Молодой богатырь Добрыня Никитич и Змей

Глава 1

Как сказывали два странника...

– Далеко Степь стелется...

– Да, верно, до самого края, где Земля кончается.

– Может, и вся нечисть степная оттуда и лезет, из-за края?

– Кто ж ее знает, может и лезет.

– Это я уж наверное знаю. Потому как жил в Рязани статный добрый молодец, такой, что краше да умней на свете не было. И добрый, звали его Добрыня, Никитин сын. И вырос таким сильным, что слава о нем по всем городам русским пошла. Прослышал Илья Муромец, что появился молодец сильнее его, приехал с ним ратиться. «Выходи, – говорит, – Добрыня Никитич, на честной бой! Я тебе потом печень вырезать стану!» И бились. А потом поладили и крестами поменялись. Назвался Добрыня вторым богатырем на Руси, потому как и скромный был. И бился с басурманами, со змиями, пока не сгубила его степная ведьма... А вот чего ты жеребцом-то ржешь?

– А того, братец, что врешь ты как сивый мерин. Да видно, что не со зла.

– А ты что ль слыхал, как все было?

– Я слыхал, я и видал. Одним, правда, глазом. Жил Добрыня у нас в Киеве...

– А я те говорю, что из Рязани он был!

– Может, и был да сплыл. Жил он в Киеве со старой своей матушкой. И потому как все дороги, если и в Рим ведут, то через стольный град князя русского Владимира. Дальше ты не соврал – и статен был, и хорош, и умён. Только все и дивились. Говорили православные, что его Боженька поцеловал. Я с теми, кто на капище ночами ходит, не знаюсь, но те, верно, и вовсе зацелованным его почитали. Приметил его князь Владимир, он тогда в самой силе был. Так приветил, как родного, даже невесту княжескую в Киев Добрыня привез. Весь народ встречать вышел. И невесте княжеской рады были, и Добрыне – люб он был народу. Все цветы и под копыта коней кидали, и из рук в руки протягивали. И тут увидел Добрыня, как ему кто-то венок васильковый тянет. И девка тянет – красивая, чернобровая, косы обе с руку толщиной... Ведьма.

– Степная!

– Да тьфу на тебя! До степи еще дожить надо. А это Маринка была. Все ее в Киеве знали. Все бабы к ней за снадобьями ходили. На Лысой горе жарче всех, говорят, отплясывала. Вот под ее венок Добрыня голову и подставил, как под хомут... Ну и все. Связался с ней. Дело-то молодое. Ходил к ней как на службу. Ежели не на службу княжескую, то стало быть – сразу к ней, к Маринке. Жила она за стенами киевскими. Двор мал, а все, что надо, было. Придет Добрыня, Маринка его в бане попарит, натешится, а потом сидит, волосы его расчесывает – а волосы густые, золотые как золото в меду утонувшее. Расчесывала Маринка их гребешком и пела-напевала... Молодой был Добрыня Никитич.

Тугары тогда еще в орду не сбились, еще мором черным да горьким не пошли по Руси. Чтоб позабавиться, чтоб удаль свою молодецкую показать ездил Добрынюшка потоптать, пострелять гадов-змеенышей. Много их было в те времена. Верно и вправду из-за края Земли лезли, лезли... Одного тугары откормили, в лютого зверя вырастили и отправили Киев жечь. Но это потом было, потом. А тогда змеи вокруг Киева или Нова Города вырасти и не успевали – молодцы наши их мечами рубили, конями топтали. Мясо их есть не годится, зловонное, ядовитое. От тех, что побольше, кожу можно взять – на ремни, на ножны. Добрыня таких и бил обычно – а совсем малых червяков так и потехи никакой. Такие если попадались, он их Маринке отвозил, на снадобья. Одного матерого высушил и над воротами у себя повесил, чтоб люди дивились.

Люди дивились. Крестились, а то и на землю от греха плевали.

Матушка Добрынина и вовсе глаза зажмурив через ворота проходила – девки чернавки ее под руки выводили.

А Добрынюшка забавлялся.

Появился тогда в Стольном городе и Илья, что из Мурома, из села Карачарово...

– Вот! Говорил же я. Стену на коне перемахнул и сказывает: «Выходи-ка молодец биться в чисто поле! Я тебе печень вырезать стану!»

– Тьфу на тебя! На кой Илье Добрынина печень?

– А на той, что исстари так повелось, еще со Святогоровых времен. В печени вся сила воинская.

– Да что с ней делать-то? Не есть же! Ой, ты лучше не зли меня, а то рассказывать ничего не стану. Сиди, слушай...

А ведь и то правда – поначалу ратились, уже после братьями крестовыми сделались. Они двое и молодой Алёша, поповский сын. Этого попадья уж поди от беса родила, не иначе.

Потом вот что случилось. Не доехал Добрыня как-то раз до Маринки.

Отправился с посольством в дальние земли. Туда ехал с другими добрыми молодцами, а вернулся один. Все полегли на чужбине. Едет Добрыня и видит – в степи следы. Лошадь степная, низенькая, неподкованая. Дай-ка, думает, проверю, что за тать на Русь ползет. Нынче один, а назавтра за ним тьма придет. Поехал Добрыня по следу. Едет – видит. Всадница. Молода, сильна, в одеждах степных, лицо в степных узорах. Волосы, как ученые люди говорят, словно стадо коз на закате с горы идущих. Чем ученым людям так козы милы, не знаю, а всадница та верно рыжая была.

Пустила стрелу – увернулся Добрынюшка. Пустила другую – попала в его верного коня. Разгневался Добрыня, пешим на поленицу кинулся. А та с лошади своей соскочила и – на него. И биться стали.

– Да что ж, Добрынюшка бы с девкой не справился?

– А вот говаривают, что и не справился. Одолела его девка. И засунула в мешок. Собиралась резать…

– Печень?

– Опостылел ты мне со своей печенью. А может, и печень. Да только и у ней рука дрогнула. Вот что ей молодец дурного сделал? Распустила она мешок рассекла путы. А потом нож свой, от матери да от бабки, доставшийся, дала ему. Решай, мол, витязь, сам судьбу мою. Не поднялась рука и у Добрыни. Решил ее в Стольный град отвезти, покрестить. Нож степной ей отдал. А до Киева еще две ночевки… Нет, не тронули они друг друга. А все ж хорошо ночью у костра в чистом поле. Небо шатром над тобой, кругом никого, будто мир опустел. Сидишь, глядишь – на небо да на того, кто рядом, с кем хлеб делишь. Полюбил Добрыня степную девку. Три года с ведьмой якшался, а полюбил поленицу. Люд в Киеве шептался, что де хрен редьки не слаще. А все ж Настасья – так степнячку в крещении нарекли – хорошей женой ему стала. Видать, намаялась в Степи в одиночку.

Зажили душа в душу. Забыл Добрыня на время про Маринку.

А Маринка как осерчала, ой! На Лысой горе в полнолуние всем ведьмам рожи порасцарапала. И утром сразу видно было, кто ведьма и кто на Лысую гору летал – каждая со следами от когтей Маринкиных. И град был летом каждую седмицу, и молоко то и дело кисло, жабы в нем топились…

Потом правда, год прошел, а может и чуть больше, стал снова Добрыня к Маринке заезжать. А жену любил, любил. Это как в хорошем хозяйстве – есть красный угол в горнице, а есть на дворе отхожее место. Так у Добрыни в голове и в сердце, видать, все умещалось. Да и заколдовала его Маринка, отпускать не хотела. Красив был молодой Добрыня Никитич. Любила его Маринка в баньке парить, волосы его золотые, медовые гребешком расчесывать.

А дальше беда пришла.

Поселился возле Киева Змей. Стал скот и людей есть, а девок, что покраше неволить и оставлять себе в услужении. Уволок и Забаву, племянницу князя Владимира. Пошла с подружками своими на зорьке на речку тайком, ага.

Добрыни тогда в Киеве не оказалось, с посольством ездил. Алеша с Ильей тоже отлучились. Каликами перехожими одевшись, по каким-то своим делам ушли. Они как без Добрыни, вдвоем только собирались, много чего творили. И смех, грех. Но то другая история…

Послали со Змеем биться другого славного молодца. Не вернулся. Еще одного – и он не вернулся. И третий…

А там как раз и Добрыня воротился.

Князь Владимир не то чтоб приказал, говаривают, умолял Добрынюшку пойти изрубить злодея.

Делать нечего, поехал. Только ночь на дворе своем переночевал, матери поклонился, жену приласкал. А наутро – снова на коня да в дорогу.

С собой взял верный меч, царьградскими мастерами кованый, взял щит ромейский. Гусли взял звончатые – не расставался с ними в дороге. Да шахматы взял. Как были в суме седельной, так и не выложил. Подумал – а вдруг сгодятся?

Ехал мимо Маринки. Не погостить – не досуг, но по пути было. Да и подумал Добрыня – может, что присоветует ему ведьма?

И рассказала Маринка, что одного из тех молодцев, кого на Змея посылали, видели потом на заставе богатырской – скакал стремглав прочь от Киева, куда глаза глядят.

Так и так… Змей, выходит, непростой, не только людей ест и девиц неволит, но страх внушает смертный.

И нашептала ему Маринка… Что ей нечисть из крови змеенышей вываренной явившись нашептала, то и она – Добрыне.

Что Змеище, на которого он идет, не простой, а что-то навроде змеиного князя. И колдун. Заклятие на нем страшное – кто его мечом или палицей ударит, тот не только его ранит, но и у себя десять лет жизни отберет. А такого гада с одного удара всяко не прибьешь… Вот и считай, богатырь.

И стала Маринка Добрыню уговаривать не ходить на Змея.

«Уедем, Лада моя, куда глаза глядят. Земля большая, везде и мои умения, и твои пригодятся. Назовемся мужем с женою…»

«Краше тебя жены под Луною нет, то правда, – улыбался ей Добрыня. – Да я клялся со своей не разлучаться. И князю клялся служить. Не могу отступить и уйти не могу. Нет для меня другого пути. Даст Бог, все обойдется. Может, и без боя девиц уведу…»

Сказал так, а сам призадумался Добрыня…

Маринка его проводила, расцеловала в уста горячие, велела живым возвращаться. Обещала баньку растопить.

Поехал богатырь дальше.

Логово змея в холмах таилось, в подземных пещорах. Издали смотришь – будто земля дымится. Будто преисподняя из нутра ее под небо рвется.

Объехал Добрыня на коне землю, Змеем порченую. Глядит – нор нет, только один зев разверзнут. Пожалуйте, гости дорогие, к столу Змея лютого.

Сел Добрыня неподалеку от зева, стал на гуслях играть. Звонко, весело.

Гул из-под земли раздался – сама земля загудела. Змей наверх пополз.

Смрадом душным пахнуло из зева земного, мухи, жуки полезли-полетели.

И Змеина морда показалась. Не просто морда – страшно сказать! – а будто бы лицо. Челюсть тяжелая, лоб лысый маленький, глаза красные, в тени посверкивают. А потом голову повернул, прислушиваясь, и стало видно, что не лицо – длинная морда, змеиная…

Воздух ноздрями потянул, губы облизнул.

«Человек явился, теплый. Пошто пришел, человече? Жизнь опостылела?»

«Пришел я проведать, как живет-поживает у тебя в пещорах красна девица.»

«Которая? У меня их дюжина.»

«Забава Путятишна, племянница князя киевского, Владимира.»

«Врешь, человече, – отвечает Змей. – Не проведать… Все ее забрать, а меня погубить приходили. И ты за тем пришел.»

«Так все приходили, ни один назад не вернулся.Охота была за девку дурную голову сложить. Честь свою не сберегла. Я тебе с глазу на глаз скажу – на нее уже и князь рукой махнул. Ну как махнул – думает, не принесет ли она через год-другой змеенышей княжьих кровей. Так что биться с тобой – нет, не стану. А коли хочешь, так давай за беседой в шахматы сыграем?»

Кивает чудище головой семипудовой: «Шахматы я люблю, частенько играл с братьями. Ну изволь, молодец, сыграем.»

Поставил Добрыня доску на камень, расставил оба войска по полям.

Себе темных воинов поставил. Сел к доске, ждет, когда змей-хозяин свой ход сделает.

Змеище хмурится.

«Мелкие, – говорит, – у тебя шахматы. Погоди.»

Уволоклась башка змеиная обратно в пещору.

Как вернулась, вместе с ней и Забава, князя племянница вышла. Нечесаная, неумытая, самой соромно на белый свет идти.

«Вот, будет за меня бирюльки твои передвигать,» – шипит змеище, ухмыляется.

А Забава как глаза подняла, как увидела Добрыню – тотчас в слезы.

«Ох, Добрыня Никитич! Не руби ты змея лютого! Не секи его головы! Да неужто никого хуже в Киеве не сыскалось?..»

Забава с малых лет Добрыню знала. Ох, и горестно сделалось, как подумала, что Добрыня змея-то зарубит, ценой своей жизни молодецкой.

А Добрыня Змею напоказ смеется.

«И то верно Забавушка смолвила! Хуже в Киеве не сыскалось. Изволь, ходи, Змеюшка.»

Змей Забаве на ухо стал шептать, та стала фигуры по доске двигать.

А Добрыня играет да поглядывает на Змея. Старый змей…

– Так если старый, может, и кожа у него же дряблая. Если рассечь умеючи, то разом Змей и отойдет. Десять лет жизни прочь, но не смерть же! И вправду, столько раз верной смерти Добрыня в глаза смотрел! Разве испугается?..

– А вот испугался. Что если не раз придется ударить мечом, а трижды, четырежды?..

Не смерть придет, что на миру красна, а немощь, старость. Будет старый Добрынюшка у печки сидеть, ни света белого, ни жены молодой не видеть… Ох, и страшно же! Жил, думал богатырь, что все ж больше ему времени отмерено.

А что поделать?

Не оставлять же змеище на земле русской злодействовать.

Играет Добрыня, играет да поглядывает на Змея.

Как бы так ударить, чтоб за один раз положить насмерть?

Нет, велик Змей. Старый, а умный, сильный, тяжелый. С одного удара не положишь…

Солнце закатное с земли стекало. Багровело, ярилось прежде чем в исподний мир спуститься. Что там за страх?..

А Добрыня со Змеем все играют.

Как ни сыграют, так все – ничья победа. Забава уж истомилась ходить, болванчиков костяных переставлять.

Да и Змей заскучал… Зевнул, да так, что зев его зловонный, зубастый шире пещоры раскрылся.

«Съесть тебя что ли, богатырь? Уморил ты меня.»

«Погоди есть! – улыбается Добрыня. Так улыбается, будто солнце ясное снова восходит. Даже Змею жалко есть. – Съесть-то всегда успеешь. А кто тебе тут еще на гуслях звончатых сыграет?»

«И то верно. Давай, играй, молодец.»

Положил Змей голову на землю, на пригорочек. Села рядом Забава. Хоть и лишнюю минуточку рада под небом побыть, на цветочки поглядеть, на солнышко закатное, на звездочки молодые…

Стал играть Добрыня, да так играть, что заплакала Забава, что и у Змея слеза из-под века скатилась.

Вздохнул Змей, разомлел.

Стал Добрыня играть нежней, ласковей. Убаюкивать стал.

И уснул Змей.

Еще поиграл Добрыня, все тише, да тише…

Отложил гусли. Стал подыматься, меч из ножен вытаскивать. На перст, на два перста, на пядь… Потом весь вытащил.

Забава только за голову хватается, уста зажимает – только бы не закричать, не запричитать. Мол, что же ты, Добрынюшка, делаешь?! Опомнись, свет-сокол!

А Добрынюшка улыбается, ближе к Змею крадется.

Забава поднялась, как кошка – за ним. За руку его держит.

Мол, погоди. Погоди, меч убери да пойдем отсюда, пока змеище спит…

Добрыня одной рукой меч держит, другой – Забаву обнимает. Кивает на пещору.

А там ведь другие девицы томятся, мучаются…

Забава – в слезы. Косу закусила – воем бабьим девка давится.

Присмотрелся Добрыня… Взял да и ударил по поганой глотке мечом. И верно ударил. Да шкура толстая оказалась…

Проснулся Змей от боли, всем телом своим содрогнулся, так что земля затряслась.

Ударил второй раз Добрыня – шкуру рассек. Бьется, змеище, пеной кровавой исходит. А глазом желтым на Добрыню глядит, скалится…

Ударил Добрыня третий раз.

Помер Змей. Кровь черная ключом ударила, омыла богатыря.

Отер Добрыня дрянь с лица, а лицо все в морщинах, волосы на лоб седые падают…

Отдышался. Тяжко годы разом легли.

– Пойдем, княжна Забавушка, вызволим иных горемычных из темницы…

Вывели, должно быть, с дюжину молодых девиц да одну старуху. Видно ее Змей умыкнул, чтоб за девками приглядывала.

И каждая девка Добрыне в ножки кланяется, говорит:

«Спасибо тебе, дедушка!»

Посадил Добрыня Забаву на коня, сам под уздцы его повел. Медленно идут, девицы – следом. Так ночь и утро шли. В полдень через поле мимо Маринкиного дома проходили. А та как раз выглянула, вышла в поле. Не то Добрыню думала высмотреть, не то с полудницами по-бабьи пошептаться.

И увидала, как былой ее милый седым стариком мимо идет…

Поглядела на него. Ничего не сказала. Цветы набранные охапкой на землю бросила, развернулась да и ушла.

А Добрыня только рукой махнул.

Скоро добрели до Киева.

Солнце садилось.

Вчера на вечерней зорьке Добрыня был добрый молодец, а нынче стал седой как лунь.

Обнял да приласкал князь Владимир племянницу любимую, Забаву.

А как Добрыню увидел, так и что сказать, не знает.

«Как же отблагодарить тебя, Добрыня Никитич? Чем тебя за такое дело пожаловать? Золота проси, серебра, любого добра, какое только в земле моей сыщется. А если и не в моей – пошлю молодцов, чтоб сыскали, чего надобно… Сколько тебе Богом еще отмерено, будешь жить в чести, в достатке, в сытости, нужды ни в чем знать не будешь…»

Поклонился Добрыня.

«Благодарствую, князь. Но дозволь вот чего попросить. Сколько мне Богом отмерено, разреши послом быть, в землях заморских от имени земли Русской, от твоего имени, князь, говорить. Мечом уж больше не помахать как прежде, верно. Но не немощный же еще, ноги носят, а голова ясная. Не хочу так разом и в сытости увязнуть…»

Как Добрыня попросил, так князь и сделал. Стал Добрыня с того дня послом княжеским – и в Орду, и в Царьград, и в королевства разные…

А в тот вечер пришел стар Добрыня Никитич к себе на двор. Дворня не сразу признала. Мать – в слезы, не верит. Только жена, Настасья, сразу приняла.

Сел Добрыня рядом с нею, голову ей на колени положил.

«Вот как вышло, Настасья. Провожала мужа, встречай теперь дядьку, а то и дедушку названого.»

Гладит она его по седым волосам и говорит:

«Ничего, милый мой, свет мой, ничего. Кто знает, сколько кому отмерено? Бывает, и младенец день на белом свете пробудет и на небеса уйдет, а бывает и старик всю родню переживет. Как я боялась, что не вернешься… А теперь как-нибудь сладится.»

И узнали они скоро, что недаром Добрынюшка, перед тем как на Змеище ехать, свою Настасью приласкал. Понесла она. Стали ждать сыночка.

Когда родила Настасья сыночка, назвали его Никитой.

Богатырь был. Да видно все силы матушка ему и отдала… Помирать стала. Попросила только Добрыню Никите нож ее степной, от праматерей доставшийся сыну передать.

Обещал Добрыня.

Не стало Настасьи. Стал один старый богатырь сыночка растить…

А потом на Илью бояре навет навели, угодил он в сырой погреб.

Осерчали Добрыня с Алёшей на князя и ушли из Киева.

Добрыня оставил сына Никиту святым монахам на воспитание. Сынок-то оказался умен, силен, здоровехонек… Да хворый только, вот беда.

– Совсем ты забрехался, старый! Как это – здоровехонек да хворый?

– А так. Силен был. Малой бревно мог поднять. Постарше стал – коня подымал под брюхо. Только кроме книг не видел ничего.

– И девиц не видел?

– Не видел?

– И образов святых?

– И образов. А вообще всё видел.

– Да чтоб тебя! Как видел-то?

– Как близко подойдет – так и увидит. А все кругом не обойдешь, не обсморишь. Так в книги и глядел. Умный был. Весь в батюшку. А все ж собой не так хорош… Маринка сглазила, вот слепым и родился, это уж верно. Но я про него истории не знаю, тебе про него другие скажут… Да и будет с тебя. Дети то и дело рождаются, что ни день – что-то на земле творится. Жизни чтобы все рассказать не хватит. Сказывай да сказывай… Так на каждый сказ свой сказитель. А ты, добрый человек, может, тоже чего расскажешь?

Осень 2019