Молитвы

Глава 1

— Услышь меня, услышь меня, Белбог. Прошу, услышь меня. Исцели ее. Силы у нее уже кончаются, без помощи твоей никак. Услышь меня, Белбог. Прошу тебя, исцели ее.

Благослав ещё раз глубоко поклонился идолу, ударив лбом о дощатый пол крытого капища. На лбу у него болезненно наливался синяк, полученный благодаря сотням поклонов на коленях.

Работа стояла третий день. Лучезара, которому сейчас Благослав должен был рубить избу, он видел на улице утром. Торговец ругался и плевался, обзывая Благослава ленивой орясиной и человеком, не соблюдающим договор. Но Благославу было все равно.

Жена его, Зимава, тяжко болела уже месяц. Сначала кашляла все, потом все хуже и хуже, а вот неделю назад слегла. Сил нет, свет из глаз ушел, а с кашлем кровь идёт. Дочь Благослава, Герка, приняла управление домом и ухаживала за матерью. Благослав ещё в начале болезни Зимавы срубил с артелью целых две избы, получил деньги и у заезжего лекаря купил лекарства – вязанку ужасно горьких сушеных трав, от которых, казалось, Зимава кашляла ещё сильнее.

Благомир вот только вчерашнего дня закончил делать избу для сына старосты. Все деньги, полученные за работу, он отдал волхву Ведомиру. Тот дал новое лекарство – коровье молоко с кровью жертвенного ягненка, благословенное у идолов Белбога, Макоши и Лады.

Наговоренное молоко тоже не помогло.

Больше мыслей у Благослава не было. Как жена слегла, все свое время он проводил на капище, моля Белбога о помощи. Что мужчина только не говорил, что не обещал, ничего не помогало. Жизнь медленно утекала из Зимавы.

С тяжелой головой Благослав зашел домой. Некогда светлый, ухоженный дом стал тенью самого себя: по углам валялась пыль, под потолком висели причудливые узоры паутины, а с кухни не доносился аромат свежих, горячих щей. Только из угла, где за занавеской лежала Зимава, слышался кашель и тихий-тихий голос Герки.

Потирая синяк на лбу, Благослав прошел вглубь избы и отодвинул занавеску. На лавке, тенью самой себя, лежала в беспамятстве его Зимава. Бледная, черты лица заострились, кожа была настолько бледная, что казалась голубой даже в свете лучины, которую зажгла Герка. На лице Зимавы был холодный пот, а на ее губах – пятна крови, что иногда стирала платком дочь. И тем не менее, Зимава еще была жива.

«Белбог, Макошь, Лада, спасибо вам, что она еще жива!» – взмолился про себя Благослав.

Герка, юная девушка четырнадцати вёсен отроду, сидела на табурете возле матери, одной рукой сжимая ее ставшую хрупкой ладонь, а другой держа платок, которой утирала матери пот и кровь. Дочь Благослава и сама исхудала, да и немудрено – сейчас на ней весь дом держался, вся скотина, еда и какой-никакой порядок. Вот только чем хуже было Зимаве, тем меньше сил и времени было у Герки.

— Как она? – полушепотом спросил Благослав у дочери, пройдя дальше занавески.

— Совсем сдала, батюшка, – покачала головой Герка, – Металась вся, в горячке. Насилу успокоила. Пытаюсь дать ей молоко, что ты принес, но она раз через раз пьет.

— Я сегодня снова на капище был. Многие тысячи поклонов отбил, жертвы и храмы обещал, – поджал губы Благослав, – Уж кто-нибудь да услышит.

— Не тех ты, батюшка, просишь, – снова завела разговор дочь. Благослав снова начал сердиться. О Белбог, за что ему такие мысли у дочери!

— Прекрати, – рыкнул плотник, – Мы с тобой говорили об этом, и слышать более ничего не желаю.

— Ну как ты не понимаешь?! – с жаром воскликнула и обернулась к нему Герка, – Разве боги лишили тебя зрения? Не видишь, что маме моей плохо совсем? Не к миру живых она ближе, и молиться надо не тем богам!

По горнице раздался звук шлепка – Благослав отвесил дочери не сильную, но затрещину.

— Мала с отцом спорить, – жестко припечатал он, – Жива твоя мать, и судьба ее в руках живых богов. А про свои мысли темные и думать забудь.

Еще раз кинув взгляд на ослабевшую Зимаву, Благослав пошел к печи, проверить, что есть съестного в доме.

А наутро Зимава умерла.

***

— Верните ее. Верните ее. Верните ее. Верните ее. Верните ее, – с каждой фразой лоб Благослава звучно бился о деревянный пол. Боли не было, а голова его все равно была пуста. Лишь одна мысль, как птица в пыльном мешке, билась о стенки: – Верните ее. Верните ее. Верните ее!

Шагов сзади Благослав не услышал.

— Не трать времени попусту, – на плечо плотника легла неожиданно тяжелая рука волхва Ведомира, – Боги слышат все наши молитвы, но эту они не исполнили ни разу. Не думай о мертвых, плотник, думай о живых. Ты с Велерадом уже говорил?

— Насчет чего? – Благослав никак не мог понять, что обжигает сильнее: кровь, идущая с рассеченного лба, или слезы, бегущие по щекам.

— Насчет домовины, – спокойно, но безжалостно ответил волхв.

— Говорил с утра, – мужчина тяжело вздохнул, чуть всхлипнув, – Я сказал ему, что раз она жена плотника, то избу на курьих ногах сделать надо.

— В лесу ставить будешь?

— Да, в густой роще, к востоку от деревни.

— Вот и займись этим, а не пятнай полы моего капища кровью.

Волхв вытянул руку и коснулся кончиками пальцев разбитого лба плотника. Боль тут же утихла, слезы унялись, а в голове стало гулко и тихо.

— Иди. На тебе благословение Белбога. Он уймет твое разбитое сердце.

Голова плотника прояснилась только тогда, когда он отошел на десять дворов от капища. Или это от величины его горя спало благословение Белбога?

— Ну и куда я пойду? – вздохнул мужчина, – В опустевший дом да в опостылевший лес.

Его тело приняло решение за него. Как бы не велико было горе, но есть тоже что-то нужно, и голод повел Благослава домой.

Дома его уже ждала Герка, не похожая сама на себя: волосы черные будто истончились, тихая и покорная, будто сломалось в ней что-то. На обед дочь плотника сготовила щи, практически пустые – денег у семьи оставалось совсем немного.

Когда семья села за стол, то никто не посмел занять место, на котором раньше сидела Зимава, хоть оно и было уютнее всех – ближе к печи. И отцу, и дочери показалось, что это как-то неправильно.

Когда обед подходил к концу, Герка вновь осмелилась заговорить с отцом:

— А вот теперь, отец мой? Теперь кому нам молиться?

— Как и всегда: Белбогу, Макоши и Ладе, – твердо ответил Благослав.

— Но теперь мама… Мама не среди нас, живых. А ты сам сказал – за живых надо молиться живым богам.

— Замолчи, девчонка! – прикрикнул на нее отец, – Никто из семьи нашей не смел нечисти молиться!

— Нечисть – она в лесу, полях и реках, а Чернобог все же брат Белбога.

— Не бывать тому! – махнул рукой Благослав.

— Ну послушай же меня, батюшка! Через Красный лес, чуть далече чем Вершковое! Там, у горы, я слышала, есть святилище! А если мы, мы с тобой, – Герка вскинула на отца свои ясные зеленые глаза, блестевшие, как в лихорадке: – Если мы с тобой вместе пойдем, маму им туда принесем! Может, и смилуется над нами Чернобог? Отпустит маму из загробного царства?

Грохнув ладонями об стол, Благослав встал и навис над съежившейся девочкой.

— Я. Сказал. Нет.

Удивительно, но Благослав не нашел в глазах дочери страха. Она только поджала губы и тряхнула челкой, скрыв от родителя свое лицо.

— Я услышала тебя, отец.

***

На позаследующий день все еще убитый горем Благослав бродил по лесу, выискивая стволы покрепче. Работники Велерада, еще одного плотника, уже поставили глубоко в роще два столба, да сколотили помост, что будет основанием для курьей избы. Благослав, несмотря на пустующую голову и рассеянность, сумел договориться с работками, что бревна для домовины добудет и ошкурит сам. Вот и ходил он сейчас по лесу.

Любил он лес, особенно в эту пору, в позднее лето. Птицы лесные поют, нет-нет, да прошмыгнут где-нибудь серая шкурка осмелевшего зайца, белки по деревьям скачут… Лес всегда успокаивал Благослава, давая минуты отдохновения в тяжкие жизненные моменты. Но в этот раз природа не могла помочь горю плотника. Он бесцельно бродил среди широкого леса, бегло и невнимательно осматривая деревья, то и дело окидывал взглядом окрестности, будто надеялся, что вот-вот откуда-нибудь из-за ясеня выйдет к нему его Зимава.

Но она больше никогда не выйдет.

Да и сейчас проблем хватает. Куда ни глянь, все не годится. Не годятся эти деревья для домовины его ненаглядной. Да еще и со вчерашнего обеда куда-то запропастилась Герка. Благослав гнал дурные мысли прочь, все убеждая себя в том, что она просто ушла за утешением к парню, который ей нравился, Ивану, сына охотника Орислава.

В один момент взгляд плотника выхватил из окружающего леса нечто чуждое. На старом, трухлявом пне сидела и ухмылялась ему лесавка – росточком с трехлетнего ребенка, но сложенная как зрелая девушка, кожа зеленая как лист, мусор и трава в волосах цвета болотной тины, а из одежды лишь юбка из сухой травы.

Благомир и раньше видел лесавок, дочерей лешего, но столь близко – никогда.

— А ты зна-а-аешь, – ухмыляясь, произнесла лесавка. Голос ее был звонкий, как лесной ручей. – Слух по лесу идет. Новая невеста у водяного! Новая мавка! Вчера утопла, поддалась обещаниям своих, теперь уже, сестер, и утопла, а сегодня уже на поклон к водяному. Ой красивая! Платье черное, венок из кувшинок речных, волосы черны как уголь, а глаза зелены как лес! Ой и хороша невеста водяного!

Мерзкий смех лесавки что-то оборвал в душе Благослава. Сорвав с пояса топор, он замахнулся было на нечисть, но той уже и след простыл – только жуткий смех шелестел в кронах деревьев.

Не помня себя, бросился Благослав назад, в деревню. Не останавливаясь, бежал он до самого капища, где упал в ноги Ведомиру и умолял, орошая его лапти слезами, погадать, где сейчас его дочь.

Насилу успокоив плотника, волхв нехотя согласился погадать. Достав из клетки лесную птицу, он свернул ей шею и кривым ножом вспорол брюхо, произнося молитвы Трояну и Даждьбогу. Увидел волхв, что внутренности птицы были изменены, перекручены и висли, как речная тина, а легкие были зеленого, как мутная озерная вода, цвета.

Замерев от осознания итогов гадания, Ведомир отвернулся от алтаря Белбога и заглянул в исполненные безумной надежды глаза постаревшего на годы всего лишь за месяц плотника. И на этот раз, вновь, волхву нечем было порадовать его.

***

Несколько дней Благослав болел. Не выдержал его разум таких испытаний, и временно покинул его. Лежал он в бреду и беспамятстве, а ухаживала за ним соседская дочь. Она кормила его с ложки жидкой кашей, пока он метался в рыданиях, а рыдания кончались, как только его накрывал лихорадочный, неглубокий и не приносящий облегчения сон.

На четвертый день такого состояния, к вечеру, Благослав поднялся на ноги. Его разум горел лишь одной лихорадочной идеей. Как лесной пожар захватывает деревню, так и он стал одержим одной-единственной идеей.

Сил у него было немного, но его тело будто бы питалось от огня, охватившего его разум. Сборы были недолгими – надеть отцовскую куртку, сунуть за сапог кривой нож, повесить в петлю на пояс железный топор да надеть выходную обувь, плотные сафьяновые сапоги с синей вышивкой по черному. В котомку он побросал еду, которую нашел: хлеб и копченое мясо. Взял с собой бурдюк, наполнив его колодезной водой. Последним плотник захватил отрез холстины побольше.

Благослав вышел со двора. Почти свечерело, и последние отсветы огня будто подсвечивали ему путь. Туда, на запад.

Огонь внутри головы плотника мотнул языками, будто от порыва ветра, навевая хорошую и такую, такую замечательную идею. Вместо того, чтобы идти сразу за деревню, Благослав, напротив, пошел на восток, к другому краю поселения. Ему там надо было только одно. Пройдя ворота капища и встав перед деревянным строением, укрывавшим идолов, он замер. Двери капища были приоткрыты – полукругом стояли деревянные истуканы, перед ними лучились светом плошки с жиром, где-то в углу еще чирикала в клетке какая-то из жертвенных птиц.

Взгляд Благослава наткнулся на красное пятно в центре капища. Там он провел более седмицы, отбивая поклоны. На душу накатило такое отчаяние, такая горечь, такое всепоглощающее разочарование, что плотник до крови прикусил губу, чтобы не зарыдать вновь.

Но эти эмоции были лишь сухими ветками, брошенными в костер. На краткий миг огонь замирает, будто бы притихает, но лишь для того, чтобы взметнуться ввысь, обжигая всех вокруг себя и с жутким свистом и треском пожирая топливо.

Так и Благослав. Внезапно исчезла тоска и обреченность, напротив, его захватила решимость и ярость. Набрав полный рот слюны и крови, он сплюнул прямо на порог капища.

— Будьте прокляты. Будьте все прокляты, – зло рыкнул он свою последнюю молитву и двинулся прочь.

Пройдя всю деревню, выйдя из нее и войдя в рощу, он ни разу не оглянулся.

Тем временем почти наступила ночь. Идти по знакомой роще было все сложнее и сложнее, ноги задевали о корни, где-то заухал филин. Наконец, едва заметная тропинка привела его к крошечной деревне, составленной из изб на курьих ногах. Маленькие избушки, чуть больше конуры, стояли на двух опорах. Двенадцать штук. Таким образом хоронили волхвов и уважаемых жителей деревни, остальным хватало могилы.

Тут было жутко даже днем. Сюда старались не залетать птицы, и не заходили звери. Самые старые домовины уже покрылись мхом и лишайником. Ночью же это место навевало просто первобытный ужас, но ему не нашлось места в сердце Благослава. Оно было уже было полно огня ненависти и мрачной решимости.

Быстро найдя самую свежую домовину, Благослав подошел к ней. Свежие бревна в некоторых местах еще даже сочились смолой.

С трудом плотник залез на домовину, после чего топором разметал хрупкую крышу из тонких досок. В нос ударил запах гнили – со смерти жены успело пройти некоторое время.

— Ему будет все равно, – сжав зубы, сказал сам себе Благослав, – Уж ему-то точно все равно.

Вытащив из домовины тело, плотник аккуратно, бережно спустился на землю, где обмотал свой груз холщовой тканью. Взяв тело на руки, он двинулся прочь из рощи.

Заночевал он уже на поле, разведя костер и греясь около него. Его ноша лежала в отдалении, в ночной прохладе, накрытая ветками.

***

Путь был не так долог, как казалось самому Благославу. На следующий день он дошел до Красного леса, который сильно горел лет двадцать тому назад. Зарево лесного пожара было видно по всей округе, оттого лес и окрестили Красным. Там было тихо и спокойно. По дороге Благослав идти не решился, не желая лишний раз показывать свою ношу. Поначалу беспокоил запах, идущий от тела, и плотнику пришлось сделать остановку, чтобы в лесу набрать пахучих трав и, частично размотав тело Зимавы, вложить их под холст. Идти стало намного легче.

Как только миновал полдень, перед Благославом встала река. Была она широкой, но очень мелкой, поэтому в этом месте ее даже можно было назвать болотцем. Плотник знал, что и выше, и ниже по течению река была нормальной, но тут испокон веков была такая. Со своей ношей Благослав пошел по положенной кем-то гати, но положенной очень и очень давно – доски расходились и покрылись мхом, опоры прогнили. Иногда доски под ногами Благослава настолько сильно прогибались, что он по щиколотку уходил в студеную воду. Местность не просматривалась из-за зарослей камыша и рогоза.

Путь по гати вывел Благослава к маленькому островку с твердой землей, площадью не больше, чем у него был двор перед домом. Течение тут было сильнее, так что вокруг острова рогоза было намного меньше, даже немного река просматривалась. Кто-то не так давно разводил тут костер, устроив сидушку из еще не успевшего сгнить плавника. Крепкое бревнышко, белое от речной воды, некогда обломанное. Благослав устроился тут на привал, так как утомился от дневной жары, да и поесть бы не помешало.

Как только он достал хлеб и небольшой кусок мяса, то услышал плеск неподалеку. Присмотревшись, он заметил круги, расходящиеся по воде, в десяти шагах от острова. Подумав, что какая-то рыба решила заглотить мошку с поверхности, Благослав решил не придавать этому значения.

Он успел прожевать мясо и откусить еще хлеба, как плеск повторился. В том же самом месте снова расходились круги. Благослав нахмурился и бросил остаток хлеба в котомку. Он решил не отводить взгляда от источника подозрительного плеска.

И не зря. Еще через двадцать ударов сердца водная гладь раздвинулась, пропуская на поверхность чью-то голову. Голова высунулась немного, даже нос не показала, но Благославу хватило – кожа неожиданного гостя была белая как снег, русые волосы длинными прядями уходили под воду, а на макушке лежал венок из речных лилий. Страшнее всего были глаза – с черными белками.

Увидев, что ее заметили, мавка тут же нырнула обратно, а из камышей за спиной Благослава раздался девичий смех. Но что-то жуткое и недоброе было в этом смехе.

Забросив за спину котомку и сунув в сапог нож, Благослав подхватил тело жены и очертя голову бросился прочь по гати.

— Куда же ты? – раздался девичий голос откуда-то слева.

— Постой! Отдохни с нами! Там жарко, а у нас тут такая замечательная прохлада! Постой же! – два или три голоса вторили первому откуда-то со спины.

Лишь миновав гати, взбежав на берег и отдышавшись, Благослав понял, что миновал место, где обманули и уволокли на дно его Герку.

***

К позднему вечеру Благослав добрался до деревни Вершковое. Ту он обошел кругом. Не людей ему сейчас было, не до людей.

За деревней был высокий холм, покрытый молодой порослью. Когда-нибудь и тут раскинется лес, а пока же это даже рощей не назвать. Заночевал он тут, снова разведя костер.

Встав поутру, он заметил, что до горы, где, по слухам, было капище Чернобога, осталось идти всего ничего, день или два дня. По правде говоря, горой это не было, просто очень большим и крутым холмом с лысой верхушкой. Где точно на «горе» расположено капище, Благослав не знал, да и не у кого было ему спросить. Но мужчине было совершенно все равно. Он потратит сколько угодно времени, обойдет хоть всю гору кругом, но найдет место, которое ищет.

Благослав продолжил путь, держа на руках тело жены, обмотанное белым холстом. Весь день он шел, изредка останавливаясь на отдых. Когда вновь свечерело, он оказался недалеко от подножья горы, совсем рядом с трактом. Уже привычно он развел костер, отложив Зимаву подальше, чтобы жар от костра не усилил гниение.

Мужчина уже почти достал из котомки предпоследний кусок мяса и высохший хлеб, как в ореол света от костра зашел человек. Его неслышное появление немного испугало Благослава.

Гость выглядел воинственно. В легких доспехах, шлеме и с мечом на поясе, на спине висела походная сумка. На нагруднике вычеканен лик солнца, на наручах написаны северные руны. Что там значилось, Благослав не знал – он не умел читать.

Замерев на противоположной стороне костра, воин снял шлем. Под ним оказался давно не бритый мужчина средних лет, с цепкими серыми глазами и свежей раной на правой щеке. Кто-то или что-то царапнуло ему щеку, оставив тонкую, но глубокую рану.

— Здрав будь, – кивнул ему путник, – Позволишь у костра посидеть?

— И тебе не болеть, – пожал плечами Благослав, – Располагайся, конечно. У костра место найдется. Как звать тебя?

— Ратимиром кличут. Из Ловчих я.

Охотник на нечисть прошел чуть дальше и, подтащив себе из подлеска корягу, уселся на нее.

— Ловчий вольный или из Белой рати? – поинтересовался Благослав.

— Да какая рать, – махнул рукой Ратимир, – Вольный, конечно. Князем местным признан, в паре работал, с другом своим. Схоронил его вчера.

— Сочувствую твоему горю, гость. Как же так вышло?

— Да вот напели птицы, что у Лысой горы капище сделали, Чернобогу посвященное. Капище молодое, не слышали мы о нем раньше, так что мы вдвоем и пошли. Нашли мы его, слева от горы, там, где река извивается, недалеко от заводи одной. И гора, и река рядом. Было там пятеро служащих, черные ритуалы готовили. Ну и порубили мы всех с Братиславом.

— Как порубили? – не поверил ушам Благослав.

— Нелегко, как, – грустно усмехнулся воин, – Сначала черным колдовством коней нам убили. Потом мы сразились с ними, честно сразились. Плохо они были вооружены, топоры да дреколье, но нас двое, а их пятеро. Убили моего Братислава. Схоронил его в чаще, несу жене его вести дурные. А сам-то? Откуда? Куда путь держишь?

— Благославом звать. Плотник я, из деревни Залесской. Родственников иду навещать в Синий холм, – Благослав припомнил название ближайшего крупного города.

— Ну вот и познакомились. Как славно, что я тебе повстречался. Если как раз обойти гору справа, то сократить можно три дня пути, что я делать тебе не советую. Чаща там, ловчие давно не чистили, да и капище еще. Знать бы, с кем служители черных сил якшались, да стальным кулаком всю заразу вывести, – Ратимир до скрипа сжал кожаную перчатку, – Дойду я до Вершкового, донесу жене Братислава вести плохие, да пойду на поклон к воеводе нашему. Тут дружину надо приводить, из чащи нечисть гонять, да капище сжечь. Черные силы они такие! Им волхвы даже не нужны. Любой прийти может, дары дать, умишка бы хватило. Так что сжечь все надо. А пепел развеять.

— Да. Да, так и надо, – эхом отозвался Благослав. Очнувшись от раздумий, он предложил гостю поесть.

У него был хлеб и копченое мясо, у Ратимира нашлись сухари, вино и солонина, так нехитро и поужинали. Договорились о дежурстве – первым нес вахту Благослав.

Когда утомленный боем ловчий глубоко уснул, плотник выждал еще какое-то время, неслышно встал со своего места и зарубил его топором. Оттащив его подальше в лес, убийца отрубил ему руки.

Как сказал Ратимир, Чернобогу не сильно нужны волхвы, хватит жертвы и молитвы. А какая жертва может быть лучше, чем руки того, кто убил твоих жрецов и осквернил капище?

Благослав все же чувствовал некую вину за содеянное, но у него была цель, и он не мог сейчас ничем рисковать. И он использует все, что могло бы ему помочь. Пусть даже придется запачкаться.

Еще стоя у тела, перемазанный кровью, плотник хотел было помолиться за упокой, но счел это лицемерным. Да и кому молиться, глухому Белбогу?

Эта мысль лишь усилила его ненависть.

***

Путь занял еще день. По тракту Благослав не шел, не было нужды. Он углубился в чащу и пошел в ту сторону, где, по его представлениям, должна была протекать река. Как день полноправно вошел в свои права, сквозь очередную прогалину сверкнула на солнце речная гладь. Кивнув сам себе, плотник пошел вдоль реки. Впрочем, приближаться к ней он тоже не спешил. Как ни было грустно и горько, о судьбе своей дочери он помнил и не желал ее повторить. Не теперь.

Шел он весь день, остановившись лишь два раза – на небольшой отдых во время полуденного зноя и, чуть позже, на обед. Шел, даже не ведая, как ему повезло – шел он в точности по тому малому промежутку, что считалась границей между территорией нечисти лесной и речной, так что путь его был спокоен. Глазели на него из-под речной поверхности мавки, высматривали его дорожку лесавки, а если чуть после полудня Благослав обернулся бы, то увидел лешего, который какое-то время шел позади, не решаясь приблизиться к территории водяного.

Но Благослав не оборачивался. Ему было это не нужно. С каждой пройденной верстой его тяжкая ноша словно наливалась свинцом, становилась все тяжелее и тяжелее. Да, мужчину подпитывало пламя его гнева на светлых богов и надежда на черных, но и эти чувства были не вечны. Благослав уставал, но продолжал шагать вдоль реки.

Он так сконцентрировался на ходьбе, что даже пропустил момент, как вокруг него исчезло солнце. Оглядевшись, плотник понял, что он совсем близко – солнце клонилось к закату, но ему закат виден не был. Солнце перекрыла собой гора, названная ловчим Лысой.

«Подходит ей имечко», – подумалось плотнику. Поправив немного съехавшее тело жены и лежащие на ней две отрубленные руки, он двинулся дальше.

Еще несколько верст, и перед плотником встал частокол, сделанный из плотно подогнанных и ошкуренных бревен. Благослав какое-то время просто стоял и смотрел на него, не в силах понять, что он дошел. Дошел!

Зайдя чуть вправо, он обнаружил выбитые ворота. Они и так были хлипковаты, хватило бы для зверя лесного, но для человека – нет. Тем более для тренированных ловчих.

Внутри же была разруха. Небольшое подворье, несколько землянок, крытый нужник, криво сложенная из речных камней печь под покосившимся навесом да капище у раскидистой, угловатой и уродливой ивы, стоящей у самой воды. Всего два идола, стоящих не по убыванию, а равных ростом.

Желая подойди и посмотреть ближе, Благослав запнулся и чуть было не упал. Под ногами у него лежало порубленное тело в обычной холщовой одежде. Шевельнув труп ногой, Благослав подивился: мужик как мужик, в его деревне таких было больше половины. В крупном городе пройдешь мимо и не заметишь. Неправа была, значит, соседка Марьяна – разглагольствовала она, что Чернобог жрецов своим знаками нечестивыми да уродствами отмечает. Не разбиралась, старая.

Всего на земле то тут, то там лежало четыре тела. Пятое, как Благослав не старался, заметить не смог. Может, оно лежало в одной из землянок, может, утащили дикие звери, на что намекало отсутствие тел коней, а может он его просто не заметил – к этому моменту сильно стемнело.

Благослав устроил тело жены на наиболее чистом месте, подальше от трупов, а сам пошел зажигать костер на старом кострище перед идолами. Не желая лишний раз идти ночью в лес, он пустил на растопку навес над печкой, просто порубив его топором. Жрецам уже все равно.

Когда огонь разгорелся, Благослав подошел к идолам. Их было всего двое, и роста они действительно были одинакового – Чернобог и жена его Морана. Исполнены они были с намного большим старанием, нежели у него в деревне. Если там это были столбы из самых толстых деревьев, искусно изрезанные, чтобы получились лики богов, то тут были фигуры. Благослав не знал слово «скульптура», но если бы знал, использовал бы его.

Чернобог был изображен в одеяниях волхва, в руках он сжимал обычный, ничем не примечательный посох. Одной ногой он наступал на лошадиный череп, и вся его поза от этой маленькой детали излучала внутреннюю силу и какую-то жутковатую… мудрость. Морана же была невероятна прекрасна – точеное лицо, мягкая полуулыбка, две свободно лежащие косы, прямо говорящие о замужестве, и протянутые перед собой руки, будто бы она хотела кого-то поймать. Одна деталь была в Моране жуткой – кривой, зазубренный серп, висящий на поясе.

Нерешительно подойдя к изваяниям, Благослав, надеясь, что это не будет кощунством, прикоснулся к идолам, после чего пораженно выдохнул. Обычное прикосновение словно бы зарядило его какой-то потусторонней силой. Чувствовал себя плотник сейчас так хорошо, будто и не было целого дня ходьбы с телом Зимавы на руках.

Еще раз взглянув на идол Мораны, Благослав еще раз поразился, как же прозорливо идет его путь, сколько всего сложилось воедино – и его решение, и встреча с Радомиром, и теперь протянутые руки Мораны.

В темноте искать было сложно, но Благослав справился и нашел лестницу, сделанную из сбитых вместе веток. Подставив ее к основанию идола (никак не к самому нему!), плотник с величайшей аккуратностью водрузил тело своей ненаглядной Зимавы на руке богине смерти. После этого он спустился, отложил в сторону лестницу и с почтением и двумя поклонами положил к ногам истукана-Чернобога руки убийцы его жрецов.

Потом Благославу вдруг показалось, что что-то неправильно. Что-то не так. Но что? Уже стояла глубокая ночь, и ночную непроглядную тьму разгонял лишь свет трескучего костра. Да, не полнолуние, но у Благослава не было времени ждать.

«Знак! – осенило плотника, – Знак! Точно! Нужен символ!»

Мужчина не нашел ничего лучше, чем зачерпнуть сбоку от горящего костра теплого пепла и провести себе по лбу. Черное – для Черного.

Опустившись на колени, Благослав обратил все свои силы, все свое существо в тщание, весь преисполненный надежды – он молился. Складывал руки. Бил поклоны в истоптанную после боя землю.

И тишина. Ничего. Совсем ничего.

Всю ночь Благослав бил поклоны, и чем ближе было до утра, тем меньше в нем оставалось сил и веры, а надежда сгорала так же быстро, как доски в костре. Боги не отвечали, а Зимава на руках Мораны оставалась все такой же. Мертвой.

Наконец, восточная сторона неба посветлела. Едва заметно, но стало светлее. Молитвы остались неуслышаны. Благослав замер на коленях, уткнувшись лицом в землю. По щекам текли слезы. Он был совершенно опустошен, так что не обратил внимания на плеск воды, равно как и последовавшие за ними шаги.

Он очнулся от тяжелого забытья только тогда, когда к его плечу прикоснулась чья-то небольшая ладошка.

— Батюшка, тут есть свои хитрости.

Плотник поднял лицо, перепачканное пеплом, землей и слезами. Рядом с ним стояла Герка. Его Герка, живая, розовая, теплая, с мягкой и понимающей улыбкой. Коса черная, платье черное, да очи горят зеленью и жизнью – ошибки быть не может, это Герка!

— Батюшка, мы с тобой ошибались. Живым богам молятся живые. И меня послали к тебе.

— Правда? – дрожащим голосом спросил плотник.

— Ну конечно, – рассмеялась Герка, – Пойдем со мной, я отведу тебя к матушке, к твоей Зимаве.

Надежда вспыхнула с новой, утроенной силой, наполняя истощенное тело каким-то подобием силы. Силы на последнее действие. Благослав поднялся на ноги и последовал за Геркой, которая с улыбкой влекла его за рукав к воде.

Шаг в прибрежные волны, набегающие на песок. Шаг и еще шаг, и вот сафьяновые сапоги скрылись под водой. Такой студеной, что дыхание перехватывало. Но надо, надо довериться Герке. Ведь его родная дочь не может лгать?

А та с улыбкой продолжала тянуть его за собой. Вот Благослав вошел по пояс, вот еще глубже, вот черная речная вода достала ему до груди. Они с Геркой вдруг оказались в окружении других таких же, сияющих и счастливых девушек. Они смеялись и искренне заверяли его, что не бросят, что помогут, что проведут его к жене. Чьи-то цепкие руки схватили его за ногу, еще одна пара сжалась на поясе, и еще кто-то подхватил его под второй локоть.

Когда вода дошла до подбородка, первый луч восходящего солнца осветил лица девушек – белые и черноглазые, все как одна, но все такие же смеющиеся и улыбающиеся.

А потом Благослава рывком утянули на дно, и все стихло.