостно закричал. Сердце моряка прыгало, он понимал, что происходит что-то невероятное.

Хотя он думал, что его удивление уже не может быть больше, случилось совсем уже невероятное. Морской ангел, доселе неутомимый и не сбавлявший скорости, повернул к берегу. Он прошел точно между черных прибрежных скал. Лодка лишь раз скрежетнула бортом о камень. Петтер вцепился в удочку скрюченными пальцами, не понимая, что происходит.

Рыба летела, как пушечное ядро, прямо в сторону каменистого серого пляжа. Ближе и ближе: здесь уже так мелко, что не причалить кнорру, вода просвечивала, виднелось дно. Вот ее спина показывается из воды, вот она уже скребет брюхом камни. Обитательница глубин показалась во всей красе: семифутовое пятнистое тело, плоское, как у камбалы, и два огромных темных плавника по бокам. И вот она вылетела на пляж, раздирая брюхо в кровь. Лодка Петтера ткнулась носом в берег. Проворно моряк выпрыгнул из лодки и вонзил нож в шею рыбы, обрывая тем самым ее жизнь.

– Хвала Ньерду! – выкрикнул он.

Усталый и гордый, Петтер вытянул тяжеленную рыбину на пляж, а затем наполовину вытащил из воды лодку. Ему хотелось похвастаться знакомым морякам и рассказать удивительную историю, но это была окраина деревни. Здесь жила только Лаксме, древняя старуха, провидица.

Петтер начал потрошить акулу. Он вонзил в нее по рукоять свой старый рыбацкий нож и распорол брюхо от края, до края. Кровь сочилась из белого брюха, и внутренности развернулись. Петтер не верил своим глазам. Он выронил нож и опустился на колени. Протянул красную от крови руку и засунул ее в тело акулы. Зачерпнул жемчуг. Ошибки быть не могло. Это были россыпи белого жемчуга. Драгоценный перламутр переливался на ладони старого Хансена.

— Что это значит, Лаксме? – спросил он старуху.

Древняя женщина молчала. По ее коричневому, покрытому морщинами лицу, нельзя было прочесть ничего. А потом она заговорила, раскачиваясь из стороны в сторону. Ее хлипкие плечи тряслись, и слова падали на душу Петтера каменными глыбами.

— Раз в сто лет бывает так:

Рыбак получает знак.

И знает теперь старик-рыбак,

Что дочь сохранить никак.

Ее облачают в белый покров,

Толпой ведут на причал.

Облик девы строг и суров,

В глазах у нее печаль.

Плачь отец, плачь мать!

Дочери вам никогда не видать!

Ее отвезут на морскую скалу,

Валу морскому отдать.

Ей никогда не иметь детей,

Ей не дожить до седин.

Ее позвал из толщи морей

Голос жадных глубин.

Плачь отец, плачь мать,

Дочери вам никогда не видать.

Ее позвал, ее назвал

Голос морских глубин.

Отзвучали страшные слова. Старая Лаксме не улыбалась и не плакала. В ее голосе слились и печаль, и торжество.

— Ньерд сватается к твоей дочери. Ты не в праве отказать, ибо она – его дар. Четырнадцать лет назад именно морской царь подарил тебе Сив.

В жизни девушки наступили большие перемены. С тех пор как отец вернулся сам не свой, его будто подменили. От любви к морю не осталось и следа. Он даже слышать не хотел про море, а когда Сив попросилась на прогулку в порт, Петтер прижал ее к груди, как в последний раз. А потом сказал, как отрезал:

— Все что угодно, только не море!

Это «все что угодно» Сив Хансен возненавидела всей душой. Она злилась на отца и не понимала причины запрета. Она пообщалась с матерью, и та подтвердила новое правило. Инге сказала:

— Отец прав. Когда вырастешь, поймешь.

Было еще одно известие, которое испугало и разгневало девушку: замужество. Внезапно отец заторопился выдать ее замуж. На примете были трое. Двоих Сив сразу отмела, потому что они были старые и скучные. Третий был на два года старше Сив, но девушке он не нравился. Он был сын богача, изнеженный и воспитанный. Лишь Сив увидела его пухлые белые руки, как ее затошнило.

— Пока замуж не выйдешь, из дому ни ногой, — распорядился отец, — женихов много. Через неделю найдем тебе парня на славу.

Сив сидела у окна на втором этаже. Ставни были открыты, и лучи бледного северного солнца пробивались в комнату. В проеме виднелись окрестные дома, в основном, двухэтажные. Район был богатый, поэтому дома стояли крепкие, основательно сложенные и даже украшенные по углам и фасадам. По каменной мостовой шли прохожие, многие заворачивали в рыбную лавку, где сейчас работала наемная девушка.

Среди прохожих был всадник. Молодой парень на гнедом жеребце, в серой холщовой рубахе, подпоясанной темным шнуром на талии. На его поясе была кобура со дедовским пистолем, какие носили молодые охотники на тюленя, да придорожные бандиты. Его лицо показалось Сив смутно знакомым. Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить лицо. Всадник остановился под окном.

— Как тебя звать, красавица?

В другой день Сив отшила бы его, отшутилась и ушла бы, смеясь. Но сейчас ей хотелось сбежать из дома, а внизу бдила мать. К тому же парень был симпатичный. Загорелое смелое лицо, широкие плечи, крупные руки, явно привычные к веслу. И она ответила.

На следующий день парень приехал снова, а Сив его ждала. Она спустилась на каменный выступ, сползла, сколько могла, на руках, а потом он ее подхватил и усадил рядом с собой на лошадь.

Это был Хакон Ольсен. Удивительно, сейчас Сив не испытывала к нему никакой неприязни. Хакон был старше ее на два года, красивый, мужественный, веселый. Он пришел из мира, который Сив любила больше всего: где снасти и белые брызги. В город его привели дела.

По ее просьбе он повез ее на пристань. Там они гуляли вдоль берега, смотрели на корабли с грузами, моряков и местных торговцев, которые наводняли порт. Сив и Хакон вдыхали запах соли и рыбы, ветра и камней, деревянных каркасов и дубовых бочек. Они говорили и держались за руки, и скоро Хакон обнимал ее за талию. Потом он ее поцеловал, а она не отстранилась, и положила ладонь ему на грудь. Домой Сив была к позднему вечеру.

Петтер был в ярости, а Инге плакала.

— Хакон Ольсен? Не видать Хакону твоей руки. Помню его с пеленок, врун и подлец. Завтра мы уезжаем отсюда, прочь от ненавистного моря и моряков.

Море застыло, как из железа выкованное. На мгновение, которое выхватила взглядом Сив, жадно вглядывающаяся в разбушевавшуюся воду. А затем волны, граненные, испещренные морщинами, тараном обрушились на борт лодки.

Она не послушалась отца. Как он мог, о чем он думал, чтобы она, Сив, отказалась от роскошного древнего моря? Когда Хакон проехал под ее окном за несколько часов до заката и свистнул в два пальца, она незаметно спустилась в лавку и, улучив момент, когда мать отвернулась, выбежала из дома.

Он ждал ее за углом.

— Пойдем кататься на лодке?

— Что ж ты так долго!

Она поцеловала его в губы, без стеснения. А потом они забрались на его лошадь и поехали в порт. Сив, конечно, чувствовала вину перед родителями. Но сейчас море казалось важнее. Тем более, что это могла быть последняя возможность: отец обещал уехать прочь от воды.

Когда они пришли в порт, море было гладкое, как стекло. Небо, синее и бездонное, раскинулось сверху, а море его отражало, как зеркало. Такое же ясное, но чуть темнее, глубже и притягательнее. Солнце, на два пальца выше горизонта, прочертило по воде широкий золотой путь и окрасило небо и море во все оттенки бирюзового, розового и оранжевого.

Лошадь оставили на коновязи под присмотром конюхов. За несколько медяков Хакон взял лодку у одного из местных рыбаков. Он заскочил первым и подал руку Сив, но та проигнорировала галантность и ловко запрыгнула сама. Хакон сел на весла, лицом к городу, а она на корму, лицом к гавани. Вода вспенилась у носа, и за лодкой потянулся ровный клин.

Погода была редкостно тихая, но Сив отчего-то было чуть-чуть тревожно. Ее морское чутье было развито почти как у Петтера. Но что могло с ними случиться, когда небо ясное, вода гладкая, а гавань окружена скалами, надежно защищающими от настоящих штормов открытого моря? Сив знала, что они с Хаконом в полной безопасности, и отдалась чувству безмятежности.

Резкий порыв ветра сдул волосы ей на лицо. Она рассмеялась и откинула их назад. Стеклянная поверхность моря растрескалась на миллионы маленьких граней, по которым заплясали блики.

— Боги, как красиво!

Сив расхохоталась и потянулась к Хакону, обвив его шею руками. От него приятно пахло – молодецким телом, рыбой, деревом, морем. Весла оказались закинуты на дно, а от поцелуев не хватало дыхания. Лодка слегка покачивалась в такт мягким волнам. Он обхватил ее голову и прижал к себе. Она ворковала, как птица.

Когда она отстранилась от него, чтобы отдышаться и взглянуть на воду, погода была уже не та. Невесть откуда налетели тяжелые тучи. Они еще не закрыли солнце, но света стало куда меньше. Такое море ей тоже нравилось. Сейчас по морю шли крупные белые барашки. Оглянувшись назад, она заметила, что лодку отнесло от берега еще дальше, а шхеры, сторожащие вход в гавань, стали ощутимо ближе. Ветер начинал дуть в открытое море, а небо над городом почернело и насупилось.

Сердце ее забило тревогу, да и Хакон уже не казался таким беззаботным.

— Этак нас в море унесет. Давай к берегу, Сив.

Хакон стал поворачивать лодку, и когда она на короткое мгновение оказалась боком к волнам, волна ударила в борт. От удара Сив чуть не вылетела из лодки, едва успев уцепиться за край.

— У тебя кровь, — взволнованно крикнул Хакон, перекрикивая завывающий ветер. Он старался скрыть тревогу, но бледность выдавала его.

Сив взглянула на кровоточащую ссадину на предплечье.

Следующий удар волны сломал уключину и вырвал весло из руки молодого Хансена. Весло тут же накрыло волной. Хакон принял решение мгновенно и выпрыгнул за борт, чтобы поймать его. От этого могло зависеть их спасение. Сив успела перехватить из его руки второе, и продолжила разворачивать лодку из опасного положения.

Но море было в этот день особенно коварно. Весло ушло под воду, как камень, а Хакон нырнул за ним. Когда его голова показалась на мгновение над водой, он шумно вздохнул, набрал воздуха и нырнул опять. Сив удивилась, как далеко от лодки он оказался.

Мощными гребками ей удалось довершить начатый Хаконом разворот и лодку стало шатать намного меньше. Теперь волны обрушивались на нос лодки. Сив вырвала весло из уключины и работала веслом поочередно слева и справа. От напряженной работы она разом вспотела. Одновременно она напряженно вглядывалась в посеревшую воду.

С этого ракурса море больше не выглядело ни безмятежным, ни безопасным. Над городом раскинулась непроглядная чернота. Тучи уже затянули все небо. Солнце скрылось, и повсюду резко стало темнее. Хакон вынырнул опять, бешено хватая воздух ртом. Весло было в его руках, он цеплялся за него, но волны накатывали с такой силой, что он скорее не плыл, а держался на воде. Сив пыталась выгрести к нему, но почему-то расстояние между ними только увеличивалось. Сив стало по-настоящему страшно.

Она бешено гребла. Перед ее глазами вставало то лицо отца, то Хакона. По лицу тек пот, смешиваясь с первыми каплями дождя. Вспышка озарила горизонт, и над морем заворчал гром. Она высматривала Хакона, но его не было видно. На мгновение она опять увидела его голову с потемневшими от воды волосами, но очередная высокая волна скрыла его из виду. Ее сердце сжалось от ужаса, но она, дочь потомственных мореходов, была сильна духом, и продолжала упорно бороться.

Слева показалась черная скала. Сив с страхом поняла, что это одна из шхер у входа в гавань. Порт уже не был виден, он скорее угадывался – там, в черноте, где-то впереди.

Сив продолжала грести, как заведенная. Ладони были содраны в кровь. Волны вырывали из рук весло. Лодка начала заполняться водой от постоянно разбивающихся об нос валов. Ее уже пора было вычерпывать, но тогда пришлось бы перестать грести.

Сив заплакала. Соленые слезы градом покатились по ее лицу. Она отчаянно зашмыгала носом и попыталась проморгаться. Сейчас было не время для слабости. Она не знала, жив ли Хакон и гнала прочь самые страшные мысли. Но умом она понимала, что выжить в этой разыгравшейся стихии было бы подвигом даже для самого опытного пловца.

Она устремила взгляд в серое небо.

— Боги, если слышите меня, помогите! Владыка морей Ньерд, смилуйся!

Мольба Ньерду вырвала из ее памяти воспоминание. Могучий белобородый старец, восседающий на троне из кораллов в толще волн, окруженный стражей усатых сельдяных королей. Таким она вообразила гордого подводного властителя, когда услышала рассказ старухи Лаксме.

Страшный удар обрушился на корму. Лодка налетела на скалу. Сив почувствовала, как летит. Через мгновение она ударилась спиной и головой о твердые камни. Воздух разом вышел из ее легких, и непроницаемая тьма опустилась на нее. Она продолжила бороться, но силы покидали ее. Спустя мгновение она потеряла сознание.

Она видела подводные чертоги. Огромный зал, образованный из гигантских зарослей бледно-розового коралла. Дымчато-серые глаза белобородого старца, обнаженного по пояс. Крупное лицо, суровое, как сама судьба, горбатый орлиный нос. Его голову венчает черная трехзубая корона. Его тело огромное, словно валун.

Слева и справа стоят два сельдяных короля. Их рыбьи глаза не выражают ничего. Они стоят на хвостах, словно индийские кобры из рассказов странствующих купцов. Их спины и увенчаны высокими малиновыми гребнями. Вместо человечьих рук у них по паре длинных усов на рыбьих подбородках.

— Вот ты и здесь, — слышит она глубокий голос старца, — иди ко мне Сив. Я ждал тебя долгую сотню лет.

— Верни Хакона, — задыхаясь плачет она.

— Забудь его, — отвечает старец, — зачем он тебе, убогий рыбак, живущий моей милостыней. Мои сокровища неизмеримо больше.

Он обводит рукой роскошный зал. По каменному полу рассыпан жемчуг. Слева остов корабля, доверху наполненный золотом. Монеты светятся глухим желтым светом.

– Верни Хакона, – плачет она.

– Он будет жить. Но он – прошлое.

– Нет! – кричит она.

Она пытается пошевелиться, но не может. Ее тело словно раздавлено тысячей тонн воды, легкие тоже наполнены водой. Но она все пытается. Вдруг дальний знакомый голос долетает до нее.

Сив. Сив. Сив.

Она вспоминает этот голос. Отец. Она продолжает бороться и открывает глаза. Вокруг темнота. Она пытается понять, что происходит. Приходит боль. Голова тяжелая и веки неподъемны. Но она их поднимает, снова и снова, хотя кажется, от этого ничего не меняется. Она переворачивается набок, и с кашлем вода выходит из ее легких. Соль жжет и раздирает горло.

Под ней черная скользкая скала. Вокруг бушует черное море. Волны неустанно обливают ее, полностью пропитав одежду. Тело тяжелое, как свинец. Но каждый удар волн о скалу заставляет камни дрожать, а ее саму грозит смыть в бездонную пропасть. Упасть и сдаться легко, и тогда волны опять накроют ее с головой. И тогда для нее не будет ни отца, ни матери, ни Хакона. «Останется ли для меня море?» — подумала она.

Скала была крохотная. Она поняла это, когда смогла отползти от края. Не было места, где бы ее не молотило волнами и дождем. Сив цеплялась за сколький камень, пытаясь нащупать трещины. Вода была повсюду. Хотя то, что было в ее рту, может быть, было кровью. Она уже не была уверена, потому что соль и медь будто пропитали ее всю.

Она осознала, что продрогла. Ее начало знобить. Тело сотрясалось от холода, делая задачу удержаться еще более непосильной. Она поняла, что начинает слабеть.

Время словно остановилось, и превратилось в вечность. Сив не знала, сколько времени она на этой скале. Солнце давно опустилось. Света почти не было, и она едва могла видеть. В ее голове прозвучал спокойный голос. Теперь она казался добрым и успокаивающим. “Иди ко мне. Я тебя назвал. Я тебя выбрал”.

«Плачь отец, плачь мать, дочери вам никогда не видать», — вспомнились ей слова старую песню, которую напевала старая Лаксме в один из вечеров. «Ее позвал, ее назвал голос морских глубин».

Музыка начинала звучать в ее ушах. Она тряхнула слипшимися волосами, отгоняя страшные слова. Но слова водопадом стекали ей в душу, заполняя ее всю, лишая сил, а главное, желания бороться.

Но она держалась.

Что-то мелькнуло в воде. Огромная тень метнулась у самых ее ног, заставив скалу содрогнуться. Что-то огромное и живое было рядом. Она судорожно вцепилась в камень, пытаясь забраться чуть выше.

И вдруг оно выпрыгнуло. Это был огромный черный кит-убийца. Его белое брюхо было ярко-белым, и на секунду показалось, что стало светлее. Невероятная туша вылетела из воды легко, как стрела, пущенная из лука. Сив увидела его огромный серый глаз. А через мгновение кит вошел назад в воду, обдав Сив яростным потоком воды.

Кит вызвал у нее восхищение и животный ужас. Она была в панике настолько, что ей хотелось спрыгнуть в воду, чтобы этот кошмар закончился. Но перед глазами встало лицо отца, и ей стало чуточку легче. Сейчас, непонятно почему, она осознала, что отец ее любил, несмотря на всю свою несправедливость и твердость.

Петтер никогда не был многословен. Хотя он обожал дочь, он всегда был замкнут. Но иногда он говорил ей, что безумно любит ее. И сейчас эти слова, всплывшие в памяти Сив, придали ей толику сил. Она еще держалась, хотя изнемогала. Силы покинули ее уже тысячу раз, и она понимала, что вышла далеко за грань любых своих возможностей.

Вдруг она услышала голос. “Сив. Сив. Сив.” Это был голос отца. Но она уже не понимала, явь это или бред.

Кит выпрыгнул еще раз.Сив увидела его гладкий черный лоб с маленьким носом и раскрытую пасть, полную зубов. Она поняла, чего хочет кит и резко подалась назад. Море ухватило ее за лодыжки, и она оказалась по колено в воде.

Кит обрушился на скалу всем телом. Он был удивительно быстр для своей массы. Его туша извиваясь проскользила по скале. В этот раз он промахнулся. Сив закричала от страха и попыталась забраться на скалу опять. Но мокрый камень скользил под ее ослабевшими пальцами. Ноги были сбиты в кровь, изрезанные колени подгибались. Камни кусали и раздирали ее плоть.

Шли мгновения. Она бешено вертела головой, вглядывалась в черноту, пытаясь разглядеть спину кита-убийцы в толще бушующих волн. “Сив”, послышался ей опять голос отца. “Сив”, вторил рокочущий голос морского владыки.

Кит выпрыгнул опять. Его пасть летела на Сив. Туша с грохотом, едва слышным в реве волн, ударилась о скалу. И вдруг она увидел отца. Темный, мокрый насквозь, он согнулся на лодке, которая раскачивалась и ходила ходуном. В руках его блеснул длинный нож. Он прыгнул и забарахтался в воде у скалы. Выбросил руку с ножом, и полоснул кита. Чудовище раззявило пасть и обернулось. Движение его, широкое и мощное сбило и Петтера, и Сив с ног. Оба они забарахтались в воде. Вода пыталась оттащить их в море.

— Борись, дочь, — крикнул он. Голос его потонул в реве волн.

У Сив закончились силы. Она стояла по пояс в воде, и камни уходили из-под ее ног. Она закрыла глаза и ушла с головой в воду. Вода ожгла ее легкие. Но отец схватил ее за руку и выдернул из воды. Она едва дышала, и лишь слабо трепыхалась.

Отец тащил ее из воды. Рука выламывалась из плеча. Лицо ударилось о твердый камень, глаз заплыл, из носа хлынула кровь пополам с соленой водой. С трудом разлепив веки, она увидела его силуэт. Он стоял на скале, мощный и гордый. Сколько к нем сейчас было силы. Глаза его блеснули.

— Я люблю тебя, дочь. Живи.

Кит выпрыгнул из воды. Его тело, огромное и грузное было самой смертью. Это была его стихия и его час. Но под ним на скале стоял маленький человек со сталью в руке. Кит упал на свою жертву. Тело Петтера переломилось, как юное деревце от удара топора. То, что от него осталось, скрылось под тушей кита, который в агонии сползал со скалы.

— Дочь, живи, — прозвучало эхо в голове Сив.

Море словно взорвалось тысячей голосов. Надрывался шторм, беззвучно выли в бессильной ярости усатые короли в подводных чертогах.

Сив без сил лежала на скале. У нее не было сил бороться. Силы оставили ее, и она погрузилась во тьму.

Солнце коснулось ее тяжелых век и нагрело щеки. Сив проснулась. Она лежала на черной скале посреди моря. Совсем недалеко из воды торчали скалы, что у выхода из бухты.

Ее тело было избито и не слушалось ее, руки и ноги онемели. Она с трудом приподнялась, оглядываясь.

Недалеко шла рыбацкая лодка. Она подняла руку и отчаянно замахала.

Скоро сильные руки затащили ее в лодку.

— Живая, надо же, — донеслось до нее через пелену усталости, — Но каков был шторм вчера. То, что она выжила, это чудо.

— Мама, смотри, что подарил мне отец, — крикнул русоголовый мальчик. Ему было семь. Его мордаха расплылась в счастливой улыбке, а одна рука была заведена за спину.

Сив разогнула спину. Она работала в саду вместе с другими женщинами. Была пора урожая, и они собирали яблоки.

— Так, ну и за какой подарок мне надо будет оторвать твоему отцу уши?

— Вот!

Мальчик вытянул руку с длинным кинжалом. Кинжал в его маленькой ручонке выглядел, как меч.

Сив поперхнулась.

— Так, сын. Просто живи, а не вот это все, я же тебе говорила. Ну-ка отдай сейчас же.

— Нееет! – завопил мальчишка и отпрыгнул, — Я завоюю Британию и стану там королем!

Сив закашлялась.

— Никаких морских походов, заруби на носу! Отдай нож!

Но хулиган уже вовсю улепетывал через огород. “В следующий раз этот дурак подарит ему пистолет”, — подумалось ей.

2016, 2022, 2025

Спасибо за чтение

Вернуться к книге