Молочные реки (сборник рассказов)

Молочные реки

(расширенная вселенная "Царства медного")

-----------------------------------

…хрушш…

…хрушшш…

Наст протяжно хрустит под оленьими пимами.

Стужа забирается под кухлянку, гладит мертвой ладонью тонкую шею девушки. Та ежится, поводит плечами. Хочется запахнуться, но руки заняты вязанкой хвороста. Мерзлый снег скользит под ногами, и приходится ступать осторожно, медленно, упираясь плечом в бревенчатую стену избы.

«Летает сокол, летает ясный

По небу темному, от солнца красного…»

Печальный напев разносится в морозном воздухе. Облачка пара срываются с побелевших губ, плывут вверх, в пустоту зимнего неба.

«Садится сокол, садится ясный

На берега крутые, кисельные,

На реку молочную, реку белую…»

Девушка останавливается, трется покрасневшей щекой о меховой воротник кухлянки. Кожа кажется одеревеневшей на морозе, будто кожа мертвеца. Но девушка не волнуется об обморожении – совсем близко родной порог. Изба прогрета за утро, а новых дров хватит на всю долгую зимнюю ночь.

«Не мути, сокол, ты речную воду,

Ведь речная вода – это кровь моя…»

Девушка умолкает снова и прислушивается. Кажется – где-то рядом осыпалась с еловых лап высохшая прошлогодняя хвоя. К привычным, резким запахам зимы налетевший с востока ветер примешивает еще один – запах табака, нечистого тела и страха.

Девушка вздрагивает и оборачивается.

– Кто здесь?

И сейчас же на ее рот ложится шершавая ладонь.

– Не дергайся. Убью…

Она не дергается. Но вязанка помимо воли падает из рук, сделавшихся вдруг совсем ватными. Ноздри снова забивает запах взмыленного, много дней не мытого тела.

– Твоя хата? – хрипит в уши незнакомый, прокуренный голос.

Девушка слегка наклоняет голову, насколько ей позволяет захват незнакомца.

– Одна живешь?

Она согласно кивает снова. От запаха ее мутит, и, кажется, что кроме табака и пота от человека пахнет чем-то еще – болезнью, нагретым металлом. Кровью.

– Идем-ка.

Другая рука перехватывает ее за талию, прижимает крепко. Девушка чувствует спиной широкую и сильную грудь мужчины, гулкое биение его сердца под грязным бушлатом. Крепкие мышцы, похожие на перекрученные корни деревьев, дрожат от напряжения.

– Если не будешь кричать, отпущу.

Девушка снова согласно кивает, и грубая ладонь соскальзывает с ее губ. Девушка делает несколько глубоких и жадных вздохов – знакомые запахи избы (запахи высушенных трав, натопленной печи и недавно испеченного пирога) наполняют ее ноздри и несут с собой ощущение тепла и покоя.

– Кто ты такой? – спрашивает она тревожно. – Что тебе нужно здесь?

Она слышит, как дыхание с хрипом выходит из горла мужчины. Мокрое, болезненное дыхание раненого зверя.

– Сама-то не видишь? – грубовато отвечает он.

– Не вижу…

Придерживающая ее рука теперь соскальзывает с талии. Мужчина отступает, делает еще один глубокий и нервный вдох.

– Вон-наа! – изумленно тянет он. – Нешто, слепая?

Девушка чувствует, как пытливо оглядывают ее сверху донизу – по ощущениям это сродни тому, как если бы ее ощупывали руками.

– Слепая.

Она помнит на себе подобные взгляды из своей прошлой, еще зрячей жизни. Главным образом похотливые, оценивающие. Но в ее неожиданном госте нет похоти – только удивление.

Может, поэтому, а, может, по каким-то иным, ей не ведомым причинам, но мужчина больше не держит ее и не угрожает. Когда он заговаривает снова, в его голосе даже слышится сочувствие:

– Как же ты живешь здесь одна-то?

– Так и живу, – просто отвечает она.

Новый тяжелый вздох. На этот раз прерывистый, заканчивающийся мокрым, надсадным кашлем. Дощатый настил скрипит под тяжелыми шагами, пружинит недавно крытая лаком сосновая лавка, когда на нее опускается тяжесть чужого тела.

– Вот что, девка, – произносит мужчина. – Схорониться мне надо… Думал я, не живет тут никто. А вон как оказалось…

– От кого же хоронишься?

Девушка не делает попытки убежать, но и не пытается приблизиться к гостю. Он сопит и возится на лавке, с глухим шорохом падает на пол снятый бушлат. Запахи пота и крови становятся острее. Мужчина молчит и только хрипит надрывно.

Тогда девушка спрашивает снова:

– Ты ранен?

В ее голосе нет волнения или страха, лишь уверенность в собственной правоте – она знает, каково это, быть загнанным, отчаявшимся зверем. Когда-то она сама была такой…

(…когда опьяненные травлей селяне гнали ее по осеннему лесу, и вслед за камнями в ее незащищенную спину летели оголтелые крики: «Ведьма! Держи ведьму!»…)

– Позволь, я погляжу…

Она приближается мягко, но уверено: ее дом – ее владения. Здесь все знакомо, до последней лучины, до затаенных в углах паутинных нитей. Пальцы легко и нежно касаются заскорузлой ткани рубахи – слишком влажной и липкой возле плеча. Прямо под небольшой круглой дырой – следом от пули, – нащупывается металлическая пластинка с выбитым номерным знаком: « 7…4… 8…», далее следует знак дроби и снова цифры…

– Каторжанин, – без удивления произносит она. – Убег?

Шершавые пальцы стискивают ее запястье. В ноздри снова ударяет густой дух табака и пота.

– Верно, девка. Убег, – соглашается он и ухмыляется болезненно – Каторжанин я. Убивец.

– Что ж, – в ее голосе и теперь нет страха, а только грусть. – И каторжане – люди.

Мужчина молчит, сопит, думает. Девушка молчит тоже, стоит рядом, склонив набок голову. Мех кухлянки щекочет отогретые, налившиеся румянцем щеки.

– Странная ты, девка, – наконец говорит гость. – Другая бы испужалась… что ж, не думаешь, что обижу тебя?

– Чего мне пужаться? – возражает она. – Хотел бы обидеть, так обидел бы с самого начала.

Ее губы слегка улыбаются, но лицо остается серьезным, сосредоточенным. Зато мужчина разражается густым и хриплым хохотом. Ладони бьют по коленям, в горле клокочет тягучая, болезненная слюна. Он снова заходится кашлем, отхаркивается долго, смачно. Девушке не нравится этот кашель – так кровь и ошметки ткани выходят из поврежденного легкого.

– Послушай, – говорит она. – Я могу сделать тебе перевязку прямо сейчас. Дать отвара, чтобы остановить заражение, и еды еще на один день. Но после этого ты уйдешь.

Кажется, ее слова опять удивляют мужчину.

– Странная ты… – повторяет он и вздыхает. – Странная…

– Принеси-ка лучше мою вязанку, – вместо ответа говорит ему девушка. – Буду снадобье варить.

Она уже совсем не боится своего нежданного гостя, привычно подвешивает над огнем котел. Ее спокойствие передается и каторжанину, и он больше не делает попытки угрожать ей. Глубокая глотка печи вскоре занимается жаром, и в котелок летят сушеные коренья и травы.

– Летает сокол, летает ясный… – снова начинает напевать она, пока варево вскипает на огне и лопается горячими волдырями.

– …по небу темному, от солнца красного.

Садится сокол, садится ясный

на берега крутые, кисельные,

на реку молочную, реку белую.

Не топчи, сокол, шелковую траву.

Шелковая трава – это кудри мои.

Не мути, сокол, ты речную воду,

ведь речная вода – это кровь моя.

Не пей, сокол, ключевую воду.

Ключевая вода – это слезы мои.

Не лови, сокол, белу рыбицу.

Бела рыбица – это сердце мое…

Варево льется в глиняную миску. Девушка обтирает рушником края, подает гостю.

– Пей.

Он принимает осторожно, боясь повредить раненое плечо. Вдыхает носом горячий пар.

– Ведьма ты, что ли? – полушутливо спрашивает он.

– Ведьма, – серьезно отвечает девушка. – Ты пей.

– Не отравишь?

– А что тебе терять-то? – она вздыхает и садится рядом на лавку, опирается локтями в столешницу. – Рана твоя не хорошая, душа твоя пропащая. Семьи-то у тебя нет? – она пытливо наклоняется к его лицу, чувствуя горечь дыхания. Усмехается невесело.

– Нету… – подытоживает она. – И родни нет. Может, потому и пропащий, что брошенный… Но ты все же пей.

Каторжанин вздыхает, кряхтит, захлебывается слюной и варевом, но все же пьет. Затем кашляет снова, сплевывая слюну в подол, вытирается рукавом рубахи.

– И верно говоришь, что ведьма, – откашлявшись, говорит мужчина. – Такую пакость приготовить… А правда ли, что к ведьмам по ночам черт прилетает?

Брови девушки подскакивают высоко. Она запрокидывает лицо и начинает смеяться звонко, от души. Монисто на ее шее позвякивает, и каторжанин смеется тоже, довольный своей шуткой.

– Правда, прилетает, – отсмеявшись, лукаво отвечает она. – Как же слепой ведьме прожить в лесу одной, без черта? Есть будешь?

Девушка смеется снова. Потом выставляет на стол пирог и теплое молоко. Каторжанин не отказывается и ест, причмокивая, словно никогда не ел ничего вкуснее.

– Хороша ты, девка, хоть и не зрячая, – мужчина кряхтит, икает сыто. – Где ж твой сокол-то летает? Да и я без соколицы, это ты правильно угадала… Вот, женился бы на тебе. Пошла б за каторжанина?

Девушка хохочет снова.

– Пошла бы. А ты пошел бы за ведьму? А ну, как черт прилетит?

– Что мне черт? – ухмыляется каторжанин. – Я сам себе черт. На золотом прииске двух своих товарищей за золотишко порешил. На медведя с одной заточкой ходил, две ночи в тайге провел, в буреломе, сырыми куницами питался. Да вот под шальную пулю попал… Ночь бы мне провести тут, у тебя…

Между бровями девушки пролегает напряженная складка, пальцы сжимаются и начинают подрагивать от волнения.

– Не обижу, говорю ведь! – мужчина истолковывает ее волнение по-своему, и голос его становится настойчивым. – Вот тебе святым ангелом Гавриилом поклянусь!

Его рука со свистом рассекает воздух, осеняя крестным знамением. Девушка упрямо качает головой.

– Нет. Нельзя. Никак нельзя… Поел, что ли? Ну, так и собираться пора, с Богом.

Она встает. Каторжанин встает следом, перегораживает дорогу.

– Слушай, девка, – широкие ладони ложатся ей на плечи, в голосе слышится сталь. – Изба твоя в глуши. Никто сюда не сунется, а ночью в тайге неуютно, звери ходят. Может, что и похуже…

Девушка вздрагивает, поводит плечами, пытаясь сбросить с себя ладони мужчины, но он держит крепко, еще ближе придвигается к ней, дышит густой мешаниной запахов.

– Ты одинока, да и я давно такой девки не видал, – продолжает он. – Переночуем, а утром увезу тебя в город. Хочешь? – его узловатые пальцы впиваются в плечи. – На юг поедем, к солнцу красному, к молочным рекам, к кисельным берегам. С золотого блюда есть будешь. Косточки под солнышком греть. Все, как в твоей песне. Хочешь, ну?

– Пусти, – тихо просит она.

Запахи снова наваливаются на нее, кружат голову, забивают ноздри. В трубе начинает завывать ветер, зима швыряет в окна горсти снежного бисера.

– Не делай того, о чем можешь пожалеть, – произносит девушка.

И наклоняет голову, будто к чему-то прислушиваясь. Где-то далеко-далеко, за срубами стен, в глухой тайге раздается еле слышимый стрекот, похожий на стрекот цикад. Наверное, мужчина слышит его тоже, и хватка ослабевает. Тогда девушка отскакивает в сторону, прижимается спиной к твердому меловому боку печки.

– Уходи, – говорит она строго. – Сейчас же уходи.

Стрекот нарастает, ширится, сливаясь в один сплошной и низкий гул, от которого начинают дрожать оконные стекла.

– Это что? – каторжанин пытается перекричать стрекочущий рев, но тщетно.

Девушка опускает подбородок, зажимает ладонями уши. Но оглушающий гул стихает так же неожиданно, как и появился. Воцаряется пугающая, плотная тишина.

– Что это такое, черт возьми? – повторяет каторжанин.

Его голос дрожит, и страх тянется от его тела вместе с запахом пота и крови. Девушка облизывает губы и чувствует, как под дощатым настилом начинает шевелиться земля.

– Ты угадал тоже, – говорит она свистящим шепотом.

Дверь избы распахивается, словно от сквозняка. В комнату врывается ледяной ветер, вздымает волосы девушки, словно тонкое льняное покрывало. И она слышит, как каторжанин поворачивается на пятках навстречу бьющей из проема смертельной стуже.

– Это прилетел мой черт…

Почти одновременно воздух вспарывает резкий свист и хрипящий вскрик каторжанина. Затем слышится треск порванной одежды, комнату заполняют утробные, хлюпающие звуки, и что-то с мокрым шлепком падает на пол. Горячий, тошнотворный запах наполняет избу, закручивается вокруг девушки в штопор. Она цепенеет и задыхается, не в силах вынести окруживший ее густой смрад – вонь только что выпотрошенной туши, запах гари и медовая, приторная сладость.

– …он… тронул…? – в уши льется тихий, свистящий шепот, похожий на шуршание майских жуков в спичечном коробке, или шелест опавшей хвои под оленьими пимами.

– Нет, – отвечает девушка, но голос ее срывается. Она сглатывает слюну, ставшую сухой и горячей, пробует снова:

– Нет, не тронул…

Запахи накатывают густыми, вязкими волнами. Тянутся, будто сгущенное молоко.

(…садится сокол, садится ясный

на реку молочную, реку белую…)

Она шире распахивает глаза, будто силится разглядеть что-то в своей вечной, непроглядной тьме. Вздрагивает снова, когда чужие пальцы, испачканные в чем-то липком и тошнотворном, медленно проводят по щеке.

– Не надо, – просит она.

Ее ладони упираются в твердую грудь, под пальцами скользит пропитанная влагой ткань. И девушка слишком хорошо понимает, что это кровь каторжанина, чье мертвое тело – груда внутренностей и парного мяса, – лежит теперь возле ее собственного порога.

– Я не могу… Пожалуйста... я не могу, пока он лежит здесь…

Из незрячих глаз выкатываются слезы.

(…не пей, сокол, ключевую воду.

Ключевая вода – это слезы мои…)

Цепкие руки жадно, крепко, по-хозяйски обвивают ее тело.

– Одна ночь… – возобновляется шепот, и на девушку веет запахом сладкого молока. – Потом уйдем на запад… я вернусь лишь через четыре новолуния…

Девушка опускает веки и позволяет ему коснуться губами своих сухих губ. Почти осязаемые, липкие волны сладости текут через тело, обволакивают мягкой негой.

– Давай уедем? – просит она, словно в бреду. – Уедем вместе на юг… Сбежим от вечного холода и мрака туда, где молочные реки текут в кисельных берегах…

(…Не мути, сокол, ты речную воду,

ведь речная вода – это кровь моя…)

– Когда-нибудь, – шелестит голос. – Я обещаю…

И лжет. Девушка знает, что он лжет, как лгал всегда. Но ей достаточно и этих слов, и она затихает, уткнув лицо в пропитанную чужой кровью грудь.

– Так хочется счастья… – всхлипывает она, и гладит тонкими пальцами его изуродованную шрамами щеку. – Немного света и счастья. Пусть даже с чертом…

(…не лови, сокол, белу рыбицу.

Бела рыбица – это сердце мое…)

Всё есть яд

Предупреждение! В наличии сцены жестокости. Приквел к "Царству медному"

----------------------------------------

Всё есть яд и всё есть лекарство;

тем или иным его делает только доза.

Парацельс.

1.

– Помогите! Кто-нибудь!

Голос Марека сорвался на хрип. Он обтер губы дрожащей ладонью и прислушался, но не было вокруг ни дуновения ветерка, ни хруста веток под ногой охотника. Осенний лес хранил угрюмое молчанье, и лишь на плече мальчика тихо всхлипывала сестра.

– Б-боо, – гнусаво тянула она. – Б-боо-боль-но…

И баюкала распухшую руку. Марек старался не смотреть туда, где на посиневшем сестрином запястье чернели две крохотные отметины.

– Пожалуйста, кто-нибудь! Отзовитесь!

Под башмаком густо чавкнула болотная жижа. Обведя взглядом притихший лес, Марек с пугающей ясностью осознал, что они окончательно заблудились и помощи ждать неоткуда.

А во всем была снова виновата дура Агнешка.

– Не могу я ее взять! – оправдывался он, глядя на мать круглыми отчаянными глазами, в которых уже стояли злые слезы. – Ребята потешаться будут!

– А ты на что? Ты брат и должен защищать! – строго и немного нервно отвечала мать, повязывая Агнешке красный, собственноручно связанный шарф. Сестра улыбалась из-за плеча матери глуповатой улыбкой, и Мареку показалось, что в этот момент Агнешка сама потешается над ним.

– Да ей-то все равно, дурочке! – с вызовом выкрикнул он. – А мне только ленивый не ткнул, что сестра – юродивая!

Мать медленно выпрямилась, и мальчик умолк, осознав, что сболтнул лишнее. Мать дрожащей рукой сняла с вешалки картуз и протянула сыну.

– Надень, – ровно произнесла она. – Холодать стало.

Марек шумно засопел, исподлобья взглянул на нее. В материнских глазах не было гнева, только усталость и печаль, и сердце мальчика дрогнуло.

– Прости… – с поздним раскаяньем пробормотал он.

Агнешка подошла и обвила пухлыми руками.

– Л-лю-блю, братик, – промычала она, и мокро поцеловала его в висок.

– Ну что с тобой поделать, – проворчал мальчик. – Идем, горе ты мое…

Несмотря на то, что Мареку было восемь, а его сестре почти четырнадцать, мальчик чувствовал себя за старшего и не мог сердиться на Агнешку слишком долго. Ведь правильно говорят взрослые: что с дурочки возьмешь?

Когда они заметно углубились в лес, пришла новая волна раздражения. К тому времени Марек успел переругаться со всеми соседскими мальчишками, и поэтому, в пылу ссоры, пошел не на знакомые всем Красножарские поляны, а начал забирать влево, на северо-запад. Агнешка брела следом, то и дело приседая, чтобы набрать ягод в котомку, и гнусаво напевала детскую песенку про мушку, которая беспечно летала по полянке, а в итоге угодила в сети паука.

Дурацкая песня!

Марек в раздражении ускорил шаг и вовсе перестал следить за метками, оставленными охотниками.

– М-марек! – вдруг раздался за спиной голос Агнешки. – С-смотри! Ангел!

Ее голос потонул в оглушительном стрекоте, разрезавшем тишину леса.

Мальчик обернулся. Круглое некрасивое лицо сестры было обращено к небу. Марек тоже поднял голову, и увидел, как серое одеяло туч по наклонной дуге разрезает железная махина вертолета. Он летел слишком низко, рывками, словно преодолевая сопротивление воздушных потоков, и Марек отозвался взволнованно:

– Какой же это ангел. Вертолет это… Никак, падает?

Он вскочил на ноги, отряхивая с колен налипшую землю и траву. К этому времени вертолет полностью скрылся за рыжеватыми копьями сосен, а потом где-то вдалеке раздался громовой раскат, от которого под ногами качнулась и задрожала земля.

– Айда, посмотрим?

Марек потянул сестру за собой. Но она вдруг заупрямилась, прижала к груди берестяную котомку, наполовину заполненную голубикой.

– Туда нельзя, – строго, без заикания произнесла Агнешка.

Марек ошеломлено поглядел на сестру. Ее пальцы и рот потемнели от ягодного сока, и на новом шарфике тоже красовались темные пятна.

– Да мы быстро! – мальчик потянул ее за рукав. – Мы только одним глазком…

Агнешка упрямо затрясла головой. Редкие рыжие волосы выбились из-под шапочки, свесились на глаза, в которых уже заблестели слезы.

– Н-нехорошие места, – затянула она, начиная покачиваться всем телом, что означало у нее крайнюю степень возбуждения. – Нехорошие… нехорошие… Не ходи, М-марек…

Терпение мальчика лопнуло. Вся накопившаяся досада вдруг выплеснулась наружу, прорвалась, как прорывается назревший чирей.

– Ну и сиди тут! – крикнул он в ответ. – Дура!

И грубо оттолкнул от себя.

Агнешка упала. Котомка шлепнулась в траву, рассыпалось несколько подавленных неумелыми руками ягод. Уже поворачиваясь к сестре спиной, Марек видел, как она, всхлипывая, принялась ползать по траве, подбирая оброненную добычу.

«Так тебе и надо!» – подумал Марек.

Но позлорадствовать не успел: Агнешка испустила высокий, страшный крик – так могла кричать простреленная навылет птица. Марек застыл, чувствуя, как в его животе принялся комом нарастать страх. Он видел, как в высокой траве, уже тронутой осенней ржавчиной, развернулась упругая медная пружина. Плоская треугольная голова скользнула по протянутой Агнешкиной ладони – невесомо, почти нежно. Девочка нелепо взмахнула рукой, и медная лента плюхнулась обратно в траву. Тускло блеснули и потекли по извивающемуся телу черно-серебристые узоры.

Тогда Марек закричал, подобрал с земли толстую суковатую ветку и со всей силы швырнул в траву. Но изворотливое тело гадюки уже скрылось в зарослях кустарника, лишь черной запятой мелькнул змеиный хвост. И, видя, как Агнешка с хриплым вздохом заваливается в траву, мальчик набрал полные легкие воздуха и закричал снова…

Следующие минуты, пока Марек тащил сестру на себе, растянулись до размеров вечности.

Лес обступил их со всех сторон, заморочил, заманил в болота. Охотничьи метки давно остались позади, и слева начинались гиблые топи, и справа высился темный непролазный бурелом, а впереди и просвета не было – так плотно прижались друг к другу покореженные деревья, так цепко переплелись изогнутыми сучьями.

Агнешка уже не плакала, лишь поскуливала тихонько. Рука ее налилась нехорошей темной тяжестью, вес пригибал к земле, и вскоре Марек выдохся совершенно.

– Ты посиди тут, Агнеш, ладно? – сквозь слезы заговорил он, усаживая сестру на сухой, поросший редкой травой холмик. – А я чуть дальше пройду… вишь, какие тут места, непролазные, нехорошие… Права ты была…

Он шмыгнул носом, утерся кулаком. Агнешка тяжело дышала, ее глаза закатились, и Марек вдруг с пугающей ясностью осознал, что дальше они вдвоем действительно не пройдут

«Что, если я вернусь, а она…»

Марек тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Я мигом, – быстро заговорил он. – Ты только не уходи никуда, слышишь? А я пройду немного вперед, вдруг на тропу выйду? А нет, так назад пойдем. Я дорогу запомнил…

Он помолчал, обвел лес настороженным взглядом. Деревья, одинаковые, как близнецы, насмешливо взирали на него из-под опущенных бровей-веток, словно говорили: «А не врешь ли?..»

Марек сглотнул слюну, погладил Агнешку по голове. Было страшно оставлять ее одну, но в душе брезжила смутная надежда, что помощь все-таки придет. Ведь где-то здесь должен сесть неисправный вертолет, а, значит, в нем могли быть люди.

Так думал он, продираясь через кустарники, зажмурив глаза и выставив вперед ладони. Ветки наотмашь хлестали по рукам, оставляя на коже красные полосы, ноги все глубже увязали в болотной жиже. И глаза уже щипало от слез, а в голове крутилась только одна мысль: «Пропадем. Сгинем…»

И поэтому, окончательно поддавшись панике, Марек не заметил подвернувшуюся под ноги корягу. Он зацепился за нее, взмахнул руками, отчего нависшая ветка больно полоснула по щеке. А затем с размаху плюхнулся в болотную грязь.

«Ох, и достанется мне от родителей», – пронеслась дурацкая мысль.

Марек заплакал от обиды и боли. Сил не осталось, и не осталось надежды на спасение.

Тогда он дрожащей рукой оттер с лица грязь, и вот тут-то увидел вертолет.

Сердце заколотилось взволнованно и быстро. Не обращая внимания ни на ушибленные колени, ни на основательно промокшую одежду, Марек подскочил на ноги и бросился вперед.

«Спасен, – молоточками отстукивало в голове, и эхом разносилось в мыслях, – …спасена…»

Похоже, вертолет действительно совершил аварийную посадку. Одна из лопастей опущенного винта упиралась в подрубленный ствол сосны. Выкрашенные оранжевой краской бока оказались облуплены, отчего вертолет походил на рысь, и казался настолько старым и ржавым, что Марек с чисто мальчишеским любопытством подумал: как такая развалина вообще может летать?

К облегчению мальчика, пилот не пострадал. Сейчас он копошился в кабине, согнувшись в три погибели и повернувшись к Мареку спиной.

Издав радостный вопль, мальчик кинулся к человеку. Прежде, чем тот успел опомниться, уткнулся носом в пахнущую гарью чужую спину, а потом выдохнул негромко, хрипло, вкладывая в слова всю боль и страх пережитых минут:

– Дя-день-кааа! Помог…

И не договорил. Его отшвырнуло в сторону, и мальчик шлепнулся навзничь, но не ушибся, а лишь повторил удивленно:

– Дяденька?.. Зачем вы так, дяденька?

Человек наконец-то выпрямился. Он оказался одетым в военную форму, изрядно перепачканную грязью и сажей: видимо, слишком долго возился с неисправным мотором.

– Я так рад, что встретил вас! Вы даже не представляете! – затараторил Марек, поднимаясь. – Я сразу подумал, когда еще увидел ваш вертолет, что тут могут быть люди! Что вы поможете! Идемте же скорее!

Он схватил незнакомца за руку, и тот вздрогнул, будто коснулась его самая смертоносная из всех таежных тварей – медно-черная гадюка, что несколько минут назад ужалила несчастную Агнешку.

– Почему… я должен?

Незнакомец повернулся к мальчику лицом, и Марек онемел, увидев вблизи левую половину лица – исполосованную шрамами щеку и грубо зарубцевавшуюся кожу там, где когда-то находился левый глаз.

«Вдруг ему тоже нужна помощь?» – с запоздалой тревогой подумал мальчик, но беспокойство за сестру оказалось сильнее.

– Вы знаете, ее гадюка ужалила! – сбивчиво принялся говорить Марек. – Мы ягоды собирали, когда… – он сглотнул, вспоминая треугольную голову, скользнувшую по Агнешкиной руке, и добавил с надеждой:

– Вы ведь поможете?

Человек стоял, не двигаясь и не произнося ни слова.

– Ведь она умереть может! – выкрикнул мальчик и почувствовал, как защипало в уголках глаз. – Ведь она ничего… совершенно ничего не может без меня! Она доверяла мне, а я… – Марек поперхнулся, проглотил набегающие слезы и закончил: – Я ее дурой обозвал… А вдруг она умрет, и так и не узнает, что я ее люблю?

И заревел теперь по-настоящему, совершенно не стесняясь присутствия чужака.

– Когда?

Голос прозвучал глухо, и сначала мальчик подумал, что ослышался. Он недоверчиво покосился. В пелене слез изуродованное лицо мужчины казалось неестественным, как глиняный слепок.

– Когда… это случилось? – повторил незнакомец.

Мальчик вытер слезы и едва качнул головой.

– Недавно… Не знаю, сколько мы блуждали в лесу…

И добавил жалобно:

– Я так боюсь, что она умрет… У нее рука уже чернеть стала…

– Это плохо, – сказал человек.

Он все еще не двигался с места. Молчал. Думал. Марек чувствовал, как тишина вокруг стянулась в тугой узел. И то ли от холода, то ли от неопределенности и страха по коже мальчика рассыпались мурашки.

– Жди, – наконец произнес незнакомец.

Он нырнул в кабину, и на Марека повеяло не запахом смазочных масел или сгоревшей электропроводки, а чем-то приторно-сладким, как обычно пахнет из кондитерской. Но удивиться мальчик не успел. Незнакомец достал из недр вертолета небольшую поясную сумку и велел отрывисто:

– Веди.

Теперь Марек не имел права ошибиться.

Он призвал на помощь всю наблюдательность, и однотипный пейзаж ничуть не смущал его. Вот поваленное дерево, а вот надвое расщепленный ствол, а там, в стороне, кустарник, похожий на сгорбленную старуху. Незнакомец шел позади, и его шаги отдавались глубоким чавканьем болотной жижи.

– Вот сейчас… уже скоро!

Между сплетенных ветвей мелькнуло красное пятно. Марек вдохнул загустевший воздух и кинулся к сестре.

Агнешка лежала, запрокинув голову. Ее бледное лицо теперь выглядело распухшим. Из горла вырывались болезненные хрипы, словно девочка силилась сделать вдох и не могла.

Страх снова ледяными тисками начал сдавливать внутренности, а ноги почему-то стали тяжелыми и непослушными, будто приросли к земле. Марек только и мог, что смотреть, как пальцы Агнешки судорожно царапают гнилую землю.

Его толкнули. Незнакомец склонился над задыхающейся девочкой. Стремительными и выверенными жестами проверил обе ее руки, провел ладонями по налитым щекам, после чего сухо осведомился:

– Боишься крови?

Эта фраза вывела мальчика из оцепенения. Он с ужасом уставился на незнакомца, наблюдая, как тот вытягивает из ножен длинное искривленное лезвие.

– Что вы хотите сделать? – прохрипел Марек и не узнал собственного голоса.

Ему вдруг подумалось, что этот странный человек вовсе не собирается спасать его сестру. Неживое, изуродованное шрамами лицо пугало не меньше, чем тусклый блеск отточенной стали.

– Спасти, – ответил незнакомец в своей странной отрывистой манере. – Это отек гортани. Реакция на яд. Сделаю надрез. Тут, – он стянул с Агнешки шарф и коснулся горла. – Она сможет дышать. Не доверишься мне – умрет. Выбирай.

Агнешка уже не хрипела и не дергалась. Ее руки одеревенели, лицо окончательно покрылось синюшным воском.

– Хорошо, – сказал Марек, облизал губы и добавил: – Дяденька, прошу! Только спасите ее!

Незнакомец удовлетворенно кивнул.

– Держи, – и перебросил мальчику аптечку. – Найди бинты. Не смотри. Я разрешу.

Руки у Марека тряслись, но он все равно поймал брошенную ему сумку и отвернулся. Он был готов зажать уши руками, чтобы не слышать неприятные, хлюпающие звуки за спиной. Слезы снова покатились по щекам. В конце концов, Мареку было только восемь. И крови он все-таки боялся.

– Бинты, – послышался голос незнакомца.

Мальчик протянул аптечку. Скосив глаза, он увидел, распластанное тело сестры. И на минуту ему показалось, что шею девочки снова окутывает связанный матерью шарф. А потом заметил рану поперек горла, и понял – это была кровь. Между тем незнакомец извлек из поясной сумки ампулу, набрал в шприц.

– Противоядие, – кратко прокомментировал он, а потом ввел иглу в опухшую, черную руку Агнешки. – Теперь все. Скоро очнется.

Мальчик собрал всю волю в кулак и глянул снова. Горло Агнешки стягивали бинты, и там, где зияла рана, теперь торчал пластиковый хвост трубки. И – слава Господу! – она дышала.

Марек сглотнул вставшие комом слезы, разжал побелевшие кулаки.

– Спасибо, – пробормотал он. – Спасибо…

Незнакомец не ответил. Вместо этого наклонился над Агнешкой и легко поднял ее на руки, будто она весила меньше, чем перышко.

– Идем, – все тем же ровным тоном сказал он.

И, не дожидаясь ответа мальчика, двинулся вглубь леса. Марек снова вытер глаза и рот трясущейся ладонью, и не стал спрашивать, откуда незнакомец знает, в какую сторону идти – в его действиях была видна сосредоточенность, в решениях – уверенность и сила.

Агнешка доверчиво лежала на его плече, и на ее щеки постепенно возвращался легкий розоватый румянец. Будто во сне, она улыбнулась, шевельнула губами, с которых сорвалось что-то вроде тихого «а-аа-нн…»

И Мареку сразу вспомнился ее возглас при виде падающего вертолета: «Смотри! Ангел…»

А ведь этот человек для нее действительно стал ангелом-спасителем.

Догнав идущего впереди мужчину, Марек дернул его за рукав.

– Дяденька! Что ж вы не сказали, что вы лекарь?

Мальчик с любопытством поднял глаза, вглядываясь в бесстрастное лицо человека. Тот по-прежнему глядел себе под ноги, и не удостоил Марека даже взглядом, но ответил – как показалось мальчику, несколько резковато:

– Не сказал и ты. Что сестра неполноценная.

Марек вскинул голову, будто ему дали оплеуху. Глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слезы обиды. Вспомнились все грязные дразнилки соседских пацанов, и Марек со злостью выкрикнул:

– И что ж тогда? Оставили бы ее умирать, да?

Мужчина промолчал.

– Пусть юродивая! – продолжил Марек, снова сжимая кулаки. – Да только я ее люблю! Не простил бы себе, если б оставил ее умирать! И не смейте… не смейте больше так о ней говорить!

Человек остановился. Мальчик остановился тоже, и в который раз за день его сердце рухнуло в пятки – взгляд незнакомца был холодным, очень внимательным. Так под увеличительным стеклом разглядывают муравья. И он, Марек, был ничуть не лучше муравья – всего лишь испуганный восьмилетний мальчик, заблудившийся в глухом лесу и оставшийся наедине с больной сестрой и… а с кем, собственно говоря?

Гимнастерка человека была слишком сильно заляпана грязью и сажей, чтобы определить принадлежность хоть к каким-то войскам. Не было и никаких знаков отличия, за исключением шеврона на левом рукаве. Но и он был испачкан, так что мальчик не сумел разглядеть изображение толком. Потом в памяти всплыл образ увиденного им ранее вертолета – ржавая консервная банка, списанная за ненадобностью, но подобранная кем-то, отремонтированная и выкрашенная в ядовито-оранжевый цвет. Кажется, на хвостовой части можно было разглядеть эмблему, но, сколько Марек не напрягал память – он не мог вспомнить.

Тем временем, незнакомец, как ни в чем не бывало, продолжил свой путь.

– Близко деревня, – бросил он через плечо. – Недалеко ушли. Ваше счастье.

Агнешка на его плече вздохнула и обвила за шею руками, как обвивала любимую плюшевую игрушку. Незнакомец снова вздрогнул, поморщился, но стерпел. И Марек проглотил обиду тоже, а потому сказал:

– Скажите, как я могу отблагодарить вас? Я понял, что ваш вертолет неисправен. Если вам нужна помощь, я могу сказать отцу, и…

– Не нужно.

Человек остановился и прислушался, склонив голову на бок.

– Слышишь голоса?

Марек прислушался. Показалось – налетевший ветер донес до него ребячий смех и ауканье. Местность теперь казалась ему знакомой, и он удивился, насколько быстро они дошли до Красножарских полян. Видать, у страха действительно велики глаза, как любила повторять мама.

– Дальше нельзя, – сказал незнакомец.

Он аккуратно опустил Агнешку на землю, и она расплела руки с видимой печалью, нехотя расставаясь со своим нежданным спасителем.

– Но если вам тоже нужна помощь… – начал Марек.

– Нет, – не терпящим возражений голосом ответил мужчина. – Не говори обо мне. Никому. К ночи я улечу. Ты никогда меня не увидишь. Обещай мне. Ты обещаешь?

Их взгляды снова пересеклись: Марека – растерянный, испуганный, и незнакомца – сосредоточенный, холодный.

– Обещаешь? – повторил незнакомец.

Марек, наконец, нашел в себе силы согласно кивнуть, и незнакомец улыбнулся – странной, неестественной улыбкой, как мог бы улыбаться мертвец, и от этого по коже мальчика снова рассыпались мурашки. Но ничего плохого не случилось. Мужчина повернулся к мальчику, и перед глазами Марека промелькнула нашивка – что-то неуловимо знакомое, может быть, даже страшное, – и начал отступать в лес.

А голоса все приближались, и звенели, и опасности больше не было, потому что с Агнешкой теперь все было в порядке. И, глядя на ее безмятежно улыбающееся лицо, Марек вдруг вспомнил песенку, которую она напевала, когда собирала голубику – про беспечную мушку, попавшую в сети паука. И, вспомнив, тотчас же опознал изображение на шевроне незнакомца.

Вписанное в шестигранник W, округлое брюшко и острые крылья насекомого.

Марека будто подкинуло на месте взметнувшимся с земли вихрем. Он круто повернулся вокруг оси, лихорадочным взглядом ощупывая окружающий его молчаливый лес. Но от незнакомца не осталось и следа, только качались на ветру ветви сосен, да где-то вдалеке аукала загулявшая ребятня.

Вот тогда Агнешка подняла ресницы, одарив брата незамутненным взглядом своих блекло-голубых глаз, и произнесла очень чисто, будто не было никакой раны в горле, будто несколько минут назад она не лежала, почерневшая, на опавшей хвое:

– Ангел…

2.

Был только один миг, когда ему хотелось сменить медно-красный офицерский китель на простую гимнастерку рядового – миг, когда неповоротливая махина вертолета взмывала над стартовой площадкой.

Тогда плоское блюдо земли начинало крениться, пока острые иглы сосен почти задевали железное брюхо. И можно было протянуть руку, чтобы дотронуться до рыжеватых макушек. Но пальцы встречали только холодную поверхность стекла, а в кресле пилота находился молодой капрал, и это ему повиновалось механическое чудовище.

Ему, а не Яну.

Так предписывал Устав: офицеру преторианской гвардии Дара не по чину сидеть за штурвалом. Наделив Яна некоторыми привилегиями, Дарская Королева лишила его кое-чего важного – она лишила его неба.

Тем временем пилот переместил ручку «шаг-газ», и неровная щетка леса резко ухнула вниз. Вертолет начал взвинчиваться в небо, будто грозя располосовать его своими иззубренными лопастями, и Ян прижался к стеклу горячим лбом. В глянцевой поверхности окна он поймал свое отражение – шрамы, выбегающие из-под черной повязки, бледное, почти серое лицо если не мертвого, то, по крайней мере, смертельно больного существа.

Очередной платой за китель преторианца была двойная доза чистого, концентрированного королевского яда.

Ян находился в новой должности чуть менее года. С ним больше не случалось тех мучительных припадков, когда на глазах целого взвода он мог рухнуть на бетонный пол, в кровь разбив себе голову, а конвульсии сотрясали и выламывали из суставов измученное тело. Его все меньше рвало по утрам желто-зеленой пеной, и организм, поначалу отчаянно избавляющийся от излишков яда, теперь успешно абсорбировал его. Но время от времени все еще накатывали приступы тошноты, а руки порой дрожали так, что было трудно удержать в них черно-красный прут стека.

Сейчас его пальцы также предательски подрагивали, и это было совсем не хорошо. Меньше всего Яну хотелось проявить слабость на своем первом серьезном задании.

Кажется, его нервозность передавалась и пилоту – тот сидел прямой и бледный, стараясь не глядеть в сторону командира. Неудивительно. Сомнительное счастье для солдата остаться один на один с молодым, только что инициированным преторианцем.

Внизу тем временем плеснуло заревом.

Как называлась эта деревня? Ян так и не смог вспомнить, хотя, казалось, вызубрил план действий до мелочей. Помнил только, что это было странное название для человеческого поселения – связанное с огнем и кровью.

Вертолет вильнул в сторону, и плошка земли стала ближе. Ветер донес ни с чем несравнимый душный запах гари, лес откатился назад, а впереди в дрожащем багровом мареве выступили дома – обугленный скелет мертвого поселения.

Здесь уже вовсю хозяйничал сержант Бьорн, и вскоре Ян увидел его самого – крохотный силуэт, размахивающий белым полотенцем, наверняка добытым на кухне нерасторопной селянки.

Пилот тем временем отклонил ручку управления на себя, и вертолет будто провалился в воздушную яму. К горлу тотчас подкатила тошнота. Ян зажмурился на какое-то время, и разлепил ресницы только тогда, когда почувствовал толчок. Вертолет приземлился на небольшом пятачке, где, возможно, раньше проходили ярмарки, а теперь ветер разносил черные хлопья пепла.

Стараясь ничем не выдать так не вовремя накатившую слабость, Ян выбрался из кабины. Носы тщательно надраенных сапог тут же покрылись сероватым налетом, и Ян досадливо поморщился, хотя понимал: после экзекуции он будет с головы до ног испачкан не только пеплом…

– Доложить, – хрипло приказал он, глядя мимо сержанта, туда, где жадные языки огня облизывали крыши.

– Бунт подавлен, господин преторианец. Пятеро бунтовщиков убито. Еще двоих пытали, – как по писанному отчеканил Бьорн. – Один из местных выдал зачинщика. Это староста деревни. Виновный ожидает вашего прибытия, господин преторианец.

– Сбор получен? – прервал его Ян.

Это был основной, насущный вопрос – то, ради чего васпы совершали рейды на поселения, ради чего заключались соглашения с людьми, и за что люди прозвали Дарских воинов паразитами. Немного техники, немного топлива и продуктов – невелика плата в обмен на свободу.

– В полном объеме, господин преторианец! – довольно осклабился Бьорн. – И даже сверх. Всего лишь штраф за неуступчивость. Погрузка завершена. Ожидаем вашего решения.

– Хорошо, – кратко ответил Ян. – Веди.

Они свернули влево от площади и оказались на широкой посыпанной гравием улочке. И теперь Ян понял, почему до сих пор не видел людей. Они все были здесь – стояли вдоль плетней, поодиночке и целыми семьями. Одинаковые испуганные лица казались серыми, застывшими. Двигались только глаза – они поворачивались следом за Яном, отмечая его путь ненавистью и страхом. Это было подобно эмоциональной волне, что ползла за ним по пятам и набирала силу от дома к дому. И Ян поймал себя на том, что крепко, до потных ладоней, сжимает прорезиненную рукоять стека.

В конце концов, он слишком долго прожил в Улье, в полной изоляции от внешнего мира, и возвращение в него было очередным болезненным этапом жизни. В конце концов, он привыкнет и к этому.

В начале и в конце улицы прохаживались солдаты с автоматами наперевес. Это был не молодняк, только что выпущенный из тренажерных залов, а крепкие, уже закаленные не в одном бою ребята.

– Сюда, господин преторианец, – Бьорн услужливо проскочил вперед и открыл перед Яном калитку. От нее тут же отшатнулся невзрачный мужик в выпачканной сажей фуфайке. Ян лишь вскользь удостоил его взглядом, и человек мелко задрожал, сгорбился, подогнул ноги, будто собираясь вот-вот рухнуть перед васпами на колени.

– Прочь! – грозно велел ему сержант.

Человечка как ветром сдуло, а Бьорн снова ухмыльнулся и пояснил:

– Арсен. Выдал нам местного старосту. Мечтает занять его место. Если вы, конечно, вынесете решение возобновить сотрудничество с Красножарами.

Ян на мгновенье замер. И тут же катящаяся по пятам волна накрыла его с головой.

Ему показалось, что мир вокруг начал деформироваться, задрожали и подернулись рябью дома, фигура Бьорна начала оплывать, словно сгоревшая свеча. Ян почувствовал, как его сердце спазматически сжалось, а потом ударило с новой силой, перегоняя по сосудам остатки не переработанного яда, и от этого всю левую сторону тела пронзила боль. Ян покачнулся, прижал кулак к груди, но выстоял. Мутная пелена перед глазами начала исчезать, и перед собой Ян увидел нахмуренное, заросшее щетиной лицо Бьорна.

К облегчению Яна, сержант не сказал ничего. Но не потому, что сочувствовал молодому офицеру, а скорее опасаясь его кулаков – излишнее любопытство в Даре не приветствовалось.

Но вместе с тем Ян осознал, что вовсе не ненависть людей выбила его на этот раз из колеи, и не очередной приступ. Это было название деревни.

Что-то знакомое всколыхнулось и мутной волной начало подниматься в душе. Пытаясь совладать с этим давлением, с этой невыносимой тоской, Ян оттолкнул сержанта в сторону и широким шагом пересек двор.

Внутри пахло кровью и страхом.

Над мятежником хорошо потрудились – его тело покрывали многочисленные синяки и кровоподтеки, окровавленная рубашка лохмотьями свисала с обнаженных плеч. Седые волосы, мокрые от крови и пота, налипли на лоб.

Услышав тяжелые шаги, человек поднял лицо – строгое, раньше о таких говорили «иконописное», и Ян равнодушно отметил заплывший гематомой глаз и разбитые губы, которые при виде вошедшего тут же раздвинулись в неприятной усмешке.

– Что, мерзкое насекомое, – прохрипел человек, – добить пришел?

Ян остановился в дверном проеме, привалился к стене плечом. Ненависть ходила по комнате липкими волнами, забиралась под ворот мундира, впитывалась в поры кожи, и от этого Ян чувствовал себя грязным, будто с головой нырнул в пахнущую перегноем черную воду болота.

– Ты знаешь… кто я? – бесцветно спросил он.

– Хотел бы не знать, да пришлось, – сплюнул староста, и его лицо исказилось от ненависти. – Сам виноват. За свой же грех теперь кару несу. Да только не думал, что вместо одного гада другого пришлют. Уж очень мне хотелось поглядеть, как он от моей руки подыхать будет.

Ян продолжал смотреть на человека ничего не выражающим взглядом, но в памяти тут же всплыла картина разорванного в клочья тела преторианца Матса – его плоть и кости темнели, разъедались до черной крошащейся субстанции, и запах разложения еще долго витал под куполом Улья, предупреждая каждого из офицеров: не стоит идти против воли Королевы.

Именно на место опального Матса и заступил теперь Ян.

– Было соглашение, – продолжил он. – Ты нарушил его. Я должен восстановить порядок.

– Чей порядок? – зло выплюнул староста. – Мародеров и нелюдей? Гнусных тварей, которые только и умеют, что грабить и убивать? Которые из наших детей делают таких же ублюдков, как они сами? Будьте вы прокляты! Вы и ваши мерзкие гнезда и ваша королева! Об одном я жалею – что три года назад вступил с вами в сделку. Да только теперь прозрел.

– Тогда ты умрешь, – равнодушно произнес Ян, и отлепился от стены. Человек вскинул голову, его глаза блеснули упрямством и неповиновением.

– Пусть! – почти выкрикнул он, и вместе со словами с его губ сорвался темный сгусток слюны. – Я виноват. В святом писании сказано: «Горе нерадивому пастырю, покинувшему свою паству. Пусть правая рука его иссохнет, а правый глаз ослепнет». Но, по крайней мере, я умру человеком. Гораздо хуже прожить жизнь грязной тварью, как ты.

Эмоциональная волна закрутилась вокруг Яна в штопор. Словно в бреду, он тяжело шагнул вперед, и в лицо дохнуло смрадом ненависти и страха. Тогда Ян ударил – не сдерживаясь, со вкусом, наотмашь. Металлические пластины, нашитые на тыльную сторону перчатки, до крови рассекли щеку, смяли носовой хрящ, словно картонку. Человек издал булькающий хрип, а потом из разбитого носа хлынула кровь.

– Последнее предложение, – ровно произнес Ян. – Двойной размер дани. В течение года. Таков штраф. Но твоя семья будет жить.

Будто подтверждая его слова, из глубины дома донесся надрывный женский крик. Человек напрягся, сглотнул мучительно и громко. Его лицо перекосила страдальческая гримаса.

– Будьте вы прокляты! – прошипел он, и повторил громче, срываясь на крик:

– Будь ты проклят! Ублюдок!

Он плюнул, целясь Яну в лицо. Тот отклонился в сторону, и плевок – густая мешанина слюны и крови, – скатилась по золоченому погону. Ян медленно вытер его пальцами, а потом ударил снова. Хрустнула челюсть, и человек закашлялся. Ян с удовлетворением отметил, как вместе с черными кровавыми сгустками мятежник сплевывает обломки зубов.

– Горе пастырю, – повторил Ян, и улыбнулся жуткой, нездоровой улыбкой, которой могут улыбаться только васпы. – Пусть правый глаз ослепнет.

Он ухватил человека за слипшиеся волосы, и всмотрелся в разбитое лицо – мужчина еще крепился, но не было в нем теперь ни гордости, ни непокорности, а был только страх. И это вызвало у Яна новую усмешку – еще более горькую и болезненную, чем прежде. Он медленно вытянул стек, и выдвинул лезвие – в полумраке комнаты оно сверкнуло тускло и зловеще.

– Да будет так, – глухо сказал он.

Отточенная сталь вошла глубоко в глазницу. Человек дернулся и закричал, и Ян прижал его голову к груди, как мать прижимает свое беспокойное дитя. Конвульсии мятежника отдавались в его собственном теле легкой вибрацией, и яд Королевы пульсировал под сердцем, отчего в нервных окончаниях покалывало больно и сладко.

Лезвие описало круг и вышло наружу. Ян оттолкнул дергающееся тело, и лицо человека, измазанное кровью и глазным соком, запрокинулось кверху. Где теперь этот строгий иконописный старец? Ян смотрел и видел перед собой только растерзанную плоть – будто отражение его собственного изуродованного лица.

– Пустяки, – пробормотал он. – И с одним глазом можно жить.

– У…бей! – с трудом выдавил человек.

Ян облизал губы и качнул головой.

– Позже. Я вырежу твой болтливый язык. А потом выпущу кишки. Но сначала, – Ян ухмыльнулся снова, – я должен забрать твоего сына. Слава Королеве! Сегодня у нас появится новый солдат.

Мятежник хотел снова что-то сказать, но из горла выходило лишь мокрое клокотание. Тогда Ян пнул его в пах, с силой вдавил в плоть кованый каблук, пока под ним что-то не лопнуло с мучительным и чавкающим звуком, и мятежник задергался снова, завыл, отплевываясь черной пузырящейся пеной.

Сегодня каждый из них сделал свой выбор.

Ян повернулся к человеку спиной и медленно пересек комнату. Ему пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о низкую притолоку. Теперь рыдание и крики женщины стали яснее.

– Паны! Помилуйте, паны! – бормотала она.

Потом следовал звук удара.

Ян распахнул дверь и увидел двоих солдат, один из которых держал за волосы избитую женщину в разорванном сарафане, а другой расстегивал штаны. Но при виде офицера оба прекратили экзекуцию и замерли, ожидая распоряжения.

– Прочь, – кратко сказал Ян.

Солдат как ветром сдуло. Тогда женщина повалилась на пол и поползла к Яну, обдирая ногти о плохо выкрашенные доски.

– Где мальчик? – спросил он, медленным взглядом обводя комнату.

Здесь пахло похотью и страхом, и от мешанины запахов голова тяжелела и плыла. А потому Ян не сразу заметил детей – мальчика и девочку, – прижавшихся друг к дружке в темном углу под закопченными образами.

Он шагнул вперед, и женщина с воем кинулась ему в ноги, обвила колени трясущимися белыми руками.

– Пан! Помилуй, пан! – запричитала она, порываясь поцеловать его измазанные сажей и кровью сапоги. – Не забирай…

В сердце снова вошла раскаленная болевая игла. Ян покачнулся и пнул женщину в лицо. Она упала навзничь. Губы и подбородок тотчас окрасились багрянцем, а тело свело судорогой. Ян не хотел больше пачкать стек чужой кровью, а потому достал из кобуры револьвер и выстрелил женщине в лоб. Она в последний раз заскребла ногтями по доскам, дернулась и застыла – всего лишь сломанная заводная игрушка. Ее судьба тоже была решена задолго до того, как вертолет Яна опустился на безлюдную площадь: васпы уничтожали весь род неофита.

Ян аккуратно обогнул тело по дуге, стараясь не оступиться. Но дрожь в пальцах вернулась, и от яда, циркулирующего по его кровеносной системе, давило на виски, будто он медленно погружался на дно таежного болота, а уши забивало липкой грязью и тиной.

Мальчик больше не плакал, а смотрел на Яна с затравленным видом раненого зверька. Его глаза были большими, темными и пустыми – он тоже приготовился встретить свою судьбу, и ожидал ее с рабской покорностью, смирившись и не пытаясь бороться.

Ян остановился, почувствовав предательскую слабость в коленях. Потому что теперь он вспомнил...

«Дяденька! Что ж вы не сказали, что вы лекарь?»

Мальчик из деревни со странным названием Красножары. Тот самый, чью неполноценную сестру Ян спас от интоксикации змеиным ядом два года назад.

Она тоже была здесь – в разорванной рубахе, с синяками на плечах и бедрах. Наверное, ее успели если не изнасиловать, то изрядно побить. И сидела на корточках, прижав кулаки к груди. Лягушачьи губы шевелились, произнося тихие слова молитвы:

– …Б-боже… как первомученник твой Ст-тефан о убивающих его молился… т-так мы молим… ненавидящих и обидящих н-нас… прости… не дай погибнуть… н-но всем спастись благодатию Т-твоею, Боже!..

Она замолкла и повернула к нему мокрое некрасивое лицо. Ян отступил назад, чувствуя, как пот скатывается по шее за воротник мундира. Его пальцы до судороги сжались на рукояти револьвера, но мышцы одеревенели, обессилели.

Девочка улыбнулась, показав щербатые зубы, и встала с колен. Ее почерневшие, покрытые синяками бедра резко контрастировали с белизной нательной рубахи.

– Ангел… – радостно произнесла она и дотронулась до его руки, словно обожгла раскаленной головней.

Мальчик у стены шевельнулся, но не сделал попытки остановить сестру, а только приоткрыл потрескавшийся рот – и не издал ни звука. Но Яну в этой густой и липкой тишине послышалось снова: «А вдруг она умрет, и так и не узнает, что я ее люблю?»

Она прижалась щекой к его ладони, обтянутой грубой кожей перчатки.

– Б-больно?

Сердце сжалось от мучительного спазма. Мир перед глазами раскололся на сотни сверкающих осколков, и Ян зажмурился, стиснул зубы и задышал тяжело и хрипло. И, наверное, только поэтому он не сделал попытки оттолкнуть ее, а только стоял, вцепившись в ее руку, как слепой в руку поводыря.

– Здесь?

Ян почувствовал, как поверх его мундира легла ладонь. Он разлепил ресницы и встретился взглядом с заплывшими, полными слез глазами юродивой. Сердце гулко стукнуло под ее ладонью, вытолкнув в кровоток очередную порцию яда.

– Т-тебя тоже ужалила змея? – тихо спросила она.

Ян облизал пересохшие губы и кивнул медленно, соглашаясь.

– Да, – ответил он вслух и не узнал собственного голоса – таким чужим и хриплым показался он в этой давящей тишине.

А про себя подумал, что это было кое-что похуже змеи. Кое-что, навсегда изменившее его сущность и превратившее из человека в монстра.

– Бедный, – сказала юродивая и погладила его по груди. – Я знаю, к-как это больно… Скоро пройдет?

– Нет, – качнул головой Ян. – Это никогда не пройдет.

Тогда она обвила его руками – нежно и трогательно, словно боясь разбередить старые раны.

– Я б-буду молиться за тебя, – прошептала она. – Как всегда молилась… Всегда есть надежда… пока есть свет…

– Нет никакого света, – начал было Ян.

Но она упрямо мотнула головой и возразила:

– Нет, есть. Вот здесь… под тьмой... я чувствую его…

Она снова погладила его по груди – как раз там, где шевелился теперь сгусток королевского яда. И от этого прикосновения снова заныло, защемило в груди, и от любого неосторожного жеста его сердце могло вот-вот оборваться с поддерживающих его сосудов и полететь во тьму – только там было место для заблудших, отравленных душ. И там не было места свету. Ни спасению, ни надежде.

И не было дороги назад.

– Даже если есть, – медленно произнес Ян. – Я сам погашу его.

Он прижал голову юродивой к своей груди, погладил по спутанным волосам, как когда-то гладил кудри своей младшей сестры. Дуло револьвера неощутимо коснулось ее виска, и она не испугалась, только доверчиво уткнулась носом в его заляпанный кровью мундир. Выстрел прозвучал глухо, как далекий раскат грома. Ян подхватил обмякшее тело девочки и осторожно опустил на пол. Потом подумал, наставил револьвер на мальчика.

– Прости, – ровно и жестко произнес он. – Я есть лекарство, исцеляющее. И я есть яд, убивающий. Ты же не станешь ни тем, ни другим.

Мальчик не успел ответить – пуля вошла ему между глаз…

Потом время смазалось и исчезло. По крайней мере, Ян не мог вспомнить, что именно он делал в эти несколько минут после убийства детей. Кажется, он разрядил в мятежника оставшуюся обойму (вопреки своим обещаниям вырезать язык и выпустить кишки). Потом его мучительно рвало желчью и ядом. Потом, нырнув под носик рукомойника, жадно глотал ржавую, пахнущую железом (или кровью) воду. И, обтерев лицо расшитым рушником, наконец вышел во двор, где его дожидался сержант Бьорн и вьющийся рядом дрожащий человечек – предатель Арсен.

Должно быть, выглядел Ян совершенным мертвецом, потому что при виде него откачнулись оба, а Арсен пискнул и хотел улизнуть. Но Ян выхватил стек и хлестнул им наотмашь, прочертив через горло человека багровую полосу. Тот упал на колени и схватился скрюченными пальцами за горло, словно хотел заткнуть вытекающую толчками кровь.

– Господин преторианец, он еще может быть нужен… – начал говорить Бьорн.

Ян обогнул его и бросил через плечо:

– Нет. Вырезать всех.

– Господин преторианец, Королева ждет неофитов! – не сдавался сержант.

Ян остановился. Медленно повернулся к нему лицом, и Бьорн отступил. Его выпученные рыбьи глаза смотрели настороженно, губы искривились в подобии улыбки.

– Ох, и крут же вы, господин преторианец! – заговорил он сбивчиво. – Не зря на место покойного Матса поставили. Бывало, только придет в деревню, все в ноги падают! Да как не упасть, когда одному жилы от паха до пяток вырвет, а другому распорет брюхо и…

Дальше Ян слушать не стал. Сжав пальцы в кулак, он с размахом ударил сержанта в челюсть. Металлические пластины разорвали его губы и рассекли кожу, и Бьорн замолчал, закашлялся кровью, сплевывая ее на землю и собственную гимнастерку, но не сделал попытке вытереть рот. Только, прокашлявшись, начал повторять как заведенный:

– Слушаюсь, господин преторианец. Благодарю, господин преторианец...

– Людей убить, – повторил Ян, глядя поверх него, туда, где над черными крышами закручивались черные дымные кольца. – Деревню сжечь. Будет урок.

Затем развернулся и пошел обратно к вертолету, не глядя по сторонам, не слушая разрывающие воздух людские крики.

Пилот, кажется, спал. Но при виде начальника подскочил и уставился на него испуганными глазами.

– Прочь, – приказал ему Ян.

И пилот не стал спорить. Знал – под горячую руку Дарского офицера лучше не попадаться. Тогда Ян прыгнул в освободившееся кресло, и гул раскручивающихся лопастей перекрыл гудение огня и вой, поднявшийся над деревней.

Потом весь мир провалилась вниз, и не осталось ничего – ни земли, ни крыш, ни черного дыма. Только серая пелена вокруг, только ветер, что врывался в открытое окно и пробирал до костей.

Должно быть, в Улье поднимется знатный переполох. Должно быть, по возвращении его будет ждать неприятный разговор с Королевой, и, возможно, наказание или даже разжалование.

Но Ян не хотел сейчас думать об этом, он не чувствовал холода и не смотрел вниз, а только вперед – там, над траурной лентой леса, пробиваясь сквозь молочную пелену облаков, отсвечивало червонным золотом заходящее солнце.

Это было непривычно и странно – солнечные сполохи в его вечно сером и неуютном мире. И на ум тотчас пришли слова юродивой: «пока есть свет, есть и надежда…»

Сердце снова кольнуло фантомной болью.

Ян стиснул зубы и отклонил вертолет в сторону, пока медная полоса не исчезла из поля зрения и не осталась далеко позади. Вот тогда, ввинчиваясь в темнеющее северное небо, Ян почувствовал, как на душе у него становится легче.

Гораздо легче.

Брат мой, Гензель

Что мы вынесем из детства? Память о теплых бабушкиных руках. Запах скошенного луга и парного молока. Плюшевого мишку с аккуратной заплатой на боку.

Что принесла из детства я? Лишь маленький зеленый камень.

Собственно, это был даже не камень – осколок стекла, гладко обточенный водой. Пустяк для взрослого человека и небывалое сокровище для ребенка.

Первым его нашел соседский Антон.

– Где взял? – требовательно спросил Генка.

Я протянула руку, но жадный Антоха сейчас же убрал находку в карман.

– Где взял – там уже нет, – ухмыльнулся он, и я едва не разревелась от обиды.

Глядя на мою скисшую мордаху, Генка тоже расстроился и презрительно поджал губы.

– Подумаешь! Эка невидаль – стекло. Захочу – у меня сто таких будет.

– Так почему до сих пор нет? – вредно спросил Антон.

– Потому что я не хочу, – отрезал Генка, взял меня за руку и потащил в дом.

В деревню мы поехали сразу же, как Генка вернулся из больницы.

– Свежий воздух на пользу будет, – говорила мать.

И я обрадовалась, потому что давно не видела бабушку. А вот Генка не очень, потому что соскучился по школьным друзьям: всю зиму и весну он провел в больнице. Я очень за него переживала и боялась, что когда он вернется, то будет похож на Кощея – обтянутый синюшной кожей скелет. Но ничего подобного не случилось. Генка остался прежним, разве что немного подрос. И на момент поездки в деревню ему исполнилось восемь лет. Мне было всего пять.

Клад недолго оставался тайной: Антоха держать язык за зубами совершенно не мог. Вскоре вся округа знала, что прозрачные камушки можно добыть на карьере, прямо за речкой, отделяющей окраину деревни от обширного лесного массива.

– Только вам туда нельзя, – сказал Антон. – Это место не для малышни, там Бабай живет.

Я перевела вопросительный взгляд на брата.

– Это ты Ритке можешь сказки рассказывать, – спокойно ответил Генка. – А я в такую ерунду не верю.

– А что Бабай кушает? – прошептала я и вцепилась в надежную руку брата.

– Вредных и жадных детей! – сказал Антоха и показал нам язык.

– Но мы-то не вредные и не жадные! – с возмущением возразила я, но на всякий случай обернулась через плечо, где далеко на горизонте ощетинился еловыми копьями лес.

– Мы – нет, – улыбнулся Генка.

И его ободряющий голос придал мне уверенности. Поэтому я ничего не сказала против, когда у брата созрела идея отправиться на заветный карьер. Антон заверил всех, что это недалеко: по деревянному мостику за речку, потом в подлесок через овраг, а там рукой подать.

– Я себе всяких набрал, – похвалился он. – И синих, как небо. И желтых, как солнце.

Но ни тех, ни других почему-то не показал, и Генка совершенно справедливо назвал его брехуном. А к походу подготовился и бабушке сказал, что пойдет загорать на реку.

– Только купаться не вздумай, – строго наказала бабуля и застращала по своему обыкновению, – там сейчас течение сильное. В прошлом году двое ребятишек утонуло.

– Честно слово, ни ногой! – легко пообещал Генка, а мне пояснил, что, в самом деле, не собирается купаться, а лишь перейти на ту сторону.

Самодельные мостки были переброшены коромыслом. Грубо сколоченные перила уже в некоторых местах прогнулись или обломились вовсе, и, встав на краешек моста, можно было наблюдать, как мутный поток несет на себе веточки, листья и брошенные мною вниз головки одуванчиков.

– Не свались! – предупредил Генка, и, оттеснив меня в сторону, лихо плюнул в зеленоватую воду.

– Сам не свались! Чего толкаешься! – обиделась я, пихнула его кулачком в бок и перешла на другую сторону. Показалось: в потоке что-то блеснуло.

– Генка, смотри!

Я поднырнула под провисшие перила. Там, где пена оборачивала каракулем покрытый тиной островок, лежал и поблескивал на солнце зеленоватый камешек.

– Поди, Антоха обронил, – сказал Генка, и глаза его заблестели тоже.

– Достань?

Я протянула руку и ощутила, как в ладошку впиваются укусы водяных брызг.

– Так мы на карьер идем! Там сто таких будет!

Генка потянул меня за рукав. Но карьер был далеко, за рекой и оврагами, в страшном месте, где живет Бабай. А блестящий камешек тут, рядом, обсыпанный брызгами, как сахаром. Только нагнись и вытяни из косм свалявшейся тины. А не успеешь – собьет его потоком, закрутит, утянет на темное илистое дно.

– Достань, достань! – захныкала я, и сама потянулась к сокровищу.

Подошвы сандалий поехали по мокрым доскам, я больно ударилась копчиком о край моста. Но удержаться было невозможно – слабые детские пальцы лишь скользнули по илистой поверхности перил. Я почувствовала, как Генка в последней попытке спасти меня ухватился за ворот старенькой футболки, и ткань треснула – словно чудище голодно щелкнуло над ухом костяными челюстями. Потом разинутый зев реки раскрылся и, сытно чавкнув, проглотил меня целиком. И не было больше ни неба, ни моста, ни перил, а только густая малахитовая муть.

А потом я снова почувствовала рывок…

…Мертвящая мгла закрутилась вокруг, обхватила длинными мокрыми пальцами за щиколотки, с неохотой отпуская свою добычу. Но кто-то был куда сильнее мглы, и выталкивал меня наверх, к пылающему оку июньского солнца – маяку тепла и жизни.

Цепляясь за траву, перепачканная грязью и вымокшая насквозь, я повалилась на берег, размазывала по щекам ил и слезы. Рядом хрипел и надсадно кашлял Генка.

– Говорил же… не лезь…

Он смахнул со лба налипшие волосы. Я заплакала еще горше, боясь, что сейчас мне здорово влетит от брата. Но он почему-то медлил, даже подзатыльник не отвесил. А вместо этого спросил:

– Ты в порядке?

Все еще всхлипывая, я кивнула и уныло покосилась на Генку.

– Да… заругает нас бабушка?

– Не заругает! – брат поднялся на ноги, поскользнулся на мокрой траве, но не упал, только закашлялся снова. И мне почему-то стало страшно: на солнце наползло облако, и Генкино лицо потемнело тоже, ажурная тень листвы легла на его щеки, будто плесень на зачерствелый хлеб.

– Пока до карьера дойдем, да назад вернемся – обсохнем, – продолжил он и помог мне подняться. Прикосновение его рук было холодным, мокрым, как прикосновение тины, и я поежилась. Мне уже не хотелось идти на карьер: наглотавшись воды и грязи, хотелось вернуться в тепло, в домашний уют. Да и солнце не спешило выглядывать из-за туч, а от реки потянуло сыростью. Но Генка всегда доводил начатое до конца. Оттерев мое лицо и ладони сорванным лопухом, он решительно взял меня за руку.

– Идем.

И мы пошли.

Лес встретил угрюмым молчанием. Прав был Антоха: место не для малышни. Чем дальше мы углублялись в чащу, тем становилось темнее вокруг. Ветви переплетались наверху, образуя ажурный свод и почти не пропуская солнечный свет, а под ногами путался густой подлесок. Папоротник и опавшие ветки больно хлестали меня по голым икрам, но Генка упрямо продирался вперед и молчал. И мне было стыдно перед ним за свой недавний каприз, поэтому я тоже молчала и, сглатывая набегающие слезы, ежилась от сырости и лишь сильнее сжимала Генкину ладонь. Чувствовала – с братом надежнее.

Ощущение беды вернулось, когда Генка остановился и сказал:

– Вот черт…

Я поглядела на него искоса, зная, что бабушка всегда ругала за сквернословие, но промолчала, увидев растерянность на лице брата.

– Антон говорил, только овраг перейдешь, и карьер тут же виден будет. А мы уже четвертый обходим, а все в чащобе…

Он обвел встревоженным взглядом замерший лес. Перехватил мой испуганный взгляд и улыбнулся виновато.

– Ничего, Ритуль! Сейчас выберемся!

Генка ободряюще потрепал меня по макушке, и я безоговорочно поверила ему. Поэтому мы возобновили свой путь, и я не решалась жаловаться ни на усталость, ни на голод, который уже потихоньку начал сводить живот.

Темень сгущалась. Поднимая кверху лицо, я видела, как над нами текли тучи – грозовые, разбухшие от воды, черной ватой забивающие прорехи в ажурных кронах, и подумала, что к вечеру пойдет дождь. Я даже открыла рот, чтобы сказать об этом Генке, но в тот же миг солнечные лучи просочились сквозь тучи как золотистый дождевой поток, и в стороне блеснуло заревом..

Я дернула брата за рукав.

– Генка! А что это там такое светится?

Он остановился, сощурил глаза, вглядываясь в заросли папоротника. В глубине чащи снова блеснуло, будто включился маленький фонарик с разноцветными стеклышками.

– Идем, посмотрим! – в голосе Генки послышалось возбуждение.

Он потянул меня за руку и сам пошел напролом, как ледокол, рассекая подлесок худыми коленями. Я зажмурилась, выставила руку, оберегая свое лицо от хлестких веток, и едва поспевала за братом, а он вдруг остановился так внезапно, что от рывка я отлетела назад и шлепнулась на землю, больно ударившись тем самым местом, которое (если верить бабушке) иногда заслуживало хорошего ремня, и сразу обиженно захныкала.

– Ш-ш! – повелительно сказал мне брат. – Смотри.

Я послушно замолчала и приоткрыла глаза.

Мы находились на склоне оврага. Не знаю, как умудрились не полететь в него кубарем: земля под нашими ногами просыпалась вниз. Я никогда раньше не видела ни одного карьера, но тут же поняла, что это был именно он – глубокая ямища идеально круглой формы с отвесными стенами и гладким дном. И там, на дне, россыпью сверкали разноцветные камни: синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава…

Мы разом забыли о том, что промокли и проголодались.

– Жди наверху! – крикнул Генка, и начал спускаться вниз. Я упрямо помотала головой и последовала за ним, аккуратно переставляя ноги по спрессованным комьям земли и выступающим корням. Но подошвы поехали по мокрой глине, и я, издав тревожный писк, съехала в яму, как с ледяной горки.

– Сказал ведь ждать! – укоризненно произнес брат, но голос его не был сердитым. Я виновато посмотрела на него и вздрогнула – в отблесках камней его лицо оказалось зеленоватым, будто испачканным тиной.

Тем не менее, я вцепилась в его протянутую руку и села на корточки. Камни под сандалиями хрустнули, как раздавленные ложкой овсяные хлопья.

– Ну, теперь Антоха обзавидуется! – обрадовано проговорил Генка и тоже присел на корточки рядом со мной. Я согласно кивнула и принялась набирать полные горсти, распихивая добычу по карманам. Генка последовал моему примеру, выбирая самые большие и самые красивые камни, гладкие и без единой трещинки. Я брала поменьше – такие, чтобы могли уместиться в кулачке. Поэтому копалась долго и тщательно, разгребая запасы, неизвестно кем оставленные в яме.

– Ген, а это ведь клад, да? – вслух спросила я.

Он не стал спорить, рассеянно пробормотал в ответ:

– Может и клад…

– А кто его тут оставил тогда?

Он отвлекся от разглядывания особенно большого и красивого зеленого камня и серьезно поглядел на меня.

– Бабай, кто же еще? Вот сейчас узнает, что мы его клад воруем, выследит по запаху, накинется и останутся от нас одни рожки да ножки.

Я разжала кулак, и все набранные в него драгоценности с глухим стуком упали обратно. Очень хотелось зареветь, но вовремя заметила в Генкином взгляде знакомую насмешку и стукнула его по руке.

– Все ты врешь! – обиженно сказала я. – Сам же говорил, что Бабаев не бывает!

Генка расхохотался и произнес миролюбиво:

– Вру, конечно! Эх, ты! Говорила, большая, а в Бабая поверила!

Я надулась и принялась снова ковыряться в россыпях. Выкопав небольшую ямку, я заметила сероватый шершавый камень, не такой блестящий и гладкий, как остальные. Скорее, похожий на гальку. Я поддела его пальцами и вытащила на свет – он оказался продолговатым, тонким и хрупким, словно обломанная ветка.

– Ген, посмотри…

И подняла свою находку повыше.

Брат с неудовольствием поглядел в мою сторону, буркнул:

– Ну что там еще?

Но тотчас выпрямился, и его глаза стали круглыми и серьезными.

– Рит, – глухо произнес он, словно слова проходили через прижатую к его рту мокрую тряпку. – А ведь это кость…

– Фу! – я с омерзением отшвырнула находку в сторону и вытерла ладони о шорты.

Генка приблизился ко мне, поддел носком кроссовка разноцветные россыпи. Те послушно покатились в стороны, неприятно шурша, будто дохлые майские жуки. И я отодвинулась тоже, потому что из-под стекляшек показались кости – сначала одна, потом вторая, третья… Обглоданные, высохшие от времени, они были разных размеров и форм, и самая большая оказалась толщиной с Генкину руку.

– Это волки оставили? – спросила я первое, что пришло на ум.

Он качнул головой:

– Не знаю…

Отошел в сторону, копнул снова. Из-под сияющих стекляшек тут же вывернулась новая кость – гладкая и круглая, как шар. И я почувствовала, что по спине прокатилась щекочущая волна и во все глаза смотрела, как Генка дрожащими руками очищает шар от налипшей на него глины – вот показались провалы глазниц, оскаленный безгубый рот… Не знаю, испугалась ли я тогда – страх пришел много позже, – но сразу вспомнила картинки в своей новой энциклопедии из серии «Хочу все знать», а потому сказала брату (сказала радостно, гордая своими новыми познаниями):

– А это череп!

Тогда Генка вздрогнул и рывком поднялся с корточек. Я почувствовала, как в мою ладонь легла мокрая рука брата.

– Пойдем отсюда, Рит, – сказал он, и я снова не узнала его голоса, словно его язык с трудом вытолкнул эти слова.

– А камни… – начала я и тогда его подрагивающая ладонь легла на мои губы.

– Идем, – еще глуше повторил он. – И без разговоров.

Он потащил меня в сторону. Я подумала, что хорошо бы снова захныкать, но все же не стала этого делать, а следом за Генкой начала карабкаться наверх. Подниматься было гораздо сложнее – ослизлые комья то и дело норовили вывернуться из-под ног и мы совершенно перепачкались в траве и глине. Но Генка не обращал на это никакого внимания, а потому не обращала и я.

Когда мы поднялись, солнце окончательно погрузилось в грязные перины облаков и в лесу стало совсем темно и тихо. Даже чересчур тихо – единственными звуками были наши торопливые шаги да шлепанье веток о голые ноги. Генка молчал, шагал ровно и быстро, как заведенный солдатик. Я едва поспевала за ним, но молчать долго не могла: перед глазами все еще маячила картинка из детской энциклопедии.

– Ген, – протянула я. – А чей это череп?

Он не сбавил шага, только его пальцы дрогнули в моей мокрой ладони.

– Не знаю, – быстро ответил он и, подумав, добавил, – наверное, человеческий…

– А почему он лежит там, а не на кладбище?

– Не знаю и не хочу знать, – отрезал брат.

Мне стало обидно, но чувство опасения защекотало где-то между лопаток, да еще я снова почувствовала тот запах, который впервые появился после нашего спасения из речки – запах протухшей воды, мокрой травы и глины.

– Я устала и есть хочу, – заканючила я. – Скоро придем?

Генка сбавил шаг и ответил глухо:

– Не знаю…

– Мы ведь не заблудились?

– Помолчи, а!

В его голосе послышалась неожиданная злость. Я испуганно умолкла и исподлобья поглядела на брата. Он стоял, слегка наклонив голову, и, казалось, прислушивался.

– Что там? – шепотом спросила я, еще крепче сжав Генкину ладонь.

– Ш-ш!

Следом за братом и я огляделась, но ничего не увидела: все также неподвижно стояли обступившие нас ели, все также текла и густела наверху грозовая тьма, а запахи сырой земли и тины стали острее.

– Показалось, – неуверенно проговорил Генка и возобновил шаг.

– А если мы все-таки заблудились? – снова спросила я.

– А если заблудились, значит, мы ходим кругами и снова выйдем к карьеру, – раздраженно ответил Генка.

– Я не хочу к карьеру, – уверенно произнесла я. – Там эти противные кости и плохо пахнет!

Теперь я почему-то была уверена, что запах, преследовавший нас всю дорогу, исходил из наполненной костями и разноцветными стекляшками ямы.

– Я тоже не хочу, – признался Генка. – Давай сделаем так… Мы можем оставлять позади себя камни, и если набредем на них снова – это будет означать, что мы действительно ходим кругами и карьер рядом.

– Жалко, – протянула я и со вздохом покрутила в пальцах первый же выуженный из карманов голубой камешек.

– Ничего! Нам главное выйти, а камни… ну что камни? И без них жили, – совсем как взрослый проговорил Генка и первым бросил камень в опавшую хвою.

Мы побрели снова, на этот раз не так быстро, как раньше. Густой подлесок опутывал ноги, дергал за одежду, будто пытаясь удержать, не пускать вперед, к родному дому, где ждала нас бабушка и, наверное, уже беспокоилась вовсю. Я снова принялась хныкать, но Генка больше не делал мне замечаний. Наверное, он тоже вымотался и шел теперь медленно, ссутулившись и шаркая ногами, как столетний старик. Время от времени он останавливался, чтобы кинуть в подлесок очередную стекляшку, и продолжал брести, таща меня за собой, как тяжелую куклу. Да еще возобновился кашель – надсадный и мокрый, совсем как по утрам у отца: «кашель курильщика», – так называла его мама.

– Слышишь?

Он остановился и повернул лицо, всматриваясь в густую чащу. Я обернулась тоже, и почудилось, будто неподалеку качнулась и выпрямилась еловая лапа.

– Наверное, сорока, – неуверенно проговорил Генка, хотя ни птиц, ни животных мы за все это время не встречали.

– А если не сорока? – шепотом спросила я.

Генка удивленно поднял брови.

– А кто?

– Бабай…

Брат хмыкнул и отмахнулся рукой от лезущей в лицо ветки. Я снова оглянулась через плечо и тут заметила, как в траве блеснуло что-то голубым сполохом – это был лежавший под молоденькой елью стеклянный камешек. Генка поглядел тоже, и его лицо разом посерело, осунулось.

– Значит, кругами ходим, – бесцветным голосом просипел он.

В это время клубящаяся мгла заволокла лес окончательно, перемешала все краски, оставив только серое и черное, только пустоту и мрак. Я почувствовала слабость в коленях и села прямо на землю. Где-то снова качнулись ветви, и болотный запах стал еще явственнее, так что я даже зажала пальцами нос.

– Гена, ты тоже чуешь?

Он не ответил, лишь схватил меня за руку, и я вздрогнула: настолько ледяным оказалось его прикосновение.

– Быстрее, – шепнул он мне и юркнул в густые заросли папоротника.

Теперь я явственно слышала шаги: мокрые, хлюпающие. Будто на ногах идущего были надеты ласты, а сам он только-только выбрался из стоялого и затхлого пруда. Вонь стала невыносимой, и я уткнулась брату в плечо, но это не принесло мне облегчения: его футболка все еще была сырой и тоже пахла тиной.

Шлеп… шлеп…

Шаги теперь были совсем рядом. А еще я слышала голодные чавкающие звуки – так цепной пес мог чавкать и пускать слюни на брошенную в миску кость.

«Это Бабай, – подумала я. – Мы нашли его клад и теперь он идет по следу, оставленному камешками…»

От страха живот скрутило судорогой. Я скорчилась в три погибели, прижала кулачки к груди, чувствуя гулкое биение собственного сердца и слыша, как дыхание брата с хрипом выходит из его рта.

Шаги и голодное чавканье прекратились.

«Ушел?» – хотела спросить я.

Но лишь приоткрыла рот, как на меня дохнуло вонью болота и я услышала голос – теперь, спустя много времени, он до сих пор приходит ко мне во снах, – сиплый, булькающий голос, будто доносящийся через многие слои затхлой воды и грязи.

– Вкусные детки, – произнес он. – Нежные детки…

Что-то упало рядом со мной, и я едва не взвилась из своего укрытия, но Генка держал меня крепко. Только широко распахнутыми глазами глядел под ноги, где теперь лежал круглый зеленый камешек.

– Ах, как блестят! Ах, как шуршат! – снова раздался в вышине сиплый шепот. – Синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава… Берите, берите любые! Берите, мои сладкие детки. И оставайтесь со мной…

Оно начало смеяться – по крайней мере, тогда я подумала, что это был смех, – сырое клокотание воды в мертвом горле. Мерзкие, хлюпающие звуки…

А потом я увидела щупальце.

Что-то темно-зеленое, как сгусток тины и грязи, покрытое слизью и бородавками – оно поднырнуло под заросли и обвилось вокруг Генкиной щиколотки. Второе щупальце коснулось моего колена, но схватить не успело – я отпрыгнула в сторону, и тогда оно обхватило Генку за пояс. Вот тогда я закричала.

Я кричала, захлебываясь и срывая горло. Воздуха не хватало, вонь забивала ноздри, и весь мир оказался размытым, словно погребенным под толщей воды. И я только видела, как Генка медленно и неотвратимо погружается в заросли папоротника, извилистые и длинные, теперь больше похожие на водоросли. Я видела, как он протягивает руку, и его ледяные, мокрые пальцы касаются моей руки – и моя ладонь тяжелеет. Как он открывает рот, словно силится что-то сказать, но из гортани выплескивается мутная жидкость, а распахнутые глаза стекленеют…

…а потом не стало ни Генки, ни мглы, ни пахнущих тиной щупалец. Кто-то гладил меня по мокрым волосам, пока я отплевывалась от воды и кашляла долго, надрывно, судорожно хватая ртом воздух, будто на время разучилась дышать.

– Генка… где? – это были первые слова, произнесенные сразу же, как меня вытащили из реки.

Но никто на них не ответил.

Я не знаю, было ли галлюцинацией путешествие через темный лес. Привиделась ли мне та яма, полная сверкающих камешков и человечьих костей. Утащило ли Генку неведомое чудовище или он сам захлебнулся, пытаясь спасти меня, но сам закрутившийся в водовороте.

Уже потом я узнала от матери, что шансов у него не было никаких – в больнице Генке удалили часть легкого. Но все же, ценой своей жизни, он спас меня из цепких объятий того монстра, что взрослые называют Смертью. Я была рядом с ней так близко. И иногда во сне мне все еще слышится сиплый шепот:

– Ах, как блестят! Ах, как шуршат! Синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава… Бери же!

И тогда мне кажется, что в мою детскую ладонь снова падает округлый зеленый камушек, и я просыпаюсь и чувствую тяжесть в своей руке. И иду, шлепая босыми ногами, до заветной шкатулки, где наряду со старыми фотоснимками лежит он – оберег от всех монстров мира.

Самое главное, что я вынесла из детства – лишь маленький зеленый камешек.

И жизнь, которую однажды подарил брат мой, Гензель.