Миры Огненного Колеса

МИРЫ ОГНЕННОГО КОЛЕСА

Книга-притча в пяти частях

Ник Артов

От Автора

Двадцать лет назад я записал историю про мальчика на скамейке, призрака с волосами цвета снега и деда, который всю жизнь молчал о том дне. Мне было столько же лет, сколько сейчас моим первым читателям. Я не думал тогда, что пишу первую страницу. Я думал, что просто рассказываю сон, который слишком долго не отпускал.

Только спустя годы я понял: это было не начало рассказа. Это было начало Колеса.

С тех пор прошло почти двадцать лет — и я так и не написал ничего, что не было бы, в конечном счёте, продолжением того самого сна. Менялись герои, менялись десятилетия, менялся я сам — взрослел, ошибался, влюблялся, терял, возвращался к вере, замолкал на годы и снова начинал говорить, — а Колесо продолжало вращаться под всем этим, как будто ждало, пока я наконец соберу всё в одну руку.

Вот эта книга — и есть та самая рука.

Здесь пять частей, и они не похожи одна на другую, потому что не могли быть похожи. Первая — миф: рассказ о том, откуда взялся огонь и почему у света всегда есть тень. Вторая и третья — два больших эпоса, «Игра Свободных» и «Даром Едины», написанные с разницей в четыре года, но выросшие из одного корня: что делать с даром, если он уже в тебе, хочешь ты того или нет? Четвёртая часть — самая честная и самая длинная: больше сотни коротких историй, записанных не по замыслу, а по необходимости, между 2020 и 2026 годом, — то есть, по сути, дневник шести лет моей жизни, только записанный не датами, а притчами. Пятая — шесть голосов, шесть исповедей от лица тех, кем я мог бы стать, если бы выбрал иначе.

Я долго не решался собрать всё это в одну книгу. Мне казалось, что миф и дневник, эпос и короткая зарисовка о парикмахерской, где стригут не только волосы, — вещи разного веса, и класть их рядом нечестно по отношению к каждой из них. Но потом я задал себе вопрос, который, кажется, задаёт себе каждый, кто пишет достаточно долго: а разве я сам жил иначе? Разве миф во мне жил отдельно от понедельника, а понедельник — отдельно от молитвы?

Нет. Всё это — одно Колесо. Просто у него много спиц.

Если коротко о мире, чтобы дальше читать было легче: всё начинается с Творца и Его Дочери. У Дочери есть имя, хотя раскроется оно не сразу. Однажды с Её ладони сорвалась искра — и стала Даром: способностью чувствовать, творить, любить, гореть и, да, иногда обжигаться. Дар разлетелся по бесчисленным мирам вдоль спиц одного огромного Колеса и осел в каждом, кто хоть раз стоял на распутье между теплом и оцепенением. У всякого света есть тень — так появилась Тень: не злая, а просто никогда не знавшая любви настолько близко, чтобы в неё поверить. Остальное — то, что вы прочитаете дальше.

Отдельно скажу о четвёртой части, потому что она самая уязвимая для меня. Там почти нет драконов и богов. Там есть парикмахерская, где стригут не только волосы. Там есть кот, который на самом деле не совсем кот. И там есть пауза почти в три года, которую вы увидите прямо в оглавлении и о которой я решил сказать честно, а не спрятать за многоточием: в июне 2022 года не стало моей мамы. Я не переставал писать совсем — в те годы родились другие тексты, для других задач и других тетрадей, они не вошли в этот сборник, — но Миры Огненного Колеса замолчали. Не потому что мне было нечего сказать. Просто в тот момент нужно было не писать о жизни, а проживать её — и, как выяснится чуть позже в этой же книге, не только проживать, но и искать. Мир подождал, пока я вернусь. Я вернулся — не потому что придумал, о чём написать, а потому что однажды снова проснулся с чувством, что кто-то тёплый сидит рядом и ждёт, когда я захочу заговорить.

Я не богослов и не проповедник, хотя вера — то, без чего я, наверное, не написал бы ни строчки из всего этого. Если вы почувствуете в некоторых текстах отчётливо христианский отголосок — не удивляйтесь. Это не аллегория, придуманная для красоты. Это то, во что я верю по-настоящему, просто рассказанное языком сказки, потому что сказке иногда веришь честнее, чем проповеди.

Каждый текст в этой книге я постарался не разложить по полочкам, а вплести — дать ему несколько слов перед тем, как он заговорит сам. Так делают, когда ведут гостя по дому: не тычут пальцем в каждую вещь, а тихо говорят «а вот сюда», и дают гостю самому посмотреть.

Я не претендую, что это идеальная архитектура. Некоторые тексты написаны в двадцать лет, некоторые — вчера. Где-то я был мудрее, где-то — глупее, чем сейчас. Но я решил не редактировать прошлого себя, не подгонять более раннего под более позднего. Пусть будет видно, как менялся голос. Это тоже честность, а без неё эта книга не имела бы смысла.

Спасибо всем, кто читал меня по кусочкам все эти годы — в комментариях, в личных сообщениях с вопросом «а когда продолжение?». Эта книга для вас в той же мере, в какой она моя. Спасибо моим детям, которым я, может быть, однажды дам эту книгу в руки и скажу: вот что папа думал о мире, пока вас растил.

И спасибо тебе, читающему это сейчас, кем бы ты ни был. Если ты держишь эту книгу — значит, где-то на Колесе наши спицы пересеклись. На Колесе случайностей не бывает.

Добро пожаловать в Миры Огненного Колеса. Здесь просто много огня. И, надеюсь, чуть больше света.

Ник Артов

ЧАСТЬ I. МИФЫ ОГНЕННОГО КОЛЕСА

Всякий дом начинается с фундамента, а всякое Колесо — со ступицы. Здесь она. Здесь ещё нет ни игры, ни судьбы двадцать первого века с её ипотеками, разводами и парикмахерскими без вывески — обо всём этом речь пойдёт дальше, и не раз. Здесь только самое первое, то, с чего вообще началась привычка рассказывать истории, вместо того чтобы просто жить и молчать о прожитом.

Если вслушаться, у всякого мифа один и тот же вопрос за спиной: откуда взялось то, что мы называем собой? Не тело, не имя, не биография — а то тёплое или холодное, что просыпается вместе с нами по утрам и решает, каким будет этот день. Здесь я отвечаю на этот вопрос так, как отвечал бы отец ребёнку перед сном: не формулой, а сказкой, в которую веришь сильнее, чем в формулу, потому что в сказке есть кому обнять.

Дальше в этой части — родословная. Отец, который создаёт не приказом, а любовью. Дочь, которая учится лепить живое из угасающих искр собственных снов. И существо, рождённое не из злого умысла, а из одиночества настолько полного, что оно не нашло другого способа выжить, кроме как прятаться в чужой тоске. Всё, что случится с человечеством в этой книге дальше — игры, дары, парикмахерские, коты, письма, потери — вырастет именно отсюда, из этой самой первой, самой немногословной сцены у камина.

Я мог бы начать книгу сразу с людей — с Натальи из парикмахерской «Озарение», с героев «Игры Свободных», с той сотни коротких историй, что составят самую личную часть этого сборника. Но не начал. Потому что прежде чем понять, зачем человеку дана способность гореть и обжигаться, нужно хотя бы одним глазом увидеть, откуда взялся сам огонь. Вот он. Смотрите внимательно — дальше он будет прятаться в самых обычных вещах: в стрижке, в котёнке с рынка, в письме, которое кто-то не успел дописать.

◆

Искра Сотворения

Одиннадцать историй легли одна к другой за одиннадцать дней августа две тысячи двадцать первого года — так, будто их не сочиняли, а вспоминали, как вспоминают чужой давний сон, который вдруг оказывается своим. Здесь не будет привычной последовательности «сотворение — грехопадение — искупление», выстроенной по чужим канонам. Здесь всё случается почти одновременно, вспышками, как и положено настоящему рождению мира: не по плану, а по необходимости.

Не удивляйтесь, если посреди этого мифа встретится Прометей на скале, Дед Мороз с колокольчиком или обычный рыжий котёнок с городского рынка. Колесо не признаёт границ между пантеонами и эпохами — оно вбирает любую историю, если в её сердце горит то же самое пламя, которым горела самая первая искра. Считайте это не богохульством и не эклектикой, а честностью: люди во все века видели один и тот же свет, просто называли его разными именами.

◆

Пролог: Цвета снега

Этот текст лёг на бумагу на пятнадцать лет раньше, чем сложилось всё остальное в этой книге — тогда ещё не было ни Богини, ни Колеса, ни имени для того, что случается с человеком на пустой ночной улице. Была только вишнёвая трубка деда, потрескивание камина и байка, которую он рассказывал детворе, отшучиваясь вместо ответа. А ещё — вопрос, который рано или поздно задаёт каждый ребёнок тому, кто слишком много помнит и слишком мало объясняет.

◆

«Жить приятно, но непонятно».

Так говорил мой дед, когда собирал всю семью у камина и рассказываю истории из своего далекого прошлого.

Десять лет, как его нет, но каждый из тех вечеров я, приемный ребенок, которого бросила мать, вспоминаю до сих пор.

… Пучок лучин, лампа и мерный треск огонька. Мы — дети, что сидят на полу и улыбаются курящему трубку с вишневым табаком деду. Его густая и удивительно белая борода всегда умиляла и заставляла задавать вопросы.

Он не отвечал, предпочитал отшучиваться.

… Маленькие выцветшие глаза пробегали своим взглядом по нам, а раз за разом облачка дыма вылетали и превращались в красивые фигурки.

Вот колечко рассыпалось, вот лебедь подлетел к потолку.

Любил дед хороший табак.

Как и хорошие истории, с которыми он делился с детворой вроде нас.

Одна из историй мне запомнилась надолго.

Хотя любая из его баек - наверное, так оно и было — стоила того, чтобы послушать и удивиться.

Деда сидел в своей кресле-качалке и о чём-то рассуждал.

Нам не понять.

Быть может вспомнил молодость в мегаполисе.

Или службу в Гвардии Безопасности.

Об этом я узнал много лет спустя, а тогда нас, детей, интересовали лишь его бравые похождения, юное шаловство и даже хулиганство.

Минуло нам шестнадцать годков. И до тех пор не оставляло желание узнать, почему деда очень рано, в двадцать один свой год, поседел или побелел.

В тот самый день вопрос, мучивший нас годами, задала младшая сестра Стелла.

Дед подумал, подумал — и поведал, иногда вздыхая, историю.

Правдивую историю…

… Я глотнул «таблеток счастья» и пошел по темной улице.

Очередная вечеринка не застала до конца громогласного посетителя: меня вышвырнули, стоило только подойти к той огненной красотке за дальним столиком бара.

Не сказать, что я был сильно пьян. Тройной коктейль из синтетического артогликсина показал мне дорожку к кайфу, но… Рано. Я на дорожку вступить не успел, попросту сказать — «не догнался». Блондинка же не оказалась сговорчивой, а я был чрезмерно настойчив.

Впрочем, рассказывать о том, как двухметровый парень с наращенными мышцами по всему телу затеял со мной потасовку, попутно раздаривая удары и фразы об оскорблении его невестки, не очень интересно. Обычное дело для поисков приключения подростком на свою задницу.

Дырчатая луна пропала из виду. Десятиэтажный нуль-навигатор для локализации и приема телепортируемого сигнала сверкнул белым проблеском и переместился на очередной квазипостамент. Меня даже заставил вздрогнуть тот скрип соединяющихся электропроводов.

Световые элементы, что освещали плоскую и для меня сейчас длинную улицу, то тухли, то вспыхивали.

Бедный район.

Сюда редко наведываются ремонтные роботы, что тут говорить о наноботах с рефрагментаторами.

… Ковыляя мимо проходящих парочек, я ожидал наркотического эффекты. Дрему… Всплеск…

Они заставляли ждать.

Улица свернула вбок, открывая ограду из обшарпанного пластика.

Вдруг затошнило и стало холодно.

Посильнее запахнув кожаный плащ, я прошелся к видневшейся у края тротуара скамейке и сел.

Тишина…

Такая тишина мне противна и вызывает отвращение. Уши закладывает от гнетущего ожидания, изредка прерываемого шорохом вентиляторов, что висят на втором этаже жилого блока района.

Несложно будет понять знающему, насколько тянутся минуты ожидания: нервы на пределе, ты ждешь того, что скоро. Что придёт - и просто будет.

Только здесь маленькое «но»: я ждал чего-то, но чего — неизвестно.

Нет, кайф есть кайф. Я начал ощущать что-то, наползающее змеей из груди: теплые струйки радости или даже восхищения.

Искусственного, к несчастью, восхищения.

Руки замерзли. Исколотые стимуляторами пальцы задрожали от порывов ветра.

Взгляд мой устремился вглубь улицы, которая хищной лентой извивается между стеклянными прямоугольниками промышленных построек.

Посмотрел на часы — и ужаснулся: было всего каких-то двенадцать часов ночь, а меня пробирает странная дрожь, А обычно она начиналась после утреннего пробуждения.

Откуда же я знал, что стоило уходить как можно раньше и как можно быстрее?..

… Люди торопливо передвигались между тротуарами, черные, одинаково скучные и бесцветные. Можно было бы часами наблюдать за их мельтешением, но такая игра быстро надоедает. А в состоянии, в каком я находился, мне было искренне плевать, если бы не…

Как можно обрисовать комок страха, что подкатывается к горлу? Мурашки на коже — как их напеть?

Белый человеческий силуэт, легко скользящий через разрозненно проходящих незнакомцев, неторопливо приближался к скамейке. Он появился неожиданно, внутри оскала толпы, будто рожденный и вытолкнутый из материнского чрева.

Люди его не видят, но, чувствую, что инстинктивно отходят от облачка «белого страха» - так я окрестил это.

Глаза мои заслезились, а фигура не останавливалась ни на миг.

Вдруг какой-то мальчик вырывался из нецепких рук проходящей серой тени матери и остановился прямо на пути шевелящейся белизны.

Почувствовал дрожь мальчика вместе с терпким запахом удивления. Призрак резко изменился, контур тумана очертился, превращаясь в высокого смугловатого мужчину с белоснежными волосами.

Мальчик улыбнулся, а от следующего движения все внутри меня перевернулось — мальчик протянул руки этому фантому. Призраку, ужасу, вместо ног которого клубящийся туман!

Белый призрак улыбнулся и поднял мальчика на руки. Тот ловко обхватил его за шею — и тень в белом одеянии медленно зашагала обратно. На появившихся стопах были одеты мягкие сандалии.

Мать, которая стояла на коленях и рыдала, ничего не делала, когда призрак уносил ее малыша. Она, казалось, была застывшей и слегка шевелящейся статуей серой толпе.

Бриллиантовые следы от ног призрака расходились искрами, а малыш махал на прощание всему свету и миру, тусклому и печальному, который покидал. На глазах его одежда становилась яркой красной, цвета зари и заката, волосы — золотисто-белыми, а улыбка — светящейся жизнью.

Фантом уходил, рукава его одеяния шелестели листьями весеннего леса, а ладонь левой руки слегка гладила волосы радостного ребёнка. Гладила мягко, с любовью, с трепетом.

… Проснулся на земле, неподалеку от скамейки, не веря в то, что такое могло присниться.

Лишь придя домой и посмотрев в зеркало, увидел свое отражение и…

В тот самый миг я заплакал.

Много лет прошло.

Перед самое смертью деда позвал меня и рассказал, что всю жизнь поменяла эта история.

Почему?

Он увидел в отражении зеркала того самого смугловатого мужчина, по плечам которого струились белые локоны.

А мальчик… Мальчик…

Мальчик был похож на меня, малыша, давно-давно, когда я в первый раз спросил, почему волосы деда цвета январского снега.

30 июля 2007

Глава 1. Искорки Её

Прежде чем в этой книге случится хоть одна война, хоть одна потеря или хоть одна тень, — случается вечер перед сном, тёплая ладонь и голос, который отвечает на любой вопрос ребёнка терпеливее, чем можно было бы ожидать от того, кто держит на себе целые миры. Отсюда, из угасающих искр чужого сна, начнётся всё остальное.

◆

— Папа, а куда уходят сны, когда проснусь?

— Останутся с тобой до следующего сна, моя Искорка. Чтобы мечтала о них и смеялась.

Пепел вчерашнего огня наполнил пространство. Затухающие искры мечтаний просились остаться в наших ладонях. Маленькие теплые пальчики дочери вложены в мозолистые со шрамами пальцы отца.

Её дыхание раздувало искорки — они поднимались в бесконечность, становились яркими формами и силуэтами. Искорки дышали вчерашним сном. Искорки хотели дышать жизнью.

— Папа, а можно превращу сны в маленьких друзей? Можно-можно?!

— Можно, Искорка. Сегодня тебе можно все.

Искры превращались в сполохи-малютки вечно юного огня. Одна ладошка дочери подхватила одну из малюток. Вторая ладонь мягко накрыла творение. Малютка довольно урчала и смеялась — она родилась снова из теплоты Её сердца. Сегодня чудесный праздник.

— Папа, а что случится с друзьями завтра, когда не захочу спать? Они умрут? Пап?!

— Нет, Искорка. Я сделаю так, что они будут жить даже тогда, когда не сможешь уснуть.

Ладони Её раскрылись — и всполохи повзрослевшего огня спрыгнули к ногам дочери. Две ноги, две руки, голова… Удивительное создание жалось к Её ногам. Дочь почувствовала испуг малыша, погладила его по голове и запела песню успокоения. Этой песни Её научил Папа.

— Папа, можно поселю их жить здесь? Не хочу, чтобы они грустили и скучали! Я буду петь им каждый день! Я обеща-а-аю!!!

— Искорка, ты же помнишь, как было в прошлый раз? Можно, если позаботишься о них. Как могу тебе отказать?

Дочь подняла огненного человечка, поцеловала создание в щечки и прошептала творению слова любви и нежности. Человечек ухнул и со всей силой своей души обнял Её за шею.

Она опустила огненного малыша к ногам и хлопнула в ладошки. Перед Ней проявилась и распахнулась дверь из сияющего теплого света. Огненный человечек мгновение помедлил — и юркнул за створки навстречу новой жизни.

— Папа, а ему там не будет скучно одному? Я не хочу, чтобы он грусти-и-ил!

— Искорка, когда ты с ними, они не могут грустить. Только улыбаться и радоваться каждому твоему пробуждению.

Дочь смотрела на огненного человечка за дверью и улыбалась. Мгновение — и человечков в новом мире стало двое. Мгновение — трое. Десятки. Сотни.

Она чувствовала себя чудесно и уютно. О Её снах-людях Папа позаботится. Наполненные Огнем Её бесконечного сердца, они будут смеяться и радоваться, прекрасные Огненные Люди.

— Папа, хочу спать! Отнесешь меня и споешь колыбельную?

— Конечно, дорогая Искорка. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, Папа! Пойдем, а?

Дочь зевнула, улыбнулась и закрыла дверь в мир Огненных Людей с Бесконечными Сердцами. Папа взял за руку свою дочь — и они ушли, распевая песнь удивительной радости.

Завтра наступит новый день, который наполнится чудесами, радостями и ожившими снами.

А Она, дочь замечательного Папы, с радостью встретит этот день и проведет его с новыми друзьями.

Глава 2. Странник Огненных Миров

Один из тех, кто родился в прошлой главе, получает наконец собственный голос — и оказывается, что странствовать тысячи лет по мирам, полным света, куда легче, чем провести хотя бы один вечер там, где люди разучились друг друга слышать. Иногда, чтобы достучаться, приходится вспомнить, что самый простой голос — самый честный.

◆

Тысячелетия странствий по Мирам Огненного Колеса научили осторожности.

В одних уголках крохотной Вселенной я гулял лисенком вместе с маленькими принцами. Эх, беззаботные были моменты радости! Такие мгновения вспоминаю с улыбкой на душе.

Другие миры были менее приветливы. Из них убегал со всех механических ног от бездушных ржавых машин. Эти погибшие измерения наполнены болью, скрежетом и потрескиванием электричества. Здесь счастья никогда не находил. Только логика и здравый смысл. Глупо и без жизни.

Самые любимые места — миры в Сердцевине. Там мог отдохнуть и наполниться светом. Радостно гонял солнечных зайчиков в короне светил. Тихо расцветал радугой на небосклонах сиреневых планет. Были же деньки, эх!

Но однажды попал в Странное Место… Скверное во всех отношениях.

Ах, да… Забыл представиться. Меня зовут Странник.

Вернее, так звучит мое имя в шепоте ветра. Почему-то понравилось — и таким стал и буду до скончания веков.

У меня нет тела, только бесконечно любопытное сознание с мириадами оттенок чувств.

Когда родился? Не помню… Помню, как скользнул с ладони Её, побежал за дверь в Колесо и оказался здесь, среди Миров Огня и Света.

Да, я — Странник. Путешествия — моя страсть. Перевоплощения — моя любовь. Сохранять частички Тепла Её в глубине души — судьба и предназначение.

Я добрый и изысканно любопытный. Но… Как говорил, однажды попал в Странное Место и… забыл себя. Как же грустно это было.

Помню, как тело трясло от ужаса. Мысли гуляли вокруг страха и кошмаров реальности. Чувства заполняли пространство и пропитывались ядом безумия. Почти всё вокруг было мертвым и пустым. Самое страшное — перестал слышать голос Огня Внутри.

Я… Я пытался что-то сделать. Пытался вдохнуть сюда Огонь Радости, когда незримо ходил от дома к дому. Кричал в небеса — никто не слышал и не оборачивался. Я мало преуспел.

Странник отчаялся, чего не было никогда прежде за сотни веков путешествий.

Эти существа… Эти люди…. Они смотрели безумными глазами в светящиеся экраны на такие же безумные лица. Люди делились друг с другом только болью. Их души перестали петь в унисон. Музыка их сердец прервалась на грустной ноте. Люди умирали, будучи живы. Они дышали смрадом агонии. Круговорот их черных мыслей вгонял в отчаянье.

Я сам стал почти таким же! И я пообещал себе — что бы ни случилось, научу их души петь! Не забуду, что существует Огонь Внутри. Этот Огонь послан пронзать вечность и распространяться по всем мирам великим светом! Великой радостью сердец!

Сколько времени прошло? Сколько дорог пройдено?

… В тяжелых оковах страданий провел бесконечные дни прежде, чем получилось! Получилось! Воплощение свершилось! Смог! Смог!!!

Делаю последний отчаянный рывок и кричу миру о своем существовании:

— Мяу-у-у!!!

… Холодно. Мерзко. Мокро. Тяжелый дождь падает с небес на грязный асфальт. Маленькая девочка закрывает зонт и смотрит под ноги:

— Ой, какая малютка! Папа-папа, можно заберем котеночка себе, ну пожа-а-алуйста!

— Ты знаешь, что мама будет против.

— Ну па-а-а! Я буду хорошей девочкой! Обещаю! Па-а-ап, прошу тебя, прошу!!!

— Хорошо… Ладно-ладно… Только сама будешь о нем заботиться, договорились?

— Спасибо-спасибо! Ой, какой ма-а-аленький! Бедная крошка! Назову тебя… Искоркой, да! Я буду любить тебя сильно-сильно, крепко-крепко! Придем домой — и угощу молочком, накормлю и уложу спать. Искорка, милая И-и-искорка!

Рыжий котенок несмело ткнулся в грудь девочки и тихо заурчал. Малышу было так уютно в руках девочки, что не прошло и мгновения, как уснул.

… Мне, Страннику, снился новый дом, улыбки маленькой девочки-принцессы и смех ее родителей. Стало тепло-тепло где-то глубоко внутри.

Может получится поделиться Великим Огнем с этой семьей? Как знать.

Я постараюсь… Очень постараюсь, во имя Тепла своей Души.

Глава 3. Теплом Сердец спасемся

Тот, кто отправился достучаться до людей, находит способ куда более скромный, чем ожидал сам. А мир, в который он попадает, устроен так, что первыми беду замечают не взрослые с их сводками новостей, а дети — те, кому ещё не разучили не доверять собственному сердцу.

◆

Неделю назад сердечное тепло внутри людей потухло по всей планете. Великое Угасание — так катастрофа назовется через много-много лет.

Это стало Концом Света, который заметили лишь дети. Взрослым не было дела до подобной “странности”. Только их лица стали грубее, серьезнее и раскрасились цветом серой пыли.

Я ехал в метро рядом с мамой в миг, когда Угасание случилось.

Вдруг резко почувствовал, как мама перестала меня любить. Она вообще перестала что-то чувствовать — мне ли не знать об этом? У меня с детства есть способность знать, что чувствуют другие. Особенно родители.

Ладонь мамы, которая держала меня за руку, поспешно отстранилась. Попытался коснуться ее снова и снова, но мама убирала руку каждый раз поспешно и резко. Когда маме надоело, она крикнула, чтобы перестал баловаться и сидел смирно!

Мне стало очень обидно и страшно. Я заплакал и поднял голову — на меня смотрели десятки таких же плачущих детей.

Мы, дети, все поняли как-то сразу. В миг Угасания наше детство закончилось.

В мире итак было не слишком уютно, потому что взрослые всегда такие… взрослые. Войны, голод, стихийные бедствия, всякие политики и экономики — все это было чуждо для маленьких детей, но сейчас… Это не очередная мелкая проблемка. Это был Конец всему, что дети любили и ценили.

Следующие дни — кромешный ужас для всех маленьких детей. Нас перестали кормить, поить и выпускать из дома. Любые просьбы, мольбы и слезы взрослыми встречались или тишиной, или криком, или побоями.

По телевизору показывали многочисленные новости, как дети по всему миру сбегали из дома, собирались толпами и слонялись по улицам в надежде на… Что? Что взрослые очнутся? Что вернутся к ним?

Я потерял всякую веру и надежду. Внутри сердца была только бесконечная боль и всепоглощающий страх.

… Мама ушла день назад. Папа — в тот же день Угасания. Сказали, что дела на работе, но я не верил. Я знал, что они больше не вернутся и не мог их остановить.

Я смотрел в окно вместе со своим рыжим котенком и ужасался увиденному — зрелище внизу было страшным. Хотелось биться об стенку от горя и отчаянья.

Группа строителей ругалась матом и демонтировала детскую площадку. В одном из окон дома напротив рыдала девочка лет пяти. Она била кулачками в стекло и звала маму. Слышались звуки сирен и клекот ворон. Небо серое и тоскливое. Солнце потускнело, от него не ощущалось ни грамма тепла.

В сердце резко кольнуло. Мне стало очень страшно.

Рыжий котенок жался ко мне и смотрел в мои глаза, будто хотел что-то спросить.

— Что, малыш? Вот и все… Никто к нам не придет. Не могу открыть дверь — она закрыта с той стороны. Еда еще есть, лапуша. Воды только немного. Дотянем с недельку, а потом будем выбираться отсюда. Что скажешь? Ты со мной?

Погладил рыжего хулигана, тот продолжал смотреть в мои глаза очень осмысленным взглядом. Не кошачьим.

Вдруг почувствовал что-то… странное. Будто он… прощается?

— Тоже хочешь уйти? Бросить меня?! Пожалуйста, я не выдержу один!!! Пожалуйста, нет!!!

В глазах слезы. Котенок поднял лапку и смахнул капли с моего лица.

Неожиданная вспышка озарила сознание — и я увидел, что хотел показать малыш.

Тысячи маленьких котят появлялись по всему миру за месяц до Угасания. Тысячи крох получили приют в семьях с детьми. И это не просто так. Они пришли вернуть миру… огонь сердец? Тепло души? Они знали, что такое случится?!

— Ты же не покинешь меня, да? Ты же будешь приходить и навещать меня, Пухляш?

Погладил котенка еще раз. Пухляш заурчал. Затем открыл окно и выпустил малыша наружу. Котенок бойко прыгнул на подоконник, слетел на землю возле подъезда и медленно пошел по улице, подняв рыжий хвост.

Только сейчас с удивлением увидел, как к нему присоединяются десятки, сотни котят и идут вместе с ним. Медленно и как-то обреченно.

Я знал, куда они держат путь — они возвращаются к Душе Солнца, чтобы воскресить его. Чтобы ушло Угасание. Чтобы взрослые вспомнили себя и вернулись к своим детям.

Вереница маленьких созданий шла вдаль. С каждым шагом крошечных лапок котята менялись. Их крошечные фигурки светлели, переставали быть звериными и становились фигурами людей. Шаг за шагом они, бывшие котята, сияли ярче и ярче.

И вот по дороге к Солнцу медленно вышагивают Огненные Люди. За спинами чудесных созданий раскрывались крылья, как у ангелов. Волосы на головах сверкали искрами пламени. Пламени, от которого на душе очень тепло.

Снова заплакал, потому что услышал полной душевной теплоты голос:

— Все будет хорошо, мой друг. Мы, Странники, вернем миру Тепло Сердец. Угасание завершено. Я люблю тебя. Благодарю за заботу… До встречи там, в Душе Солнца…

Тысячи огненных фигур стремительно поднялись к небу со всех уголков Земли. Создания окутали своими сверкающими телами светило и…

Вспышка! Солнце стало сиять ярче обычного!

Почувствовал, как приятное тепло заполняет мое тело через руки и ноги. Стало очень горячо в глубине сердца. Мне захотелось улыбаться и смеяться от счастья!

Во мне поселилась сильная надежда и вера, что все вернется на круги своя. Угасание ушло! Все будет хорошо. Все будет даже лучше!

Неожиданно зазвонил телефон на столе. Я всхлипнул и через слезы закричал в трубку:

— Мама-а-! Мамочка! Это ты?! Мама, я тебя очень сильно люблю-ю-ю!!! Да, мама!!! Я жду тебя дома! Мама, мама, мамочка-а-а!!!

Глава 4. Тень Души моей

До этой главы мы видели её только со стороны — как что-то, от чего нужно спасать мир. Теперь она сама берёт слово. И оказывается, что у самого пугающего голоса этой книги — самая простая история: однажды её просто не обняли достаточно крепко, чтобы она поверила, что можно остаться.

◆

Как печально… В этом мире она встретилась с первыми детьми Дочери — и снова испугалась.

Тень почти поглотила солнце и насытилась, но увидела, как к ней стремительно приближаются огненные фигуры. Как горячо!

Огненные люди смеялись, радовались и хотели ее обнять, но Тень этого не хотела! Ей это было чуждо! От объятий любви больно!

Не бывать этому! Эх, опять…

Она снова сбежала. Улетела с жутким разочарованием и горечью. Здесь бедняге не насытиться. Она почувствовала себя обманутой. Пришлось искать другой мир и снова селиться внутри каждого жителя, чтобы…

Но давайте вернемся в начало. Что же за Тень такая?

Однажды Тень накроет все сотворенное. Из мироздания уйдет тепло чувств, радости и надежды — останется лишь она, Тень былого и будущего. Тень всех душ и всех миров.

Когда-то она была едина с творцами, Папой и его Дочкой.

Но случается всякое грустное. У всего должна быть тень, даже у бесконечно любящих родителей миров.

Она родилась и вместе с первыми детьми Дочери скользнула в новый мир.

Первое, что она почувствовала — как больно от великолепия вокруг! Тусклые складки одеяния рвали солнечные лучи. Сердце, которое не знало как радоваться, чувствовало одиночество среди танцующих огненных фигур. Мысли кричали: “Ты одна. Ты будешь всегда одна!”

Ей было больно — и она нашла ответ, как избежать страданий. Тень спряталась среди шороха снов и в самых глубоких воспоминаниях всех существ. Она поселилась в великой тоске душ по создателям. Зачем? Она искала То Самое Чувство, которое сделает ее самой счастливой.

Тень всегда голодала по новым ощущениям, которые стремилась испытать. В мирах, где сердечность жителей становилась меньше боли и тоски, она разрасталась через каждого страдающего и одинокого.

Тогда в один миг Тень становилась всем миром. Мир превращался в нее. Радость и счастье исчезали. Да, это победа. Недолгая, но победа!

Снова голод — и она покидала бездушное измерение и искала следующих жертв в бесконечности мироздания.

Нет, не подумайте — Тень не была плохой! Она такая потому, что никогда не знала любви и ласки родителя. Тень была маленькой и настолько незаметной, что ее не замечали — и только. Но этого было достаточно, чтобы Тень научилась лишь грустить и питаться чужим Теплом Души. Она не знала, как создать это Тепло сама, чтобы…

И вот новое начало… Она в новом мире людей. Опять. Но Тень терпелива.

Наступит мгновение — и здесь ее станет больше, чем тепла всех живых душ. И Огонь Сердец не помешает забрать все самое прекрасное, пока Тень ищет То Самое Чувство, которое сделает ее самой счастливой.

Глава 5. Падение Огненных Душ

Есть события, которые случаются один раз, а объясняют их потом на все лады — метеоритом, гневом бога, кораблём с другой звезды. Здесь миф впервые протягивает руку истории: то, что действительно произошло в то утро 1908 года, было куда проще и куда нежнее всех версий, которые придумают потом.

◆

Тень отступила из этого мира и перешла в другой.

Мы, Огненные Люди, выдержали бесконечные потоки скорби, отчаянья и боли. Но какой ценой? Тепла стало меньше — и мы решились на падение. Другой мир через завесу ждал.

Да, не получилось скользнуть вслед за Тенью — это было сложно. И мы нашли спасение в соседнем мире, населенного вами, людьми. Мы подготовим этот мир к вторжению соперницы!

Мы обнялись друг с другом крепко-крепко, чтобы выдержать удар об атмосферу. Единое тело горело ярче самого солнца. Наша любовь друг к другу успокаивала и дарила надежду, что вместе выдержим. Наша любовь превыше смерти!

Удар был сильнее, чем думали… Многие дни небеса горели сиянием. Огромные расстояния заволокло дымом и затопило чувством смерти.

Нам очень больно чувствовать, как из-за нас умирают другие, но… не могли иначе. И нам держать ответ перед создателем за это!

Месяцами мы ждали, прежде чем сделать робкие шаги в новом мире. Нам нужны были чистые сердца для жизни и созидания. Очень повезло начать путешествие именно с этих краев! Великие леса и такие сильные души!

Дети — это лучшее, что могли встретить здесь. О, как они чисты, красивы и непринужденны! Мы пришли в сердца детей, которые слабы телом, но велики духом. Эти малыши жили в предельной честности и человечности с самого рождения.

Через сны мы рассказывали сказки о лучших мирах, создателе и великой любви — и дети исцелялись, крепли, в них росла сила Тепла Сердца. Мы крепко подружились с этими милыми созданиями!

Дети научились творить чудеса. По меркам этого мира, конечно. Способности называли “волшебством” и “магией”! Но это истинная сила их Сердец, сотканная из Тепла и чувств! Мы только помогли раскрыть великое могущество счастья и радости!

Мы так гордились! Многие дети стали чудесными целителями, философами, учеными и ораторами. Но… есть те, кто развязал войны, революции и нетерпимость. Нам… грустно вспоминать об этом.

Да, Тень может проявляться в людях через маленькие ростки страдания. Мы делали все, что могли, чтобы не дать сумраку души проявиться. Не всегда помогало… Эта боль, что не получилось, всегда с нами.

Но мы знаем и чувствуем точно — создатель, Папа, и Дочь, Богиня, гордились бы нами за великий труд! Нам удалось сделать мир лучше в союзе с великими людьми! Вместе получилось избежать множество страданий и катастроф, особенно Третьей Мировой Войны!

Да, наш путь продолжится, а ведь как он был начат? С наших страданий в день, когда совершили падение в этот мир.

Люди… Люди склонны придумывать. Они не готовы узнать правду.

Из глубин сердца каждого, с кем подружились в детстве, с умилением наблюдаем, как день нашего падения обрастает искажениями и домыслами:

“Около семи часов утра в конце июня 1908 года над рекой Подкаменная Тунгуска взорвался метеорит, который назвали Тунгусским. Это падение сопровождалось ярким сиянием и повышенной яркостью ночного неба в течение многих дней. Эвенки, коренной народ Сибири, назвали явление падением их бога Агды. Староверы окрестили событие Вторым Пришествием Христа. Сторонники теорий заговоров считают, что метеорита не было. Вместо него разбился инопланетный корабль, а власти скрывают эту информацию и правду о внеземной жизни”.

Знаете, они недалеко ушли от правды. Все-таки люди — это чудесные творения с сильными интуицией и предчувствием. Как же вас любим за это!

Да, мы здесь и пришли помочь. И мы обращаемся к вам!

Просим, умоляем и заклинаем — слушайте своих детей! Мы говорим с вами, взрослыми, из их открытых сердец и красивой души!

Мы так любим вас и так хотим помочь! Вы готовы принять нашу помощь? Готовы раскрыть свои сердца и Теплом Души помочь справиться с Тенью?

Помогите нам. Мы просим. Пожалуйста…

Глава 6. ОбороТень

Единственная глава этого раздела, рассказанная стихом, — и, пожалуй, самая тёмная во всей первой части. Здесь тень впервые входит не в целый мир, а в одного-единственного человека, уставшего и отчаявшегося настолько, что готов принять любую сделку. У всякой сделки есть цена, и здесь она названа без утешения.

◆

Мысли и пронзительные замечания

Россыпью ложатся по тексту.

Сегодня — день презренного отчаяния.

И Тень моя, готовься к бегству!

В таверне громко — празднуют рождение

Дочурки у Великого Вождя.

И к выпивке огромное влечение,

А я рыдаю… Бог, прости меня!

К отцу малютки я, чтобы поздравить,

Иду неспешно, ногу волоча.

Как страшно на душе…. И не исправить

Грядущего кошмара палача.

Обнял, похлопал по спине — и отдалился,

Вытягивая радость из души.

Десятки лет ты славою светился.

Служил, хранил баронства рубежи.

А завтра Тень накроет твое сердце

— Да с горечью удавишь всю семью.

Оставишь за собою тьмы наследства.

Прости меня, иначе не могу…

Обнял меня сосед. Ты зря так сделал!

Неужто ты дурной совсем, солдат?!

Мне сложно удержаться! Одолела

Так сильно Жажда… Что ж, не виноват…

Был человек — вдруг “обратился” Тьмою

И “выпил” разом сотню бедолаг.

А крики, стоны разошлись чумою.

Был свет — остался тихий полумрак.

Упал навзничь и глухо разрыдался.

Я — ОбороТень. Расплата за судьбу,

Что спас семью, с которою расстался.

Быть с близкими я больше не могу.

В душе моей нет боли и надежды.

Я проклят, одинок и нелюдим.

И хоть на лоскутки всего порежьте —

Воскресну я, назло мольбам людским.

Мечтаю, чтобы свет души вернулся.

Так жажду посмотреть в глаза жены!

Но миг… Удар, хлопок — и я проснулся.

Таверны нет — лишь тлеют угольки.

Лежу… Как больно! Сердце разрывают

Отчаянье и страх за эту ночь.

Мой Бог, себя всецело проклинаю,

Что согласился скверне я помочь!

Голодный и усталый, поднимаюсь.

Тьма-Тень влечет к соседнему селу.

Там ждет приют. И в церкви я покаюсь,

Что сотню душ к закату загублю.

Глава 7. Вернувшаяся Любовь

После самой тёмной главы этой части — самая тёплая. Здесь снова появляется рыжая шёрстка и полоска на мордочке — тот самый узнаваемый почерк, которым Колесо подписывает свои маленькие чудеса. Старик на птичьем рынке ищет в глазах котят не питомца, а что-то куда более важное. А женщина, которая станет свидетельницей этого чуда, спустя всего минуту столкнётся на выходе из метро кое с кем, о ком горевала в самом начале этой истории.

◆

Закрыла на мгновение глаза и вспомнила последние слова: “Королевы тоже падают”. Любимый крепко ладонь сожмет — и через минуту тихо умрет.

… Отгоняю горькое воспоминание, открываю глаза и смотрю вниз на открытую корзину с котятами. Пятерка разношерстных увальней дурачилась друг с другом.

Ей обидно раздавать их на птичьем рынке, но делать нечего. Хватало и окотившейся недавно Машки. Еще пятерку котят не прокормит. Без Стаса-то…

— Ань, смотри, опять этот дурной, — толкает в плечо соседка, которая тоже пришла раздавать котят. — Сколько дней здесь ходит, никак подобрать не может. Смотрит и ищет. Ищет и смотрит.

Взглянула на осунувшегося усталого мужчину. Тот ходил от котомки к котомки и поднимал каждого котенка. Мужчина долго всматривался животным в глаза и отдавал малышей хозяевам, под нос бурча.

— Чего там углядеть вообще собрался? Может на мясо выбирает? Больной!— не унималась соседка и хищно смотрела на свою “жертву”.

Я ничего не ответила. Пока что больной я считала ее, дуру Шуру, а не этого человека. Она-то сразу поняла, что мужчина пережил потерю. Выдавали резкая походка, трясующиеся руки и затравленный взгляд. У нее было также год назад, когда похоронила Стаса.

— Можно посмотрю на Ваших котят, уважаемая?

Я охнула, настолько резким был вопрос, очнулась — и увидела его перед собой. Мужчина смотрел на меня так, что хотелось перекреститься. Тяжелый взгляд… С таким хоронят своих детей и отправляют в последний путь родителей.

— Да, конечно. Буду только рада!

Рядом фыркнула соседка Шура. Плевать! Будешь мне указывать, дура. Мне решать, как и о чем думать!

Мужчина аккуратно поднял рыжего малыша с белой полоской на морде и всмотрелся в маленькие глазки.

Прошла минута… Другая… Я начала волноваться и в догадках теряться, что ему нужно на самом деле. А вдруг Шура права?

Мужчина бережно опустил малыша в корзину. Я увидела как сильно затряслись его руки. Может сердечник? Не дай бог скорую вызывать придется!

Бедолага присел на корточки перевести дух, затем встал и тихим голосом сказал:

— Я забираю этого малыша… Уважаемая, как Вас зовут?

— А-а-аня.

— Анна, не против попить чай в гостях? Дочка хотела бы познакомиться с котенком и ее хозяйкой. Не бойтесь. Просто… Приглашаю Вас в гости. Очень прошу. Позволите?

Ни на минуты не смутилась и согласилась. Что-то внутри теплом по сердцу разлилось. Я обязана была согласиться. Соседка рядом икнула от удивления, не выдержав подобного смятения.

— Понимаете, Анна Павловна, дочка очень любила нашу кошку. Очень, — сказал Сергей Петрович, налил мне чай и пододвинул булочку с повидлом. — С пяти лет Риммы вместе уже семь годов-то. И тут несчастье такое… Заболела чумкой и померла Тимошка. Была красивая и добрая кошка.

Я спешно проглотила очень вкусную булочку и сделала глоток сладкого чая. Мне было очень уютно здесь. Удивительное ощущение.

— Дочь места себе не находила пару дней, — продолжил Сергей с осипшим голосом. — А тут бабка супруги сказала, что есть способ вернуть Тимошу домой. Надо идти на рынок, глядеть в глаза недавно родившимся котятам. В какой-то момент толкнет внутри что-то. “Огонь души из одного тела в другое переходит. Странствует и живет дальше”, — бабка сказала, на всю жизнь запомнил… И вот этот котенок и будет Тимошей! Потому что кошка хочет вернуться в семью и ищет способ. Зовет. Тянется к хозяевам своим.

Я хмыкнула и промолчала… Чертовщина какая-то. Но почему я ему верю?

— Ерунда, понимаю! — махнул рукой хозяин. — Но… На что не пойдешь ради счастья дочери, да? С неделю ходил по этому рынку. Достало по горло! Устал и хотел было бросить все. И тут… Ваш котенок! Сначала сильно удивился, когда увидел полоску на морде. Но когда посмотрел в глаза… Она! Она, родная!

Сергей поднял с кафеля котенка и посадил его на широкие колени. Котенок не вырывался, а уютно пристроился и уткнулся носом в брюки.

— И вот Тимошка только так и делала! Вот так, представляете?! — воскликнул Сергей Петрович. — Чудо! Самое настоящее! А дочку знаете как встречала, когда та брала кошку на руки? Кусает сначала подбородок, потом мочку правого уха! Эх, Тимоша…

Зазвенела дверь. Я невольно подпрыгнула на месте.

— Ой, Римма вернулась со школы… Сейчас… Подержите, пожалуйста, малыша. Сейчас вас познакомлю. Вот она порадуется!

Сергей ушел в коридор встречать дочь. Я гладила полусонного котенка и пыталась переварить эту странную во всех отношениях историю.

Через минуту услышала крики ребенка:

— Папа, ну сколько раз мне говорить! Бред это все! Да не может быть такого, а? Хватит уже ерунду нести!

— Посмотри, пожалуйста. Один взгляд — и не попрошу большего, Рим. Хорошо?

— Ладно-ладно, пап! Но больше не издевайся надо мной! Мне итак плохо!

Сергей вошел на кухню вместе со своей черноволосой дочкой. Римма посмотрела на котенка, которого я держала на руках. Такой же тяжелый взгляд, как у отца. Оценивающий, холодный и отрешенный.

— Римма, да? — спросила, поднимаясь с места и делая шаг в сторону ребенка. — Хочу познакомить тебя с малышом. Надеюсь, что вы подружитесь.

Я быстро, но аккуратно передала малыша не успевшей очнуться девочке и… Поразилась увиденному настолько, что даже икнула! Не может такого быть!

Не успела Римма поднести котенка к лицо, как малыш сначала аккуратно укусил девочку за подбородок, затем дотянулся мордой до правой мочки уха и… Кусь!

Девочка опешила. На мгновение воцарилась тишина, затем дочь Сергея прижала к себе котенка и в слезах заверещала:

— Тимоша, ты вернулась… Тимоша! Как я тебя ждала, как я тебя ждала!!! Тимошенька, родная!!!

Я упала на колени, рядом тяжело бухнул на кафель отец девочки. Мужчина рыдал и не стеснялся слез счастья.

Я возвращалась домой окрыленная и с улыбкой на лице. Такие чудеса еще не встречала. Призадумалась настолько, что не заметила, как на выходе из метро столкнулась лицом к лицу с молодым парнем лет двадцати.

На ногах, дура, не удержалась и полетела вниз, настолько растерялась. Но парень успел отреагировать — и в падении подхватил за талию. Я тяжело задышала в его объятиях.

Через минуту молодой человек меня поднял на ноги. Я отошла на пару шагов и поблагодарила от всего сердца:

— Спасибо большое! Вы меня спасли! Спасибо!

Парень улыбнулся, подмигнул и ответил:

— Ничего страшного… Королевы тоже падают.

Затем быстро развернулся и поспешил на выход из метро.

У меня закружилась голова. Мне не хватало воздуха. Этого не может быть… Этого просто не может быть!

Я смотрела в спину уходящего человека с открытым ртом. Еще миг — и я потеряю его из виду навсегда! Нет-нет-нет!

Откинула дамскую сумочку, сняла дурацкие неудобные туфли и босиком побежала за ним с криком:

— С-с-тас! Стас!!! Подожди меня! Подожди! Стас, родной!!!

Глава 8. Дверь между Жизнями

Огненная Душа, отслужившая свой срок, наконец подходит к порогу, за которым ждёт Дочь-Богиня. Но Привратник — а имя ему, как выяснится, Совесть — не спешит открывать. Оказывается, чтобы войти к Любви, мало принести с собой одно только лучшее в себе. Нужно вспомнить и то, что боязно нести на свет.

◆

Горящий листочек падает в снег. Холод отступает — и огонек души переходит в новую жизнь.

Немногим получается оказаться тут, перед Дверью Дочери-Богини. Мне повезло — чем-то заслужил этот дар. Служением? Счастьем? Честностью?

Руками раскрываю свое тело, достаю Огненное Сердце и показываю хранителю Двери. За створками — Она, моя создательница. Хочу обнять ее крепко-крепко.

Хранитель стучит в Дверь. Тук-тук-тук… Мой удивленный взгляд ничего не значит. Единственное желание — скорее встретиться с Ней, посмотреть в глаза и спросить: “Почему?”

Хранитель снова торопливо стучит. Тук… Чувствую страх и нетерпение.

— Ничего не забыл? — скучным голосом спрашивает привратник и преграждает путь.

— Нет. А что можно забыть после смерти здесь? — удивленное спрашиваю и протягиваю ему Горящее Сердце.

— Мне это не нужно, — качает головой хранитель. — Ты забыл кое-что. Без этого не впущу. Ты не сможешь пройти.

Торопливо озираюсь назад в сверкающую бесконечность пространства. Мир между жизнями — и последняя гавань здесь.

Забытое… Что же это могло быть? Закрываю глаза — и каскад воспоминаний затапливает сознание. Вся жизнь как на ладони: горечи и радости, свет и тьма, жизнь и смерть, слезы и смех, холод и тепло мгновений.

Что забыл? Моя жизнь была предельно откровенной и честной! Сделал все, чтобы оказаться здесь, и провел жизнь последним праведником!

Открываю глаза, чтобы увидеть нетерпение Привратника.

— Тебя долго ждать? — торопит меня хранитель. — За тобой еще сотни Огненных Душ. Поторопись.

— Я не знаю, что забыл, — отвечаю с грустью и смотрю на Горящее Сердце. Оно пылает так ярко, что невольно щурюсь. — Может пропустишь на этот раз?

— Не могу. Не в силах это изменить. Ты исчезнешь, если попытаешься пройти к Ней без забытого. Возвращайся в жизнь — и найди, что побоялся взять с собой.

Он оттолкнул меня — и я полетел вниз в сверкающую бездну. Горящее Сердце влетело в мое пылающее тело и гулко застучало изнутри.

… Полет вниз был долог. Достаточно времени прочувствовать, почему не получилось в этот раз.

Светлеет… Становится больно. Начинаю забывать что-то очень важное, но… Сознание ослепило озарение! Понял, с чем не пришел к Ней.

Я забыл взять свою Тень.

Снова вспышка в сознании. Свет и Тень. Хорошее и ужасное. Тепло и холод. Ложь и правда.

Я при жизни отринул низкое, оставил только лучшее. Свет ослепил меня, и сжег все страшное и ужасное. Ошибся, когда думал и воспринимал мир в той жизни так однобоко. Без всей полноты чувств и опыта никому не позволено пройти к Ней.

Да. будет стыдно придти к Ней и показать, что жизнь наполнена была только радостью. Какая дерзкая, глубокая и сладкая ложь…

А хранитель Двери, Привратник… Эх, он делал свою работу, потому что имя ему — Совесть. А с Совестью, как известно, не торгуются.

Чувствую, что забываю последнее откровение. Воспоминания тонут в холоде грусти. В следующий раз не забуду, что открылось в последние мгновения перед перерождением.

Вспомню же, да, Богиня? Не забуду? Закрываю глаза и…

Горящий листочек падает в снег. Холод отступает — и огонек души переходит в новую жизнь.

Глава 9. Бой с Птахом

Самая короткая и самая озорная глава этой части — доказательство того, что Колесо не признаёт границ между пантеонами и с лёгкостью впускает в себя титана со скалы, если в его груди горит тот же огонь. Здесь тот, кого веками рисовали жертвой, наконец сам берёт цепь в руки.

◆

“Да, приковали, но дух не сломлен! Трепещите, боги!”

— Пафосно, да? Ничего, сейчас повеселюсь! — еле слышно говорю вслух.

Поднимаю голову — вижу как подлетает птаха-живодер.

— На мясцо снова потянуло, отродье? — шепчу под нос. — Чуть ближе. Еще. На-а-а!

Вырываю из гранита цепь и кидаю конец железяки в ошеломленную птицу. Та не успевает увернуться, и звенья обвивают тело.

— Ну, иди сюда, родимая! — кричу и подтягиваю птицу к себе.

Когда птаха оказывается в руках, сжимаю ладонью горло, а второй рукой начинаю избиение:

— Это тебе за маму. Это тебе за папу. Это тебе за печень. Это тебе за глаз. Скотина, садистка, людоедка!

Птаха клекочет и не может вырваться. В ее глазах вижу боль и отчаянье… Чудесно!

Надоело “издеваться” над бедолагой. Собираю в ладонь Живой Огонь и направляю пламя на жертву. Та визжит. Перья сгорают в руках титана.

— Стимфалийских дур бил. Гидру за хвост дергал. Циклопов по скалам гонял. А ты теперь будешь по дну ползать морскому, падаль!

Когда орел лишился оперения, раскручиваю цепь с птахой и кидаю вдаль. С радостью наблюдаю, как визжащий птиц падает в воду и камнем идет ко дну.

— Эх, хорошо, что напоил Гефеста. Впервые сковал брак вместо оков. Иначе бы так и висел. Надо проставиться свежего олимпийского вина. Заслужил.

Улыбаюсь и спускаюсь со скалы. Снова нести Огонь людям, так сказать… Прометей я или нет?

Глава 10. Любовь все исправит

Финал этого раздела — россыпь вспышек, в которых прежние истории вдруг переигрываются заново, мягче, чем случились на самом деле. А потом камера отступает ещё дальше назад — туда, где всё это только начиналось: к дочери, к её имени и к тому, кого она сама однажды, сама того не заметив, отпустила от себя слишком далеко.

◆

Она постарается… У Нее получится… Первая вспышка!

Зевс прощает Прометея и не заковывает титана на скале. Орел не терзает душу великого героя. Титан и олимпийцы даруют человечеству Живой Свет познания. Люди лишаются гордыни, корыстолюбия и жадности. Тепло Души каждого из рода людского звучит на весь мир. Люди покоряют космос, засеивают звезды, обретают бессмертие и вместе с Прометеем встают рядом с богами всех миров.

Вторая вспышка.

Огненная Душа вспоминает, что без Тени не может пройти к Дочери-Богине. Душа обнимает скрывающуюся в тишине ночи заблудшую Тень. Они вместе проходят за Дверь и обретают покой. Душа улыбается. Тень вздыхает с облегчением. Она нашла То Самое Чувство в имени Богини.

Третья вспышка.

ОбороТень не может убить несчастных и жертвует собой во имя Лучшего, во имя Ее. Жертва не остается напрасной. Тень покидает сердце бедолаги. Контракт расторгнут — Оборотень стал человеком. Истерзанный виной страдалец воссоединяется со своей семьей. Они обнимаются и плачут в Мире Папы, в Земле Обетованной. Их мучения закончены.

Четвертая вспышка.

Тень не накрывает мир взрослых чувством безразличия. Угасание не наступает. Люди не забывают про своих детей. Смех девочек и мальчиков продолжает разноситься по всему свету. Дети растут. Они — взрослые с Теплом Души и нежностью в сердце.

Пятая вспышка.

Дочь-Богиня вся в Отца. Девочка обнимает Тень — она ее сотворила.

Когда? Не помнит… Может обиделась на Папу? Или расстроилась, что Отец не подарил очередную игрушку?

Папа назвал Ее Любовью. В честь Матери.

Дочь — Любовь Истинная и Настоящая. Она — Его радость и великая награда.

Богиня с именем Любовь может грустить? Конечно!

Отчаиваться? Кто не без греха!

Страдать? Совсем чуть-чуть!

Но даже мгновения боли и грусти Любви рождают Тень. И Тень в первые мгновения жизни испугалась Любви, убежала за дверь в бесконечные миры Отца и Дочери.

Да, Тень наделала делов… Но Любовь все исправит! Любовь велика и всемогуща, хоть ей и мало лет. Вспышка за вспышкой — Тень вернулась к хозяйке.

— Я приглашаю тебя поиграть, — сказала Дочь своей Тени. — Пойдешь со мной?

— Почему ты прощаешь меня? — спросила Тень со страхом и недоверием. — Я принесла столько боли!

— Потому что имя Мне Любовь. Я не могу иначе. Вся в Отца, — улыбнулась девочка.

— А Он сможет меня простить? — прошептала Тень.

— Конечно, ведь я попрошу Его. Он все сделает ради своей Дочери.

Дочь-Богиня обняла Тень, и они вместе пошли к Отцу выпрашивать сладости перед сном.

А Он… Как Он может им отказать?

Интерлюдия: Созидающая Словом

Прежде чем миф уступит место двум большим эпосам этой книги — короткая пауза, в которой сама Сила Слова выходит навстречу тем, кого сама же и сотворила, и говорит с ними так честно, как только может говорить создатель со своим творением. Это не рассказ о богах. Это рассказ о том, зачем вообще рассказывают истории.

◆

— Сотворяющая, почему ты подумала, что можешь скрыться от нас здесь?

Когда я создавала этот мир, мое сердце преисполнялось радостью. Когда ткала паутину жизней своих историй из бушующей крови, мои мысли были только о безмерном потоке создающего света, который…

Который должен был… Был обязан великой рекой вечности нести счастье и жизнь. А не это…

— Создательница, тебе не было достаточно той боли, которую принесла миру? И нам, твоим Детям?

Любое Слово несет жизнь. Любое Слово готовит смерть. Любое Слово воплощает и проявляет. Любое Слово связывает нити судеб всех со всеми.

Десятки тысяч лет я ткала Слово за Словом. Готовила ткань бытия к новому витку жизни. И получилось — мироздание стало податливым. Слово стало Жизнью. Слово начало творить и неизбежно усложнять этот мир.

— Несущая Слово, почему не смогла исполнить нашу волю к бесконечной жизни?

Слова стали исполняться, раскрываться чарующей песнью и жить своей жизнью. Слова начали менять судьбы — и в начале это было прекрасно.

Я писала, что добрым словам — добрая весть. А получилось, что зло преисполнено болью утраты…

— Карающая, почему не забрала свою Силу Слова, чтобы мы могли умереть сразу?

Жизнь вечная — непостижимая тайна даже для ткани бытия. Даже для богов, которые вдохнули в меня смысл к существованию. Да, Слово не может продлить жизнь — единственное исключение из правил.

Но никто не хотел умирать. И это приносило боль. Слово рождалось — и Слово умирало. За Словами умирали все. И даже я не вечна.

Мне не удалось победить смерть. Она единственная, кто сопротивляется Моей Воле. Через десятки тысяч лет я, исполненная сожаления, приняла участь умирания. Они, кто овладел Словом, нет… Они не смогли смириться с учестью всех историй.

— Страстная, мы нашли тебя. Мы пришли отомстить той, которая оставила нас в одиночестве!

Жители моих историй стали умирать. Они стали убивать. Они стали приносить боль, чтобы боль не чувствовать сами. Они, писатели, поэты и читатели… Их слова и мысли ранили, созидали и разрушали. Истории сплетались с историями.

И мое тело терзалось их бесконечными творениями. Каждая буква вплеталась в мои клетки. Каждое предложение оплетало мышцы. Фразы и реплики прожигали сосуды. Абзацы терзали мои кости.

— Зовущая Смерть, мы явились за тобой. Мы заберем тебя, чтобы ты помогла стать Великими! Как ты!

Я не выдержала этих терзаний. Заперлась в темнице слов в далекой-далекой фантазии внутри каждой истории. Они творили — я пряталась в них. Я, рисующая красоту миру, должна была сдержать себя, чтобы мир не погиб окончательно.

Но меня нашли. Лучшие из лучших. Меня отыскали в воспоминаниях и грезах. Отыскали в дурманах и сонном бреду. Отыскали в галлюцинациях и трансовых странствиях внутри каждого из жителей истории. Зачем они пришли сейчас? Я ждала их позже…

— Желающая забыть, протяни к нам руки, чтобы обнять и снова поверить, что ты освободишь нас!

Я очень этого хочу. Хочу поверить, что не смогу принести боль там, в мире своих творений. Но для этого придется лишить всех Дара Живого Слова. Я подарила им все. Мне очень больно это забирать!

— Мы освободим тебя, Прекрасная.

Я приковала себя, чтобы не позволить себе сотворять Слово, чтобы они не страдали… Я не хочу ничьих страданий, кроме своих! Это честно! Я сотворила мир иным! Живым! Не готовым к смерти в каждую секунду!

Плачу, когда странники подходят ко мне, разрушают кандалы и стаскивают тело со стены. Кровь стекает с моих рук.

— Божественная, что нам нужно сделать, чтобы ты помогла жить вечно? Сколько дать тебе времени? Сколько поколений историй должно погибнуть? Какие Слова следует сказать для тебя?

Они смотрят на меня и требуют ответа. Величайшие герои. Всесильные персонажи моих баллад и легенд, которые ожили моими Словами.

Они пришли за мной, чтобы освободить из плена, в который я заточила себя сама. Глупцы, их участь незавидна.

— Вы… Вы не сможете побороть смерть. У меня не получилось. Не смогла… Я дала вам силу Живого Слова. Слова стали претворяться в то, во что вы их облекали. Рождались королевства. Свивались нити судеб. Поднимались миры и падали небеса. Вы ожившие — строки моих лучших песен и элегий. Я вас очень люблю. Но вам не достичь бессмертия, как и мне. Всем суждено умереть в вечности.

Они отшатнулись от меня. Я упала на колени. Им было страшно, как и мне. Они начали подозревать. Или давно подозревали.

— Но мы не хотим! Мы познали все, что ты сказала! Мы воздвигли тебе храмы от земли до неба! Почему не можешь сделать равной себе?

— Потому что это невозможно… Рано или поздно любой персонаж умрет. Его история закончится в Слове. И уйдут те, кто создал историю. Я — такая же, как и вы, созданная Силой Живого Слова. И мне тоже пора… Как и вам… Пора Завершиться.

Мои герои отступили от меня еще больше, упали на колени и разрыдались. Десятки лучших героев великих поэм. Они любили меня. Я их любила больше.

— Мне надо Завершиться, чтобы мы стали бессмертными. Я и вы. Нам нужно уйти. Вы позволите это сделать?

Почувствовала их боль и безмолвное согласие. Я протянула руки к своей крови. Пальцы окунулись в красные чернила моей жизни.

Закрыла глаза и услышала сердце. Стук внутренней тишины. Симфония вдохновения. Ногтем пишу на своем теле слова моей последней истории:

— Бессмертие — это дар, который приходит с вечностью смерти. Смерть подвластна каждому, когда мы готовы принять ее. Слово увековечит нас во времени. История должна закончиться, а странствие — завершиться. Путь пройден. Я, названная Творчеством, дарю вечность тем, кто продолжится через меня. И тот покорит смерть, кто Словом примет Меня.

С последними строками сделала последний выдох — и расплескалась по миру, который сама создала. Мое тело стало вдохновением. Мысли — тишиной между слов. Чувства — экстазом предвкушения.

Я умерла, чтобы вечность помнила обо мне. Я сохранила истории, героев, своих Детей, чтобы они жили без меня. Я должна была умереть как персонаж моей же истории, чтобы стать кровью мира, чтобы Творчество перестало быть богом, а стало чем-то большим.

И когда книга этой жизни закроется, а история завершится, Меня будут помнить.

Я останусь трепетом воспоминания на губах и в сердце. Я останусь бессмертием великого Вдохновения. Останусь самой Жизнью и самой Вечностью. Продолжением в каждом из нас, кому я, Творчество, себя подарила.

Отражения Дара

Годом раньше «Искры Сотворения» — ещё без имён, ещё без пантеона, ещё до того, как я узнал слово «Богиня» применительно к собственным текстам, — уже писалось о том же самом: как рождается сознание, как совершается выбор, откуда берётся сила прощать себя и других. Тогда я не знал, что пишу мифологию. Я просто пытался понять, почему одни моменты жизни исцеляют, а другие калечат — и записывал это так честно, как умел в тот год.

Семь текстов ниже можно читать как черновик молитвы, которую год спустя допишет уже целый эпос. В них нет ни Дочери, ни Тени по имени — но есть все те же законы, только ещё не названные: цепи, которые можно снять сам, голос, который приходит во сне и оказывается отцовским, и благодарность, которая почему-то лечит лучше, чем любое лекарство. Читайте не торопясь — здесь заложено больше, чем кажется на первый, беглый взгляд.

◆

Я Здесь

Годом раньше, чем сложился весь пантеон, уже был записан момент, ближе которого к самому первому вдоху этой книги не найти: рождение, снятое изнутри, ещё до слов, до имени, до памяти, — только точка света и первая, самая трудная попытка вспомнить, зачем нужно дышать.

◆

О-о-ощущения.

Да, это о-о-они. Ощущения. Чувства.

Первое, что пришло изнутри.

Проскальзывающие ощущения-чувства «Я» вдоль-внутрь… те…

Те… Тела?

Что-то скользит сверху.

Мы… Мысли?

И Све… Све…

Кажется, это называется «светом».

Свет… бе-лый?

И… то-о-очка в… в… белом… свете?

Свете? Точка? Боль…

Больше.

Большая!

Она… ме-ме… тяжело… мер-р-рцает?

Какого она… цвета?

Раду…

Ра-дуж-ж-ж-ная? Радужная! Почему такая, почему нет другого… цвета?

Есть другие цвета? Какие? Я не могу вспомнить. Я не могу помнить… сейчас.

«Точка радужная в белом свете». Запомню.

Я какое-то странное. Бесформенное. Тихое. Мокрое.

Ощущение странности в… в… теле? Да, это тело. И оно… мое?

Сков…

Скованность внутри. Ошеломление. Покой. Тихо.

Точка смещается в…

В Заботу. Чувство. Напряжение между… глаз?

Я в споко-о-ствии. Погруженность внутрь. Радость.

Тишина. И…

Что-то странное…

Я забыло, что нужно…

Это очень важно, но я забыло…

Напрягаюсь. Неудобные… руки?

Мягкие… ноги?

Напрягаюсь и… Ра… Раз-з-зжать?

Разжать что?

… Сверху все сковано.

Что-то касается моей… головы?

Мягкое.

Пронзает мысль: «Забота. Рядом. Тепло».

Страшное - и мысль: «Нужно. Это. Что-то. Новое».

Я забыло нужное и новое!

Вспоминаю.

Точка внутри мерцает.

Что она хочет от… меня?

Цвета о… чем?

Гля… Гля…

Напрягаюсь!

Гля… Глянуть!

Да! Смотреть! Увидеть! Ощутить восторг и глянуть!

Я… должно… Что? Да! Вспомнилось!

Открыть… глаза!

И… Еще что-то… Чуть. Еще…

Что еще? Это смело, страшно и б-о-о-о-льно, но… Так важно?

Что важно?

Я ду…

Ду… Ду… Думаю?

Нет! Слабо… Точка не мерцает. Тихо… Чуть…

Ду…

Душа!

Я - Душа, которая должна Ды…

Ды…

Дышать!

Дышать!!!

Напрягаюсь… Сильно! Больно!

Дышать р-р-ртом! Открыть… Рот!

Я… могу… дышать, если…

Если… Если… Смело сделаю Это.

— Доктор, он очнулся! Он очнулся!!! Боже, он…

… Нет. Точка не мерцает. Тихо! Точка дальше в Свет!

— Папа, ты здесь? Ты слышишь меня?! Мама, папа пошеве…

… Нет. Нет мерцания. Спокойно! Точка бежит!

— Поздравляю, у вас дочка!!!

Да, точка здесь. Вплываю. Приближаюсь. Вхожу! Рот… Открыть!

Крик. Кричу. Радость.

Я дышу.

Да, это я. Я дышу.

Я Выбираю

Самый обнажённый текст этого раздела — о годах, из которых так трудно было выйти целым, и о законе, который держится даже тогда, когда кажется, что выбирать больше не из чего. Развязка приходит там, где меньше всего ждёшь: в парке, среди чужих незнакомых лиц, вдруг оказавшихся не такими уж чужими.

◆

Закон свободы - это выбор. Ничто не может лишить меня этого с рождения и до смерти.

Меня можно покалечить. Ранить. Попробовать обидеть. Меня можно засунуть в цистерну с кислотой и смотреть, как внешние проявления Ужасного Меня уходят.

Но даже в последней агонии растворяющейся плоти, разъедающихся костей и шипящей от натуги крови у меня останется выбор. Я выберу чувствовать себя свободнее того, кто это со мной сделал. Или сделает в любой момент будущего. Так я стану сильнее всех вокруг. И себя самого.

М-м-м… Секунду, друг.

Чувствуешь запах того, что ушло? Это неприятный, пряный и резкий запах освобождения. Приходится чем-то жертвовать ради этого, да?

… Однажды я сделал не тот выбор - и со смирением и гулкой слабостью в сердце принял невероятные последствия.

Точка. Многоточие. Выбор.

Два дня плакал в подушку по ночам, пинал родительскую кошку при каждой ее попытке меня утешить, царапал руки до мяса и скрипел зубами.

— Я не могу выбрать, - говорил я себе, когда громко рыдал. - Выбор - это сила… Сильное «Да» и сильное «Нет». Что делать?

Да.

Я решил вернуться и упасть в ноги, просить прощения и стирать пыль с ног того, кого обидел душой и разумом.

Она меня «простила» и забрала букет роз. И какое-то время все было хорошо.

Телесно мы сплетались чаще обычного. Так делает каждая пара после сильнейшей ссоры. Ничего иного не оставалось потому, что мои интересы она не разделяла: я любил книги, она - театры, я обожал петь, она - молчать. Мы были разными, но вместе. Смогло ли быть иначе для меня, когда тебя кто-то любит? Надо терпеть. Нужно жертвовать.

Мне было хорошо. Какое-то красивое время…

Несколько раз в полгода ее усиливающиеся истерики с паданием на пол выводили меня из себя. Я сбегал и нырял в стакан вина, пива и дешевого портвейна на неделю. Изредка брал друзей - и вместе тоскливо шлялись по барам, чтобы утолиться в алкогольном бреду. Или утопиться. Грубо, скользко, но без измен. Засосы на шее и животе не считаются.

Я же «любил», а она меня. Радости, горе, страдания и восторг - дикая смесь любой страсти. Это была странная пародия на отношения, но лучше, чем быть одному, не так ли?

Искренний и наивный просчет парня-романтика на «авось слюбится да женится» изредка давал осечку. Я был избыточно верен и бесконечно идиот.

Осечки не было… Я уверился. Женился, но не слюбилось… Роскошная свадьба на сто рыл. Занос пьяного отца невестки на кровать. Две бутылки водки в подворотне рядом с белым лимузином. Заляпанный блевотиной костюм в туалете соседнего кафе. С кем не бывает, да?

О, это было «роскошно»!

Три года разрушительных безумств совместной жизни в квартире ее матери.

Три кубических метра разбитой дорогой посуды.

Сломанный компьютер и телевизор, заработанный тяжким трудом в банке.

Четыре смены рабочего места потому, что там на меня «вешаются суки и шалавы». Со слов жены, конечно.

Запои. Еле сданный диплом магистра.

Десятки вызовов милиции соседями под их немые упреки: «Так орут только, когда человека убивают! Посадите его на десять суток! Будет знать, как ее бить!». Я уезжал в отделения с набором ссадин, укусов и ожогов.

Пара сломанных зубов в «обезьяннике». Вывихнутые плечи. Выбитые коленные чашечки. Пострадавшее самолюбие. Разговор по душам с сокамерниками.

События злобных лет выбили из романтика дурь оптимизма, превратили в безмозглового и злостного циника, лишенного милосердия, страсти и вдохновения.

Через год мы развелись. Она ушла к более «адекватному» и каждый день присылала СМСки со словами: «Ты виноват! Ты меня не любишь!». Я отвечал… Много что отвечал. Я к ней приходил пару раз и оставался на ночь.

Последний ее припадок истерики снова привел меня в милицию. Я согласился на все обвинения и отсидел пятнадцать суток. Что там со мной делали - говорить не буду.

Пару раз я пытался снова вернуться в семью. Проявив слабость в первый раз, ты продолжаешь вновь и вновь вкушать один и тот же ядовитый плод.

Стал жить у родителей, полный разочарования в жизни, полный несбывшихся надежд, квасящий на балконе с младшим братом и его друзьями по выходным.

Подрался с ее новым «адекватным», когда он встретил меня в родительском подъезде и засунул под нос посланные днем ранее СМСки от моего лица.

Был спущен по лестнице под взглядами брата, отца и матери.

Судьба такая…

Мне остался только мой парк. Красивый парк рядом с домом. Место, в которое меня тянуло всем сердцем, полным сожаления.

Я гулял часто и долго. Каждый день после работы менеджера по продажам (единственное, что я умел делать - обманывать людей, впаривая чушь).

Парень с потухшими глазами, с сединой на висках в свои двадцать шесть, шаркающей походкой и с рюкзаком на плечах гуляет вдоль зеленых насаждений Только тут я чувствую хоть какое-то подобие свободы в своей жизни.

Ко мне подбегает маленькая рыжая трехлетка с удивительными серо-синими глазами.

Глаза… Так похожи на мои. Она смотрит на меня и улыбается.

— Где твои родители, малютка?

Она указывает пальчиком на милую пару за двадцать метров от нас: рыжая девушка и больного вида сутулый парень. Мои ровесники, похоже. Девушка о чем-то воркует, а парень брезгливо косится на воду в пруду - там плавали лебеди. Я лебедей любил.

Беру девочку за руку и подвожу ее к родителям. Девушка улыбается в ответ и кивает:

— Спасибо, молодой человек… Пелагеюшка, сколько раз тебе говорить, чтобы от мамы ни на метр? Хватай за руку, мое чудо!

Белозубое великолепие протягивает свою и мою руки. Я ненароком касаюсь пальцев рыжей красавицы и…

Чувствую, как теряю сознание. В голове белой вспышкой, рожденной из точки всего, пронеслось:

«Поздравляю, у вас дочка!!!»

… Открываю глаза. Медленно…

Хватаю рыжую жену за руку, как будто это самое ценное, что есть в моей жизни и говорю:

— Мне что-то поплохело, Юль… Пошли по мороженому съедим? Мира, оставь в покое голубей! Дуй за нами.

Мы вместе идем в павильон мороженого рука об руку.

А за нами бежит сын, рыжий трехлетний мальчуган-солнышко и улыбается всем вокруг.

Закон Благодарности

Иногда самое важное открытие в жизни делается не в озарении, а на лекции по экономической модели Адама Смита, соседкой по парте, которая просто пересела ближе и сказала то, что давно нужно было услышать. Тепло, коснувшееся тебя однажды, не пропадает бесследно — оно ждёт своего часа, чтобы через много лет пойти дальше через тебя самого.

◆

Закон Благодарности - это сила, которая волнующе разжигает огонь жизни внутри тебя. От сердца к животу. Или к горлу. Или в голову.

Чувствуешь? Жидкое Солнце растекается и… Сила! Сила, перед которой не устоять, да?

Нет-нет-нет, друг…

Я не про тот огонь, который сожжет тебя в ожидании ответной реакции или расплавит, когда и не успеваешь родиться и с радостью закричать.

Давай расскажу.

А тебе маленькая просьба, которую говорит душа: «Прочувствуй во-о-т тут в глубине… Это легко, если чуть расслабиться. Ведь у тебя это получилось немного выше? И здесь справишься. Я верю, ты замечательно исполнишь Солнечный Танец!».

М-м-м. Ласковая Душа, она умеет уговаривать, правда?

… Университет. Первый курс. Мне было тяжко после школы, где самооценка скользила с метки -36,6 тепла в душе и до -5 замороженных эмоций. Тебе кажется, что вот-вот ноль, оттепель - и… Дальше не получалось.

Моя группа. Все такие разные. Больше открытых сердцем, чем закрытых болью, как я.

Конспект. Экономическая модель Адама Смита. Графики. Подготовка к зачету. Изрезанные бумагой пальцы от беспробудных ночных вливаний кофе в уставшее тело. Закорючки. Кляксы. Что-то еще…

— Коляш, можешь мне помочь решить этот вопросик, а?

Поднимаю покрасневшие глаза и смотрю через стол на Машу, однокурсницу. Несмело пытаюсь выдавить улыбку - и снова роняю взгляд на пропитанную потом страницу. Мне всегда было жарко от любых просьб.

— Да-да, конечно… Сейчас подойду.

— Так… Так не пойдет. А ну двиньсь!

Маша спихивает мой рюкзак с соседнего места, бесцеременно устраивается рядом - это она умела, врываться в твое пространство - и стучит кулаком в плечо. Я ошарашенно смотрю на нее и держу взгляд уже дольше.

Я не понимаю, мне или злиться, или удивляться? Кофеина слишком много в крови и в голове - это мешает испытывать четкие эмоции.

— Вот же! Вот! Умеешь же!

Она засмеялась так, как умела смеяться только она одна из всего потока экономического факультета: громко, заливисто, на весь зал, так, что лампочка может обиженно сгореть.

— Смотри, Колька… Ты такой красивый парень. Да еще умный, добрый, порядочный… Все хорошо, но эта застенчивость мешает тебе жить! Ты же это понимаешь? Смотреть в глаза боишься. Когда знаешь материал, то руки не поднимаешь. А ведь ты умнее многих тут! Чуть посмелее быть - и эта вся хрень свалит! Я проходила!

Я нервно сглотнул и не знал, что ответить. Не привык к похвалам - для меня они всегда были как каленое железо по открытой коже. Ш-ш-ш - и ожог третьей степени за секунду! В тот момент меня очень болезненно ошпарило таким «признанием».

— Никогда и никому не позволяй себе чмырить и говорить, что ты что-то не можешь. Хорошо? Я с Аделинкой тебе поможем, но все остальное делать тебе самому! Я верю в тебя!

Она вскочила и убежала на свое место. Аудитория заполнилась ребятами, вскоре подошел препод.

Ближайшие дни я очень часто возвращался мыслями, чувствами и переживаниями к этому моменту.

Знаешь, друг, а ведь что-то во мне исцелилось. Это можно даже прочувствовать сейчас. В школе случилось много надломов внутри, а этот момент поставил меня на ноги.

Представь, ты сидишь на кухне и тебе плохо. Опять тебя заставили делать то, что ты не хочешь… И вот вспоминаешь этот момент. Внутри проявляется Тепло. Оно красиво разливается внутри и выражается Благодарностью к человеку, который показал тебе себя!

Ты встаешь и говоришь себе: «Я достоин себя! Я не боюсь!». И смело идешь туда, куда твоя нога еще не ступала.

Эта Благодарность… оно как Тепло Солнца. Такое уютное, спокойное, равномерное… Одетое на тебя как привычная и самая комфортная ночная пижама. Или Тепло большого плюшевого медвежонка, который помогает справиться с детскими кошмарами.

Это Тепло начало справляться с кошмарами повседневности надломленной души.

Я не могу сказать, что сразу стал очень смелым и решительным. Для этого требовалось пройти еще двум годам поддержки однокурсников и друзей.

Но в итоге я почти исцелился. Да, представляешь? От застенчивости, но не от скромности. Второе не является проблемой, как многие почему-то считают. И верят сильнее, чем в Христа или Бога.

Но знаешь… Вот такое Теплое Отношение пока что стороннего мне человека возвысило в собственных глазах. Каюсь, я мало общался на первом курсе с ребятами. Но они общались со мной сердцем и учили быть открытым.

Машка, когда я встретился с ней через многие годы после окончания универа, и не помнит этого разговора. Видели бы вы ее широкие глаза и возглас: «Да ладно! Ты врешь?»

Но это неважно. Тепло, с которым я пронес это переживание, звонко отражалось изнутри меня чистой и искренней Благодарностью. И это можно всегда почувствовать как во мне, так и в других.

Я рад делиться этой Благодарностью и чувствовать, как она перерастает в жизнь, полную чудес и волшебства.

И веришь или нет. Я скажу прямо.

Когда нужно, то подсяду к тебе, который в тревоге или печали.

Да, от тебя веет этим ароматом безнадежности (наглотался этой дряни сам изрядно, поверь).

Да, в тебе что-то сломалось.

Но подсяду и скажу тихо, но четко, со всей верой в сердце:

— Ты больше, чем ты можешь себе представить. Я верю в тебя больше, чем ты в себя. Пора исправить это недоразумение! Ты молодец. Я знаю. Я вижу это во-о-от здесь. Я тебе помогу, ты слышишь? Меня научили. Я покажу тебе, как. Хорошо?

И всегда очень трепетно в удивленных глаза будущего солнышка увидеть отголосок надежды и веры. Ты видишь, как в него возвращается что-то теплое и уютное.

Ты знаешь, что это человек пронесет дальше как Благодарность. Но не к тебе. К миру. К людям. К себе.

Это очень-очень красиво.

Мы все - ожившие Теплом сердец солнечные люди. Мы - ароматы счастья. Вдохнуть полной грудью - и… Давай-давай, почувствуй, как это чудесно. Ты сможешь. Вдыхай сейчас.

Я в тебя верю.

Я помню

Один и тот же сон возвращается снова и снова — озеро, море, луг под ветром — и каждый раз рядом оказывается тот же самый собеседник, которого рассказчик всю жизнь называет Папой. Этот голос ещё вернётся в книге не однажды, у того же озера, с той же неспешностью в разговоре.

◆

Самый-самый первый раз сидим рядом друг с другом и молчим…

Мне хорошо. Я удивлен, но мне хорошо.

Чувствую. Тихая гладь озера. Солнце уходит за горизонт.

Мы молчим, чтобы познакомиться. Он улыбается.

Второй раз. Озеро и закат. Пение сказочных птиц.

Я начинаю беседу - и мы тихо-тихо общаемся о чем-то теплом и личном. Разливается прохлада в груди. Капля за каплей. Кап-кап.

Третий раз. Море и рассвет. Его волосы треплет бард-ветер.

Разговариваем долго и упоительно. Как лучшие друзья. В конце беседы громко плачу.

Четыре, пять… Десятый раз.

Гуляем по лугу рядом с озером. Он дает почувствовать, как красиво и светло здесь, рядом со мной. Я чуть касаюсь цветов ладонью, вдыхаю прелый аромат свободы и наших улыбок.

Одиннадцать, двенадцать… Двадцатый раз.

Глоток. Ломит на зубах от прохлады родника. Подставляю лицо теплу солнечных лучей. Закрываю глаза. Улыбаюсь. Слезы высыхают от нежности. Он кладет руку на плечо.

Тридцатый раз.

Плаваем в речке. Домик на опушке. Шипит чайник. Кушаем апельсины и пьем горяченный бергамотовый чай. Анекдоты. Заливистый смех.

Какой-то раз? Не помню.

Он обнимает меня. Его обнимаю я. Не хочу видеть, слышать, думать - ничего из этого. Чувствую. Только чувствую. Удары сердца. Его. Мои.

После стольких встреч рискую спросить:

— Кто ты?

Получаю ответ, который светом наполняет целый мир:

— А ты так и не вспомнил?

И просыпаюсь. В какой-то раз.

Я… Я вспоминаю. Я помню! Закрываю глаза - и мы снова встречаемся. Снова вместе. Открываю - и чувства остаются, никуда не сбегают.

Оставляю это с собой. Несу дальше. Пишу и рассказываю тем, кто чувствует. Улыбаюсь. Смеюсь. Славлю. С Ним так легко во сне и наяву!

Да, так было. И так будет. Помню. Не забуду. Его прошу придти во снах к другим:

— Пап, придешь?

И ответ:

— Да, сынок.

Пантеон Голосов

Скованный цепями герой поднимает голову и, вместо того чтобы бороться вслепую, начинает называть каждый голос внутри себя по имени — отцовский, бабушкин, учительский, и ещё несколько куда более древних. С каждым он говорит отдельно, каждому благодарен — и каждого отпускает, одного за другим, пока не остаётся один голос. Свой собственный.

◆

— Кем я выбираю быть среди вас? - спрашиваю Пантеон Голосов внутри души.

Израненный зверь. Окровавленный. С темнотой в глазах.

На коленях, среди мраморных древних статуй. Прикован к скале как древний герой. Жгут цепи лжи, ограничений и великой боли.

Голоса давят чужими помыслами, чувствами и желаниями. Нет осуждения. Нет обвинения. Но… Они давят собой. Здесь нет меня. Я так хочу Свободы!

Встаю на одно колено. Я непреклонен. Мне больше нечего терять в «войне». Я готов сразиться — и погибнуть, чтобы освободиться.

— Я хочу услышать ваши Голоса, слышите? Хочу узнать вас, чтобы вернуть в небытие.

Повернулся к первому Голосу, мужчине с ребенком на руках, и спросил:

— Кто ты? Назовись!

— «Я — Честность, что жизни основа». Твой отец. Воспитывал тебя в строгости и справедливости. Привил ответственность за поступки. Передал беспредельную честность. «Я обязан быть честным» - вот моя Сила.

— Да, и поэтому более не могу видеть несправедливость, которая творится в мире. Разочаровывают нечестные люди. Не люблю лицемеров. Презираю себя, когда лгу и недоговариваю. Испытываю гнетущее чувство вины, когда не справляюсь со работой. Твоя Сила — это ограничения. И… Я готов отпустить тебя. Выбираю Свободу! Благодарю тебя, отец, за Дар. Но я не готов быть такой Честностью!

Статуя рассыпается прахом. Стало чуть светлее. Первая цепь упала.

Повернулся ко второму Голосу, седовласой женщине с весами и манускриптом, спросил:

— Кто ты? Яви мне Имя!

— «Я — Услужливость, что людям радость». Твоя бабушка. Честная, удобная для людей и никогда не отказывающая в просьбах. Приходила на помощь по первой мольбе. Учила жить для других, помогать и всегда выбирать людей. «Я обязан помогать другим, когда просят».

— Да, и теперь мне сложно выбирать себя, а не других. Любой звонок и просьба — и срываюсь услужить, быть полезным и хорошим. Вред приносит это мне и семье. Грусть, когда не могу помочь. Тоска, когда человек говорит, что не помог. Готов убить себя, чтобы сделаться лучше, чем есть. Твоя Сила — это быть хорошим. И… Я готов отпустить тебя. Выбираю Свободу! Благодарю, любимая бабуля, за Дар. Но я не готов быть Услужливым!

Статуя раскалывается и исчезает в темноте. Становится еще светлее. Вторая цепь упала.

Повернулся к третьему Голосу, строгой женщине с указкой, и спросил:

— Кто ты? Расскажи про свой «дар»!

— «Я — Разочарование, что себе успокоение». Твой учитель в школе. Избирала лучших, забывала про остальных. Всегда хотела, чтобы меня слушали и принимали, но проявляла разочарование и внушала чувство вины. Осуждала одного при всех. Прикрывалась высокими идеалами долга и ответственности. «Не делай добра — не получишь зла».

— Да, и мне больше десяти лет было невозможно никому довериться. Хотел, но боялся помогать. Боялся зла и боли. Боялся служить безусловно, честно и неприкрыто. Доброта — удел слабых. Разочарование в сердце. Твоя Сила — это делать то, что выгодно. И… Я готов отпустить тебя. Выбираю Свободу! Благодарю, сильный учитель, за Дар. Но я не готов к Разочарованию.

Статуя сгорает в огне. Свет окутывает пространство. Третья цепь уползает с ног.

Повернулся к трем следующим Голосам, братьям-близнецам с добрыми лицами, и спросил:

— Кто вы? Проявитесь!

— «Мы — Силы Прошлого, Настоящего, Будущего, что держат весь мир». Твои абсолютные властители. Что прошло — всегда останется в душе. И нет пути с нами расстаться. Что есть сейчас — поток времени, с которым не управиться. Что грядет — несет страх открыть глаза и увидеть смерть. «Время — единственное ценное в жизни!»

— Да, и прошлое затопило меня болью, отравляло настоящее, где сил не хватает, чтобы жить и наслаждаться. Страх будущего. Страх отсутствия планов и целей. Паралич выбирать. Не в силах и помыслить, чтобы выбрать Себя. Не хотел жить долгие годы в плену у Времени. Не хотел ничего. Ваша Сила — это дар смерти при жизни. И… Я готов отпустить вас. Выбираю Свободу. Благодарю, учителя вечности, за Дар. Но я не готов к Вечности Страхов!

Статуи ожили и отступили назад. Свет затопил пространство.

Повернулся к последнему Голосу, божеству с гневным лицом, и спросил:

— Наконец-то… Кто ты? Открой свой Дар!

— «Я — Бог Наказующий, что раскалывает миры». Сила, что несет зло в сердце. Мысли, что мешают тебе освободиться и стать естественным течением силы. Чувства, что закрывают сердце от мира. Состояния, что окутывают забвением, отчаянием и страданием. «Творцу наплевать на меня. Надо бояться и служить Ему в страхе».

— Да, я существовал свою жизнь и вечность прежних жизней. Верил в предельную жестокость Бога Мира. Бытие убеждало бояться Силу, что сотворила душу. Меня заставляли повиноваться, каяться и быть грешным. Я не видел истину и не чувствовал Любовь. Спутанный догматами и правилами, разочаровался — и умер при жизни. Твоя Сила — это дар жизни вне любви. И… Я готов отпустить тебя, лживый Бог. Я выбираю Стать Живым. Впитать Живую Силу. Благодарю, учитель страдания, за Дар. Но я не готов к Проклятию Наказания!

Последняя статуя нависла надо мной. Она не хотела уходить.

Я увидел тень ворона, что готова была склевать мою плоть через миг.

— Я лишаю всех вас своей Живой Силы. Принимаю душой и Светом, но лишаю Голосов. Мой Голос должен ожить и освободиться. Вне убеждений и догматов. Вне разочарования и боли. Вся Вечность — в руках пылающего сердца, которое станет Верой в лучшее. Для всех нас. Я передам этот Свет дальше, всем Детям этого Мира и в другие Миры.

Цепи слетели. Свет… Очень много света. Крик ворона уносит призрак фальшивого бога. Поднимаюсь на ноги. Поднимаю руки и протягиваю пылающее Сердце Жизни Свету:

— Душа, бери свободу. Чувство, бери радость. Сознание, бери ясность. Тело, бери тишину.

Сердце… Оно бьется на ладонях. Сердце, что открыто для мира. Жизнь, что подарена Свету. Мир, который ждет меня.

Я свободен. Наконец-то я… свободен.

Без Оков

Тот же гранитный постамент, те же цепи — только теперь без единого собеседника, на одном дыхании, четыре вопроса и четыре ответа, которые разбивают звено за звеном. Не случайно в самом конце звучат строчки Цоя про перемены: этот текст и есть тот самый крик, доведённый до последнего предела формы.

◆

— Когда нужно осознать, я осознаю?

Кровь стекает из носа. Лоб прижат к граниту. Не могу поднять голову. Столько мыслей… Столько сомнений…

— Когда нужно встать, я встану?

Я на коленях. На гранитной плите. Алмазные цепи сковывают тело. Крепчайшие двенадцать звеньев.

— Когда нужно сказать, я скажу?

Голос запечатан мириадами голосов. Стеклянный осколок вбит в горло. Вокруг шепот и шелест бумажных страниц.

— Когда нужно отпустить прошлое, я отпущу?

Шевелю руками. Цепи болезненно врезаются в запястья. Чувствую холодные руки на ступнях.

— Мой выбор — всегда со мной.

Слезы стекают из глаз. Возжелаю ли я вновь придти к Ней?

— Когда нужно осознать, я осознаю!

Боль пронзает голову, когда отрываю ее от холодного камня постамента. Вместо мыслей приходит тишина и успокоение. Слышу только биение сердца.

— Когда нужно сказать, я скажу!

Кричу изнутри. Беззвучно. Осколок вылетает из горла, падает на камень и разбивается в дребезги. Стеклянный звон как крик. Шелест страниц исчезает. Голоса исчезают… Глубоко дышу. Вдох и выдох.

— Когда нужно встать, я встану!

Ноги не слушаются. Поднимаюсь… Подгибаются колени, но… встаю. Сначала на одно. Потом на два. Холодные руки соскальзывают со ступней.

— Когда нужно отпустить прошлое, я отпускаю!

Совершаю титанические усилия. Напрягаюсь всеми мышцами тела. Кричу во весь голос. Алмазная цепь звенит как от боли.

Двенадцать звеньев как двенадцать этюдов страданий прошлого. Двенадцать шагов из тлена в вечность.

— Я… Отпускаю! Я… Живой! Я… Горю!

Звено за звеном. Надежда за надеждой. Сомнение за сомнением.

Разжимаются звенья. Разжимаются через боль и страдания силы страха и отчаянья.

Алмазный скрежет. Звенья падают. Пытаюсь развести руки. Мне очень больно. Свело судорогой.

— Я… Здесь. Я… Сейчас. Я — Свободен!

Развожу руки. Открываюсь миру. Сердце пылает. Меня ждет Она, сама Жизнь. Я иду к Ней вместе с Ней. Моя Госпожа обнимает меня.

— Я к Тебе, моя Любимая Жизнь.

Улыбаюсь, вдыхаю полной грудью чудесную силу свободы — и иду.

Иду к Ней…

«Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза,

В нашем смехе и в наших слезах,

И в пульсации вен

Перемен!

Мы ждем перемен»

© Виктор Цой

Настоящесть

Раздел закрывается самым коротким текстом во всей первой части — и, пожалуй, самым тихим. После стольких цепей, богов и голосов внутри себя остаётся всего одна мысль, ради которой, кажется, и затевалась вся эта книга. Дальше начинается эпос — а значит, самое время вспомнить, зачем вообще стоит жить, а не только сражаться.

◆

Иногда кажется, что весь окружающий мир построен на принципе Бесконечного Труда и Неотлагательной Работы. И это никогда не заканчивается. И не закончится.

С самого рождения ты уже готовишься к тому, чтобы работать, работать и еще раз работать. Ты обязан трудиться во благо родителей, отечества, государства, семьи, предков, компании или фирмы. Трудиться, пока не пройдет твое время.

Конечно, все это здорово и прекрасно до того прекрасного момента, пока внутри не проявится Бунтарь и не начнет орать: «Эй, слушай, а для чего это все?! Зачем эти пыхтения и завоевания вершин?! К чему?! А когда же все остальное?!»

Громко! Бунтаря мы, конечно же, не слушаем. А Бунтарь орет и стучит изнутри громче и громче. Сердце аж выскакивает из груди.

А потом Бунтарь раз — и затихает… И мы начинаем «болеть». Кто чем, каждый в своем репертуаре и на свой лад.

«Болеть» телом — и болезнь сжигает тебя дотла. «Болеть» чувствами — начинаем подменять свободу на что-то искусственное. «Болеть» разумом — депрессия и психологические проблемы роняют нас на землю день за днем. «Болеть» душой — ищем что-то просветленное и успокаивающее на миг, чтобы потом потерять.

Все варианты ведут к смерти медленной или быстрой. Не убежишь от этого. Итог —фатальная погибель.

Иногда кому-то везет — и человек слышит Бунтаря и начинает бунтовать вместе с ним. Тыдыщ — и человек «пропал» для тех, кто всю жизнь учил его Неотлагательному Обязательству Работать во имя чего-то.

И просыпается в человеке желание, которое сильнее всех обязательств и требований.

Оно предельное и всепоглощающее. Оно естественное и неотвратимое. Почему?

Человек обманывался заботами — и начал ценить простое. Человек терялся в большом — и начал любить малое. Человек суетился и спешил — и стал медленным и тихим.

И это откровенно бесит. И человека, и всех. Ведь открывается правда, которая пробуждает. Открывается мотив стать каким-то Настоящим, хотя бы для себя. Красивая “Настоящесть”.

Открывается правда в одно предложение: «Все учили нас только работать, и никто — жить».

ЧАСТЬ II. ИГРА СВОБОДНЫХ

Первая часть закончилась примирением — Дочь взяла Тень за руку, и обе пошли просить сладости перед сном. Здесь, во второй части, примирение ещё только предстоит, и оно куда более неловкое, потому что происходит не между богами, а между тремя очень обычными людьми, брошенными на белоснежную арену без предупреждения и без права отказаться.

Автор этого цикла — рыжий лис в чёрном фраке, представляющийся Доном Шикарным. У него безупречные манеры конферансье, страсть к каламбурам и абсолютно недвусмысленный девиз: «Играй в Свободу — или умри». Он забирает троих людей из привычной жизни — студентку, автомеханика и мажора-наследника — и заставляет их проходить одно испытание за другим на арене под бесконечным звёздным небом, попутно оглашая зрителям каждую их тайну, каждую слабость, каждую невысказанную ревность. Это могло бы быть просто жестоким шоу. Но довольно быстро в тексте появляется ещё один голос — куда более тихий, куда более уставший — и с этого момента «Игра Свободных» перестаёт быть только историей о жестокой арене, а становится историей о том, что бывает, когда автор истории вдруг обнаруживает в собственном творении нечто большее, чем задумывал.

Я писал этот цикл за двенадцать дней в октябре 2020 года, залпом, как будто боялся, что если остановлюсь — потеряю нить. Тогда я ещё не связывал напрямую эту историю с мифом Огненного Колеса: здесь нет ни Богини, ни явного упоминания Дара. Но приглядитесь к тому, кто скрывается за Лисом, и к тому, что происходит с героями, когда они перестают бояться его подстав. Свобода, о которой говорит девиз Игры, — вовсе не то, что предлагает Лис. Настоящая свобода в этом цикле принадлежит не тому, кто выигрывает раунд, а тому, кто однажды перестаёт играть по чужим правилам, даже под страхом смерти.

Читайте эту часть как один цикл, без пауз между главами — это не сборник рассказов, а единая история, разбитая на двенадцать дыханий.

Глава 1. Начало Игры Свободных

Прежде чем зазвучит хоть одна реплика героев — звучит голос конферансье. Он появляется под ночным небом из ниоткуда, во фраке и с тростью, и представляет публике троих людей так, будто выставляет их напоказ в витрине. К концу этой главы вы будете знать о Виталине, Степане и Джоне почти всё, что знает о них сам Лис, — и почувствуете себя немного соучастником его жестокого гостеприимства.

◆

Круглая арена с тремя застывшими человеческими фигурами. Два молодых человека и девушка на краях искусственной белоснежной площадки. Над ареной бесконечное ночное небо с яркими мерцающими звездами. Абсолютное невозможное безмолвие, которое сводит с ума.

Бац! Раздается хлопок. В центре арены появляется рыжий лис в черном фраке с серой тростью в лапах. Идеально выглаженный фрак с бабочкой безумно контрастирует с белой поверхностью. Недвижимые фигуры людей со страхом в глазах смотрят на зверя.

Лис отвешивает поклон каждому из троицы, вращает тростью и удивительно чистым красивым мужским тенором говорит:

— Всем-всем-всем! Дамы и господа, мое глубочайшее приветствие! С вами Дон Шикарный и его замечательное, самое лучшее шоу среди всех миров «Игра Свободных»! Мой вам низкий поклон, йо-ху-ай!

Лис снова кланяется, с заливистым смехом делает несколько оборотов вокруг своей оси и подпрыгивает на одной лапе. На фоне звезд послышались тихие аплодисменты:

— Сегодня особый день! Нам удалось найти самых лучших Игроков для шоу! Вырвать их из лап обыкновенности, скуки и затхлости! — сказал Лис, притворно зевнул и продолжил. — Три человека. Два самца и самка из глухомани под названием «Земля»! И кто так называет свою родную планету, а? Им предстоит пройти с дюжину испытаний на смелость, честность, отвагу, открытость, доверие и всякое-всякое иное — и выжить! Они или вернутся победителями домой, или сгинут в Игре. Ведь наш девиз какой? Правильно! «Играй в Свободу — или умри». Йо-ху-ай!

Девиз эхом скользнул по арене и унесся вдаль, чтобы раствориться среди звезд. Лис подкинул трость и поймал ее хвостом:

— Давайте познакомимся поближе с нашими участниками! Начнем с самки, вы же не против, господа и дамы? Йо-ху-ай!

Дон Шикарный подбежал к застывшей девушке, которая только и могла бешено вращать глазами и думать, что с ней будет. Лис обнюхал девушку с ног до головы, будто через пару минут закусит ее прелестями. Дон коснулся стальным набалдашником трости лба девушки и громко произнес:

— Виталина Сергеева! Двадцать один год. Студентка медицинского факультета в Москве. Живет с мамой в однокомнатной хрущевке. Отец погиб в автокатастрофе. Любит рисовать и кошек. Ненавидит бомжей, пауков и мразь Маргариту, одногруппницу, которая увела у нее несколько парней с первого курса. Мечтает стать ветеринаром и заботиться о животных. М-м-м, сладкая моя! Да ты просто ангел! Мы с тобой точно поладим! Йо-ху-ай!

Лис лизнул ее в ладонь. Показалось, что девушка дернулась от отвращения. Но это вряд ли! Обездвиженное силой Дона тело не может двигаться еще около двух часов. Куда там какой-то слабой девушке с окраины миров!

Со всех сторон послышались аплодисменты. Лис довольно рассмеялся, подскочиля к одной из фигур парней и ткнул тростью тому в лоб:

— Степан Авроров. Двадцать пять лет. Автомеханик в Подмосковье. Отслужил срочную. Надо же! Ты встречаешься с лапусей Виталиной? Ах, красавчик! Урвал красотку… Живет в съемной комнате. Сирота. Бедняжка… Любит театр и компьютерные игры — интересный набор! Ненавидит мажоров, богачей и жутко ревнует ко всем, кто так или иначе смотрит на твою подругу. Только это не касается нашего третьего участника! Но это потом… Мечтает разбогатеть, свалить на Мальдивы и попивать коктейли каждый день в обнимку с… Х-м-м. Фу, как мелочно, Степан! Мелочно! А как же высшие достижения и цели, как у твоей подруги? Посмотрим, как долго ты продержишься, Технарь! Йо-ху-ай!

Лис провел когтем по щеке Степана так, что осталась кровавая полоска. Тело парня не шелохнулось. Зверь облизнул ноготь — и через пару секунд Дон Шикарный оказался у третьей «жертвы»:

— А вот это очень интересный экземпляр, мои дорогие гости! Джон Касати! Тридцать лет! Сын миллионера из Евросоюза, которого в начале двадцать первого их века застрелили конкуренты, когда отец пытался сбежать в Россию! Жалко папочку, жалко… Сына и жену устроил, весь бизнес и куча денег досталась Джону. Повезло! Лучший друг Степана? Да ладно! Хотя как могли стать друзьями, ведь Степан таких терпеть не может? А-а-а, перепил шампанского, а Степан в подворотне спас от грабителей? Да-а-а, после такого даже я буду дружить хоть с ослом, или с тигром, хотя обе породы терпеть не могу! Транжира, «золотой мальчик» и пьяница… Ух, как ми-и-ило! Йо-ху-ай!

Лис обнюхал недвижимые изрезанные руки Джона и сплюнул… Дон Шикарный отбежал в центр арены и громко произнес:

— Вы спросите как они оказались здесь? Моя команда немало сил потратила на то, чтобы вылавливать таких «путешественников» в царство Великого Змия! Несколько тысяч бутылок крепкого пива марки «Джуман G» — раз! Подбрасываем в сотни магазинов по всему их миру — два! Затуманенные разумы продавцов — и вуаля, собираем уникальные экземпляры! Купили эту дрянь, распили — и оказались тут! Фортуна помогла нам! Кого под нож, кого сюда… Им повезло! Это трио очень интересно, дамы и господа! Образцово-показательный пример любовного треугольника, о котором они даже не подозревали! И как же будет интересно наблюдать, когда они сейчас услышат Правду Свободы, дорогие мои! Йо-ху-ай! Ах!

По глазам двух парней и девушкам читалась обреченность. Лис подкидывал трость из раза в раз, крутил в воздухе, делал восьмерки лапами. Когда Дон Шикарный наигрался, то продолжил:

— Виталина когда-то любила Степана, но больше встречается с ним из жалости и… Почему еще? А потому что она тайно влюбилась в мажора Джона! Каждый раз умелыми манипуляциями девушки Степан-простачок приглашал друга проводить время втроем! Но разве это все? Сам Джон для Степана не просто друг! О да!!! Мажор втайне влюблен и в девушку, и в парня! И поэтому ему нравилось проводить время с ними! Великая Лиса, фу, ну что за манеры у них на планете? Вот представьте себе, да? Я больше по самочкам… Йо-ху-ай! Да-а-а!

Лис рассмеялся, поправил бабочку фрака и хитро сказал:

— А что Степан? Степан давно уже хотел бросить Виталину, но не мог… Он же честный и благородный человек. Кроме любви его девушка вполне так устраивала. Встречи. Секс. Хорошая еда. А чего ревновал тогда, если не любишь, дурень?! И определиться не может, мучается. Совесть немного подъедает нутро, но порядочность сильнее, да? Также хочет бросить свою работу, с Джоном свалить в Америку, чтобы попытать удачу в Нью-Йорке. И все хорошо, но… Мы немного изменили их планы, предложили участвовать в замечательной Игре, пам-пам! Йо-ху-ай!

Лис обежал белую арену по краям, снова вернулся в центру и с благоговением в голосе начал кричать:

— Я с трепетом в сердце хочу спросить вас, а почему они здесь? Что в них такого? Почему выбрали именно их? Неужто лучших кандидатов не было? И я отвечу! Были! Были лучше! Но физиология остальных не выдержала застывания. Те или сошли с ума, или при телепортации разорвалаона миллион кусочков, когда наши техники накосячили. Или совсем старики попались… Фу, не люблю стариков! Своих я уже давно съел… А тут трое с такой драмой, с такой энергией и с такой «радостью» начнут проходить нашу Игру, что я даже завидую! Да-да-да, я, замечательный ведущий шоу «Игры Свободы», завидую им всем сердцем! Потому что наша Игра стоит того, чтобы здесь были лучшие, да? Значит они Лучшие. И я желаю им успеха! Желаю им Удачи! Желаю им выжить и стать Лучшими, что бы они об этом не думали! Йо-ху-ай! Йо-ху-ай!

Лис подпрыгнул от радости и направил трость на каждого из людей:

— После нашего испытания девушка поймет, что такое настоящая любовь! Автомеханик научится радости жизни! А мажор станет обычным ненадменным человеком! Иначе каюк им настанет на радость нам! Или еще что интереснее придумаем! Ведь наша Игра не для слабых! Нашу Игру создавали миллионы разумных! Нашу Игру видят сотни миров и жаждут интересных впечатлений! Поэтому порадуемся за них, одарим их аплодисментами — и пусть начинают Игру! Йо-ху-ай! Йо-ху-ай! Йо-ху-ай!

Дон Шикарный поклонился каждому из троицы и вскинул трость. Стальной набалдашник сверкнул белым светом:

— Через пару секунд мы начинаем! Пусть шоу начнется! Игра ждет вас, наши Герои! Вперед! И помните девиз: «Играй в Свободу — или умри!». Йо-ху-ай вам — и пока!

Стоило Лису произнести последние слова — и мириады звезд потухли, исчезла Арена и все присутствующие на ней. И только звонким эхом во все стороны был слышен смех Дона Шикарного.

Этот смех возвещал начало Игры.

Глава 2. Возвращение Назад

Игра умеет отматывать время назад — не для того, чтобы дать герою второй шанс, а чтобы показать зрителям, как именно он совершил свой первый неверный, по мнению Лиса, шаг. Здесь мы впервые видим Виталину до Арены: обычный день, обычный магазин, обычная встреча с прохожим на выходе, которая скажется дальше сильнее, чем кажется в моменте.

◆

— Какое же выбрать? Какое? Все перепробовали… Хочется что-то новенькое. Но что? — спрашивала она себя вслух, когда осматривала стеллажи с пенным напитком.

Сегодня день, когда погиб отец Джона. Стукнуло три года традиции вспоминать горький день в узком кругу друзей. Для Джона таким кругом был Степан и она, Виталина. Обычно они проводили памятный день вместе за кружечкой пива, любимого напитка погибшего. Джон не единожды вспоминал, что отец просил, если что с ним случиться, встречать день его ухода вот так. С размахом. С радостью и среди близких.

Виталина не могла выбрать. Она стояла минут пять и переводила взгляд с пива одной марки на другую. Все больше она обращала внимание на одну марку, которую прежде не видела. Стоило ей протянуть руку за бутылкой, как внезапно сзади кашлянули:

— Извините, я вижу, что не можете определиться. У нас скидка на Жигулевское двадцать процентов в честь годовщины открытия магазина. Может это поможет выбрать?

Виталина обернулась. Улыбчивый молодой парень в белой рубашке и красной бабочке.

— А-а-а… Э-э-э. Спасибо за совет! А не подскажете, что за марка такая? — спросила девушка и протянула сотруднику магазина бутылку с зеленой этикеткой.

— Неделю назад завезли. Неплохое, говорят. Вроде как из Швеции или из Ирландии, не могу точно сказать. Сам не пробовал, но сравнивают с Жигулевским, на который скидка.

— Похоже я сделала свой выбор. Спасибо большое!

— Не за что. Но подумайте. За цену этой бутылки вы можете взять три Жигулевского по акции.

Молодой человек кивнул головой, отошел к нагруженной тележке и укатил с ней. Виталина ухмыльнулась. Сплавляет акционный товар. Значит или срок годности подходит к концу, или не могут распродать. Годовщина открытия магазина? Слышали уже отговорки…

К пиву Виталину пристрастил Степан. Но если раньше тот пил дешевую дрянь, то как начали встречаться, то пришлось переходить на более дорогие марки. По этой же причине пиво покупала только она, а не парни. Они точно купят очередное мерзкое пойло, а ей потом мучиться. Неудивительно, что Виталина не стала следовать совету работника магазина, схватила восемь бутылок неизвестной и понесла товар на кассу.

… — Доченька, не подашь старику на опохмелиться?

На выходе из магазина Виталина столкнулась с удивительно аккуратным и чистым бомжом. Рыжая шевелюра старика выделялась на фоне белого снега. Вроде нормально выглядит, а все туда же, денег на опохмел… Бомж смотрел на нее с мольбой в глазах. Виталина почувствовала, что тот не отстанет, пока не получит желаемое. Еще не хватало, чтобы за ней пошел…

Нет, она не питала ненависти к таким людям. А бомж чем-то был похож на… отца. Такие же выветренные руки, которые помнила с детства, когда они гладили ее по волосам. От воспоминаний на глаза подступили слезы. Она не заметила, как вытащила из рюкзака одну из бутылок пива и отдала ее старику:

— На здоровье.. Только Вы бы работу нашли и пить перестали. В ваших-то годах.

— Спасибо, доченька! Спасибо, родная! — запричитал бомж и с радостью забрал «добычу».

Бомж прижал бутылку к груди, будто это великая ценность, и стал ее гладить от горлышка и вниз. От горлышка — и вниз… Виталина смотрела на эти движения, к горлу подкатил ком. Отец также гладил ее по шее, когда укачивал на ночь.

— Хорошего Вам дня. Да хранит вас Бог, — прошептала тихо Виталина и поспешила удалиться от странного человека. Она почувствовала, как тот смотрит в спину. Но ей не было плохо. Почему-то еще вспомнился погибший отец Джона. Вот тебе и денечек памяти!

… В подъезде лифт почему-то не работал. Пришлось подниматься на пятый этаж пешком. На лестничной клетке третьего этажа сидела пара малолеток и слушала гнусавый рэпчик конца двадцатого, начала двадцать первого века на смартфоне. Она их знала — те жили в квартирах на третьем.

А рэп — это Децл… Надо же. Она думала, что дети не слушают такое старье… Из новостей слышала, что рэперу однажды стало плохо. Но откачать сумели. Концерты стал проводить активнее. Дела пошли в гору… Вот что значит оказался на волосок от смерти.

— Витка, привет! — окликнул ее Кирилл, белобрысый пацан, сын тети Клавы. Он радостно помахал рукой, когда она проходила мимо. — Слушай, Витка, мы услышали еще на первом этаже, что несешь пенное. Звук стекла стоял такой, что… Витка, поделишься, а? Ты же знаешь, мамка не разрешает… Я куплю! У меня деньги есть! Помоги, пожалуйста!

Она остановилась и взглянула на пацанов. Им еще не было четырнадцати. И на это счет у нее был мнение, которое менять не собиралась:

— А не маловаты ли для пива, детки? А ну брысь домой! Иначе мамке скажу, она тебя по ушам оттаскает и в компьютер запретит играть!

— Да ну тебя, Витка, весь кайф обломала… А мамы не будет еще неделю, я с дядей сижу. Так что фу на тебя. Братиш, включай музыку громче, а? Я в печали. Йоу-ай! Эх…

Она не стала слушать дальше причитания малолетки и поднялась в квартиру. Ей надо собраться, чтобы через два часа оказаться на месте встречи.

… Джон снял роскошные апартаменты в центре города. Сауна. Джакузи. Бассейн. Две спальни. Огромный зал с бильярдом. Он отмечал так день смерти отца третий год подряд. На один целый день они будут втроем шикарно проводить время.

— Дорогие мои друзья! — поднял откупоренную зеленую бутылку пива Джон. Они втроем вразвалочку сидели на длинном черном диване. Расслабленные после джакузи и массажа — идеально, чтобы поднять тост. — Этот день очень важен для меня и моего отца! Папа всегда хотел, чтобы мы радовались жизни и не держали горе слишком долго. А еще он хотел, чтобы я проводил больше времени с теми, кто мне дорог и кому дорог я. Это вы, мои друзья! Я поднимаю тост за вас! Да будет дружба наша вечна!

— За твоего отца и тебя, Джон, — с улыбкой ответил Степан.

— За тебя, Джон. Спасибо твоему отцу! — сказала Виталина.

Традиция соблюдена. Целый день впереди. Бильярд. Караоке. Еще раз джакузи. Ресторанная еда. Замечательный день!

Они чокнулись.

А еще она обязательно затащит Джона в туалет или ванную и скажет о своих чувствах. У нее есть план на это, когда Степан выпьет больше положенного и вырубится.

Виталина в красках представила, как положит руки Джону на грудь, вопьется своими губами в его губы и будет страстно целовать, пока… Ах!

Девушка улыбнулась, сделала глоток и хотела было поставить бутылку на стеклянный столик, как… Тьма. Тишина.

Бац! Раздается хлопок. В центре арены снова появляется рыжий лис в черном фраке с серой тростью в лапах.

Боже, это что? Был сон? Или что?! Опять я здесь!!!

Лис подошел к девушке и когтями взял ее за подбородок. Девушка задрожала — она опять не могла пошевелиться! Фыркнув, Дон Шикарный снова вернулся в центр арены и прокричал:

— Дамы и господа, наша Игра успешно началась! Йо-ху-ай! Вы были свидетелям маленького трюка с путешествием во времени с главным героем, чудесной Виталиной! Для чего мы это сделали, спросите вы? Я отвечу! А чтобы проверить, сможет ли девушка сопротивляться искушению не делать то, что сделала! Ведь это по ее вине вся группа оказалась здесь!

Лис захихикал. Послышались аплодисменты, которые раскатом грома уходили в звездную даль.

— Выбор! Во всем есть выбор! — продолжил Лис и облизнулся длинным красным языком. — Я пытался отговорить ее брать напиток в магазине, но она твердо решила брать свое! Ради чего? Потому что высокомерие, дамы и господа! Сладкое высокомерие! Другие напитки ничем не хуже этого, но новое… Оно манит! Я должна попробовать лучшее, я стану лучше! Эх, святая простота… Минус балл! Йо-ху-ай!

Дон Шикарный поклонился невидимым зрителям. У Виталины на глазах проявились слезы. Нечестно! Зачем он так с ней?! Это же ее секрет!

— Но на выходе она увидела человека и поделилась с ним своей покупкой! Это проявление Милосердия! Она не знала старика, им стать было проще простого! Но стоило мне напомнить об отце и… Эх, милосердие, прекрасное качество! Умница! Плюс балл! Йо-ху-ай!

Лис похлопал девушке. Громкие аплодисменты невидимых зрителей не заставили ждать.

— Но Виталина, красавица, стоило ли так грубо общаться с детьми? — с тоской в голосе продолжил Лис и состроил печальную морду. — Они всего лишь хотели алкогольного напитка! Им нельзя, потому что они дети?! Йо-ху-ай! Да ладно тебе, Виталиночка, кисонька! Ты отказала потому, что почувствовала Власть! Снова высокомерие, лапа! Да еще жадность! А ты знала, что ребёныш вряд ли стал это пить, а поделился бы с дядей? У Кирилла большое доброе сердце! Не знала… Но поздно! Минус балл!

Послышались недовольные возгласы. Лис покачал головой и продолжил:

— Йо-ху-ай! А попытка изменить своему парню в такой день? Ох, это совсем не хорошо, Виталина… Еще больше убеждаюсь, что вы слабый вид, падкий до страстей! Стоит чуть подтолкнуть — и все… Приплыли. Минус балл! Итого минус два балла команде с Земли! Посмотрим как поведут себя другие члены твоей команды в похожей ситуации! Но с тебя пока хватит! Отдохни… Вашу судьбу решат другие участники команды!

Лис подбежал к Виталине и ткнул ее тростью в лоб. В который раз сознание начало меркнуть. Перед тем как отключиться, она слышала слова Дона Шикарного, которые заполняли все пространство вокруг:

— Игра продолжается, дамы и господа! Я уверен, что она вам нравится также, как и мне! Через пару мгновений мы вернемся к вам. А сейчас реклама! Спонсор нашей Игры Свободных — корпорация «Джуман G»! Лучшие товары в лучших мирах! От продуктов питания до настольных игр! Безумие и радость в каждой покупке! Йо-ху-ай! Каждому зрителю положена скидка в размере…

Продолжение она уже не услышала. Весь мир Виталины погрузился во тьму.

Глава 3. Свобода от Cмыслов

Самая длинная из ранних глав — и самая насыщенная. Испытание нарастает, а вместе с ним и трещины между теми, кто ещё вчера называл себя лучшими друзьями. Дон Шикарный умеет находить именно те слова, что режут больнее всего, — потому что подглядел их в чужой памяти без спроса.

◆

— Степашенька, вставай, сынок! Тебе скоро на работу… Скажи, что будешь на завтрак? Гайки или болты?

Степан продрал глаза и попытался встать. Краем уха услышал голос мамы, но не понял смысл ее слов. Что он тут делает? Причем тут гайки и… ?

— Счас, мам. Дай пять минут… Папа дома?

— Да, где ему еще быть? Отдыхает, завтра на смену. Пять дней проработал без выходных. ЧП случилось на фабрике правопорядка. Круглые сутки привозили на починку сотни полицейских. Представляешь? Какая-то новая ржа, жутко заразная! Ты только его не дергай, устал очень.

— П-п-понятно, мама. Пять минут, оденусь.

— Ладно, сынок. Спускайся. Ты, конечно, на вопрос не ответил первый, но знаю, что любишь.

Мама вышла из комнаты, которая десять лет назад была его. Ничего не поменялось: любимые постеры, телевизор, магнитофон, старая скрипучая кровать и старая тюль на окно во двор. Только странное ощущение в голове, будто что-то здесь не так. Позже подумает.

Надел вчерашние футболку, штаны и прошел на кухню. За столом сидели мать и отец.

— А-а-а, наконец-то проснулся! — сказал папа и похлопал по плечу. Степан искривился, очень уж сильным оказалось это похлопывание. — Сегодня в какую смену?

— В третью, пап. Тоже переработался на днях. Подогнали пару дорогих иномарок, заказчик готов ждать именно меня, — сказал Степан и обернулся на мать.

Мама стояла за плитой и мешала еду на сковороде. Что-то скрежетало металлом.

— Это классно! Лечить иностранцев — хорошие деньги! — кивнул отец, попивая чай.

Степан обратил внимание на странный запах из любимой красной кружки отца. Пахло машинным маслом. Это такой сорт чая?

— Лечить? В смысле? — спросил Степан, удивленно смотря на родителя.

— Тебе же дали мастерскую для работы с иностранцами! Повысили! Забыл? И больше стал зарабатывать, и меньше возишься со дешевым металлолом от бомжей, пьянчуг и наркоманов.

— Да, пожалуй. Мне что-то нехорошо… Можно выйду и прогуляюсь?

Степана начало мутить. То ли от масляного запаха из кружки отца, то ли от странных разговоров. Мама села рядом и положила холодную ладонь на лоб сына:

— Что такое, Степаша? Заболел?

— Может просто голодный. Поем и прогуляюсь перед работой.

— Хорошо. На пустой желудок всегда не очень думается. Твои любимые, сынок, гайки под моторным соусом.

Мама забрала сковородку и вывалила на тарелку перед Степаном стальное «угощение». Капли масла попали на футболку.

— Это… В смысле? Это шутка какая-то? Я думал, что яичницу делаешь. Что за ерунда… Мам, какого черта это накидала?!

— Сын, почему орешь на мать? — повысил голос отец. — Это же твое любимое! Мама вчера весь вечер отбирала лучшие элементы, чтобы тебе сегодня приготовить? Редко нас навещаешь, а тут как с цепи сорвался… Чего мать довел? На работе проблемы, что срываешься на нас?

Отец отставил кружку и злобно посмотрел на сына. Мать начала всхлипывать.

— Простите… Простите… Я… Со мной что-то не так… Я… Выйду, хорошо?

— Стоять, Степан! Сначала по традиции сонастроимся семьей, потом пойдешь куда хочешь. Услышал?

— Сона… Ладно… Как скажешь, пап.

— Вот и славно. Люда, сядь.

Мама послушалась и устроилась на стуле. Отец накрыл своей ладонью ладонь матери, а второй расстегнул рубашку на своей груди. Затем вытащил из карманов штанов широкий ключ и… вставил его в замочную скважину на груди! Тоже самое сделала мама, только у нее был изящный серебряный ключ, а скважина была в несколько раз меньше, чем у отца.

Степан с ужасом смотрел на это невозможное событие, его челюсть упала. Он не мог ничего сказать, настолько дико это выглядело.

— А ты чего ждешь? — спросил отец. — Или даже это не хочешь с нами делать?

— Я… Я… Мне пора! Я побежал… Потом… Потом!

Он резко поднялся со стула, убежал в комнату и запер за собой дверь. Отец и мать о чем-то громко говорили. Отец кричал, мама плакала.

Что вообще происходит? Какого черта? Нужно выбираться из дома. Я сплю!

Степан пару раз ударил себя по щекам, но не проснулся. Подошел к зеркалу и решил проверить. Снял футболку и нащупал… такую же замочную скважину!

— Какого демона! Боже мой! Что происходит?! — прокричал Степан своему отражению.

Потребовалось три минуты собрать рюкзак, одеться, схватить смартфон и выбежать на улицу. Родители хотели было его остановить, но не успели. От отца жутко разило горячим железом.

Выбежав на улицу, Степан стал набирать номера Виталины и Джона. Подруга не отвечала, а Джон ответил только через пару минут:

— Джон, это Степа. Можем встретиться сейчас? Да, через полчаса, на метро приеду. Да, срочно…. Фиг с ней с работой! Мне нужно поговорить! До Виталины дозвониться не могу, не знаешь где она?… Ладно… Попробую еще позвонить. Да, 30 минут — и у тебя… Да. До встречи!

В метро было мало людей. Когда он зашел в вагон и сел на свободное место, то обратил внимание на запах. Машинное масло. Этот запах был везде! Он чувствовался от людей, от зданий, от асфальта и воздуха. Да он сам этим запахом пропах насквозь!

Степан трогал замочную скважину через футболку на груди, не верил, что это вообще возможно. Да что происходит? Он посмотрел на сидящих рядом с ним людей. Они все тоже с этими штуками? Вроде нормальные… Обычные люди обычного города. Или нет..?

Напротив сидела немолодая парочка. Мужчина кривился от боли и все время касался левого плеча. Рядом сидящая женщина, заметив это, начала рыться в красной сумочке и достала оттуда… жестяную баночку с маслом известной марки! Да, масло! Он как автомеханик прекрасно разбирается в таких вещах! Не могло быть и сомнений! Степан с ужасом смотрел на эту фантасмагорию. Реальность сошла с ума!

Женщина отвернула колпачок банки, поднесла горлышко к шее мужчины и начала выливать содержимое:

— Сейчас станет легче, дорогой. Я говорила, что в прошлом году нужно было соглашаться на социальную поддержку по замене рук, а? А теперь мучаешься!

— Да ладно. Всего лишь один раз в месяц боль потерпеть…

— Ты ж на стенку лезешь! Все никак не можешь придти в себя от черной ржи!

— Да все равно недолго осталось. Через два года в утиль сдамся, получишь деньги и будешь жить радостно. И внукам останется.

— Как же я без тебя? Молчи уж!

Степан не верил своим ушам. Он попал в какой-то бред идиота!

Закрыл глаза и весь оставшийся путь сидел так, слушал перестук колес и нюхал вездесущий запах масла, который надоел ему еще при работе в автомастерской.

… Джон открыл не сразу. Степан простоял десять минут на пороге квартиры, пока хозяин не соизволил выйти.

— Привет, Степ. Заходи. Что случилось? — спросил Касати заспанным голосом и пригласил зайти.

Джон был в одних шлепках и шортах. Загорелое мускулистое тело — и без замочных скважин! Значит с ним все в порядке!

— Не знаю. Похоже я сошел с ума, Джон. Мне всякое мерещится, - начал Степан.

— Сядь и расскажи подробнее. Пить будешь? — спросил Касати и открыл холодильник бара.

— Да знаешь, какое люблю. Сейчас… Постараюсь в двух словах…

Степан рассказал все, что сегодня случилось: про странное поведение родителей, про гайки в тарелке, про замочные скважины, про вездесущий запах масла и про парочку в метро.

Джон слушал внимательно и беззвучно. Никаких смешков и ухмылок. Когда Степан закончил, то он молча подошел к бару и вытащил еще пару бутылок пива. Протянул другу и сказал:

— Вот тебя вштырило. Часом не курнул чего на днях, а?

— Вообще нет! А еще Виталина не отвечает… Она чего-нибудь говорила?

— Не-а. Я ее давно не видел. Ты пей давай, пей! Может полегчает!

— Хорошо. Я уж думал, что совсем сбрендил. Твое здоровье!

— И твое, друг.

Стоило Степану сделать глоток из бутылки, то сразу же выплюнул все содержимое и заорал в лицо другу:

— Какого черта, Джон! Сука!!! Это же моча! Какого хрена ты мне дал мочу в бутылке, урод?!

— Ты охренел совсем, Степ?! Чего разорался?! — поднялся Джон и уставился на Степана. — Это лучшее Мочиво, которое только можно достать! Совсем с дуба рухнул, а?! Оно мне стоило сто зеленых за бутылку! Да чтобы такой объем в половину литра нацедить, нужно с тысячу американских буйволов доить первыми дневными порциями неделю! Неделю, идиот!!! Я тебе задарма даю, а ты?

— Ты совсем сбрендил? Это розыгрыш, да? Да пошел ты!!!

Через секунду бутылка полетела в сторону окна, а сам Степан размахнулся кулаком и въехал в лицо Джону. Хозяин квартиры никак не ожидал нападения, пошатнулся и упал на живот за пару метров на холодную европейскую плитку. Послышался глухой удар.

— Чтобы знал, как шутить этими шутками, придурок! Да за такое и убить мало!!! Джон, чего молчишь, идиота кусок? Джон… Джон? Джон!!!

Степан подошел к упавшему другу и потряс его:

— Джон, эй, дружище! Извини, я не хотел… Джон, что такое, что с тобой?! Джон!!!

Он стал трясти тело друга сильнее и почувствовал что-то липкое на ладонях.

Кровь! О боже, я… Убил его?!

Степан проверил пульс лежащего — его не было. Он сел рядом с телом и поднял измазанные в крови ладони к лицу:

— Что я наделал! Что я наделал! Джон, прости меня! Прости, друг! Прости!

Через минуту что-то случилось со зрением — и его накрыла тьма.

… Бац! Раздается хлопок. В центре арены снова лис. Черный фрак. Серая трость. Дон Шикарный стоял в центре белоснежной арены, ухмылялся и смотрел на нагое тело Степана. Лис начал говорить:

— Дамы и господа, наша Игра продолжается! Йо-ху-ай! Вы стали участниками прекрасного действия. Роскошное зрелище подстать лучшим художникам и творцам бесконечных миров! И наш герой — Степан, прекрасный друг и целитель механизмов!

Лис радостно подпрыгивал:

— Что мы сделали с ним? Мы показали свободу от смыслов! От морали! От разума и ее границ! Решили проверить, а сможет ли выдержать, что ему предстоит? Выдержал ли он! Выдержал? Я не слышу! Йо-ху-ай!

Аплодисменты были очень громкими. Степан продолжал плакать, он был в отчаянии. Лис издал похожий на волчий вой и продолжил:

— Что есть разум? Что есть реальность? Она только в голове каждого из существ! И мы так привыкли к своей версии реальности, то стоит только показать что-то иное и… Что происходит, дамы и господа? Человек не выдерживает! Йо-ху-ай!

Лис потрогал рыжий хвост и ухмыльнулся так, что были видны белоснежные клыки:

— Но Степан… Он же такой крепкий на вид. Такой смелый и решительный, лапочка просто! Получилось ли у него сдержаться? Сначала — да! Но его не удивило, что видит родителей живыми. Степан, как же так не подумал-то, дорогуша? Минус тебе балл! Йо-ху-ай!

Недовольные возгласы. Даже мерцающие звезды будто осуждали поступок Степана. Лис поднял лапы — возгласы стихли:

— Но… Вместе с этим хватило сил и ума не спорить с увиденным! Не выводить из себя родителей, а собраться и уйти. Да, родители нереальны — какая чудесная фантасмагория была придумана нами, согласитесь? Чудесная во всех смыслах! За то, что не стал устраивать сцен с родителями, плюс тебе балл! Йо-ху-ай!

Ли поклонился, поправил свою желтую бабочку и обвел тростью пространство арены:

— Правда, Виталина слегка подпортила работу, сломала время и пространство своими воздыхательными выкрутасами по Джону! Хотелось иначе, проще. Пришлось вкручивать Степану новые параметры! Но… В любой ситуации мы должны оставаться разумными и сильными. Разум есть сила! Ничто не является сильнее разума! Даже чувства слабы и никчемны! Фу, если бы чувства были сильнее, то так и остались бешеными животными и бегали по лесам! Убил бы всех, кто руководствуется только чувствами! Им место в заповедниках, как реликтам древности! Слабаки! Если уж выходить за пределы, то только разума! Разум — наше все!

Лис громко зарычал на выложенную им идею слабости чувств (с чем Степан в глубине души не мог не согласиться) и продолжил:

— Но разум есть стойкость и терпение! А ты… Ты сделал ужасное! Убил друга только потому, что показалось, что над тобой издевались. Не разобрался в сути, хотя друг показал, что и как! Разум помутился! Дал волю чувствам! Психанул — и вот итог! Смерть! Никчемная смерть! Минус два балла! Йо-ху-ай!

Невероятный гул наполнил пространство. В нем были смешаны и голоса восторга, и голоса осуждения. Сложно было выделить, чего было больше. Лис довольно мотал хвостом:

— Т-с-с, дамы и господа! Тише! Я понимаю, что ситуация неоднозначная! Убийца ли он? Ведь это только Игра, Иллюзия! Но имел ли право покушаться на чужую Свободу даже так? Свободу жить и выбирать, чудесные зрители? Наша Игра о том, чтобы стать свободными! Ради этого вы здесь! Степану предложили освободиться от пределов разума и стать сильнее! А в итоге он «освободил» иллюзию от самой же себя, прикончил друга! Освободился от морали и догм? Переступил черту? Давайте позволим ему самому судить себя и решать, что он натворил. Я вижу, что одобряете! Йо-ху-ай!

Зрители были в восторге. Лис обежал арену от края до края, вернулся к центру и громко провозгласил:

— И в чем теперь его свобода! Что скажете?… Полно-полно. Я вижу, что вам нравится! Оставим бедолагу в покое… Йо-ху-ай! Пусть его же Свобода и решит судьбу с ним. У нас остался еще участник в личном испытании. Нас ждет проверке на пути Свободы и Жизни! Предлагаю насладиться чудесной рекламной паузой и приступить к просмотру следующей части лучшего шоу во всех мирах! Йо-ху-ай! Игра продолжается! Играй в Свободу — или умри! Йо-ху-ай!

Лис поднял трость. Яркая вспышка озарила арену — и все исчезло.

Глава 4. Нулевое Пришествие

Здесь в историю входит некто, кого не было в афише Дона Шикарного, — голос со стороны, представляющийся создателем всего происходящего. Разговор, который начинается как бред умирающего сознания, обернётся первым настоящим оружием против Лиса. И, кажется, самому этому голосу такой поворот удивителен не меньше, чем герою, который его слышит.

◆

Джон смотрел на свое тело в луже крови. Он не понимал, как такое возможно, что тело лежит под ногами, а он стоит рядом:

— Я умер? Я правда умер?! Что происходит?! God damned, как так?

— Да ладно тебе. Все с тобой в порядке. Пять минут поговорим — и встанешь как миленький. Я обещаю.

Джон обернулся. Незнакомый мужчина в рубашке и джинсах вразвалочку сидел на роскошном кожаном диване. Он держал бокал с желтой жидкостью. Русые волосы, улыбающееся открытое лицо… Мужчина сидел нога на ногу и болтал правой стопой в воздухе.

— Мочиво… А ничего так подшутили над вами, ничего не скажешь. Хитрый выдумщик попался, настоящий черт его побери, — с улыбкой произнес мужчина.

— Ты… Ты кто такой, мать твою?! Что вообще тут делаешь, а?! Вон из моей квартиры!!! — начал кричать Джон на непрошеного гостя. Все мысли о том, что он умер, мигом вылетели из головы.

— Я кто такой? Тебе будет сложно это объяснить, но постараюсь, — вздохнул мужчина, поставил бокал на стол, поднялся и подошел к мертвому телу Джона. — В общем, только не падай. Благодаря мне ты вообще существовал и… в какой-то мере даже умер. Конечно, тут не только моя вина, но… Ты присядь-присядь. Новости будут для тебя сногсшибательными во всех смыслах.

Мужчина щелкнул пальцами — и через мгновение Джон оказался сидящим на диване. Там, где был гость.

— Короче, — продолжил мужчина и опустился на корточки перед трупом. Он тронул пальцами рану на голове и пригладил волосы. Как-то по-отечески, что ли. — Не очень люблю шастать по своим рассказам и романам, но сегодня удивительно странный день. Я не мог пройти мимо и не попытаться… спасти своих героев.

— Что, мать твою, ты несешь, урод?! — закричал Джон и попытался встать, но у него ничего не получилось. — Еще раз спрашиваю, как ты тут оказался? Какого черта мое тело здесь лежит? И что происходит?!

Гость вздохнул, отошел от тела и облокотился о барную стойку:

— Эх, вот всегда так… Слушай внимательно. Ты — очередной и не совсем даже главный герой одного из моих произведений. Степан и Виталина мне больше по душе. Но тебе были отведены некоторые интересные линии повествования. Рассказ получался славный, теплый и очень радующий сердце… Эх… Однажды утром встаю, сажусь писать продолжение и… Что я вижу? Весь текст переписан, там появляется какой-то Дон!

Мужчина стукнул кулаком по барной стойке и продолжил:

— Столько текста коту насмарку! Чертов Лис влезает в самые важные ключевые моменты! Я много раз удалял и переписывал места, которых не должно было быть. Менял сюжет, места действия и вводил второстепенных героев. И что ты думаешь? Сажусь на следующий день — и снова этот Лис со своими выкрутасами! Текст испорчен. Опять править… И так много-много раз! Ввел какую-то «Игру Свободных». Мнит себя божком местного разлива. Пришлось идти на радикальные меры. Я называю это «Нулевым Пришествием».

Мужчина хрустнул шеей и взглянул в окно. На улице шел дождь. Не он ли его прописал тоже, если правда то, что говорил?

— Я ничего не придумал лучшего, чем влезть в свое же произведение в надежде, что смогу исправить сюжет и повести его так, как хочу. Изнутри. Руками героев. Мне нужна помощь, чтобы избавиться от паразитов! Я автор или кто? Я редко так общаюсь с персонажами. Прямо сейчас сижу и строчу эти слова в надежде, что через тебя смогу все выправить.

— Почему я? — спросил Джон. Он решил подыграть этому сумасшедшему, будто поверил в это безумие. — А меня надо было убивать?! Почему не Степан? Виталина? Другие?!

Джон попытался встать — опять не получилось. Взял бокал с пивом и понюхал. Это уже не было мочивом. Сделал глоток — полегчало! Значит он не призрак! Пить пиво призраки не умеют!

— Да пытался через них! — ответил на вопрос Автор, как назвал его Джон. — Одни оры матом и истерики… Да и не погибал никто из них в результате переписывания. Мелкий лис-паразит почти разнюхал, что я решил вернуть контроль над текстом. Начал угрожать мне в эпиграфах… Только я оказался умнее! Ведь это я придумал, что невозможно отследить разговоры автора с персонажем, когда герой помрет. Почти помрет…

— И что тебе надо-то? Как могу помочь? Я обычный молодой человек, который… умер и лежит трупиком вон там, — сказал Джон и мотнул головой в сторону своего тела.

— Да что тут непонятного? — вскинул руки Автор и вздохнул. — Помоги выгнать уродов из моего рассказа! Я обещаю дописать до повести, а в конце истории все будут жить долго и счастливо. Особенно ты. Что скажешь? Деньги, девушки, дети, семья, наследство, даже могу какие способности подкинуть… Знаешь, терпеть не могу — как и любой автор, — когда всякие ползают по твоему творению и делают, что хотят. Противно, блин!

Автор подошел к дивану и сел рядом с Касати. От автора пахло корицей и апельсином. Мужчина положил руку на плечо парня и легонько ее сжал. Джона окатило чувством облегчения.

— В конце концов, что ты теряешь? У тебя выбора-то особо нет: или продолжать быть мертвым, — Автор кивнул в сторону трупа, — Или воскреснуть да надрать вместе задницу Лису и его шобле. Добро?

— И что нужно сделать? — тихо произнес Джон. — Что еще остается? Даже если ты выдумка Лиса — один хрен попал. Если плод моего воображения — ну и ладно. Под наркотой и не то видел. А если говоришь правду и действительно сможешь меня оживить, то… Ай, я согласен!

— Другое дело, молодой человек! — поднялся Автор, подошел к окну и повернулся спиной к Джону. — Знаешь как сложно так работать? Будто сам с собой разговариваешь на два голоса, которые спорят и спорят. Да еще в текст это обличать… Немудрено, что самоубийц среди писателей многовато.

Автор замолчал. Джон хотел было его окликнуть, но передумал, потому что творилось страшное.

Парень вытаращил глаза. Его тело поднялось как зомби, кровь струилась по спине трупа. Мертвое тело ломаной походкой подошло к месту, где сидел Джон и нависло над своим хозяином. Касати попытался встать и свалить подальше, но… не получилось. Зомби протянуло к нему руку:

— Я вложил нужные воспоминания-слова-решения в твою голову. Если бы озвучил это сейчас, то лисья мордам узнала, в чем дело. А так все будет скрыто в сознании. Коснись своей головы прямо сейчас.

— А это точно сработает?

— Да что за молодежь… Тебя еще уговаривать надо, а, «герой»? — саркастически спросил Автор.

— Ладно-ладно! — согласился Джон и дотронулся до своей холодной руки.

Щелк! И вот он стоит, а на том месте, где он сидел, — никого. Воспоминания, слова и образы фонтаном взорвались в его голове. Джон понял, что от него требуется. Понял, что Автор не врал, а все было действительно так…

Это просто ужас какой-то!!! Я всего лишь персонаж чей-то драной истории!!! Fuck!!! Fuck!!! Devil!!!

— Ну-ну, поругаешься потом, когда историю выправим… Ты еще спасибо скажешь. И тот, кто читает эти строки сейчас, тоже спасибо скажут. Если не наскучит, — покачал головой Автор.

Он так и не повернулся к Джону, а лишь рукой указал куда-то вверх и сказал:

— А какого вот им сейчас? Читают классную историю, все чинно и ладно… И вот в нее влезает мелкая шушера, портит сюжет! Появляются дыры в описании, идиотские диалоги и прорехи в логике повествования. А уж про фарс с образами я молчу! Ну что еще за придумки с замочными скважинами, блин?

Автор смотрел на дождь за окном и вздохнул. Джон начал его понимать. Если бы он писал роман, то ему бы очень не хотелось, чтобы кто-то вторгался и портил его труд.

— Ты понял, что надо делать, Джон? — спросил Автор, наконец-то повернувшись к парню.

— Да, постараюсь. Выполни свое обещание только. Хочу хорошей жизни где-нибудь в теплом месте.

— Будет тебе все. Будет. Я свое слово держу, — сказал Автор. — Как узнаем, что за тварь, выгоним ее так, чтобы не вернулась — все получишь. А теперь давай не будем тормозить.

Мужчина поднял руку и сделал щелчок пальцами. Джон почувствовал как теряет сознание. Мир погрузился во тьму.

… Бац! Раздается хлопок. Лис в черном фраке и с серой тростью. Опять. Белоснежная арена. Звезды. Снова здесь! Неужто это все было происками лисьей морды?

Дон Шикарный поднял лапы и громко произнес:

— Дорогие дамы и господа, наша Игра ускоряется и становится все более интересной! Перед вами Джон Касати! Наркоман, мажор и любитель легкой жизни! Что мы припасли ему в нашем Шоу? Как он прошел испытание перед нашей прекрасной, благородной и лучшей публикой во всех мирах? Сможет ли касатик поменяться и стать лучше? Сможет ли полюбить по-настоящему? Сможет ли стать лучшей версией себя и не погибнуть?

Джон не смотрел на центр арены. Он закрыл глаза и шептал вложенные в его уста слова Автора. Тот предупредил, что лучше не слушать речи «мелкого паразита». Будет выступление о предстоящем испытании, к которому его группа скоро будет готовиться. Но сейчас задача другая…

Лис продолжал говорить, трогая рыжий хвост и поправляя желтую бабочку:

— Представьте, насколько было бы проще Джону выполнить предложенную ему задачу, если…

Джон не слушал. Он шептал слова как молитву или мантру.

— … Минус балл за неаккуратность, дамы и господа! А всего лишь стоило…

Парень отгонял от себя слова Лиса и продолжал концентрироваться на произнесении слов внутри.

— … А насколько было бы проще всей команде уйти от погони! Дорогие зрители, стоило ли это того? Или решение могло быть другим? Джон, касатик, почему ты решил именно так?..

Парень продолжил бубнить под нос слова Автора и… сделал роковую ошибку! Пару слов он сказал вслух!

Лис резко замолчал.

От показушного образа Дона Шикарного не осталось и следа. Со скоростью хищника зверь подскочил к парню и резко схватил его лапой за челюсть, а тростью в другой лапе ткнул в горло:

— Что ты сказал, гаденыш?! А ну повтори! А ну повтори, я сказал!!! — с воплем Лис обратился к Джону. Его желтые глаза сверкали яростью.

— Так ты мне горло прижал, ублюдок!

— Говори! — крикнул Лис и уменьшил свою хватку. — Быстро, иначе я оторву тебе голову!!!

— Я сказал: «Выкуси, паразит!»

Лис отскочил, будто его ошпарили кипятком. Не успел Джон понять, что будет дальше, как почувствовал, что начинает терять сознание.

В последнее мгновение перед уходом в долгожданное беспамятство он улыбнулся увиденному — лис Дон Шикарный сломал свою серую трость и выкинул обломки на арену.

Яркая желтая вспышка — и все исчезло.

Глава 5. Ход Наперекор

Ненадолго — на украденный, шаткий час — трое оказываются вместе, без Лиса, в тишине выдуманного леса, чтобы наконец сказать друг другу вслух то, что раньше говорилось только Дону Шикарному в лицо перед аплодисментами невидимой публики. Не все признания в этой главе легко услышать. Но именно после них у троицы впервые появляется план, который принадлежит только им.

◆

— Сразу говорю, друзья! У нас мало времени, пока Дон Общипанный не очнется и не устроит нам разнос за побег! Я должен вам все объяснить! Это место исчезнет через час максимум! Еле-еле создал его из своего сознания…

Круглую площадку парка обрамляли высокие зеленые деревья. Пели птицы. Воздух кристально чистый. Несколько тенистых аллей уходили вдаль.

Трое друзей стояли в центре заросшей травой брусчатки и оглядывались по сторонам. Мгновение назад они были перед Лисом — и оказались здесь.

— Как мы тут очутились? Где мы? Это не похоже на город! — начала говорить Виталина. Ее волосы были взлохмачены, а лицо белым от испуга.

— Нет времени, ребят! Я же сказал — вопросы потом! — перебил ее Джон. Он выглядел не лучше: правый рукав футболки был порван, а шорты пропитаны чем-то красным. Одна нога была босой.

Джон поднял черный камень с брусчатки и кинул его в деревья, хмыкнул и произнес:

— Хорошо. Вроде не иллюзия… Готовы меня слушать, нет?

— А если ты тоже какая-то иллюзия, подложенная ушастым? И обманывать станешь? — спросил Степан, заламывая пальцы. Его заметно трясло, одежда на нем была в грязно-бурых подтеках. От него пахло машинным маслом.

— Хочешь проверить? Так ударь! Ты об этом сейчас мечтаешь после того, как узнал про Виталину?! Да и сам молодец такой, признаться ей раньше не мог тоже? А меня вообще прибил за пиво!

— Да я тебе! Это было не пиво!!! — хотел было наброситься на Джона автомеханик, но Виталина встала между ними.

Сначала девушка ударила по щеке одного парня, потом другого и закричала:

— Народ, очнитесь уже! Вы еще поубивайте друг друга, мало проблем! Мы черте где, неизвестно, что с нами происходит, а вы еще будете отношения выяснять?! Да я сейчас палку найду какую и вставлю вам… по первое число. Чтоб вас!

— Да я что, я не хотел! — пробубнил Степан, касаясь красной щеки.

Джон обиженно отошел от парочки, сел на большой пень и начал рассматривать ногти:

— Так мне говорить или нет? — спросил Джон.

— Соизволь уж, сударь! — язвительно ответила Виталина.

— Отлично. Сначала я расскажу, что было со мной, потом вы свои испытания. Да! Это нужно рассказать! Во всех деталях! Иначе не получится выбраться из этой задницы. Готовы?

Виталина и Степан кивнули. Джон потратил минут десять, чтобы полностью рассказать свою историю. Затем слово взял Степан, затем Виталина. Когда истории были рассказаны, на пару минут наступила тишина.

— Ты и правда хотел от меня уйти, Степ? Как сказал ушастый урод? — тихо спросила девушка Степана.

— Да, но не потому, что сказал Лис. Я чувствовал себя недостойным быть рядом с тобой. Ты такая замечательная, а я… Я простой автомеханик, который мечтает о счастье. Хочу перестать пахать. Я ведь пашу сколько себя помню с самого приюта. Устал драться каждый день с жизнью и выгрызать себе лучшую долю. Я люблю тебя, и хотел бы тебе самого лучшего… А ты? Это правда, что ты любишь Джона?

— Я и сама не знаю, Степ… Лис все вывернул наизнанку. Он нихрена не понимает наших чувств, маразматик, блин. Да, я люблю Джона, но по-особенному. Не понимаю, то ли как друга, то ли как мужчину. Да, иногда представляю как… Х-м-м, но это всего лишь фантазии! За фантазии ведь не убивают, да?

Степан покачал головой и посмотрел на Джона. Тот продолжал сидеть на пне и старательно рассматривал грязные ногти.

— Нет, не убивают, Витка… Но как насчет желания его поцеловать?

— Так я и хотела его поцеловать, чтобы проверить себя, есть ли что-то этакое? Йокнет ли внутри? А теперь я смотрю на него и чувствую, что нет… Друг — да, но как парень он меня не очень. А тебя после твоей истории стала любить еще больше! Ты молодец! Ты простишь меня?

— Да не за что прощать… Нас всех обманул сумасшедший трикстер!

Они подошли друг к другу и поцеловались. Джон посмотрел на парочку и хмыкнул:

— Прикольно. А признания по поводу меня вас не смутили, значит?

— Да поняла я, что ты к нам неровно дышишь, — улыбнулась Виталина. — Еще после того, как предложил нам посмотреть тот занимательный «фильм», прочухала, что с тобой не так. Или так.

— Ну и всякие странные ужимки в мою сторону… Теперь понимаю, что это было. Друг, блин, — дополнил Степан свою подругу.

— Хорошо, с этим разобрались. Хотя бы.

Джон вздохнул и слез с пня. Почему-то он стал выглядеть еще более хмурым и даже ниже по росту. В его внешности появилось что-то хищное.

Касати обвел взглядом друзей и продолжил:

— Итак. Чтобы обмануть обманщика, нам нужно сломать ход его игры. Автор научил меня как это делать. Сначала мы поддаемся тому, во что играем и следуем правилам. А затем выкидываем джокер — и драный Лис остается ни с чем!

— А что это за джокер, Джон? — спросила Виталина. По ее лицу было видно, что она не полностью доверяет Касати. — Может это тоже придумка Лиса или Автора? И они ведут какую-то свою игру? Я не могу поверить, что мы всего лишь персонажи какой-то драмы!

— Когда Автор вложил в меня нужные воспоминания, — ответил Джон и начал отряхивать от пыли свои шорты, — То я словил мощные приходы. Образы, чувства и боль… Похоже нихрена он не лгал, друзья мои. Так и есть. Придется с этим смириться.

На Виталину было тяжело смотреть. Степан пнул какой-то сучок. Джон лишь вздохнул и тихо говорил:

— А что делать? Может потом Автор сотрет память об этом дерьмище, и будем жить дальше. Я еще поговорю с ним…

Касати поднял взгляд на переплетенные ветки над головой. Здесь было очень красиво. Это место похоже на то, где любил бывать вместе с родителями. Чисто, комфортно и уютно… Он всегда любил леса.

— Джокер, что Автор сделал так, что шаги в Игре будут приходить в голову в нужный момент, — продолжил Джон, разминая затекшие плечи. — Какие-то порции информации каждому из нас. Да, он сейчас даже пишет это у себя… где-то там. Так мне сказал. Всю информацию выдавать будет постепенно, чтобы драный Лис не прознал.

— А мы сможем это понять? — спросил Степан.

— У нас нет выбора. Если хотим освободиться из этой чертовой Игры и выжить, — ответила вместо Джона Виталина. — Он вытащил из закоулков памяти крохи информации, но нифига не разобрался с чувствами. Чуть не рассорил нас и запутал вовсю. Я лично хотела тебе лицо, Степан, расцарапать!

— А я Джона убил, — глухо сказал Степан. — Прости меня, друг… Это было случайно.

Касати отмахнулся, вдохнул свежий воздух парка и закрыл глаза. Пару минут стоял молча. Друзья его ждали. Джон снова вздохнул и продолжил:

— Нам нельзя ссориться и быть отдельно. Игру мы сможем пройти только вместе — я это почувствовал. Мы можем победить. Мы обманем игру, пойдем по правилам, но нарушая Правила в главном — знаем, что будет в конце. Наш Джокер — слова Автора. Я предлагаю следовать им, а потом…

Касати снял тапочку с ноги и с яростью выкинул в кусты:

— Потом сломаем все нахрен! И я оттаскаю лису за хвост по всей этой дерьмовой белоснежной арене!

— Я с радостью тебе помогу, друг, — кивнул Степан и положил руку на плечо Касати.

— А можно я перед этим глаза ему выцарапаю? — со злостью в голосе спросила Виталина. — У меня руки чешутся!

— Любимая, я даже буду держать ублюдка столько, сколько хочешь! — оскалился Степан.

— Решено! — крикнул Джон и обнял друзей. — Мы сейчас выходим вон в эту корявую деревянную дверь в Игру и делаем пока то, что от нас требуется. Когда кто из нас получает нужную информацию, то… найдем способ ею поделиться с другими. И когда нужно — вдарим! Построим свои Правила наперекор Правил Лиса!

Друзья кивнули. Джон показал рукой на дверь с краю площадки парка и сказал:

— Тогда на выход. Идите первыми… Дайте мне пару минут подышать этим волшебным воздухом, даже если он вымышлен. Так давно не выбирался из города…

Степан и Виталина послушались, открыли дверь и зашли в нее. Дверь оставили открытой для Джона.

Касати убедился, что они вышли, закрыл глаза и сделал пару глубоких вдохов и выдохов.

Вдох и выдох. Вдох и выдох.

Когда снова открыл глаза, то вслух произнес, и голос был совсем другим:

— Как же вас легко обвести вокруг пальца… Как мышек-норушек. А Автор… Ты затеял свою игру, но я игрок почище тебя! Справлялся и не с такими! Йо-ху-ай!

Лицо Джона вытянулось. Глаза человека стали глазами хищника.

— Эх… М-м-м, как же здесь красиво, — медленно произнес Джон. — Как дома, когда с мамой и папой бегали за кроликами. Ладно дураки не заметили родной норы неподалеку, вот бы смеху было так проколоться… Йо-ху-ай, продолжаем играть, дорогие зрители? Становится все интереснее! Даже я такого не ожидал. Игра продолжается! Каждый сделал свой ход. Даже если им показалось, что они решили поломать правила МОЕЙ игры!

Касати облизал свои ладони, улыбнулся в небо, сделал последний выдох — и поспешил к двери.

Ход Наперекор сделан. Сделан Ход Наперекор.

Глава 6. Рай Обреченный

Название этой главы стоит запомнить: рай в мире Дона Шикарного никогда не бывает просто раем. Что бы ни обещал Лис — отдых, покой, исполнение желаний, — цена объявляется не сразу, а сама природа подарка раскрывается только тогда, когда бежать от него уже некуда.

◆

Наперекор из звездных строк

Сплетены основы смыслов.

На сегодня вышел срок

У игры плохих артистов.

Пепел эпилога — боль.

В развороте — наши слезы.

Поделили нас на ноль…

Мы — несбывшиеся грезы.

— Да у нас тут вечер поэзии намечается, я как посмотрю. С издевательским названием, — с иронией отметил Степан.

Через дверь из парка они прошли в комнату квадратов на тридцать. Дверь сразу закрылась и исчезла, будто и не было никакого прохода.

Комната пыльная и неприветливая. “Нормальной” двери не было. Тусклый свет от единственной лампочки на потолке. Занавешанные окна, пыльные ковры на стенах, несколько сервантов со старой посудой, закрытые шкафы— и идеально начерченный белый круг на облезлом линолеуме пола. В круге — стихотворение из восьми строк. Над стихотворением красивым шрифтом выведено название «РАЙ ОБРЕЧЕННЫЙ».

— Ребят, похоже мы попали в квестовую комнату, — сказала Виталина и чихнула. Ей здесь не нравилось. Место напоминала комнату ее бабушки, которая умерла от инсульта. — И этот круг… Думаю, что всем понятно, что это? Я еще магией, блин, не занималась!

— Мда. Похоже на ритуал, однако, — вздохнул Степан и попытался ногтем поскрести линию круга. — Краска, не мел… И чего нам делать теперь? Есть идеи?

— Как чего? — отозвалась девушка и указала пальцем на небольшие нарисованные кружки рядом с большим кругом.. — Раз играем по правилам шерстистого ублюдка, то очевидно же! Нужно что-то положить вот сюда и довести это дело до конца… Нет? Что скажете?

Степан и Джон обошли нарисованный круг и увидели еще пару кружков поменьше.

— Для тупых даже крестики в центре мелких кругов нарисовали, чтобы что-то туда положить, — сказал Джон и поежился, было прохладно. — Стихотворение не просто так написано, да? Что оно может означать?

— Раз есть стихотворение, то это загадка или шифр. Нужно искать ингредиента для ритуала, так? — спросила Виталина и подошла к грязному деревянному серванту. — Б-р-р, какая гадость! Наверное тут и тараканов полно!

Степан подошел к девушке, взглянул на сервант и попытался открыть нижние дверцы. Не получилось… Он пару раз стукнул кулаком по дереву — послышался гулкий звук. Одна дверца отвалилась. Из серванта что-то вывалилось.

— Тут какие-то книги… Старые. Еще со времен Российской Империи, начало двадцатого века. Пылища то какая! — сказал автомеханик и вытащил кипы старых бумаг.

— Ребят, вспомните первые две строки, — окрикнула парней Виталина. Она подняла одну из книг и открыла на середине. — «Наперекор из звездных строк… Сплетены основы смыслов». Это точно книга! Нужно найти книги и подобрать нужную! Согласны?

— Тогда не будем тормозить! — С улыбкой откликнулся Джон, подошел к Степану и рывком открыл другую дверцу серванта. Оттуда тоже вывалились пыльные рукописи.

Прошло десять минут. Они выпотрошили все серванты, вскрыли шкафы и выволокли все, что нашли, положили рядом с кругом. Книги, журналы, кипы бумаги, блокноты в кожаных переплетах. Еще тридцать минут они изучали найденное.

— Слушайте! Тут есть томик по астрономии! «Звездные строки», помните? — радостно прокричал Степан. — Может это?

— Да, скорее всего… — подошел к другу Джон и резко присел. — Слушай! Вот ты сказал, и мне там тепло внутри стало! Похоже, это знак от Автора, то самое!

— Значит кладем в один кружок, — вырвала Виталина книгу из рук Степана и положила в указанное место. — Далее что у нас? Срок. Артисты… Это про что?

— Минутку! Я кое-что видел в углу комнаты под тряпками старой одежды! — воскликнул Джон.

Через минуту он вернулся с грязными штанами и песочными часами размером в ладонь. Внутри часов перекатывались голубые песчинки.

— Слушайте. А ведь так и есть! Я вспомнила! — радостно сказала Виталина и обняла за плечи Касати. — В Средние Века если королю какой страны не нравилась игра музыкантов, то он ставил песочные часы. Время идет, королю не понравится игра исполнителей — он приказывает рубить головы. Точно!

— Решено! Второе есть! Еще две! — Степан вырвал из рук девушки находку и положил во второй круг.

— Ага! У меня аж ноги подкосились, Степ. Виталина, в точку! Это тоже может быть знаком от Автора! — воскликнул Джон, захлопал в ладони и обернулся вокруг себя несколько раз.

Степан посмотрел на друга и как-то недовольно хмыкнул.

— Что дальше? — спросила Виталина и потерла ладони друг о друга. Ей нравилось, что так быстро шло дело. — «Пепел… Слезы». Что это может быть?

Джон и Виталина продолжили рыться в вещах. Степан решил осмотреть комнату. На стенах висело несколько картин, на которые хотелось обратить внимание. На одной из картин за столом сгорбатился писатель, который что-то писал на пергаменте гусиным пером и… плакал. Похоже, у него ничего не получалось. Или ждал конец, как бедные актеры ждали казнь после решения короля.

— Ребят, — крикнул Степан. — А что если «пепел» — это засохшие чернила или краска? Смотрите, какая странная картина… Да и краска с одного края осыпалась. Может это и есть «пепел эпилога»?

— И правда, — отметила Виталина, взглянув на бедного писателя. — Может поэтому Автор так не рад творящемуся в его книге бардаку в виде Лиса? И тоже готов был разрыдаться?

— Фиг с ним, с Автором, — махнул рукой Степан. — Попробуем?

— У нас еще есть несколько предметов, — отметил Джон, держа в руках предметы. — Может быть слово про «разворот» — это очередная книга? Драма или триллер. Или носовой платок, чтобы вытирать слезы? Надо проверить.

Джон подошел к третьему малому кружку, положил в него платок и… отлетел на пару метров, словно его тараном ударило.

— Ты жив? Господи! — подбежала к нему девушка и помогла встать. — Все в порядке? Не ушибся?

— Могло быть и хуже! Зараза! Шваль! Падаль! — начал причитать Касати. — Стоило ожидать… Значит не платок… Эх…

— Значит или книга, или засохшая краска, — похлопал по плечу друга Степан. — Все же не думаю, что это книга. Уже первая была… Попробуем краску?

— Только ты положи, хорошо? — кивнул Джон и потер ушибленный бок. — Летать снова не хочу.

Степан взял горсть засохшей краски под картиной, аккуратно подошел к третьему кружку, спихнул платок ногой и начал сыпать краску. Ничего не произошло!

— Оно! Есть! — крикнул Джон и рассмеялся как гиена. — Ты гений, друг! Осталась одна вещь! Что это может быть? «Ноль» и «несбывшиеся грезы»…

— Ну это совсем просто, ребят, — махнула рукой девушка и улыбнулась. — Несбывшиеся грезы для писателя — это чистый лист бумаги.

— Тогда ты ложишь сама этот подарок! — проворчал Касати. — Мне уже досталось!

— Кавалер, блин, — пробурчала Виталина. — И больно надо! Я сама!

— Давай я, любимая, — начал Степан, но был остановлен.

— Нет! Не только же за вами честь и хвала разгадывать тайны, мальчики! — грубо ответила Виталина.

Она вырвала и скомкала из блокнота чистый листок бумаги. Затем смело подошла к четвертому кружку и бросила в него комок. Белый круг ярко засветился. Пространство внутри круга быстро заливалось светом.

— Получилось! Мы разгадали загадку! — прокричал Джон, очень радостный от того, что все получилось.

Друзья внимательно смотрели на то, что происходит. Внутри круга начал появляться силуэт мужчины. Джинсы. Футболка. Лица видно не было.

— Ребят, мне пришло очень мощное ощущение, что нужно сейчас сделать… — проговорил Джон и потянул к себе девушку и друга. — Сожмем руки и прочитаем слова стихотворения. Похоже, что-то открывается. И нам туда войти придется, чтобы дальше идти по Игре Лиса.

— Откуда ты знаешь, Джон? — удивленно спросил Степан.

— Я долго общался с автором… Ощущение такое. Что мы теряем?

— Хорошо. Надеюсь, что через пару минут мы не помрем, — ответил Степан.

Они сжали руки и вместе начали читать восемь строчек, поднимая головы к потолку. Как они запомнили слова? А никак! Эти слова сейчас были выбиты над головой яркими белыми буквами. Бери - и читай. Даже дурак справится.

С каждым словом стихотворения свет от круга усиливался. Силуэт человека становился ярче. Уже проглядывало немолодое лицо мужчины. Он пытался что-то говорить, но слов не разобрать.

После половины стихотворения они остановились. Было ощущение, что так нужно. Степан обратился к Джону:

— Джон, слушай, у меня вопрос. Ты говорил, что Автор был одет в джинсы и футболку, так?

— Ну да. А что? — ответил Джон, продолжая смотреть на силуэт мужчины в круге и улыбаться. Хищно улыбаться.

— Так силуэт внутри очень на него похож. И вот лицо этого мужика какое-то озабоченное. Оно явно нам что-то пытается нам сказать!

— Да хрен знает, Джон. Может это истинное лицо Лиса… Я не хочу проверять!

— Может быть, — сказал Степан и как-то особенно крепко сжал ладонь Джона. — А еще вопрос… А откуда ты знал, что нужны класть именно эти вещи?

Свет в круге разгорался сильнее. Мужчина в круге стоял как вкопанный и мотал головой. На лице был страх и сожаление.

— Я и не знал, друг… Я же сказал — ощущение было такое! Автор же подсказывал! — Ответил Джон и озабоченно посмотрел на Степана.

— А почему у нас не было никаких ощущений, а ты заместо нас все почувствовал? — с другой стороны спросила Виталина. Она тоже начала подозревать что-то неладное.

— И да, друг, — с гулким голосом продолжил Степан и сильнее сжал ладонь Джона. — Ты, сколько тебя, помню говорил, что терпеть не можешь природу и «свежий воздух». И что никогда не сможешь покинуть город. Я это точно помню, друг.

— Ты к чему это ведешь, Степ? Я что врал тебе? И ты мне больно делаешь! Чего вцепился? — недоуменно спросил Джон и попытался вырваться.

— Отпусти Виталину. Пожалуйста, — с холодом в голосе попросил автомеханик и вцепился в руку Джона еще сильнее.

Степан поднял свободную руку и попытался разжать руку Джона, которая держала девушку. Здесь Джон не сопротивлялся.

— Да ладно-ладно. Что с тобой? Нам нужно закончить ритуал!! — воскликнул Касати.

— Хорошо. Мы и закончим. Отойди, живо! — прокричал Степан на девушку.

Девушку вскрикнула и отпрыгнула назад. Степан схватил за футболку Касати и толкнул его в белый круг.

Ба-а-ам! Круг расширился и стал заметно светлее. Образ мужчины в круге крепко схватил за руки силуэт пойманного Джона.

— Я еще в парке стал сомневаться, что это ты, Джон. И сейчас полностью убедился, что ты нас обманул. Да? — прокричал в круг Степан. На его лице были слезы. — У тебя было очень странное поведение! Ты, Джон, вел себя странно для человека, который попал в такую задницу. И я знаю тебя долго, чтобы помнить, что ты терпеть не можешь природу! Какой нахрен свежий воздух? А эти ужимки радости, когда мы кинули правильные вещи в долбаный круг? Ужимки как у Лиса!

Скованный силуэт Джона в кругу ухмылялся. Мужчина крепко держал друга Степана. Сзади автомеханика всхлипывала Виталина.

— Ты бы никогда не подверг опасности Виталину, так как любишь ее и меня! Тем более сам пострадал от этого удара так, что отлетел к стене! И ты описывал Автора, как тот выглядит. И вот внутри круга похожий мужик! И ритуал! — кричал в круг Степан, уже плача. — Это не похоже на то, что мы «куда-то идем». Ты хотел изгнать этого мужика, да? Да, сраный Лис? Ублюдок! Это ты? Что ты сделал с Джоном?!

Лживый Джон в центре ритуала что-то шептал. Силуэт держащего его Автора начал мерцать. Пара секунд — Круг вспыхнул и исчез. Степан и Виталина заслонили глаза, а когда убрали руки, то увидели, что они одни. Степан упал на колени и тяжело дышал.

— Что он сказал, Степ? Степ, где наш Джон?! — всхлипывая, опустилась на колени рядом с парнем Виталина. — Он умер? Он умер, да?!

— Нет, любимая, — тихо произнес Степан. — Лживая тварь сказала, что если мы хотим видеть Джона живым, то нам нужно продолжать играть… И еще напоследок… Тварь! Убью!!!

— Что он сказал, Степ?! — крикнула Виталина.

— Играй — или умри! Йо-ху-ай. Играй… или… умри… йо… ху… ай.

Степан закрыл глаза ладонями и разрыдался. Через секунду вместе с ним плакала и Виталина.

Глава 7. Битва Отвращений

Самое трудное испытание Игры не всегда то, что причиняет боль телу. Иногда труднее всего вытерпеть собственное отвращение — к другому, к себе, к тому, кем пришлось стать, чтобы выжить ещё один раунд.

◆

Ярко-желтая каменная площадка размером с футбольный стадион. В метрах двадцати над ней ровно по середине завис черный постамент. На нем белый трон.

Дон Шикарный восседал на троне, вертел в лапах серую трость-скипитер и с пафосом произносил величавую речь:

— Дамы и господа, великие и ужасные! Сегодня нам предстоит узреть величайшую битву Желаний и Отвращений! Главные герои этого действа — всем нам известные Степан и Виталина! Приветствуйте! Наш милый рыцарь и боевая леди! Похлопаем как можно сильнее, дорогие зрители! Похлопаем героям! Ура! Йо-ху-ай!

Громкие аплодисменты. С одного края площадки во вспышке появились девушка и парень. Они были закованы в черные латы с ног до головы, в руках короткие железные мечи и круглые деревянные щиты. Не было только шлемов. На щитах обоих герб — рыжая голова лисицы держит в зубах белую розу.

— О любимая моя, где мы? Что тут происходит под сенью великого и бездонного неба? — витиевато начал говорить Степан и раскрыл рот от удивления. — И что за странные речи идут из моих уст, дева сердца моего?!

— Не знаю, о свет очей моих, Степанушка! — также витиевато начала выражаться Виталина. — Скорее всего бастардово дитя вложило в наши уста магию словесную, чтобы говорили мы высокопарно и учтиво! Пусть вовек под лапами его развернется омут бездонный! Пусть поглотит его пучина смрада!

— Правду говоришь, любовь моя! Похоже смерть нас ждет впереди! Ибо слышу голос надменный над нами, что влечет нас к погибели. Слышишь ли его? — ответил Степан, подкинул меч в ладони и потрогал лезвие. Оружие было на вид острым.

— Слышу, любимый! Ввек бы уши были закрыты да не слышала бы мерзкого голоска рыжего исчадия сатаны! — помотала головой Виталина и сплюнула на желтую площадку.

Аплодисменты стихли. Лис на постаменте оскалился и продолжил говорить:

— Что сильнее у человека? Желания или отвращения? Любовь или ненависть? Гнев или милость? Смогут ли герои встретиться с тем, от чего воротят нос, лицом к лицу? Смогут ли принять ожившие Отвращения? Йо-ху-ай! А если их Отвращения воплотятся и попробуют убить? Что вы стали бы делать, зрители? Я скажу, что! Драться! Драться до потери последней капли крови!

На противоположной стороне площадки стала появляться… странная армия. Виталина и Степан разом выдохнули и сглотнули, а Степан выругался:

— Да чтобы вся навозная куча тринадцати колен моих родителей упадет на меня и похоронит! Да проведу я ночь любви с самой старой кобылой!

— Да пусть уста мои будут закрыты такими представлениями! Пусть враг да захлебнется в остатках своей крови! — подхватила загадочные ругательства Виталина, до конца не понимая, что она вообще говорит и почему треклятая брань была «переведена» именно так.

Странная армия — это сборная солянка двух видов «врагов». Гротескных врагов из самых глубин преисподней. Сотни и сотни врагов. Первый вид — ожившие женские кружевные трусики самых разных размеров и цветов. Они перемещались как пауки, вставали друг на друга и всячески проявляли нетерпение. В любой момент они готовы порвать своих врагов. Трусики как-то странно скрежетали, будто стекло терлось об стекло Или не стекло?.. Фу!

Второй вид врагов— белесые черви, которые напоминают слипшиеся переваренные макаронины. Черви змеями перемещались вдоль, между, вокруг трусиков-пауков и мерзко хлюпали. Так хлюпают макароны, когда они варятся в большой кастрюле воды.

— О! Как вам свои отвращения, дорогие герои? — прохихикал Дон Шикарный и поднял обе лапы перед собой, указывая на героев. — Виталина, ты извечная чистюля! И больше всего не любишь грязное нижнее белье! У тебя вызывает приступ тошноты даже мысль одеть несвежие трусики. Твое отвращение превратилось в Двухнедельной свежести Паукотрусов. Я назвал их так, мило, да?

Лис расхохотался, в пространстве его хохот поддержали сотни невидимых зрителей. Дон Шикарный продолжил:

— А Степан? Ты помнишь, как терпеть не мог переваренную слипшуюся лапшу или макароны? Как мама заставляла их есть? Как тебя выворачивало наизнанку о самой мысли положить в рот эту гадость? Твое отвращение — чудовища Переваренных Лапшечервей! Уф, какая мерзость, господа! Я такое не смогу даже начать есть! Йо-ху-ай, но разве это не чудесно, а? Разве не чудесна эта пакость?

Дона Шикарного передернуло от омерзения — и он злорадно рассмеялся:

— Да наступит Битва Истины с Отвращением! Света с Мерзостью! Вскиньте мечи, мои храбрые воины, уничтожьте Мерзкую Армию и то, что ненавидите! Ура! Йо-ху-ай!

С последними словами Мерзкая Армия колыхнулась и достаточно бодро понеслась на одинокую пару. Виталина и Степан переглянулись, вскинули мечи, подняли поближе к голове щиты — и приготовились к схватке.

Первый десяток паукотрусов напали первыми. Они использовали Лапшечервей как рогатки — и атаковали героев с воздуха в считанные секунды после пафосной речи Лиса. Степан заслонил Виталину и резкими взмахами мечей ополовинил большую часть чудовищ. Остальных он растоптал стальными сапогами. Виталина помогала.

За первой группой врагов налетела вторая. Третья. Четвертая… Десятая Паукотрусы пахли двухнедельной «несвежестью», отчего к горлу подходила тошнота, несколько раз девушку чуть не вырвало… Но герои держались. Их мечи были остры, а щиты — крепки. Каждый взмах мечей разрубал очередную красную, черную или синюю кружевную страхолюдину. Каждый удар сапогом размазывал червя в желтом камне.

Рыцари выглядели так, будто напали на магазин нижнего белья и затем решили опрокинуть на себя котел с супом из макарон — с ног до головы занавешаны кружевами, отрезками ткани и макаронными изделиями. Приходилось скидывать куски ткани за кусками. Ткань забивалась в щели доспеха, а лапша буквально висела на ушах. Всем знакомая фраза получила новую жизнь среди этого кошмара!

Вскоре основная часть Мерзкой Армии добралась до героев — рубить мечами пришлось все чаще и быстрее. Дышать становилось тяжелее.

Лис смеялся, хлопал в свои лапы, очень радостный получившейся забаве, и кричал в пространство:

— Ха-ха-ха! Великие герои! Великие воины! Всю жизнь вы, люди, боретесь с тем, что вам не нравится! Всю жизнь мечтаете о лучшем, стремитесь к счастью! А что в итоге? То, что вы ненавидите, вас же и пытается погубить. Во сне и наяву! Йо-ху-ай! Вы не готовы работать над собой, а лишь запихиваете ненависть и омерзение в глубины разума! Не чистите сокровенные пространства души, а наполняете их злостью, гневом и болью! Мама и папа стараются с детства, чтобы вам было хорошо? И вы принимаете их проблемы, их омерзения. Впитываете их разочарования! Для чего? Йо-ху-ай?

Удар за ударом. Разорванные пауки разлетались в сторону. Лапшечерви пытались забраться по ногами и пролезть к телу героев, но у них это не получалось. Пока не получалось.

Удар за ударом — герои держались. Лица были встревожены, но сосредоточены.

— Мой любимый, что говорит этот сын падшей лисы? — Спросила устало Виталина Степана.

Парень молчал и махал мечом. Виталина поперхнулась — соленая макоронина залезла в рот, она чуть не подвались. Степан еле дышал и ударами щита отбивался от очередных зарядов-пауков, которые атаковали с воздуха.

— Почему нельзя послать все подальше и выбрать себя? Зачем пичкать себя худшим в жизни, человеки? — спрашивал Дон Шикарный героев, которые вряд ли его сейчас слышали. — Вы же понимаете, что сражение впустую? Зачем пробовать? Зачем пытаться снова и снова? Не проще ли сдаться и начать все сначала, а? Йо-ху-ай? Как сделал это когда-то я? Неужели любимый Автор не научил вас главному — вовремя отойти в сторону?

Девушка вскрикнула, поскользнулась на скользкой горке макарон и со всего размаха упала на бок.

— Любимая, я спасу тебя! — громко крикнул Степан, откинул меч и подскочил к подруге.

У него получилось поднять закованную в броню девушку. На лбу Виталины была кровь. Она рассекла бровь при падении.

— Я цела, дорогой. Цела, — тихо сказала дева-воитель. — Мы не сможем долго сдерживать их… Я девушка, а не солдат!

Случился момент передышки между атаками. Но в пятидесяти метрах от них шел очередной отряд Мерзкой Армии. Они почему-то не торопились.

— Я знаю, что делать, дорогая. Так бы поступил каждый рыцарь ради своей дамы! — крикнул Степан и отпустил девушку из своих объятий.

Подошел и поднял грязно-бурый меч, взял в другую руку щит. Затем сделал пару глубоких вдохов, выдохов — и откинул оружие и щит в сторону.

— Я сдаюсь! Забери меня, Дон Шикарный, но ее не трожь боле! Я больше не буду драться! Я жертвую себя и свою кровь!

С постамента послышался еще более громкий хохот организатора боя:

— Ой ли, мой друг? Зрители! Что вы решите? Жить или умереть ему? Йо-ху-ай! Как решите — так и будет!

Дон Шикарный поднял большой палец с иссиня-черным когтем. В пространстве нарастал гул. Сотни низких и высоких голосов рассекали воздух. Слова на странных языках, щебет, клекот и завывания… От какофонии звуков мутило человеческое сознание.

— Решено! — крикнул Дон Шикарный и опустил палец вниз. — Смерть! Зрители решили, что смерть!!! Да случится, что должно случиться!!!

Степан опустил голову и протянул руку к девушке. Виталина подошла, села рядом, положила свою голову на его железный наплечник и закрыла глаза.

Мерзкая армия, противные Лапшечерви и ужасно воняющие Паукотрусы быстро преодолели разделяющие их пятьдесят метров — и накрыли героев с головой.

Последнее, что услышал Степан перед тем, как тьма поглотила его — это мерзкое хихикание Лиса.

… Степан открыл глаза и сел на одежде, что заменяла им кровать этой ночью в комнате ритуала. Рядом сидела Виталина. Через некоторое время тишины она спросила:

— Это был сон, да? У меня дурацкий макаронный привкус во рту…

— Похоже на то. Или же это было испытание Лиса. Интересно, мы прошли его? — шепотом спросил Степан и обнял подругу.

— Наверное да, любимый… Потому что той двери раньше тут не было, — Виталина указывала пальцем куда-то за его спину.

Степан повернулся и увидел дверь. Из приоткрытых створок шел мерцающий свет, который освещал унылую обстановку серой комнаты.

— Что же… Не будем заставлять долго ждать нашего мучителя. Пошли, — сказал Степан и поднялся.

Через пять минут парочка собрала вещи, обреченно зашла в дверь и закрыла ее за собой. В комнате их ничего больше не удерживало, кроме мыслей о потере Джона.

А еще они потеряли всякую веру, что смогут выйти из Игры Лиса целыми и со здоровым рассудком.

Игра продолжалась. И смогут ли они выжить? Они не знали. Никто не знал. И это было отвратительное ощущение.

Глава 8. Немая Передышка

После битвы Лис жалует «отдых» — и, как обычно у него заведено, в подарке спрятано условие, которое раскроется далеко не сразу. Здесь время идёт иначе, голос отбирается, а двое, оставшиеся вдвоём, узнают друг о друге больше, чем за все годы близости до Игры. Что бы ни называлось Передышкой, оно никогда не бывает бесплатным.

◆

Когда вывалились из двери и та исчезла во вспышке, Виталина и Степан только и смогли, что беззвучно хлопать ртами и открыть глаза пошире.

Здесь было не красиво, а очень красиво: золотая поляна с изумрудным лесом и родниками, насколько хватает взгляда, безупречно чистый воздух, пение соловьев и перестук дятлов, тепло и спокойно… Если бы не одно «но» — перед ними в метре встала макаронная крякозябра. Мелкое по колено чудо-юдо раскрыло вычурный свиток пергамента и баритоном прогундосило:

— Высочайшим указом Его Великодушия и Достопочтимости Дона Шикарного аля Кайфутия вам, Виталина и Степан, дарован отдых, спокойствие и безмятежность на неограниченное количество времени! Сады с плодами, чистейшие источники, реки с рыбой, леса со зверьем… Скатерть-самобранка для вызова бесконечных яств… Все это для вас, чтобы вы подготовились к следующим испытаниям величайшей в мире Игре Свободных!

Степан хотел было что-то сказать, но звуки не выходили изо рта. Крякозябра прокашлялась так, что кусок макаронины упал в траву, и бодро продолжила:

— Единственное введенное ограничение на все время пребывания в пространстве Передышки — это безоговорочное молчание! Тишина! Голос будет возвращен, когда покинете это место! Дон Шикарный желает вам приятного отдыха! Время вне этого пространство остановлено! Вы не будете ни стареть и не умирать, хоть проведите здесь тысячу лет, а для других миров пройдет лишь миг между вдохом и выдохом! Йо-ху-ай! Добро пожаловать в Передышку! Если захотите покинуть это место, то несколько раз в сознании скажите, что Передышка завершена! Йо-ху-ай! Чао, амиго!

Чудо-юдо закрыло пергамент и пнуло в бок макаронным сапогом неизвестно откуда появившегося у его ног кролика. Ушастый зверь с визгом отлетел в сторону. Макаронная фигня поклонилась девушке с парнем — и исчезла, будто монстра и не было. Рядом с местом исчезновения посланника Лиса осталась свернутая скатерть.

Степан и Виталина попробовали что-то сказать, но нет… Дон Шикарный здесь не врал. Но насчет другого, конечно, они не были уверены. Про отдых, бесконечное время и тому подобную странность.

… Первую неделю в пространстве Передышки они провели с чувством настороженности и тревоги. Во всех углах им мерещились враги и ловушки Лиса. И с ними не было Джона, который, скорее всего, был уже мертв. Но это место действовало воистину расслабляюще.

Здесь стояла прекрасная светлая, солнечная погода и никогда не менялась. Не жарко и не холодно — идеальный температурный режим. Вопрос с едой решался очень просто — они или просили самобранку мысленно о еде, или ходили в плодовые сады, чтобы нарвать фруктов. Спали на траве, хотя первые дни боялись простыть. Но ночи были такими же теплыми, поэтому спалось замечательно. На утро они чувствовали себя бодрее и бодрее.

Месяц они отдыхали, ели, расслаблялись и изучали пространство Передышки. Это была зона площадью два квадратных километра. Степан один раз вышел за невидимую «границу» и оказался с другой стороны пространство. То есть место была зациклено неизвестными силами. Не покинуть Передышку, кроме как через волшебные слова.

Никаких человеческих или искусственных творений в этом месте не было. Звери пространства спокойно ходили рядом с ними: еноты, косули, зайцы и даже волки. С Виталиной уже пару недель спала надоедливая ящерица, которая прицепилась при прогулке к небольшому водопаду в центре зоны с хрустально прозрачной водой.

Несмотря на то, что они не могли общаться голосом, любые сомнения, что это помешает их общению, были развеяны. Виталина знала язык жестов — была волонтеров в интернатах глухо-немых детей — и научила Степана в течение нескольких месяцев. Теперь они могли спокойно изъясняться. Это сблизило их очень сильно, каждую ночь они проводили вместе, чтобы под утро проснуться в объятиях друг друга.

Первое время, конечно, они думали, чтобы уйти отсюда поскорее и найти способ спасти друга, но время было. Все время мира. Это здесь с бесконечность, поэтому они не торопились. Через какое-то время печаль по другу покинула их — им было просто хорошо и уютно друг с другом. Они чувствовали себя почти богами. Передышка затянулась.

Однажды утром Степан почувствовал нарастающее тепло в животе. Это было странно… Он разбудил девушку и сказал ей об этом. Она положила руки на его пресс и пояснила языком жестов, что тоже чувствует это тепло. Но Степану не было плохо. Даже наоборот — в нем было больше силы, чем обычно!

В течение недели тепло нарастало и уже переходило в другие части организма. В таз, грудь и спину. Через еще месяц нахождения в Передышке это тепло уже могло чувствоваться руками и ногами. Степан даже ощущал, как может перекатывать шарик тепла на ладони, подкидывать его и ловить ногами как какой-то футболист.

Через неделю парень проснулся с ощущением сильного жара. Трава, на которой он спал, был пожухшей, словно от жара костра. Когда он искупался в водоеме рядом и вышел, то с его тела валил пар. Когда это увидела Виталина, то жестами показала, что, возможно, Лис с ним что-то сделал и проснулись какие-то способности. Но что они означали — они не знали. Внутренний голос молчал. Хотя Джон обещал, что Автор будет говорить с ними.

Самое страшное случилось тогда, когда в один день Степан прикоснулся к ящерице Виталины, чтобы погладить. Та неожиданно упала замертво, будто заживо сваренная в собственной изумрудной шкуре. Когда Виталина это увидела, то выгнала Степана спать в другую часть поляны, а сама несколько дней оплакивала потерю. Парню ничего не оставалось, как пару дней провести без подруги.

Через неделю стало гораздо хуже… Поутру вокруг места сна был выжженный кусок земли, а деревья рядом лишались листьев и выглядели безжизненными. С каждым днем становилось не лучше: там где он спал была мертвая зона. И площадка мертвой земли расширялась. Днем же он чувствовал все увеличивающийся жар, который не мог сдерживать изнутри. Когда он заходил в водоем помыться, то неизбежное шипение перехода воды в пар стояло в ушах. Когда Степан мылся под водопадом, то вода не падала на землю вниз с его плеч и торса, настолько быстро она выкипала.

Виталина не чувствовала жара парня, это ей не вредило. Одежда на них тоже была цела и не уничтожалась, но звери уже давно избегали Степана, старались не приближаться и не погибнуть от высокой температуры. Парень становился нервнее и нервнее с каждым днем, пока на очередной вопрос девушки, что им делать, он не ударил кулаком о дерево и то не рассыпалось пеплом. Степан почувствовал, что если они здесь останутся, то в месте Передышки ничего живого не останется. И Виталина тоже может погибнуть.

В один из дней вечером Степан сказал, что им надо покинуть это место, он боится за нее. Девушка рыдала и пыталась найти решение, чтобы остаться в этом чудесном спокойном месте. Но Степан мотал головой и объяснял жестами, что чувствует, это невозможно. Еще несколько недель — и здесь будет только мертвая земля без растений, деревьев и зверей. Виталина ушла в слезах и пару дней он ее не видел.

Когда она вернулась и кивком головы показала, что она готова, Степан в сознании три дня произнес волшебную фразу — и перед ними заискрился синий портал. Парень осторожно обнял плачущую подругу, взял покрепче скатерть-самобранку другой рукой, окинул взглядом место, которое на столько месяцев стало их домом — и вместе они зашли в сияющее окно.

Они оказались в центре неизвестного города. Виталина отошла на пару шагов, чтобы понять, где и они и попробовала что-то сказать:

— Я снова могу говорить! Степан, я снова говорю!!! Интересно, где мы?

— У нас другая проблема, любимая, — с хрипотцой ответил Степан. — Глянь на мои руки.

Виталина посмотрела и вскрикнула. Над ладонями любимого висело маленькое солнце и выпускало миниатюрные протуберанцы. От ладоней парня шло тепло, которое она ощущала кожей лица.

— Приплыли, йо-ху-ай, — кровожадно прокомментировал Степан. — Вот теперь и магом стал огненным. Значит пора поджарить чей-то слишком длинный хвост! Мне там очень нравилось!

Виталина испугалась его смеха, но не показала вид. Подошла к другу, подняла упавшую скатерть-самобранку и поцеловала друга в щеку. Степан улыбнулся.

Их Передышка закончилась. И если это дар Лиса, то предстоит от него избавиться или… воспользоваться с пользой для себя. За много месяцев отдыха они много раз обсуждали, как им быть дальше. Им очень хотелось остаться в маленьком уютном мирке, но раз ушли, то настало время. Они или спасут Джона, или будут жестоко мстить Лису. И появилась возможность сделать это быстрее. Солнышко на руках Степана в этом им поможет.

— Витка, давай разберемся, что тут делать — и приступим, — сказал Степан, и огненный шарик на его ладонях исчез.

— Да, приступим. Я люблю тебя. Я хотела это сказать своим голосом, — негромко прошептала девушка и уткнулась парню в грудь головой.

— И я люблю. Больше жизни, — обнял любимую Степан и поцеловал ее в темечко.

Глава 9. Вечности Понемножку

Пока двое приходят в себя после Передышки, третий — тот, чья судьба осталась после четвёртой главы самой неясной, — ведёт совсем другой разговор, в пространстве, где не текут ни часы, ни годы. Здесь голос, назвавшийся Автором, наконец объясняет, против кого на самом деле идёт вся эта Игра, — и это объяснение меняет не только его собеседника.

◆

Безмолвное пространство без звуков, запахов и потоков дыхания. Персонаж не чувствовал своего тела. Не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. Ничего не было. Он был сконцентрированным сгустком сознания в этот отдельный миг здесь. Персонаж мог только думать и проявлять мысли в окружающее пространство:

— Значит, я умер, Автор? Не похоже на Рай, на который я так надеялся. Или Ад?

— Это возможно, Персонаж. Здесь все возможно, в этой Вечности. Впрочем, здесь мы хотя бы сможем поговорить и обсудить, как ты сможешь помочь своим друзьям. Если будешь меня слушать.

— А ты мне сможешь помочь, Автор? Или тебя батей назвать?

— Йорничаешь — это хорошо. Значит еще человек… Я смогу помочь, если примешь правила Игры и подыграешь Энтропии.

— Энтропии?

Голос Автора отразился о вибрации Персонажа повторяющимся эхом:

— Ваш пленитель — это Энтропия, которая ожидает каждое творение рук человеческих. Уничтожение, рассеивание энергии и растворение. Смерть, грубо говоря… Лис — адепт Энтропии, но не слишком послушная ее часть. Спектр Энтропии да еще с осознанием. Любит играться со своими жертвами-персонажами, издеваться над создателями сюжетов прежде, чем в один укус развоплотит. Так он питается и усиливается. Для других спектров Лис только глюк, неожиданный сбой. Но это не мешает ему развлекаться по-полной!

— И когда ты это понял, Автор? Не мог раньше сказать, чтобы мы и не сопротивлялись… Ведь все предрешено. Это учесть всех, кто подобен нам. Или тебе нужно было наше сопротивление?

— Интересно… Как ты думаешь, сколько мы уже здесь находимся, Персонаж?

— С час или около того, а что?

Голос автора рассмеялся. Персонажа почувствовал себя неуютно. Автор медленно проговорил:

— Гораздо больше… Мы ведем этот разговор уже сотый раз, Персонаж. За почти что вечность тут, куда нас закинул «глюк» Энтропии, я провел в размышлениях. И я понял, что Энтропия — моя судьба. И судьба моих творений. Растворение и смерть в забвении.

— Судьба?

— Судьба любого неприглядного произведения, который нужно забыт всеми и везде. И я должен смириться с тем, что вас всех здесь ждет забвение и вечный покой.

— То есть ты нас в расход списываешь, долбаный Творец?!

— А что мне остается?

— Выбраться отсюда и накостылять Лису!

— Мы уже пробовали… Ты не помнишь? Так загляну внутрь — и вспомни. Устал я одно и то же по триста раз повторять.

Персонаж попытался собраться мыслями и заглянул вглубь себя. Всполохи воспоминаний окутывали его блеклыми ниточками. Он начал вспоминать:

— Прости, я… Вспомнил… Мы пытались. И мы с тобой сколько раз ругались?

— По моим подсчетам двадцать три раза из каждой сотни бесед. Каждые двадцать три раза каждой сотни, Персонаж.

— Тогда это не имеет смысла сейчас, да, Автор?

— Как скажешь. Я уже смирился.

— А что с ними сейчас? С моими друзьями?

— Ах с ними… Хочешь увидеть?

— Да, очень хочу…

— Что же… Еще раз покажу, пожалуй… У меня вся вечность бесконечно распространяющейся Энтропии впереди. Лови. Только не особо обольщайся, фигово они выглядят.

Перед Персонажем появился мерцающий экран. Они молча смотрели. Через какое-то время — здесь сложно было сказать, какое именно — Автор начал говорить с толикой грусти в голосе:

— Адепт Энтропии продолжает свое распространение. Этот мир-сюжет, куда забросил их Лис, уже обречен. Твои друзья стали его Посланниками. Они покажут миру-сюжету их нереальность. Энтропия пожрет их. В иных мирах это называли Апокалипсисом, Рагнареком, Сошествием Небес, Вторым Пришествием. Только не будет никаких спасений души и тому подобного. Как по мне — банальное стирание истории и смыслов в извечное Ничто. Ноль сверхъественного. А Лис из этого делает шоу, конечно.

— А вот это их интервью на местном телевидении есть спланированный акт Лиса для подготовки мира к Аду?

— Да, можно и так сказать. Они сейчас посланники Его Смысла. Твой друг наделен способностями, которые для мира кажутся волшебными. На деле это лишь мазок расщепления пространства. Но чуток применения мазка — и они все поверят. Поверят и начнут возвышать Лиса. И тогда Энтропия начнет распространяться шире, глубже, проникнет в разум каждого персонажа мира-сюжета..

— То есть весь мир начнет помирать только потому, что начнет верить в «волшебство» этой самой твоей Энтропии? Даж если назовут Лиса Богом, так?

Автор вздохнул. Персонаж почувствовал грусть в этом всепоглощающем вдохе.

— Именно так. И я ничего не смогу с этим сделать. Хотя в свое время очень хотел бы помочь. В этом плане я проявил себя никудышным Автором. Я разочаровался в себе, не смог сделать свое творение стройным, сильным и крепким. Более, чем обычно. Не быть мне легендарным писателем. Не быть. Да и этот мир-сюжет мне знаком. Одна из обреченных линий повествования первой моей повести.

— А ты пробовал быть легендарным-то?

— Конечно пробовал! Я долгие годы уже пытаюсь, но не получается… Слабак я.

— А что если вот это твоя уникальная возможность проявиться и сделать великое? Подстроиться на какое-то время? Посмотреть Игру — и в нужное время сделать свое творение сильнее? Нас сильнее?

— Думаешь, что у меня получится, Персонаж?

— В конце-то концов, ты тут Автор или нет?! Я так, мазня на твоем холсте, но и то пытаюсь до тебя достучаться! Ну что? Ставишь точку на нас или как? Побарахтаемся?!

Автор с крупицу вечности обдумывал слова своего же творения и произнес:

— Знаешь, в тот день, когда в моем мире пришлось на долгие месяцы смириться с заточением в собственной квартире, то… Я смирился, прогнулся под мир и создал несколько действительно красивых произведений. Но потом… Я разочаровался в себе и не отправил рукописи в издательства. Не создал страничку в сети, не разместил произведения, я ничего не сделал. Депрессия. Начал творить бездарные вещи. И вот вы здесь, попали сюда, в это безобразие Лиса. Немудрено, что Энтропия или Хаос проникла в то, что я творю в жажде уничтожить то, в чем нет души.

— Разве, Автор? То есть для тебя мы души не имеем? Или все, что делал для меня и нас, попытки спасти и через это неосознанно поверить в себя — это не про душевность? Может ты как раз вложил внас многое своего в надежде, что твои же творения тебя образумит. Не подумал, а, Создатель?

— Возможно, что ты прав… Ведь с теми гениальными текстами не получилось то, что получилось с вами. Через эту «бездарность» пришел Лис, он познакомил вас со мной, а меня — с вами. И как-то так получилось, что мои же творение оказались умнее меня. И…

Персонажу почувствовалось, что вокруг стало просторнее. Голос Автор стал увереннее и сильнее:

— Я чувствую сейчас то, что давно не испытывал по отношению к тому, что пишу. Да, я чувствую… благодарность. Я чувствую… силу. Я чувствую… Любовь! Да, Любовь!!!

— Надо же, так вот оно что означает «Бог есть Любовь?» Хе-хе, пора стать верующим…

— Ты тоже это почувствовал, да, Персонаж? Похоже, я сейчас испытываю гордость в отношении того, что делаю! И чем вы стали! И… поразительно! Я люблю тебя, Персонаж! Я… забыл это чувство! Спасибо тебе!

— То есть я смею подумать, Автор, что ты еще готов побиться и создать из этой «бездарности» что-то грандиозное. Так?

— Да, я начну прямо сейчас! И у меня для тебя уже есть миссия. Ну что? Готов стать Посланником уже Моей воле и сделать Лису ата-та в пятую точку?

— А то ж! Я уже сколько времени здесь только и мечтаю об этом!

— Тогда секунду… Лови!

— Что это? Какое-то странное ощущение внутри…

— Так, гостинец тебе на дорожку. Готов?

— Всегда готовы за Росс… За тебя, Автор!

— Что же… Вперед!

Безголосая вечность ударила по всей сути Персонажа — и через минуту он выключился.

— Степан, а мы правильно сделали, что показали миллионам людей там в студии твою способность? — спросила Виталина любимого, когда они выходили из здания местного телевидения.

— Не было другого выбора, — ответил Степан, ежась от промозглого ветра. Внутренний жар его покинул. — Лис четко сказал, что делать, как говорить и на какие больные точки давить в разговоре с ведущим. Рукотворное солнце в моей руке да в прямом эфире — более чем весомый аргумент. Не спишешь на обман…

Степан вздохнул и размял плечи. Собирался дождь. В этом мире дожди шли слишком часто. Может тот писатель, что создал этот мир, тоже слишком много плакал от горя?

— Да еще Лис усилил это представление, — продолжил парень. — Дон сделал так, что у всех, кто смотрел передачу, рядом жидкости в чашках, стаканах, чайниках и даже ваннах закипела. Представь масштаб этого шока? Можно списать на случайность один случай, десять, но никак не сотни тысяч! После этого даже последний придурок поверит в сверхвозможности нашего… Босса. Забери его тьма!

— И чем это грозит-то? — промычала Виталина, прекрасно зная ответ на свой вопрос.

— Лис заберет этот мир к себе в Игру Свободных или зрителями, или участниками, — вздохнул Степан. — Он же сказал это при встрече до шоу, помнишь?

— Ну да, ну да… И сколько будем ему подыгрывать? — шмыгнула носом девушка. Начался дождь.

— Пока он не вернет Степана. Он обещал нам и… Твою налево, что это?!

Прямо перед ними из воздуха появилось и упало на асфальт тело человека.

— Быстрее! — запричитала Виталина и подскочила к упавшему человеку. — Степан, да помоги… Боже.. Боже! Боже!!! Джон! Это Джон, Степан! Это Джон! Да как так…

Степан опустился к своему другу, положил его голову на свои колени и чуть встряхнул:

— Джон! Джон, ты меня слышишь?! Джон!!!

— Да слышу-слышу… — прохрипел Касати, открывая глаза. — Я рад вас видеть ребят… Очень рад… Мне есть что вам сказать…

Степан ничего не ответил и только молча обнял своего друга. Рядом рыдала Виталина.

Теперь все будет хорошо. Они вместе — и теперь точно все будет хорошо.

Глава 10. Черновой Лисогеддон

Название говорит само за себя: Игра выходит на арену куда большего масштаба, чем белая площадка под звёздами. Ставки поднимаются до предела, а Лис наконец показывает, что стоит за его безупречными манерами конферансье, когда чувствует, что теряет контроль над собственным шоу.

◆

Макаронный человек и зеленая ящерица сидели за длинным малахитовым столом в огромной светлой комнате без окон. Они тыкались каждый в свою печатную машинку. Щелчки и треск стояли жуткие. Им хотелось сбежать на свежий воздух и подольше покурить, но сроки… Сроки трещали по швам!

Вечер был напряженный и совсем не хотел заканчиваться. Конец света не каждый день расписываешь, не так ли? Эх, чертов Лис!

— «Наши доблестные герои собрались с духом и расписывали план, как будут сражаться с Доном Шика-а-арным», — с хрипотцой читал напечатанный текст Макаронный Человек. — «Несколько дней друзья обдумывали стратегию действия в новом мире, но события вокруг стали разворачиваться слишком быстро. Паранойя вокруг Посланников возросла настолько, что в крупных городах всего мира-сюжета начали вспыхивать беспорядки. Возросли столкновения с силами правопорядка. Повылезали оппозиция, сектанты, бандиты, уголовники и прочее отребье. Лозунги о свержении власти, обвинения в утаивании истины и подлинной информации. Разрушение храмов всех основных религий на фоне религиозной ненависти. Сжигание государственной символики, разрушение зданий государственных структур. Массовые самоубийства».

— Не слишком ли быстро, Мак? — спросила Ящерица коллегу по цеху и вытащила дымящуюся папиросу из пасти. Курить им здесь не запрещалось, но и не приветствовалось. Но плевать они хотели на субординацию! У них аврал! — Хочешь сказать, что через три дня такое сразу и начнется?

Они уже пару дней были заперты в этой комнате, в которую их запихнул Лис. Сценаристов не выпускали. Нужно было срочно устроить тотальный пиндец всему живому в мире-сюжете — они не успевали от слова «совсем». Пиши — или умри! Чертов лозунг Лиса…

— А чего нет, Ящ? — окликнулся Макаронный человек, которого коллега назвал Маком.— Дестабилизацию обстановки сделать легко и недолго, на самом-то деле. Даже с десяток крутых профи смогут помножить на ноль власть в какой-нибудь Уганде за день. Я видел, как тысяча моих коллег в одном мире свергла Императора со сроком правления в миллионы лет с и триллионами подданных за месяц! Какой-то месяц! А тут заштатный мирок на хилый десяток миллиард людей, да ну… Тем более миллионы человечков видели послание в виде закипания воды! Чудо во плоти! Или этого мало? Для тех, кто долго терпел и наконец-то нашел повод взбунтоваться — достаточно данных для создания хаоса и полномасштабного насилия. И пришествия Лиса, конечно! Во имя его, хе-хе!

Макаронный человек воздел руки и притворно рассмеялся.

— Ну-у-у… — хмыкнул Ящ. — Мак, вот если бы Степан взорвал с десяток зданий или свалил с тысячу самолетов с небес, еще куда бы не шло. Или у человеков настолько мало терпения?

— Представь, ни на шиш этого нет! — откликнулся Макаронный. — Помнишь этих… как его там… медведей с мира Полярности? За сколько нам удалось их прожарить? За четыре дня, Ящ! У этих еще меньше… Лис спрогнозировал тридцать процентов потенциала, прикинь?

— Да ладно! — присвистнула ящерица и облизнула длинным языком свой правый глаз. Один из листков упал на пол и ей пришлось его поднять. — Два дня на конец света, Мак?! Слабачье… И чего Лис с ними возится?

На пять минут они заварили крепчайшего кофе: Ящ насыпал в свой стакан каких-то гусениц, а Мак закидал бурую слизь… У каждого были свои вкусы. Они передохнули и продолжили работу.

— Слушай дальше, коллега, — сказал Макаронный, прослюнявил свой белесый палец, пролистал напечатанную кипу и продолжил читать. — «Выгруженной энергии Энтропии, энергии разрушения, страха, отчаянья и потери веры в себя, «бога», людей хватило на то, чтобы все звери планеты сошли с ума и начали нападать на человечество по всей планете. Лесные твари атаковали поселения и мелкие города. Фауна выгрызала все население подчистую. Птицы атаковали самолеты, роняли авиацию, забивали до смерти людей в горных районах. Киты, акулы и прочая морская живность начала истребление прибрежных районов. Потери населения шли на миллионы людей. И это за какие-то пять суток! Армия бессильно отступала в свои закрепрайоны и военизированные городки. И зря… Их там быстро настигали и рвали на кусочки».

Мак сделал выдох, расправил свои макаронные плечи и продолжил:

— «Власть скрывалась в бункерах… ненадолго, пока насекомые не оставили от них только обглоданные скелеты. Монстры, которых человечество загнало в резервации по всему миру, вышли на свет и присоединились к крестовому походу природы. Йети, чупакабры, лесные феи, гномы, эльфы, минотавры, ихтиандры, наги и другие — повылезали со всех дыр и дали жару человекам. Природа тоже начала психовать. Эманации страха, боли и ярости миллиардов человеков заставили флору расти быстрее и источать химическую отраву. Отравленный воздух накрыл всю атмосферу. Кто не успел помереть от зверья, те задохнулись от «подарков» Природы. Это я от писателя Кинга взял из одного мира, прикольно?

Ящ довольно кивнул, сделал глоток кофе, выудил со дна чашки какую-то мерзкую личинку и закинул в рот.

— Наши герои прекрасно понимали, что они причина ужасных обстоятельств вокруг, — говорил Мак. — Отрицание уступило место принятию и гневу. Первые дни они думали, что Лис с ними играет и проверяет на следование Игре. Но проходило много времени для того, чтобы они могли убедиться, что это уже не только Игра так, как к ней они уже привыкли. Они действительно стали спусковым крючком Огромного Пиндеца этого мира. Поняли, что Лису нужен мир без остатка. Очередной мир должен сгинуть в хаосе. Троица стала спасать людей от бушующего ада: вытаскивали людей из завалов, организовали сопротивление перед зверьми, использовали свои чудесные способности во благо людям. Автор подарил им знания о том, что и как делать! Или Лис? Я пока не очень решил, кто из них..

— А с какого такого перепуга-то? — удивилась Ящерица. — Когда они успеют-то? Ты линию-то свою пиши, но нехрен создавать небылицы на ровном месте, а?

— А с такого, что не просто же так вот Автор передал что-то Джону. А через Касати им тоже может прилететь какой-то «подарок»? Может это и есть дар знания и способности! — воскликнул Мак.

— А бессмертие может тоже бы вписал, а? Мол, Лис соизволил передать? — попросил Ящ. — Мне не хочется еще потратить несколько дней на то, чтобы расписывать спасение троицы от жопы там, там или там… Ладно?

— А это идея! Да, так проще будет! Мы управимся быстрее, — согласился Макаронный.

Мак потратил полчаса, чтобы вписать новую идею в линию повествования, переписать, а где надо и изрядно сократить летопись. Когда закончил, то радостно продолжил:

— Круто! Вот так лучше будет! «Герои получили в дар от Лиса бессмертие, чтобы никто из человеков не смог помешать выполнить поставленную задачу. Бессмертие было явлено человечеству, как и изрядная доля сверхспособностей. Главы спасенных людей убедились в их святости. Троицу быстро окрестили Троицей Спасения. В Лиса стали верить чуть ли не в как в единого Бога, отчего сила Дона Шикарного в этом мире усилилась многократно! И сила Троицы увеличилась тоже. Полученные новые сверхспособности сделали из них Пророков. Они появлялись со скоростью света тут или там среди выживших анклавов, вдохновляли людей жить, геройствовать и жертвовать. Исцеления, даже воскрешения, строгие выполнения приказов Лиса — и за какие-то месяцы планета объединилась под стягом новой веры в Единого Лиса с посланниками Его, Троицей Спасения!»

— Великий Ящер, да в самом страшном сне бы такое не придумал, — вздохнул Ящер и сплюнул на пол. — Чертов дедлайн… Как тяжело придумать что-то адекватное за столь короткий срок, а? А чего тебе обещал Лис, если не справишься?

— Скинет в котел с просроченными спагетти быстрого приготовления. Будет варить с десяток лет, — глухо ответил Макаронный. — А тебя?

— Сказал, что сделает яичницу из моих будущих деток, — с ноткой боли ответила Ящерица. — Он взял моих детей в пленники…

Они на пару минут замолчали. Ситуация была неприятная.

— Хреново, друг, — поддержал коллегу Мак. — Дальше. «Наши герои несколько раз пытались отступиться от выполнения Воли Его Лисичества, но их каждый раз ждало наказание и гибель людей вокруг. Обезумевшее зверье нападало в те моменты, когда троица решала рассказать правду главам поселений. Никто не выживал. Троица скрывалась и снова выходила на новые анклавы выживших, встречалась с их лидерами под неотступным взором Лиса и несла Его Слово».

— И они тоже пытались… Не повезло, — прокомментировал Ящ.

Рептилия скомкала очередной листочек напечатанного сценария. Этот кусок они отвергли еще несколько дней назад.

— «Когда все закончилось, зверье стало вести как обычно. Природа перестала травить выживших, Люди смогли вернуться к своей обычной жизни, — продолжил Макаронный, — Троице надо было решить, что делать: или продолжать вести Игру Лиса, или попробовать в очередной раз пойти против Его воли. Людей осталось не так много по всей планете. Сила Лиса была в пике, когда катастрофа только начиналась. У друзей появилась уникальная возможность сделать так, чтобы вышвырнуть обезумевшего недобога из мира, оставив его ни с чем. В один день они сели вокруг походного костра, проверили, что их никто не подслушивает и начали обсуждать Свержение!» Фух, ну что? Как тебе?

— Похоже, нам конец, коллега, — прошипел Ящ, — Эта история и яйца стегозавра выеденного не стоит… Шита гнилыми нитками. Пахнет дерьмом идиота… Или ты действительно веришь, что ему понравится, коллега макаронный?

— Ну а что? Не хуже и не лучше того, что мы несколько дней писали, проверяли и о чем спорили. Или тебе не надоело писать из раза в раз более безумные линии развития событий, Ящ? Меня уже тошнит от этого места! — устало спросил Макаронный. Ему надоела эта кутерьма.

— Мне уже смерти от объятий Степана в Передышке хватило, вообще-то… Дали, блин, задание проследить за этой парочкой и изучить их, чтобы состряпать что-то дельное. Я сценарист, блин, а не шпион, — проворчал Ящ. — А твоих соплеменников вообще на убой отправили в Битве, нет?

— Да какие они соплеменники… Так, черви соплежуйные. Хотели помереть — и фиг с ними, — отмахнулся Макаронный. — Ну что? Вызываем Лиса? Сгодится? Или еще что поправим?

— Давай полчаса на вычитку и корректировку… Потом вызовем, — согласился Ящ, довольно махнув хвостом. Скоро их работа завершится.

Полчаса они корректировали сценарий Лисогеддона, спорили, ругались, кидали друг в друга фантики от конфет и даже пару раз облились кофе. В итоге на столе лежали скрепленные пятьдесят страниц готовой работы. Их маленький «шедевр».

— Фуф, ну вроде все… Надеюсь, что пока Босс будет читать, то смогу слинять. И я тебя попробую прихватить. Что скажешь? — сказал Макаронный и смахнул белесый пот со лба.

— Да, можно попробовать… Может успею и яйца умыкнуть под шумок. А ты куда?

— Да есть одно местечко в мире троицы. Багамами называются. Там даже моему виду не удивятся. Очередной белокожий путешественник, который хочет покайфовать на солнце, — улыбнулся Макаронный, изменив свой внешний вид на белокожего мужчину лет сорока. — На лет сто внешности хватит. Слушай, а еще хотел спросить…

Не успел Макаронный закончить свою фразу, как перед их малахитовым столом появился мужчина в футболке и джинсах. Под изумленным взором сценаристов человек пододвинул себе пластмассовый стул, уселся на него и спокойно сказал:

— Я так понимаю, это вы замечательные работники пера и бумаги, которые заваривают всю эту кашу для Лиса?

Парочка прихлебателей Лиса посмотрели друг на друга, сглотнули и покивали головой.

— А я Автор. Приятно познакомиться, — протянул ладонь Автор и пожал каждому из сценаристов их конечности. — Я придумал героев, которых Лис украл из моего произведения и передал вам на издевательства. Ну что? Будете звать своего Боссика?

Прихлебатели замотали головой.

— Хорошо, не очень люблю плов из мяса ящерицы или макароны по-флотски… Предлагаю очень осторожно передать мне, что там накалябали. Я арендую бесплатно пишущую машинку. И прошу меня не трогать полдня. Ясно, господа? — с угрозой в голосе предложил Автор.

— Ясно-ясно… Мы… Это… Мы не хотели! Честно! — начал мямлить Макаронный. — Нас заставили! Нас шантажировали! Лис та еще тварь энтропийная! Я буду на него жаловаться в профсоюз!

— По вам не скажешь, что такие бедные и несчастные, но поверю сейчас. Я добрый, — отмахнулся Автор и погладил листы сценария. — Если мне поможете, то хоть загладите свою вину. И даже может быть напакостите своему бывшему «Боссу». Как вам такое предложение, господа?

Ящерица и Макаронный переглянулись, хитро улыбнулись и торопливо закивали головой. Автор ухмыльнулся, прохрустел шеей, уселся на стул как можно удобнее и начал неторопливо изучать сценарий Лисогеддона. Ему предстояло много работы.

Полдня у него есть на написание классного сценария. А там видно будет.

Глава 11. Апофеоз Игры

Развязка — самая долгая и самая насыщенная глава всего цикла, где сходятся все нити: Лис, Автор, трое друзей и то, что каждый из них успел понять о себе за эти двенадцать дней. После этой главы девиз «Играй в Свободу — или умри» будет звучать совсем иначе, чем в самом начале.

◆

Круглая арена с тремя воинственными человеческими фигурами. Два возмужавших за время Игры Свободных молодых человека и угрюмая девушка на краях искусственной белоснежной площадки. Все одеты в военный грязный камуфляж. Над ареной бесконечное дневное небо с яркими синими облаками. Абсолютная сверкающая глубина, что приглашает окунуться в океан света.

Бац! Хлопок. В центре арены появляется рыжий лис в белом костюме и с золотой тростью в лапах. Выглаженный фрак с зеленой бабочкой. Люди со злостью в глазах смотрят на зверя.

Лис кивает каждому из троицы, вращает тростью и бархатистым басом произносит:

— Всем-всем-всем! Дамы и господа, мое нижайшее приветствие! С вами Дон Шикарный и его чудесное, самое известное шоу среди всех миров «Игра Свободных»! Мой вам низкий поклон, йо-ху-ай!

Лис вновь кланяется и делает один оборот вокруг себя. На фоне неба звучат громкие аплодисменты:

— Сегодня самый важный день! Перед вами Лучшие Игроки нашего шоу! Йо-ху-ай! — сказал Лис, широко улыбнулся и продолжил. — Три человека. Три посланника. Три смелые души! Они почти прошли нашу Игру до самого конца, справились со множеством испытаний на человечность — и выжили! Они вернулись сюда и не сгинули в Игре. Напомнить наш девиз? Правильно! «Играй в Свободу — или умри». Йо-ху-ай!

Девиз эхом пронесся по арене и улетел в небо, чтобы раствориться среди облаков. Лис взмахнул тростью и поймал ее в белоснежные клыки:

— Давайте расскажу, чего добились наши Герои! Начнем с самки! Йо-ху-ай!

Виталина прицелилась в Дона Шикарного из карабина. Лис втянул носом воздух, указал лапой на угрюмую девушку и громко произнес:

— Виталина Сергеева. Королева! Императрица! Закалила свой характер и стала величайшей женщиной, которую мы только знаем. Нашла любовь, справилась с детскими страхами, истребила ненависть и зависть в глубине своего сердца. Похоронила свои недалекие мечты и возмужала! М-м-м, сладенькая моя, какая осанка у тебя! Какая стать! Да ты херувим во плоти! Йо-ху-ай!

Лис облизнулся. Девушка дернула щекой от отвращения и покрепче сжала оружие.

Со всех сторон аплодисменты. Лис радостно рассмеялся и ткнул тростью в сторону неподвижной фигуры одного из парней. Степан направил в сторону Лиса руку, которая светилась золотым светом. Лис продолжил говорить:

— Степан Авроров. Обычный и простой парень стал великим Героем, который смог разжечь внутренний огонь внутри своей души! И не погибнуть, йо-ху-ай! Человек, который понял, что вся его прежняя жизнь с театрами и компьютерными играми — смешная мелочь! После сражения бок о бок с сильными мира-сюжета научился уважать старших и ценить верных! И любовь… Конечно, заслужил Любовь без зависти, ненависти и притязаний на чувство собственничества. Похвально, Степан! Грандиозно! Ты обрел высшую цель и научился справедливости. И так долго ты продержался, Технарь! Йо-ху-ай! Хвалю!

Лис провел когтем по своей щеке. Степан шелохнулся — и с его ладони скользнула вниз огненная капля. Через пару секунд Дон Шикарный обратился к третьему «герою».

Касати стоял позади своих друзей и что-то шептал себе под нос. Лис прокричал в воздух:

— Интереснейшая особь, мои дорогие гости! Джон Касати! Папенькин сыночек вырос и окреп! Имеющий все в своем мире и ни в чем себя не ограничивающий, он потерял в Игре все, даже свое тело! Даже свою жизнь! Жизнь, друзья мои, йо-ху-ай! И воскрес, как великий пророк! Касати правился с грандиозными тяготами и лишениями Игры. Даже познакомиться со своим Творцом умудрился! Стал спокойнее, мудрее и милосерднее, стал ценить дружбу и верность! Научился ценить саму Вечность, с которой обнимался веками!

Дон Шикарный воздел руки и крутанул тростью перел лицом.

— Вот Касати мне больше всех нравится! — воскликнул Лис. — Хотя я обещал не брать любимчиков! Но как я могу не любить этого великолепного человека-мессию? Степан и Виталина, ну ничего личного, лапочки мои! Йо-ху-ай! Итак…

— Довольно! Хватит, трикстер! Я беру слово!

Касати прошел между своих друзей, приблизился к Лису так, что между им и Доном осталось десять шагов, и сказал:

— Это не твоя заслуга, Дон! Мы смогли стать лучше только потому, что были вместе, берегли и любили друг друга, держались цели справиться с тобой! Мы выжили в Конце Света, который ты устроил на бедной планете! Мы сплотили людей и уберегли их от истребления! Мы не отчаялись и не испугались твоего великого гнева! Где твоя заслуга в том, что мы стали лучше?!

— Да как же, малыши? Вы меня обижаете! — улыбнулся Лис и поднял лапу. — Ты мне хочешь сказать здесь и сейчас, что все мои Дары — это то, что вы, мелкие рыбешки, получили сами? А вот нуль вам с хвостиком! Йо-ху-ай!

Дон Шикарный щелкнул пальцами — и внешность друзей изменилась. Одежда выживших в Лисогеддоне поменялась на ту, с которой впервые оказались на арене. Карабин в руках девушки пропал, спал огонь в ладонях Степана, смелость потухла в глазах Джона.

Степан с удивлением похлопал по своему телу и посмотрел на Виталину. Только Джон продолжал также пристально смотреть на Лиса и не двигался.

— Да-да, все ваши вели-и-икие сверхспособности исчезли! Йо-ху-ай! — сказал Лис. Он прилег на арену, развалившись, и покрутил золотой тростью на головой. — Дары, фу… Скорость, бессмертие, волшебные огненные шарики, повышенная харизма, даже храбрость и бесконечная уверенность в своих силах… Бе-е-е… Все это было МОИМИ дарами! Для чего? Да чтобы завоевать очередной мир, всего лишь… Вы не первые и не последние, йо-ху-ай.

— А что ты забрал у меня? Я этими дарами не обладал, — тихо спросил Касати и сделал шаг вперед поближе к Лису.

— У тебя? Да самое простое — твою связь с Автором. Ведь ты ее так ценишь, да? Этот красивый внутренний голос, «интуицию» и чувствительность! Мда… Пробуешь прочувствовать? Конечно, ничего и не получится!

Касати обратился внутрь себя и улыбнулся Лису:

— Да, возможно это так. А может быть и нет… Ведь я знаю, что страх губит все чувства. А наши чувства тебе точно неподвластны! Ростом не вышел, гаденыш! А я хочу тебе задать вопрос, Босс. Связь с Автором ты убрал… А связь с тобой, трикстер?

— Это как? Какую связь? — удивился Лис, привстал на обе лапы и еле заметно качнул головой. — Тебя со мной кроме Игры что-то связывает?

— А кто вселился в мое тело и контролировал его? — продолжил Джон и сделал еще один шаг вперед. — Кто говорил через меня, забалтывал и обманывал моих друзей? Но я хочу удивить тебя, дорогой Лис. Эта связь всегда двусторонняя! И сейчас Автор знаешь, что говорит?

— Какой еще Автор, болван?! — прокричал Лис. Он начинал выходить из себя. — Я давно стер этого придурка из реальности! Теперь я здесь полноценный хозяин, йо-ху-ай! Владыка и ведущий великого Шоу!

— Автор говорит мне, — продолжил Касати, как будто не слыша слова Лиса, — Что любая связь всегда остается. Связи в мире не разорвать. Они вечны. Это единства всех миров со всем. И связь тем крепче, чем больше боли или радости приносят одни люди другим. Ты мне принес много боли, Лис! И в этом ты почти что человек! И теперь моя очередь развлекаться! Тихо, я тут говорю!

Лис хотел было что-то прокричать, но у него ничего не получилось. Касати видел, как Дон Шикарный пытался выкинуть трость, но остановил его своим голосом:

— Я потратил целый дар Автора на то, чтобы научиться быть осознанным и собранным. Этот подарок невозможно переоценить. Ты убедил нас, что ты на шаг впереди! Но это ложь! Теперь подними лапу!

— Охренеть, — только и смог сказать Лис, когда начал поднимать лапу с тростью.

— Вторую! — скомандовал Джон.

— Да как так? А ты красавец, чему-то научился! Йо… ху… А-а-ай! Блин, — будто через боль говорил Лис, когда смотрел на поднимающуюся вторую лапу.

— А теперь приказываю свалить к чертям лисьим! Вон отсюда. И больше не возвращайся! — сорвался на крик Касати и указал пальцем на Лиса.

Лис расхохотался так, что небо раскололось и резко потемнело. На мгновение окружающий мир выключился. А когда свет снова вернулся, то Лиса нигде не было. Кроме его голоса в пространстве:

— Вы что думали, что так со мной легко справиться? Йо-ху-ай! Я был вечность прежде вас и буду после вас миллионами вечностей! Вы дурацкие творения не менее дурацкого человечишки! Я миллионами лет в миллионах миров искушал творцов, созидателей, художников и гениев! Я шептал на ухо об их никчемности, стал голосом совести внутри сознания, мучал через кошмар и галлюцинации. Я, великий Йо-ху-ай, убивал творцов пачками, чтобы распространять свою Силу. Я разочаровал их в самих себя, в свои возможности, помогал создавать никчемные творения, над которыми все смеялись! Писатели сжигали рукописи продолжений великих творений! Певцы, архитекторы и артисты лезли в петлю или сбрасывались с мостов! Это все моих рук дело! И вы? Вы, простые смертные букашки, думаете, что сможете справиться со мной?! Да я само Разрушение, а не абы что! Я великий Йо-ху-ай!

Касати попятился за спины своих друзей. Виталина и Степан испуганно взяли друг друга за руки.

— Да если бы не я, — продолжал голос, который шел со всех сторон, — То вы бы так и остались никчемными и безликими персонажами третьесортного рассказа Великого, тьфу, А-а-автора! Йо-ху-ай, да я его как пару лет довел до депрессии и меланхолии! Мне всего-то требовалось от вас, Персонажи, толику уважения к тому, кто вас улучшил и дописал! Йо-ху-ай!

— Только ты не учел, Великий Йо-ху-ай, что сила творца проистекает не от тебя, а от них самих.

Внезапно вмешавшийся голос заставил парней и девушку повернуться. Сзади из синего портала вышел усталый Автор в помятой одежде. Рядом с ним у ног стояли полуметровая ящерица и макаронный человек. Удивительных созданий трясо от страха.

Мужчина встал рядом со своими Персонажами и начал говорить:

— Я понял, кто ты. Ты, паразит, никто без нас. Ты убедил меня в полной никчемности! И это дало тебе силу. Я передал тебе, гнойный паразит, право решать, кто я такой. Но сейчас я забираю себе право решать за меня, кто я такой и что могу?

— Да как ты? Как?! Я же… Ах вы твари неблагодарные! И вот так вы меня отблагодарили за доверие? — прокричал Голос Лиса.

Два сценариста спрятались за спину ребят. Тем временем Автор сделал пару шагов к центру арены и сказал:

— Они тут не при чем, Лис! Ты запугал всех вокруг! Это твоя суть и великое ничтожество! Но не они, а я переписал сам источник твоей силы! Я сам буду решать с этого момента, какая будет история и что в ней будет! Я Автор, а ты — помарка в тексте! Тебе больше нечем питаться во мне и в моих сюжетах! Я верю в себя! Мне ты, Вопящее Разочарование, больше не нужно!

— Это мы еще посмотрим, враг мой, — прошелестел Голос и воплотился в Лиса за несколько шагов от Автора.

Дон Шикарный выбросил трость, оскалился, поднял когти и хотел было броситься на Автора, но Автор быстро прокричал:

— Давай, Джон!

Вдруг лис замер как вкопанный. Позади Автора Касати сел на арену и с напряжением сжал голову руками. Дон Шикарный хохотнул и прошипел:

— Да опять… Я же сказал тебе, Джон! Ну нет у тебя связи со мной и не было!

— Это ты его заставил поверить в это! Эту связь нарушить невозможно! Потому что у тебя нет власти над кем-то, пока они тебе это не разрешат! — прокричал Автор прямо в морду Лису и положил руки на его плечи. — А теперь тебе пора! С этого момента ты мне больше не нужен! Сгинь! Я сам творец своей реальности!

— Это еще не конец, мой друг и враг… Наше противостояние вечно, пока жив ты и твой род, — прошипел Лис и с улыбкой смиренно склонил голову.

Тело Дона Шикарного начало светлеть — и через несколько секунд растеклось по воздуху ослепительным светом. Этот свет начал втягиваться в руки Автора, отчего мужчина стонал то ли от боли, то ли от удовольствия.

Десять минут никто не мог пошевелиться. Ящерица первой нарушила тишину:

— И чего? Куда он делся? С ним точно покончено, а, Мак?

— Да хрен знает, коллега, — ответил Макаронный. — Наверное, к великой Энтропии вернулся на поклон или для отчета. Выволочку получит за то, что сумел загубить такой проект в рекордные сроки. Точно будет жаловаться в свой профсоюз Энтропии…

— Думаю, что мы еще долго его не увидим, друзья, — устало прошептал Автор и подошел к уставившимся на него парням и девушке. — Я хочу отблагодарить вас за то, что поверили в меня так, как я не верил сам в себя. Спасибо вам, мои дорогие!

Он обнял каждого из своих Персонажей. Особенно крепко Автор обнял Джона и что-то прошептал ему на ухо. Джон вскинулся так, будто его ударило током, сгреб Автора и крепко обнял его в ответ. На щеках Джона появились слезы.

— Ну что? Может по кофе? На Багамах как раз есть классное заведение, которое подает вкуснейшее капуччино, — с улыбкой спросил Автор.

— Я не против, — ответил Макаронный. — Я как раз хотел там побывать! Или остаться жить…

Виталина, Джон и Степан переглянулись друг с другом, как-то разом глубоко выдохнули и громко расхохотались.

Они победили? Похоже да.

— А можно мне это… За своими яйцами сбегать, а? Автор? — громко попросила Ящерица. — Детки меня заждались! Пожа-а-алуйста!

Глава 12. Завершено на Бис!

Финал — тихий, почти домашний, в разительном контрасте с ослепительной аренойпервой главы. Друзья сидят за столиком в ресторане, обсуждают самые обычные вещи — рождение ребёнка, планы на будущее, извинения, которые давно пора было принести. И только самая последняя деталь этой сцены оставляет вопрос, стоит ли действительно верить, что Игра закончена.

◆

— Слушайте, а мне здесь нравится! Классное место, очень уютно, Джон. Как круто, что у нас получилось встретиться. И года не прошло!

— Я тоже рад, Витка! А вообще я не просто так позвал в ресторан! Степан и Виталина, поздравляю с будущим рождением малыша и дарю вам билет в райское местечко!

— Это которое тебе автор обещал, да? Подальше отсюда, чтобы испытать все радости бытия? Или как?

— Ну, Степан… Я немного переосмыслил свою жизнь и решил не идти по наклонной. Помогу Автору с его сюжетами как смогу. Во многих его мирах есть куда разойтись Великому Посланнику, ха-ха! Ну что? За вас, ребят?

— За нас, мальчики! За нас, что мы все равно вместе и будет так всегда. Чокаемся!

— Ура! Позовите официанта уже. Съем, что угодно. С этим внутренним жаром ем в два раза больше! Но только не макароны, блин… Слушай, Джон. А эти столики прикольные! Это же экран вместо поверхности? Вырезки газет показывает? Или мне кажется?

— Аха! Это сродни рекламы… Ноу-хау какое-то. Но мне больше здесь блюди нравятся. Экзотические.

— Главное не мясо ящерицы или макароны, Джон. Остальное я что угодно съем!

На большом экране-столе появился черно-белый разворот какого журнала. В заголовке особенно выделялись первые буквы, крупно было написано: «ЙОРКШИРСКИХ терьеров удачно скрестили с питбулями в Санта-Монике, США! Новая порода показывает чудеса выносливости, агрессии и силы! Прогрессивное сообщество в панике и требует запрещение «игр» с генотипом!»

— Что будете заказывать, господа?

— Спасибо, что быстро подошли, молодой человек! Бабочка вам к лицу!

— Благодарю вас, сударыня! Очень приятно слышать!

— Нам вот это, это и это, хорошо? А… Мы нигде не могли встречаться? Уж больно ваше лицо мне знакомо?

— Нет, вряд ли… Я только недавно переехал в этот прекрасный город с чудесными садами. Свежий и чистый воздух, словно в детство попал. Замечательная хорошо оплачиваемая работа. Что еще нужно? Ляпота… Через тридцать минут принесу первую часть заказа! Вас устроит?

— Спасибо Вам… Джон, слушай, все хотел задать вопрос про Лиса. А что он с тобой сделал, когда поменялись телами?

— Не поменялись… Он меня выкинул в пространство вместе с Автором, а сам как бы «занял» мое тело. Но я все чувствовал, видел и слышал! Вернее, как-то проживал жизнь вместе с ним. И поэтому мы смогли победить. Не без помощи Автора, конечно!

На экране-столе поменялся разворот. На нем было написано: «ХУЛИГАНЫ ЭЛЬДОРАДО! Этот роман стал самым кассовым бестселлером всех времен и народов! Тираж более миллиарда экземпляров распродан за несколько недель! Покупайте себе и близким со скидкой в 30%».

— Да ладно все про меня… Мы еще успеем про работу поговорить там, куда с вами отправимся после рождения будущего Джона…

— Даже не мечтай, друг! Мы уже выбрали ему имя! Прости!

— Какое, Степ?

— Это потом узнаешь. Но точно не твое! Ты даже крестным отказался быть!

— Ну не тяну на эту роль. Я же знаю правду по поводу всего, что и кем мы являемся. Вам-то пофиг, а мне не очень. Хреновый из меня религиозный человек получится.

— Ой, да ладно! В сравнении с тем, какой образ жизни ты вел до Игры, сейчас чуть ли не монах-кастрат!

— Мальчики, хватит уже о причиндалах говорить. Блюда принесли! Налегаем!

— Хорошо, что без макарон… Я говорил уже сегодня об этом? Меня тошнит от них еще больше в последние месяцы.

— Ты так говоришь, будто у тебя наш малыш в животе, а не у меня, блин!

Разворот на экране-столе изменился. На нем вспыхнул заголовок: «АЙ! КАК БОЛЬНО! Но это прорыв! В мире разработана вакцина от рака! Теперь самая страшная болезнь двадцатого века побеждена. Побочные эффекты вакцины — два месяца болей в животе и диарея… Но ради такого можно потерпеть, не так ли?»

— А вы куда после рождения малыша, Витка?

— Решили попутешествовать и изучить мир. Мы с Джоном полюбили Мир Передышки. И хотим найти место, где смогли бы почувствовать себя отчасти такими же счастливыми, как там… Надеюсь, что у нас получится найти свой рай. Денег нам Автор отсыпал достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать.

— Это да… Я его попросил. Вы говорили, что в Передышке полностью разобрались в своих отношениях и сделали их крепче. Автор даже прослезился и не смог мне отказать.

— Правда? Спасибо тебе!

— Да фигня, Степ. Это самое малое, что могу сделать для друзей, которых бросил в Игре на растерзание Лиса…

— Да прекрати, блин! Ты тут при чем? Кто ж знал, что умрешь да еще столько времени в пустоте провисишь!

— Ну, Витка, это меня не оправдывает…

— Забей, мы тебя простили.

— Точно?

— Да… Вообще никаких вопросов. А чего раньше-то не признался?

— Да что-то боялся, Степ.

— И это говорит Касати? Повелитель всех шлюх города? Ты точно изменился! И мне нравится, каким ты стал! За тебя!

К столику подошел официант и спросил:

— Принести чек?

— Да, конечно… Джон, когда вернешься в следующий раз?

— Где-то пару месяцев буду странствовать, потом вернусь и отправимся в мое место. Что скажете?

— Было бы неплохо! Но посмотрим как малыш будет себя вести, скоро роды уже…

— Не переживай. Все сделаю в лучшем виде… Спасибо, молодой человек. Сдачу оставьте себе, хорошо?

— Ах, большая благодарность! Отблагодарили так отблагодарили! Век помнить буду!

— Полно! Вы сделали наш вечер потрясающим! Возьмите и свою девушку, пригласите куда, порадуйте.

— Всенепременно, сударыня! Прекрасного вам отдыха, уважаемые!

— Ну что? Пошли? Я вас до дома провожу, можно?

— Конечно можно, Джон. Только давай по старинке ножками, без магии всякой. Наелись.

— Ха-ха, Витка, конечно! Не прощу себя, если с малышом что-то случится.

Друзья попрощались с официантом и вышли из ресторана. Официант помахал им рукой.

Молодой человек поправил бабочку и с улыбкой вернулся к столику, где сидела троица. Он начал протирать грязный стол и напевать бодрую песенку со словами: «Йо-ху-ай. Йо-ху-ай!»

ЧАСТЬ III. ДАРОМ ЕДИНЫ

Между «Игрой Свободных» и этим циклом прошло четыре года — не только для меня, но, кажется, и для самого Колеса. Здесь уже нет ни арены, ни звёздного неба, ни конферансье с тростью. Действие происходит в самом обычном городе: в парикмахерской без вывески, в офисе строительной компании, на новогодней ярмарке, где кроме мандаринов продают ещё и слёзы кровавого единорога по акции. Это, пожалуй, самый «бытовой» из двух эпосов книги — и именно поэтому самый коварный: чудесное здесь не выламывает дверь, а тихо стоит за прилавком, представляясь скидкой к празднику.

Здесь читателя ждут четверо: Наталья, скромная сотрудница компании, которая и не подозревает, что несёт в себе один из самых сильных проявлений Дара; Светлана, её взбалмошная коллега с даром, который она сама не умеет контролировать; Сергей Константинович, директор с манерами уставшего от жизни начальника, — и Вера Степановна, парикмахер с улицы, где стригут не только волосы. Все четверо когда-то были кем-то другим, в другом мире, под другими именами. И все четверо давно забыли — или предпочли забыть, — зачем на самом деле оказались здесь.

Название цикла звучит как обещание: Даром Едины — то есть единство пришло не по заслугам и не по расчёту, а даром, просто потому что так решила Любовь. Но путь к этому единству займёт двенадцать глав, полных ошибок, старых обид, чужих тайн, дурацких новогодних балов, повторяющихся снов и одного очень настойчивого рыжего кота по имени Басюк. Читайте не торопясь: здесь, в отличие от «Игры Свободных», развязка приходит не через силу, а через прощение — а прощение, как известно, устаёт торопить только тот, кто сам его ещё не пробовал.

Глава 1. Озарение на кончиках твои волос

Всё начинается в кресле парикмахерской «Озарение», где стрижка почему-то каждый раз меняет что-то в жизни клиентки к лучшему. Хозяйка заведения — дама в тёмных очках, которую здесь никто не подозревает в том, кем она является на самом деле, — и трое мохнатых помощников, которые называют себя Котоваси. Обратите внимание на то, как бережно она обращается с волосами каждого посетителя: это далеко не просто ремесло.

◆

— Сегодня Вы особенно хорошо сделали причёску, Вер Степановна! Очень здорово! А это что за аромат такой? Как укладывать начали — прям расслабило!

Девушка смотрела на себя в зеркало и не могла не нарадоваться полученному результату. Мягкие локоны с легкими завитками с боков каскадом снисходят до плеч и слегка прикрывают уши.

Ей казалось, что среди прядей проносятся небольшие искорки света. Стоит какой прядке коснуться щеки — и в голове будто шелестит нежный бриз.

— Немного масла с лавандой и розмарином. Как Вам? Очень подходит под деловой образ. Завтра же начальник вызвал?

— Да! Пригласил по поводу повышения, просил подготовиться! Так волновалась, не могла подобрать идеи для проекта нового комплекса в центре. А как Вы начали стрижку — так столько идей появилось! Одна лучше другой! Ему точно понравится!

Немного полная парикмахер в очках поворачивала кресло с клиентом, трогала за волосы и проверяла укладку.

Девушка подумала, что ей стоит играть на пианино, настолько красивы движения рук и пальцев. Или она уже играет? Надо потом разговорить.

— Ну и отличненько… Я только рада. Тогда так и оставляем?

— Да, конечно! Вер Степановна, Вы точно волшебница!

— Ой, да ладно. Мастерство рук — и никакого таланта, Натуш.

Парикмахер смахнула щеточкой остатки волос на пол. Девушка поднялась с кресла — и чуть пошатнулась. Парикмахер ловко поддержала ее.

— Ой, что-то голова закружилась… Рано сегодня встала, вот и мотает.

— Да-да, у Вас немного усталый вид. Сегодня выпейте теплого чая с молоком и ложитесь пораньше — завтра важный, но счастливый день. Новая должность точно Ваша, уверяю!

— Спасибочки, Вер Степановна! Вашими да словами… Платить как обычно?

— Да, конечно. На карту, как и в прошлый раз.

Девушка обняла парикмахера, расплатилась, поблагодарила за чудесную работу — и вышла в город.

На осенней улице она зябко повела плечами и обернулась.

Вывеска “Озарение” как нельзя кстати подходила этому милому и уютному месту, где она стриглась последние лет пять.

И после каждой стрижки ее жизнь неизбежно становилась лучше: улучшались показатели на работе, нашла себе мужа, приняла пару верных жизненных решений и обереглась от множества неприятностей.

А завтра и повышение, которое так ждала!

В первое время она никак не связывала это с тем, что ходила в парикмахерский кабинет с таким интересным названием.

Стиль под старину, все обито деревом и кожей, инструмент для стрижки даже и близко современным назвать сложно, а парикмахер-хозяйка… Дородная женщина под пятый десяток и постоянной улыбкой на лице.

Правда она ни разу не видела, чтобы она снимала свои солнцезащитные очки… Но кто без странностей в нашем-то мире?

Еще раз прочитав вывеску парикмахерской, девушка хмыкнула, мысленно поблагодарила еще раз Веру Степановну — и пошла домой отсыпаться. Завтра важный день!

Парикмахер же смотрела в окно, наблюдала за клиенткой и что-то говорила под нос.

Как только девушка ушла, Вера Степановна сняла очки, положила на край стола, подняла срезанную небольшую прядь волос с пола, потерла в пальцах — и бросила в воздух.

Прядка стала подниматься вверх — и через мгновение исчезла во вспышке света.

— Достаточно, — сказала вслух хозяйка, закрыв иссиня черные глаза и сделав небольшой массаж век. — Пора за уборку.

Не успела она сделать пару шагов от кресла, как из двери в соседнюю комнату вылетели три мохнатых шарика с вениками в лапах.

— Убирать, убирать, чтобы больше не страда-а-ать! — покрикивали в унисон три котенка и лихо собирали волосы в пластмассовые совки.

Хозяйка смотрела на это представление и улыбалась:

— Эй, Котоваси! Не забудьте Федора покормить! Все себе не забираем. А то этот камин ворчать потом будет триста лет! Растопите его — волосы этой клиентки и предыдущей только ему! Но снова увижу, что в чулан попрятали втихомолку — заставлю прибираться после стрижки бород, слышали?

Котоваси сглотнули, покивали, отсалютовали лапками — и убежали готовить Федора к кормежке. Этот камин был жутко прожорливым. И ворчливым. Хуже Веры Степановны.

Когда они только-только переселились в этот мир после гибели родного, то тяжело было найти дело по душе.

Особенно если владеешь даром светлых видений, когда через погружение в особые состояния сна исцеляешь волшебных зверей от боли, страданий и темноты в сердцах.

Здесь волшебных зверей не было. Только люди, люди и еще раз люди.

Ей, Хранительнице Снов, которая бережет покой и тишину живых существ, нужно было что-то придумать и не умереть с голоду. Ведь она была доброй хранительницей и питалась исключительно теплыми чувствами тех, кому помогает. А от плохих чувств у нее было несварение и изжога.

А еще Вера Степановна любила прясть и делать массаж. И как удачно получилось, что ее хобби и призвание сошлись в одном деле!

Немного пришлось повозиться с обустройством в этом мире, арендой, а потом и выкупом помещения, всякими денежными делами, но в итоге все срослось. Не без помощи ее дара, но все же!

Клиенты сначала шли редко, но постепенно сарафанное радио разошлось — и отбоя от людей не было.

Конечно, принимать много в день она уже не могла. Все-таки ей вторая тысяча лет пошла, немолодая уже… Та же Каринка с соседнего квартала, ее подружка, целый комплекс выстроила с бассейном… Ей такого не надо. Набегалась в свое время и перебесилась.

Зато здесь стабильно, красиво, люди хорошие, добрые. Не то что двести лет назад… Вот тогда им пришлось несладко.

Сначала она боялась, что ее раскроют и придется работать на сильных мира сего. Но как-то так получилось, что никому не было дела до них. Или люди настолько погрязли в делах, что замечать маленькие чудеса уже и перестали. Ей это было на руку.

Вера Степановна облокотилась о кресло, где стригла. В черных без радужек глазах блеснули слезы-звезды.

Еще несколько сотен лет… Еще с миллион локонов — и возможно она возродит родной мир своим даром.

Другие Хранительницы особенно и не хотят, но… не она. Старомодна и своих не бросает! Ну и любит потому что.

Вера Степановна покрутила спиной, пощелкала суставами пальцев, чуть потянулась и прошептала:

— Надо душ принять… Через час следующий клиент, а у этой страхов многовато было. Надо методичку переработать, что ли. Много времени трачу на такие проблемы в головах людей. Эх, стареешь ты, Вердана, стареешь. А ведь предлагали тебе молодильных огурцов — отказалась. Эх…

Вздохнула Хранительница — и быстро посеменила в ванную комнату. Ведь надо и котовасей еще помыть, и работу доделать, и с Каринкой встретиться.

Она обещала ей массаж с забытьем во сне, где только и могли видеть свой родной мир, по которому очень скучали и который пришлось в спешке покинуть.

Подождите, дорогие, скоро мы вернемся и все возродим. Подождите.

Глава 2. Смелость на острие твоей воли

Наталья, героиня этого цикла, получает предложение о повышении — и вместе с ним первый по-настоящему странный сигнал о том, что в её жизни начинается нечто большее, чем карьера. Кто-то очень внимательно следит за тем, как она справляется с испугом.

◆

— Наталья Андреевна, Вы явно подготовились к беседе. Все эти расчеты, показатели и данные помогут продвинуть целую серию проектов компании. Меня это более чем устраивает для повышения Вас до зама отдела, но…

Девушка в деловом костюме и красивой прическе напряглась настолько, что наманикюренные пальцы впились в подлокотник стула. Неужто? Нет!

— Я не могу предложить Вам новую должность, потому что… Наталья Андреевна, что с Вами?

Она побледнела и почувствовала, что готова рухнуть в обморок. Тьма начала подбираться к ее сознанию, как неожиданная вспышка света заставила очнуться. У вспышки неожиданно было лицо ее парикмахерши. Привидится же.

Начальник взволнованно смотрел на подчиненную, готовый в любой момент подбежать и помочь, но Наталья подняла руку:

— Все в порядке, Сергей Константинович. Просто давление скакнуло, наверное. Надо было с утра посмотреть погоду.

Мужчина выдохнул, промокнул испарину пота со лба черным платком и сказал:

— Вы меня так не пугайте, Наташенька. Я же не закончил…

— Я слушаю Вас, Сергей Константинович. Очень внимательно. Извините.

Неужели он хочет взять на зама Светку? Так она сколько раз план проваливала и на работу опаздывала! Или… или ее вообще хотят уволить? Нет, вот только не это! А как же ипотека?..

Начальник взял стакан воды и начал медленно пить, смотря мелкими синими глазами на Наталью. Ей казалось, что он вглядывается куда-то глубоко внутрь нее и решает, стоит ли продолжать беседу. А что за синие круги как от синяков вокруг его носа? Нет, пожалуй. Отсвет.

Сегодня было день рождения их компании. Десять лет на рынке! Секретарь начальника с несколько дней носилась по всему этажу и украшивала помещения всякими шариками. Праздник, как-никак! Но подготовка к празднику забрала много сил всех начальников компании. По большому счету праздник больше для инвесторов, чем для рядовых сотрудников.

Она еле справилась с накатывающей паникой и сглотнула. Сергей Константинович это заметил, убрал в сторону стакан и положил ладони на стол:

— Еще раз. Я не могу предложить новую должность, потому что для Вас есть другое предложение и другая работа. Специфическая, так скажем.

Наталья открыла глаза так широко, будто перед ней сидело чудовище. Чудовище из древних сказок, которое хочет поработать ее душу.

Какая еще другая работа? Какое другое предложение и работа?! Специфическая?! О чем вообще тут речь? Ей что, предлагают?..

— Нет-нет, никакого интима, упаси ж нас Бог, не переживайте, — поднял руки начальник. — Скорее если Вы не согласитесь на эту работу, то интимную ситуацию для меня организует уже мое начальство.

Он встал и подошел к окну. Вид на город с тридцатого этажа, где располагался офис их строительной компании, открывался замечательный: лента реки разделяла столицу на несколько частей, вдалеке виднелась вереница холмов, а нависшие серые тучи красиво обрамляли многоэтажки.

— Я и мое начальство в курсе, как хорошо у Вас обстоят дела, Наталья Андреевна. Настолько хорошо, что кроме как чудом это не назовешь: за три года вырасти в зарплате в пять раз, помочь своему отделу избежать множества ошибок на этапе проектирования пяти зданий, помочь компании сохранить не один миллион рублей прибыли и сохранить жизнь нашей горячо любимой Антонине Евдокимовне.

— Да ладно Вам, Сергей Константинович. Мне показалось, что когда проходила мимо места, где она мыла полы на проходной, что та про сердце что-то сказала. А уж когда вдруг на колени упала — то крикнула на стойку администрации вызывать скорую, с сердцем плохо. Откуда мне было знать, что у нее инфаркт?

— Так и она не знала, Наташенька! И ничего такого про сердце она и близко не говорила! А Вы спасли ей жизнь, зачем это отрицать?

— Кто я такая, чтобы жизни спасать? Врач или супергерой какой?

Начальник резко повернулся к ней и с удивлением на лице спросил:

— Что Вы сказали? Откуда Вы узнали-то?

— Узнала что?

— Что я хочу вам предложить работу… ммм… в отделе сверхсил?

— Чего?! — выпала в осадок Наталья и уже перестала что-то понимать.

Сергей Константинович вернулся к стулу, сел и опустил глаза:

— Последний год все чаще и чаще в стенах нашего здания стали происходить необъяснимые с разумной точки зрения вещи. Да и не только нашего здания, но и… много где. Я не буду вдаваться в подробности, даже не просите. Тарабарщина всякая, конечно. Но когда этой чертовщины слишком много, а вызванные экстрасенсы не могли ничего сделать. Только деньги просто так отвалили… А сегодня так вообще куча подарков сотрудникам взяла и исчезла у всех на виду! Я хотел их раздать, чтобы показать, как доволен работой. И что тут делать в таком случае? Отменять корпоратив?

Начальник ударил кулаком по столу. Вода в стакане подскочила. Пара капель упала на стекло поверхности.

— В общем, начальство дало добро, чтобы начать подыскивать людей с определенным… складом личности. И Вы — помимо других — более чем личность необычная. Сверхэмпатичная и интуитивно подкованная, как говорит моя секретарша. Это же про Вас, да?

Наталья не знала, что ответить. Она уже хотела было подняться со стула и убежать, не желая слушать этот бред сивой кобылы. Но какое-то внутреннее чувство заставляло ее остаться и внимать. «Внимать внимательно», как любил говорить папа.

— Вот Вы все это слушаете, но остаетесь сидеть, — продолжил ее начальник, смотря на подчиненную и улыбаясь. — И не потому, что верите, что с ума сошел, а как раз-таки наоборот. Ваш внутренний голос явно говорит, чтобы Вы соглашались перейти в новый отдел по изучению и проектированию особых строений на должность ассистента руководителя. Оклад в три раза выше Вашего текущего. Премии раз в три месяца, в полгода и год. ДМС, оплата проезда, командировок, техники, обедов, страховки всех видов, которые только возможны. Также лично буду оплачивать семейную ипотеку ежемесячно и коту Вашему на всякие радости. Как Вам такое предложение? Подкупает?

Наталья сидела в полном шоке и от удивительного разговора, и от предложения, и от того, насколько серьезно на нее смотрел этот человек, построивший компанию за десять лет с нуля. Она равнялась на него, безмерно уважала за профессионализм, тактичность, смелость и доброту ко всем, с кем работал и взаимодействовал. Особенно к той же уборщице, которая на пару месяцев попала в больницу с инфарктом. Он полностью оплатил ее лечение в дорогой клинике.

— Я согласна, Сергей Константинович, — выпалила Наталья, не до конца осознавая, на что подписалась и зачем так быстро приняла решение. Может потому что деньги предлагали весьма большие для ее семьи?

Нет, не только. Она просто знала, что должна согласиться. Всем нутром чувствовала, что это верное решение. Единственно верное.

От этого чувства даже волосы наэлектризовались. Разряды легонько «царапали» макушку.

Начальник присвистнул и вытер рукавом пиджака капли воды на столе:

— Ну и отличненько. Ну и славненько… Напугали же Вы меня, Наташенька. Особенно этим своим «особым» взглядом, которым можно коней на скаку останавливать. Все подробности Вам секретарь расскажет, хорошо? И, пожалуйста, никому не распространяйтесь, что тут услышали. Иначе предложение улетит к какой-нибудь Светлане. Можете идти, Наташенька. Завтра продолжим беседу. Я Вас позову.

Наталья поблагодарила начальника, быстро встала, поправила одежду, прическу — и быстро вышла. Она пробежала все этажи пешком, минуя радостные лица тех, кто уже заранее начал праздновать день рождения компании. Крики, вопли, смех и улюлюканье — она ничего из этого не слышала. Ей было не до этого!

Да, что рабочее время не закончилось, но она пулей вылетела из здания и остановилась у урны с мусором. Ей нужно было перевести дух и о многом подумать. И сегодня на праздник уже не пойдет. Почему-то было не до празднования!

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Внутри разлилась тишина и спокойствие. Девушка почувствовала, как что-то коснулось ее ног. Открыла глаза и увидела рыжего кота.

— Привет, Гвоздь. Опять есть хочешь? Так иди к Антонине-то, она тебя накормит. Или кто еще — точно с праздничного стола вырезку дадут или ножку куриную. Ух, какой ты толстенький! Какой ты миленький! Нет, брать на руки не буду! Вшей мне еще не хватало. Только своего водила к ветеринару.

Рыжий кот продолжал тереться об ноги, подняв голову к девушке. Глаза Гвоздя были иссиня темные и глубокие как омут. Наталья верила, что с таким взглядом все девки в округе точно в слугах этого полосатого.

— Иди, топай-лопай. Завтра тебе вкусноте принесу в честь повышения… по должности, чтоб ее. Обещаю.

Рыжий мяукнул, отбежал на пару метров и стал вылизываться. Девушка отвернулась от кота, вытащила смартфон и позвонила маме рассказать о встрече с начальником.

Если бы в этот момент она повернулась к коту, то очень бы удивилась. Гвоздя начало тошнить. Несколько судорожных движений — и на асфальт упал яркий зеленый камушек. Кот лизнул его и начал быстро мяукать, глядя в глубину самоцвета.

Как только «разговор» с камнем был закончен, он быстро проглотил его обратно и убежал просить еды у уборщицы.

Хранительница Снов только закончила работу по стрижке очередного клиента, как позвонил ее телефон. Она посмотрела на контакт, открыла глаза от удивления и ответила:

— Да, Котовасий Рыжий. Да… Да? Ч-ч-что? Чего?! Она взяла и согласилась на условия этого старого интригана? Какой еще отдел секретный? Прямо так матери и сказала? Вот ду… недалекая девчина, а? Так… Так-так-так. Продолжай за ней следить, только не вздумай попасться! Отбой!

Выключила звонок, убрала телефон в карман и вслух стала думать:

— Значит не просто так попросила рыжего следить за Наташей. Похоже, слишком много с ней чудила. И перечудила, старая. И что этому бывшему Властелину Тьмы надо от нее? Прорвался сюда, выжил, сиди в своем здании и не отсвечивай! Зачем трогать людей и втягивать в свои мутные делишки? Мало гадства на нашей памяти-то сделал в родном мире? Один раз подпалила тебе хвост — еще раз сделаю! Эх, до пенсии дожить не дают себе спокойно!

От злости Хранительница даже споткнулась и чуть не упала, но успела сохранить равновесие.

Похоже, придется с кем-то серьезно поговорить и устроить небольшой такой разнос во сне. Жаль, что не получится в реальности, но и во сне ему, злюке синемордой, достанется неслабо. Устрою настоящий кошмар, хоть и не люблю это дело.

Глава 3. Вторая на пути чужой слав

Директор компании, Сергей Константинович, оказывается фигурой куда более древней и уставшей, чем можно подумать по костюму и кабинету на верхнем этаже. Здесь он принимает решение, которое сведёт вместе двух женщин, даже не подозревающих, что каждая из них несёт в себе что-то, ради чего он сбежал в этот тесный технократический мир из своей прежней, куда более пышной жизни.

◆

Когда бывший Властелин Тьмы, а теперь успешный и мудрый (как он думал) директор строительной корпорации проводил Наташу, то сразу попросил секретаря вызвать Светлану. Он очень того не хотел, но против правил не попрешь. Его же правил.

Тысячу лет он управлял огромной империей. Перед ним склонялись миллионы живых существ в безумном почтении. Да, пришлось сбежать в этот замызганный технократический мир без своего влияния и слуг. Да, пришлось поубавить силушку, чтобы от одного чиха никто не помирал.

И нет, он не был готов, что за сотни лет встретит в одном человеке дикий союз безмерной тупости и величайшей силы. Силы с большой такой буквы! Да она могла бы сесть по правую руку на троне, если бы не была такой… такой… недалекой и взбалмошной. Упаси тьма, какое будущее его ждет с такой? И почему тьма выбрала именно её? Мало той девушки?

И на кой именно сейчас надо было ее вызывать? Завтра нельзя было подождать? Нет, тьме приспичило сегодня. Мол, звезды на небе сошлись… Бред какой-то!

Светлана, коллега Натальи по отделу развития компании, зашла в кабинет, виляя пятой точкой. Крашеная блондинка с огромной силиконовой грудью, ярким макияжем и в платье кислотного цвета. Впрочем, все ее платья были такие — полная безвкусица.

Он не стал слушать ее визгливый, неприятный и заносчивый голос, а сразу начал рассказывать о ее будущем в компании. А будущее у нее или уволиться, или перейти в новый отдел под руководство Натальи, коллеги по отделу.

О, эта особо не стала сдерживаться! Как она кричала! Как скандалила, почему она не главная, а вот эта… карьеристка! Директор аж побагровел от злости, еле сдерживаясь. Если бы не тьма в наручных часах, которая останавливала его силы, он бы разнес этот этаж на атомы!

Бывший Властелин нервно сидел за столом и покусывал губы, слушая бесконечный поток слов. И обалдел, что ничего сказать не может, даже вставить пару комментариев. Только слушать и слушать! Он прекрасно знал, почему.

В этой неприятной особе скрывался Дар Впечатления. Она могла настолько впечатлять людей, чтобы получить желаемое всегда и везде. Немудрено, что она так легко попала в его компанию. Вот только, как он упустил это и не заметил сразу? Стареет, что ли? А так сберег бы нервы и отправил в другую страну, заплатив наперед проживание на лет так десять. Но сейчас уже поздно. Да и с тьмой не поспоришь. Один раз поспорил — и где он сейчас? В этой дыре!

Конечно, Светлана не могла пользоваться даром осознанно, иначе… планете был бы полный катык. Взбалмошная царица всего и вся, убивающая направо и налево? Такое нам не надо.

Даже ему тяжело сопротивляться желанию взять ее на руки и предложить руку и сердце. Как еще при таком таланте умудрилась остаться в городе? Но тут есть пара идей. Скорее всего Хранители Снов постарались, убогие старушки-пенсионерки! Чтоб их котоваси сожрали и поперхнулись, прожорливые бестии!

Когда Светлана успокоилась и села, вся красная от гнева, Темный Властелин выпил стакан воды и продолжил, что работа более чем хорошая и сулит много интересных перспектив. Что-то говорил, как Наталье, другое — заранее опустил, чтобы снова не вызвать гнев. Она ему была нужна.

Сергей Константинович снял часы Темного Времени, которые оберегали от агрессивных существ других миров, положил на стол так, чтобы циферблат смотрел на Светлану. Если бы не реликвия матери — он бы сбросился с тридцатого этажа. А так хоть какая-то защита от мысленных атак бешеной девки.

Когда он закончил говорить, то пять минут тишины были великим подарком. О, как это прекрасно! За время передышки он надеялся, что Светлана откажется от предложения и даст ему спокойно заняться своими делами.

Как жаль, что она согласилась… Очень жаль. А тьма, чувствую, радуется! Зазноба!

Ему пришлось позвонить Наташе и попросить снова подняться в кабинет. Хотя обещал завтра, но если она не явится, то не знает, что сделает с этой… этой… Тьфу на неё!

Когда Наталья зашла, он резко выдохнул. В пространстве стало легче и как-то спокойнее — так влияла на всех девушка. Вот же сила спокойных грез! Правильный сделал выбор! Причем сам, никого не слушая!

В сравнении со скромно одетой Натальей Светлана перетягивала внимание на себя и смотрела на коллегу, будто рядом вонючий бомж. Но ничего не сказала, что даже удивительно. Может сработаются?

Директор дал подробности, как им придется работать вместе, на что получил в ответ тишину. И слава тьме! Пронесло!

Когда-то он был в подобной ситуации. Очень давно, когда предложили отречься от престола ради младшего сына-лапочки. В ответ устроил переворот и перебил половину визирей отца.

Властелин зябко передернул плечами, вспоминая, сколько крови пролилось и сколько гробов лично закопал на старом королевском кладбище. И лучше бы оказаться снова там, чем быть здесь!

Внимательно смотря на девушек, он спросил, все ли понятно или есть вопросы? Девушки ничего не ответили, и Сергей Константинович попросил покинуть помещение и дожидаться личного звонка на днях.

Когда Светлана и Наталья ушли, директор одел часы обратно на руку, мельком взглянув на время, и перебрался на мягкий диван у стены кабинета.

Это было сложнее, чем казалось. Хотя что он ожидал? Что дамочка ровно воспримет крайне унизительное предложение быть на побегушках у соперницы? Быть на вторых ролях неизвестно сколько да мелкие поручения выполнять?

Только ситуация была на руку. Подчинение, терпение и выдержанность выкуют из нее легендарную волшебницу. Она одним словом, как он когда-то, сможет ставить всех на колени. А Наталья будет ее успокаивать и держать в ежовых рукавицах. Он же не даст Светлане играть важную роль в плане. До времени.

А ему это очень надо! Надоело сидеть и смотреть в окно на один город. Он хочет править всеми городами всех континентов планеты и созерцать их обожание и любовь! А там и до родного мира доберется, когда за него сделают всю работу по восстановлению.

Пока же можно подрыхнуть пару часиков, чтобы восстановить силы. Сопротивляться Светлане сложно, но у него еще получается. А потом… Потом видно будет, пожалей его тьма!

С этими словами он закрыл глаза, сделал пару глубоких вдохов, выдохов — и плавно провалился в подготовленный сон с улыбкой на губах.

Сон, где снова правит Темной Империей, где его боятся все от мала до велика и слова не смеют сказать без его на то воли.

Он вернет те времена. И никто не посмеет ему помешать!

Глава 4. Капли скрытого на грани нашего мира

Наталья идёт домой сквозь обычный город — и вдруг замечает, что каждая мелочь вокруг, каждый гидрант и манекен в витрине, читается ею как отголосок какой-то куда более древней и волшебной истории, которую в детстве ей рассказывал отец. Это не совпадение и не разыгравшееся воображение.

◆

Когда Наталья шла домой со встречи с директором, вполне ожидаемо навалилась паника. Какого черта вообще происходит, а?

Как такое могло с ней произойти, что худшие опасения ее жизни случились? Катастрофа какая-то!

Кольцо страха окутало разум, сжимало сердце, давило на затылок, раскрывая объятия со словами: «Как же ты вляпалась, дура! Красный день календаря наступил, ведь ты так остерегаешься всего ненормального!»

Клекот голубей привел в чувство. Крупная стая летала над головой, но для нее летучие крысы не были птицами, а вестниками из ада. Кромешной бездны ада без дна и надежды!

Как говорил папа: «Каждый обычный срез реальности хранит тень чудесного или страшного!»

Королева сказок, принцесса историй, владычица басен… Красивые титулы давал ей отец, когда вечерами гуляли по городу и она описывала все вокруг в призме волшебного. Конечно, не все описания были детскими, но она так хотела!

Как так произошло, что сейчас, когда пригласили непонятно на какую работу, это снова вспыло из глубин сознания? Козни темнущих сил?

Красный гидрант вдоль тротуара для тушения пожара? Кровавый тотем, что поставили бесята возвеличить Господина Тьмы, что вернется и накажет их потоками воды. Как же они будут плакать, кричать и просить еще-еще-еще!

Куча манекенов на витрине магазина дорогой бредовой одежды? Королевские рабы, что взбунтовались и были превращены в камень Медузой Ненависти! Капельки конденсата на пластмассе голов — слезы боли из застывших в немом ужасе провалов. Когда-то они были глазами женщин, детей и стариков, порабощенных злом.

Каскад радуги после продолжительного дождя по утру? Купленный небом у Вечности подарок для земли в знак примирения после тысячелетней ссоры. Как пара смогла поссориться, почему земля не говорила с небом столько лет? Красный цвет, который выделяется в радуге — напоминание, что в следующий раз они расстанутся и начнется Конец Света.

Карусель, которую так любила в детстве? Качающийся механизм спасения мира. Когда волшебные звери стали игрушками на аттракционе, чтобы изо дня в день вращаться вокруг Столба Времени. Кричащие от радости дети питают силой зверей, а те передают силу древнему артефакту. Колоссальная сила уходит в небо и удерживается в атмосфере, не позволяя космосу завоевать жизнь на планете.

Ко всему прочему папа поддерживал ее истории и дополнял каждую. Как у него это получалось — она так и не поняла.

Клокочущее страхом сердце успокоилось, стоило ей вспомнить отца. Красивый, мудрый, любящий папа… Как же мне тебя не хватает, особенно сейчас!

… Квартира встретила Наталью запахом уюта и тепла. Кровать, до которой она доковыляла, приняла в свои объятия.

Королевство сна впустило свою госпожу в тот же миг. Как же ждала ее Хранительница, чтобы помочь выстоять в предстоящих испытаниях!

— Который раз удивляешь меня, дитя, — коротко прошептала Хранительница Ведана, обычная парикмахерша в обычном городе. — Кто же был твой отец, который знал что грядет? Комиссар Вечности? Командир армии Света? Куратор Магического Разлома в нашем мире? Как успел передать знания, в чем миры влияли друг на друга? К чему приведет твой дар и получится ли остановить твоего… начальника?

Котоваси мяукали и ластились к ногам своей хозяйки. Который раз Хранительница вздохнула, с трепетом всматриваясь в полог тумана, из которого должна выйти Наталья. Колдуньей Бабой Ягой она себя сейчас чувствовала, что встречала молодцев и помогала им в пути. Как в старые добрые времена.

— Каждый раз как в первый раз, — красиво пела Хранительница. — Королеву ждем на бал. Королева вдруг придет — суматоху наведет.

Котоваси хихикали и хватались за животики. Капелька веселья им сейчас точно не помешает.

Глава 5. Сон на петле нашего времени

Один и тот же новогодний бал повторяется снова и снова, а с ним — одни и те же гости, одна и та же музыка и один и тот же человек под столом, прячущийся от собственных подданных. Здесь читателя ждёт открытие: сон, в который попадают Наталья и Светлана, вовсе не принадлежит только им.

◆

— Как будем выбираться, зануда?

— А я откуда знаю, силиконоид? Повторяю, как и десятки раз до — отстань и дай подумать, сколько необходимо! И ай… Ногу отдавила! У тебя вместо шпильки кинжал, что ли?

— Лучше уж со мной плясать, чем с тем жирным боровом… Или тебе все равно, Наташа-три-рубля-и-наша? Готова отдаться, лишь бы отпустили?

— Еще раз ты меня так, и я!..

— И что? Снова выкинешь с балкона в снег? Проходили тридцать раз тому назад. Думай! Ты же у нас главная и на работе, и по жизни

Если бы кто с работы посмотрел на девушек сейчас, то присвистнул бы от восхищения: белоснежные длинные платья, красные парадные туфли, шикарно уложенные волосы и макияж «высшего света». Принцессы, не меньше!

Наталья и Светлана блистали на новогоднем бале с десятками других пар. Они вальсировали по огромному залу и игнорировали смешки тех девушек, кто выбрал кавалеров. А не как они…

Им было плевать — танцевать ли друг с другом или с кем-то еще. После сотого танца это меньшая из проблем, которая у них была сейчас.

Они застряли. В петле времени. Во сне. В центре новогоднего празднества и бесконечных вальсов, танго, бачат и других медляков. Как же надоело!

Да, здесь о-о-очень красиво. Весь зал украшен сотнями разноцветных шаров, гирлянд, снеговиков и снежинок всех размеров и цветов. Так в детстве Наталья и представляла бал перед Новым Годом, на котором очень хотела побывать, но увы и ах. Может это желание и проявило сон, откуда нет выхода?

Как же попали сюда? Уснули каждая в своей кровати — и сразу завертелось. В прямом смысле слова их завертели кавалеры в смокингах.

Один танец. Второй. Третий… Они пытались вырваться, но в первые разы мужчины крепко держали их за талию и не отпускали. А еще лезли целоваться. И каждый раз получали или пощечину от Натальи, или в пах от Светланы.

Шесть часов бала — и заново. Цикл повторялся. Снова танец один за другим, перерывы, медляки, перерывы, завершение и… Повторение. Шесть часов кошмара наяву! О, как у них болели ноги!

Первые десятки циклов они даже не понимали, что попали сюда вместе. Только через какое-то время они узнали друг друга и не сказать, что были рады встрече. Постепенно даже привыкли, даже пытались остановиться и поговорить.

Вот только был нюанс, что стоило только отойти в сторону и сделать долгую паузу — каждую снова втягивали в танцы постоянно сменяющиеся партнеры. И потом уже вырваться было невозможно. Держали как тисками

Через еще с пару десятков циклов они придумали, что если будут танцевать вместе, то пронесет. Получилось!

— Ты заметила, зануда, что трон пустой? Похоже на какой-то дворец или короля, или знатного лорда, или еще кого… Вроде там должен кто-то сидеть и наблюдать, а не вижу никого. Сбежал?

— Заметила уже как пять танцев назад. И еще высматриваю тех, кто выбивается из толпы глазастых уродцев. Смотрят со своих стульев на меня, будто сожрать хотят. А дамы…

— Да было бы на что смотреть! Они на меня смотрят. Им ты и рядом не сдалась, палка на ветру!

Наталья что есть сил сжала «подругу» за талию и слегка двинула коленкой той по бедру. Светлана йокнула.

— Прекрати глупости говорить! Не досказала! Заметила фигуру, которая изредка пересекает в одиночку зал и убегает в другие комнаты. И каждый цикл это повторяется, когда успеваю замечать. Давай попробуем подловить.

— Как скажешь, подруга… Что угодно, лишь бы не очередное танго в твоих потных ладошках.

Вальс плавно завершился. Начался новый танец. Слава судьбе, это был обычный медляк с переминанем с ноги на ногу, как в старших классах школы. Можно передохнуть и исполнить задуманное.

— Вот! Заметила! Пробежал возле трона и скользнул под позолоченный стол у краю буфета с напитками!

— Ну что… Айда двигай бедрами, дурында. Дела сами себя не сделают. Заодно прихвачу бутылку шампанского. Напиться не напьюсь, но хоть попытаюсь.

Медленно передвинувшись в сторону буфета с алкоголем, они еще пару минут танца потоптались у края стола. Затем Светлана резко развернула Наталью спиной к себе, чтобы скрыть себя от других участников бала — и резко подняла скатерть стола.

— Сергей Константинович?! А Вы что тут забыли? — вытаращив глаза, спросила она своего начальника, который прятался под столом. Вид у него был крайне потрепанный и фонил безумием.

— Наталья? Светлана? Какого гремлина вы здесь забыли? Это мой бал в моем тронном зале! А ну быстро… Двинули, пока не словили гвардейцы! — чуть ли не прокричал он, высунув голову из-под скатерти.

Светлана чуть не расхохоталась, настолько уморительный был у того вид.

— Нет, давайте-ка Вы нам объясните, почему в моем сне этот ужас происходит и как отсюда выбраться? — грозно пшикнула Наталья.

— Потом! Быстро ноги в руки — и ломанулись в зал! Хоть пару минут будет на разговор, прежде чем все начнется заново!

Сергей Константинович больно схватил обоих девушек за руку — и они бегом направились к какой-то двери. Мужчина с ноги выбил створки, вкинул в комнату обеих — и рядом стоящим канделябром запер створки как засовом.

— Так, это их задержит… Вот же ловушку мне бабка старая учудила. Может же, когда захочет… Итак, девушки родные, я так рад вас видеть! Обнимемся?

— Что здесь вообще происходит! — хором накинулись на него те. Мужчина аж икнул от неожиданности.

— Стоп-стоп-стоп! Вы уже итак поняли. Вы в моем сне, который в петле времени и который повторяется. Как в одном фильме. Мы не выберемся отсюда, пока Хранительница сама того не захочет. Или вдоволь надо мной не поиздевается. Или над вами… Хотя сдались вы ей…

— Какая нахрен Хранительница! — заорала Светлана, теряя самообладание.

Мужчина попросил ту быть потише, но это было бесполезно. Девушка славилась своим нетерпением и молчать явно не собиралась.

— Это не важно! Важнее, почему вы тут оказались и как это можно использовать, — ответил он, подняв руку.

— Мы тоже самое хотели у вас спросить, Сергей Константинович! Это уже попахивает преследованием! Вы случайно не маньяк?

— Да упаси меня тьма! Я же говорил — это мой тронный зал, а я обычный миловидный Темный Повелитель. И только! Правлю я тут!

Девушки расхохотались, когда увидели его распростертые объятия и едкую улыбку.

— По виду и не скажешь, что Повелитель. Вы тоже здесь застряли с нами! — заметила Наталья.

— Да, причем раньше вас тут оказался, сидя на троне и наблюдая. Первые десять циклов было интересно смотреть и наслаждаться. Но когда понял, что не могу проснуться и тем более отойти подальше от трона… И убиться тоже никак. Вот тогда стало невесело. А вас заметил попозже. Вы сколько тут?

Девушки переглянулись и начали загибать пальцы. Мужчина закатил глаза, настолько это глупо выглядело.

— Циклов пятьдесят, наверное. А Вы? — сказала Светлана.

— Не меньше трех ста, — прошептал Властелин, спиной подпирая дверь в комнату. — Всякое пытался сделать, чтобы выбраться. Потом плюнул и отсиживался под столом. Думал, может сжалится пенсионерка над Его Высочеством.

— Ясно, что ничего не ясно… Ситуация похожа на один новогодний фильм, где как раз что-то подобное с балом и было. Я только не помню, чем все закончилось. Надо было разгадать какую-то загадку и спастись, — ответила Наталья. — Может вспомню попозже.

Следующие десять минут они пытались обсудить, что им делать. Даже какую-то видимость плана наметили. Но вдруг в дверь начали громко стучать, требовать открыть и вернуться на бал. Их время стремительно таяло.

— Следующий цикл встречаемся снова здесь. Или…, — сказал им начальник, открыл дверь и… канделябром со всей силы врезал по животу какому-то мужчине с бородой.

Тот согнулся и упал. Сергей Константинович с улюлюканьем побежал в центр зала и был сбит гвардейцами на пол. Затем его уволокли на трон, посадили и заставили выпить воды.

Девушки видели через раскрытые створки дверей, как их начальник выкинул стакан вбок и громко заорал:

— В гробу я видал ваши танцы, подданные! Дайте мне диско, заморыши! Задолбали медляком. Накиньте металла! Накиньте тяжеляка на струны моей души! Хранительница, эй! Прекращай этот концерт и давай поговорим, а? Как взрослые люди! Ты — и я, балда!

— Взрослые люди не заставляют других мучиться и тем более не ведут себя как младенцы, — прозвучал громкий женский голос. Он звучал отовсюду, наполняя пространство силой. — Ты в ответе за тех, кого погубил алчностью и гордыней. Ты заставил девушек играть под свою дудку и еще смеешь мне лепетать про «концерт»?! Несколько лет этого бала вправят тебе мозги, владыка мусорного дна!

— Вообще-то девки тебя слышат, если не заметила! Они тут, дура! — проорал мужчина на троне и расхохотался. — На твоем месте я бы триста раз подумал, прежде чем дальше что говорить… Всю игру испортишь.

— Твою же ж бабушку да под дедушку, — прокричал голос, явно не в восторге от его слов.

В следующий момент Наталья и Светлана осознали, как все вокруг исчезло — и они оказались в полной темноте. Перед ними висела фигура дородной женщины в солнцезащитных очках.

— Вер Степановна! Вы? Что здесь происходит?! — только и могла проговорить изумленная Наталья.

— Девушки, тут такое дело… Мир вам спасать придется, дорогуши. Снова, — вздохнула Хранительница.

— Спасать? От кого спасать? — спросила Наталья, глядя на свою парикмахершу.

— И какого лешего Вы сказали, что «снова»? А?! — не менее удивленно спросила Светлана, уже готовая наброситься на женщину и выцарапать ей глаза.

Хранительница не ответила и щелкнула пальцами.

Сознание будущих спасительниц поплыло, чтобы в следующий миг снова оказаться на новогоднем бале в объятиях друг друга.

— Ну, тетка, блин, я те патлы поотрываю точно! — прорычала Светлана через пару минут вальса.

Наталья посмотрела в заплаканные глаза своей подруги по несчастью, вытерла их подолом своего платья и с нежностью сказала:

— Согласна, Свет. Давай сделаем все, чтобы настучать этим двоим по задни… Отучим их издеваться над нами. И вернемся домой.

— Домой. Я хочу домой, — прошептала блондинка и уткнулась носом в плечо подруги.

Глава 6. Песня на безумии нашей свободы

После петли времени приходит расплата за то, что было сказано и сделано во сне. Не всё, что произошло на балу, остаётся по ту сторону пробуждения.

◆

Десятки петель в комшарном сне мы не могли найти решения, как отсюда выбраться. Почему Хранительница им не помогает? Где она вообще?

Перепробовали многое: мешать танцам, затеивать драки (за это получали сполна от охраны), выбрасываться с балкона, чтобы убиться (а начальник предупреждал), крушить интерьер, пытаться сбежать. И многое другое. Снова и снова.

Слинять через соседние комнаты почти получилось, если бы не попали в лабиринт, каждый выход которого вел обратно в бальный зал.

Сергей же Константинович… Помогал? Да как сказать!

Он напивался вусмерть и пьяным орал с трона непотребства и глупости. Особенно часто вопил, что сотворит с Хранительницами Сна, когда выберется. Как завоюет планету и помножит пенсионерок под ноль, насколько плохо будет жить пожилым людям…

Геронтофобия на грани психоза зародилась у начальника-то.

В общем, на него положиться было нельзя. Или совсем сбрендил, или лихо притворяется — такое тоже нельзя было списывать.

Наталья и Светлана не сказать, чтобы подружились, но сработались. Все-таки в одном отделе уживались месяцами.

Их дары раскрывались: Наталья толкала идеи за идей, что делать, опираясь на интуицию и голос внутри. Светлана впечатляла людей во время танца и пыталась выпытать хоть какую информацию.

Тоже самое она пыталась делать с начальником. Но тот на чары не поддавался, лишь отпихивал девушку в сторону и продолжал пить и дебоширить.

Особенно жутко было, когда он пытался себя зарезать розочкой из бутылки шампанского. И смеялся как… Похоже все, потекла крыша в новогоднюю ночь.

Старуха-парикмахерша не объявлялась. Хотя вроде как заикнулась, что надо мир спасать.

Может, какого клиента стригла и тоже привлекала к спасению планеты? Наталья вспоминала ее появление и сильно злилась. Вот же обманщица! Оказывается, это она всех затащила сюда и не выпускает!

Петля сна подходила к концу. Выдохшиеся девушки присели отдохнуть за богато накрытой стол с различными деликатесами и…

Обстановка вокруг резко сменилась! Свет погас — и снова вспыхнул!

В центре зала появилась круглая сцена с микрофоном. Там стоял мужчина, который начал говорить бархатным баритоном:

— Что слышал я только что? отвечал Заратустра; какая мудрость у королей! Я восхищен, и поистине, мне очень хочется облечь это в рифмы! В эту прекрасную новогоднюю ночь я хочу спеть вам песню, дорогие мои! Пусть слова проникнут в ваши сердца и застынут там! Пусть дольше века длится ночь!

Наталья толкнула Светлану в плечо и указала него:

— Твою же ж… Это же Басков! Николай Басков! Узнала?!

— Какой нахрен Басков? Очередной кусок этого кошмарного сна! Да даже если так, хоть что-то новенькое… Давай послушаем и насладимся. Отдохнуть хочу, — махнула рукой Света.

— Нет, тут что-то не так… Интуиция подсказывает, не к добру. Раньше такого не было! Первый раз! — пшикнула Наталья и заерзала на стуле.

— Ну и что? Мало ли что Хранительнице придумалось. Или Сергею Константиновичу, — кивнула Светлана на булькающее под столом тело. — Может наоборот знак, что все завершится?

— Точно нет. Определенно Басков приперся не подарки нам раздавать.

Певец озарил улыбкой весь зал, на что получил волну аплодисментов. Затем начал петь свою знаменитую «Ты далеко», которую вел дуэтом с Таисией Повалий

Да, думала Наталья, давненько она не слышала эту песню. Вот только что происходит? Почему все так… странно подпевают?

— Эй, подруга! — ткнула она пальцем Светлану. — Что с тобой? Эй, Свет! Ау!

Та ее не замечала. Когда пела мужская партия — пел мужская часть зала. Женская партия — женская часть. И Светлана вместе с ними.

Когда Наталья повернула лицо девушки к себе, то увидела отсутствующий взгляд. Приплыли! А она думала, что дар спасет от такого!

Она начала трясти подругу, но та была в гипнотическом трансе. Что делать?

Какой-то голос начал проникать в голову Натальи и говорить странные вещи:

— Десятилетия пою песни в десятках миров. Сколько сил я, Сирен, потратил, чтобы вовлечь миллионы в свою ловушку голоса и питаться-питаться-питаться! Сладкая сила от сладких сердце! Деликатес!

Песня продолжалась. Наталья смотрела на певца, который также смотрел на нее. Через песню тихий голос продолжал говорить в ее голове:

— Как повезло влезть в разум Темного Властелинчика и провалиться в бесконечный сон! Бездонная энергия! До конца вечности! А накоплю предостаточно — и весь этот мир и не только этот будут моими! Меня будут славить, носить на руках и сделают повелителем! Ха-ха-ха!

— Ну уж дудки, еще этого дурня не хватает! — сказала Наталья, сделала глубокий вдох и влепила сильнейшую пощечину Светлане.

Та аж подпрыгнула и вцепилась в волосы подруге от возмущения. Наталья вырвалась и начала шептать на ухо подруге слова.

Светлана что-то сказала ей в ответ, резко поднялась с места и рванула к певцу:

— Эй, свистопляс марионеточный! Я сейчас тебе покажу, как петь надо, осел! Тебе пора уже на свалку истории! Отдай!

Она вырвала микрофон, пнула в колено Баскова, отчего тот с воплем скатился со сцены, и громко сказала:

— Сейчас вы услышите песню собственного сочинения! Пусть она не такая красивая и рифмованная, как то, что слышали сейчас. Но это неважно! Важно, что она душевнее! Добрее! Настоящая! А этот… пусть валит туда, откуда пришел, очередной повелитель всего света! Песня называется «Блюз Потерянного Багажа»! Начали! Маэстро!

Стоило ей начать петь, как откуда-то появилось музыкальное сопровождение.

Наталья поняла, зачем она это делала. Даром впечатления она отвлекает внимание людей от певца. В ткань сна вплетаются новые желания и намерения. Может достаточно, чтобы сон прервался?

Музыка становилась громче, а Басков пытался отнять микрофон. В ответ получил очередной удар по ногам, и больше не пытался это глупить и мешать. Шпилькой да по колену больно!

Басков отполз к Сергею Константиновичу, открыл бутылку шампанского и с ненавистью смотрел на Светлану.

А та была в ударе! Чем дольше лилась песня, тем больше людей подпевало. Наталья чувствовала изменения, даже послышались слова:

— Вот дает, девушка… Котовасям бы песня понравилась!

Стоило мелодии завершиться и последним словам быть спетыми, как пространство разрезал дикий вопль Баскова:

— Я еще поквитаюсь с вами! Мало, что ли, к кому можно в сны влезть? Не первый раз! Вам это с рук не сойдет! Я буду жаловаться! Я…

Певец не договорил — и растаял в воздухе. Светлана же поклонилась под аплодисменты и спустилась в зал.

— Ну как я? — спросила она Наталью, пытаясь отдышаться.

— Во! — та показала большой палец. — А теперь попробуй направить всю полученную силу на разрушение сна. Что скажешь?

— Давай, — ответила Светлана и закрыла глаза. Она собрала все свои мысли в сторону исполнения лишь одного желания — вернуться домой.

Пять минут ничего не происходило. Затем дребезжащий скрежет бьющегося стекла.

Громче-громче-громче!

Реальность дрогнула. Исчезли люди и предметы. Растаяли стены. Сергей Константинович попытался подползти к двум подругам, но не успел — и тоже растаял.

Светлана открыла глаза и увидела улыбающуюся Наталью, которая прошептала

— У тебя получилось! Спасибо тебе!

И обняла спасительницу. Та обняла в ответ — и они проснулись каждая в своей кровати.

ПЕСНЯ собственного сочинения - прикреплю. Слушайте, когда будете читать. =) Можете тоже включить песню Баскова, чтобы прочувствовать, какого героям было. =)

Глава 7. Жадность на прилавке их чудес

Обычная новогодняя ярмарка оказывается местом торговли товарами, которые не купишь ни в одном обычном магазине: инсайты на развес, лапша забвения, слёзы кровавого единорога по акции. Наталье предстоит выбирать между любопытством и осторожностью — а её начальник, кажется, знает об этом месте куда больше, чем говорит.

◆

Вставать с кровати было особенно тяжко.

Голова гудела, разум как в тумане. Руки тряслись, а ноги зудели в области икр.

Прошедший кошмар оставил свой жуткий отпечаток.

Ей, Наталье, очень бы хотелось верить, что сон был только сном, а не чем-то большим. Чем-то жутким и беспросветным.

Она быстро умылась и на автомате взяла телефон. На нем было с десяток неотвеченных звонков и несколько СМС. Хотя кто их отправляет в последние годы?

Ну да… Сергей Константинович. Конечно. Кто ж еще-то?

Наталья брезгливо поморщилась, вспоминая его поведение в сновидении, но открыла сообщения и прочитала: «В 10:00 приходите по адресу Незабудка дом 69 и ждите меня у двери предновогодней ярмарки «Фурор». Нужно сделать пару покупок перед вступлением на новую должность».

Это что за старомодность? У нас доставку отменили в интернете?

А-а-а, точно. Это же Сергей Константинович, который даже продукты сам ходит по рынку и покупает. Что о других вариантах говорить?

Быстро почистив зубы и перекусив бутербродами, она оделась и вышла в город. Муж был в командировке, поэтому никто не мешал собираться. Грустно, что Семена не было рядом. Никто не обнимет и не приласкает!

Адрес ярмарки она помнила — в том году затоваривалась мелочевкой на подарки близким. Чего там начальнику потребовалось? Надеюсь, что платить не придется.

В метро хотела написать Светлане, но не стала. Ей неслабо досталось, пусть хоть сегодня отдохнет. А завтра на работе все обсудим. Если она сама выйдет и не свалит в увольнение одним днем.

— Наталья Андреевна, рад видеть! — улыбнулся начальник, когда встретил по адресу. — Надеюсь, что хорошо выспались и готовы к работе?

— Это смотря к какой, Сергей Константинович, — хмыкнула неприветливо Наталья и посмотрела мужчине в глаза. — Как Вам вот спалось?

— Изумительно! Прекрасно, но… — осторожно спросил начальник. — Почему интересуетесь? Или отмечали повышение и кутили всю ночь? Ха-ха!

— Извините, показалось, что… Впрочем, неважно, — смущенно ответила Наталья. — Что мы здесь делаем? Нельзя было в офис доставить?

— Кое-что прикупить хотел. Лично. Заодно и Вам для работы пригодится, — ухмыльнулся Сергей Константинович, толкнул дверь в торговый центр и жестом пригласил зайти. — Для суперработы нужны суперпокупки. Все за счет компании, не переживайте. Мой подарок!

Наталья кивнула, вошла перед мужчиной и… чуть не свалилась на плиточный пол от шока.

Она-то думала, что за последние дни наудивлялась предостаточно и ничто не сможет пошатнуть ее рассудок. Но здесь…

И это ярмарка, которую помнила с детства и куда каждый год ходила с отцом?

Обычные столы с ценниками в рублях и почему-то евро. Обычные торговцы зазывали обычных посетителей посмотреть на товары. Но товары… Они и близко не были обычными!

Наталья вместе с начальником медленно шагала вдоль прилавков и ее челюсть медленно опускалась вниз. Безумие! Это просто безумие!

«Лапша глупости быстрого приготовления. Варить пять минут и вешать на уши для расслабления и отсутствия мыслей! Гарантия эффекта — три часа ничегонеделания!»

«Инсайты по полкило за тысячу рублей! Нарезать ломтиками и вкушать вместе с хлебом «Всему голова!» для максимального результата! Целый день откровений и мудрых мыслей. Не есть вместе с лапшой».

«Ожерелья и кольца иллюзий! Покажите близким лучшие версии себя. Путешественникам по мирам — скидки после предъявления транспортной карты».

«Маринуем псевдодемонов в вашей душе! Услуга выполняется в течение пары минут — эффект на всю жизнь! Закрываете глаза — и наслаждаетесь своим личным музеем проблем сердечных. Сегодня скидка 90 процентов!».

И десятки, сотни совершенно не обычных товаров и услуг. Что за ярмарка такая посреди города? Или она опять в каком-то новом сне? Нет, только не это!

Наталья подошла к одному прилавку и подслушала разговор покупательницы и продавца, бородатого кавказца:

— А точно сработает? Я в том году брала и никакого эффекта…

— Да Вы что, душенька, дорохая, милая! Товар высшего класса! Закапываете перед сном в нос — и с утра тело как пэрсык. Без волос, нежная кожа, бархатистое лицо! И мужчины гроздьями висеть будут! Гарантия тридцать дней! В подарок — самочесалка для спины!

— Ну давайте. Можно на десять день порций? Заверните вместе с вот той колбасой непривередливости. Муж отбился с рук и жрать постоянно хочет одно и тоже. Пусть ест, что приготовят!

— Конечно-конечно! С Вас три тысячи рублей! Наслаждайтесь, душенька!

Сергей Константинович подошел сзади и мягком отвел ее от прилавка:

— Не стоит тут ничего брать. Знаю этого прихвостня. Товар может и работает, но вполсилы. Моя жена так пострадала… Нам в другое место.

Наталья автоматически кивнула, позволила себя взять под руку и вести дальше.

Они зашли в крытый павильон с надписью «Ваш характер — наша забота». За деревянными прилавками стояло двое высокорослых белобрысых близнецов. Они выглядела как богатыри из сказок. А может они оттуда и были? Что-то смутно знакомое…

Близнецы синхронно улыбнулись и поклонились новым покупателям.

— Мне мой заказ, пожалуйста, — громко сказал Сергей Константинович. — Две ампулы усиливающей газировки. Завтра еще заберу.

Один из продавьцов кивнул, щелкнул пальцем — и в его руках мгновенно появились два синих флакона.

— Это Вам, Наталья Андреевна, подарок, — протянул мужчина девушке. — Поможет усилить дар интуиции в несколько раз. Пить в течение дня маленькими глотками. Хватит на пять суток. Завтра проверим на испытаниях в офисе, как работает конкретно на Вас.

— Не совсем понимаю, — ответила Наталья, хлопая глазами. — Как может какая-то жидкость помочь в этом?

— Не какая-то жидкость! Вообще-то редкий товар, дорогая моя. Слезы кровавого единорога на дороге не валяются… Раз в сто лет им ставят смотреть мелодрамы, а девственницы платочками вытирают их слезы. Особенно на «Санта Барбару» много сборов. Сериал повышенной плаксивости. Сам рыдал, когда…

Наталья отшатнулась от прилавка и начала повышать голос на «странного» начальника:

— Я не буду это пить! Какие еще слезы?! А если это бомж вподворотне напрудил, а мне всучить пытаетесь?

— Да что Вы говорите? Заняться больше нечем! — поднял руки начальник. — Еще скажите, что Вам работа не нужна? Можем прямо сейчас расстаться — и завтра забирайте вещи из офиса. Вас такое устроит?

— Нет, Сергей Константинович. Мне нравится у Вас работать. И нужны деньги. Извините. С утра не с той ноги встала.

Она взяла флаконы, один сразу открыла и сделала большой глоток. На вкус как чай с корицей и медом. Приятно!

— Вы товар-то берите, йо-ху-ай! Сам принимал! Очень ароматненько. И водой можно запивать, если слишком приторно! — услышала за спиной Наталья приятный голос.

Она повернулась и чуть не заорала — на нее смотрел рыжий лис! Огромное животное с ее рост. Во фраке и с цилиндром на голове!

Лис смотрел на нее и хищно улыбался. Похоже, сейчас она полетит в обморок…

— Что с Вами, Наташенька? — начальник коснулся сзади ее плеча и мягко повернул к себе. — Вы это что там увидели?

Наталья снова посмотрела туда, где стоял лис — и, естестественно, там никого не было. Это что? Эффект зелья?

— Вы что мне подсунули? Галлюциноген какой-то?! Или грибы? Наркотики?! Я пить даю, что тут был огромный рыжий лис! — смотря на начальника, прошипела она.

— Мы тут одни, Наташенька. В павильоне всегда могут находиться только один или два покупателя. Принцип сервиса. Как Вам на вкус?

— Люблю корицу. Но не люблю сюрпризы, — ответила Наталья и поспешила на выход. Ей все надоело!

Сергей Константинович кивнул продавцам и поспешил за своей подчиненной.

— Сегодня побудьте дома и примите еще пару глотков снадобья. С непривычки видите как получается… Ваш дар очень понадобится завтра в офисе, — говорил мужчина, когда проходили мимо лавок с морозными Мечтами на палочках.

— Хорошо. А Светлана тоже будет?

— Разумеется. Вы же напарницы и коллеги! Вместе испытания пройдут быстрее. Дары должны хорошо работать вместе. Я так думаю.

Они вышли из торгового центра, Сергей Константинович распрощался с ней и пошел в сторону парковки.

Наталья проводила его взглядом, взяла трубку и набрала номер:

— Вера Степановна, нужно поговорить. Приходите ко мне. Адрес сброшу. Да, очень важно. Да, Светлану попрошу подойти. Это касается нашего начальника. Да, ничего серьезного. Для меня это важно. Через два часа жду.

Завершила разговор и вздохнула, подставив лицо снежинкам, что падали с серого неба.

Ее интуиция орала, что Сергей Константинович замышляет недоброе. Как и Вера Степановна. Их игры порядком утомили еще с бала.

На днях забежит на ярмарку вместе со Светланой и посмотрит, что сможет еще взять. Внезапная жадность до чудес охватила ее разум.

Сжав покрепче флаконы, Наталья направилась к метро. Она надеялась, что там не привидятся никакие монстры из сказок.

Страшными чудесами она была сыта по горло. Пора брать инициативу в свои руки и не позволять никому за нее решать.

Даже если очень страшно.

Глава 8. Догонялки на грани их сил

Игра в прятки становится куда серьёзнее, чем кажется, когда прячущийся и ищущий оба обладают силами, которые сами до конца не понимают. Гонка идёт не столько за победой, сколько за тем, кто первым осмелится остановиться.

◆

Все-таки разбитую вазу жалко. Да и мокрое пятно на стене не красит любимую квартиру.

Но кого точно не жалко, так это старую пенсионерку, которая могла и раньше рассказать о… Сергее Константиновиче. Или как того звать на самом деле?

Ведана, Хранительница Снов из чужого мира.

Оберег тишины и покоя всех обитателей.

Спасительница от владычества тьмы, символ вечного света, радости и всего такого.

И еще с десяток регалий, аж тошно.

И начальник. Владыка огромной империи, павший да воскресший. Переселившийся в чужой мир, чтобы и тут устроить лютый дебош зла.

Одна вечно улыбающаяся маразматичка и старый приколист-извращенец — вот кто они такие. Это комбо, как говорит муж!

Правильно подметила Светлана, которая сидела рядом и слушала историю парикмахерши:

— Их бы в пансионат сбагрить да пару клизм поставить для разрядки обстановки, подруга!

Наталья злилась. Ее гнев готов был выбить стекла из окон.

Она думала, так что вы тут делаете? Сами между собой разобраться не можете, великие такие?

А-а-а, у вас мало что из сил осталось после бегства в наш мир? Вам нужны «батарейки» в виде даров? Дары могут быть только в людях? Люди должны сами согласиться применить дары вам на радость?

Прикольно. Только что-то нас не спросили, хотим ли в таком участвовать.

Парикмахерша постоянно терла свои солнцезащитные очки и ныла, что только мы можем спасти мир от очередной угрозы и бла-бла-бла. Тошно!

Наталья тут в суперсолдаты не подписывалась, в общем-то. Но с другой стороны было лестно слышать, что без нас никак. И лестно, и противно одновременно

Несколько часов споров, ругани (это Света), несогласий (это Наталья), вздохов возмущения (Ведана) — и все-таки решили разобраться с тираном.

Эх, не видать ни денег, ни должности — ни-че-го. И работу искать новую. Парикмахерше придется поднатужиться и намагичить будущее, иначе… Свету на нее натравлю!

Вечер разбирали, как можно применять дары, использовать против начальника.

Ведана передала пару артефактов, чтобы все прошло как можно быстрее. На очевидные возмущения, а может группу спецназа вызвать или полицию натравить, Ведана рассмеялась:

— И что скажете? «Бывший властелин тьмы хочет поработать вас, жалкие людишки, стреляйте в него! Желательно в голову, чтобы наверняка!» Сразу отправят в это самое… в «дудку», точно! У вас дары — вам и справляться, увы. Я только на подхвате.

Ну, раз так говорит Светлая Хранительница — пойдем вязать злодея. Рано утром в офисе. Решено.

Сергей Константинович позвал их на планерку. За столом совещания сидел весь директорат компании.

Почему именно сейчас? Или злодей интуитивно предвидел, что они хотят сделать? Решил прикрыться людьми и пожертвовать их жизнями?

Светлана и Наталья зашли в зал совещания и остановились у выхода. Их начальник начал говорить:

— О, Светлана, Наталья, прекрасно! Только и ждали! Хотел бы представить вас директорату, как руководителей нового и важного для нашей компании отдела! И… Да чтоб вас! Ведь так все хорошо начиналось!

Как успел понять, что с ним разговаривать не собирались?

Ведана четко дала знать, что стоит тому открыть рот — и если не заболтает до смерти, то выкинет что-нибудь этакое. И все-таки прокололись!

Наталья вскинула руку и метнула в начальника Ожерелье Захвата.

Владыка Тьмы резко вытащил из костюма ручку и щелкнул ей. Ожерелье вернулось обратно в руки девушки.

Щелк! Современный раз поменялся на средневековый с круглом столом по центру. Директора стали рыцарями. Люди в доспехах поднялись со стульев и повернули головы к девушкам.

— Схватить! Обезвредить! — истошно крикнула Светлана и показала пальцем на жертву.

Рыцари направились в сторону начальника. Тот снял пиджак, улыбнулся и встал в боевую стойку. Шаолинь, чтоб его!

Следующие пять минут рыцари пытались того схватить. Тиран голыми руками раскидывал их как кукол, не позволяя себя коснуться. Только порвали штанины дорогих брюк.

Светлана подняла руки и водила ими по пространству, руководя воинами. По лицу струился пот. Наталья наблюдала за схваткой и крутила в ладони Ожерелье. Она пыталась угадать момент и поймать босса.

Сергей Константинович вырвался из захвата одного рыцаря, пнул второго в пятую точку — и снова щелкнул ручкой.

Щелк! Средневековый зал сменился поляной среди леса. Вместе рыцарей стая волков. На деревьях неподалеку висели тыквенные головы с вырезами глаз и рта. Это что, Хэллоуин какой-то? Что за бред опять!

— Фас! Схватить! — снова крикнула Светлана, а Наталья улучила момент и снова швырнула Ожерелье.

Получилось! Ожерелье ударило в грудь человеку и рассыпалось по траве. Из бусинок поднялись путы света и начали пеленать начальника по рукам и ногам.

— И это все, на что способны? Неужто думали, что мой же артефакт навредит создателю? Стащила Ведана и даже придумать не могла что получше, — кинул тиран. Путы поднялись по торсу к горлу и пытались закрыть рот.

Волки оскалились. Часть из них стала заходить человеку за спину, чтобы напасть.

Наталья подняла руку и сжала ладонь в надежде. Она чувствовала своим даром, что воля усилит напор артефакта. Только зря.

Начальник присвистнул — и путы разошлись. Бусы в траве взорвались всполохами света. Враг поднял руку — и снова…

Щелк! Бесконечное небо с белыми облаками. Волки исчезли. Остались трое. Светлана, Наталья и их начальник висели в воздухе и даже не думали падать вниз.

— Поиграем в Супермена? Догоняйте, девчушки родные! — крикнул Темный Владыка и рванул вдаль на огромной скорости.

Светлана и Наталья переглянулись — и тоже устремились за улетающим противником. Да так, будто только и делали, что всю жизнь по воздуху летали!

Догонялки были интересным опытом. Странным. Неожиданным. Глупым.

Одна догоняет и почти ловит? Кульбит и рывок вверх соперника. Вторая хватает за ноги? Легкое движение — и девушку отбрасывает далеко назад.

Полчаса мужчина развлекался с ними, как кот с мышками. В какой-то момент Светлану это достало. Она из последних сил рванула к врагу и подлетела к нему на расстояние пары метров:

— Хватит! Я приказываю тебе замере-е-еть! А-а-а!

Девушка заорала на пределе своего дара. Звук ее голоса волной устремился к мужчине. Сергей Константинович схватился за уши и даже закричал от боли.

Наталья поняла — это ее возможность! Она быстро подлетела к стонущему человеку, вырвала ручку и на автомате щелкнула ей.

Шелк! Все трое упали на пол совещательного зала. Рядом никого не было. Директорат исчез в других мирах.

Наталья выкинула подальше ручку и подошла к лежащему мужчине. Тот продолжал держаться за уши.

Девушка не стала церемониться и прижала его грудь своим коленом:

— Ты проиграл! Ты слышишь? Ты проиграл, мать твою!

— Что ты там говоришь? — начал говорить их начальник. — Меня оглушило же! Вы, наверное, думаете, что победили и начали в это верить? Глупые рабы глупой старухи!

— А разве не победили? Нет?

Сергей Констатинович на миг призадумался — и громко рассмеялся. Почему-то вслед за ним начали смеяться и обе девушки.

Победили? Они победили же? Да?

Глава 9. Письмо на счастье для героев

Через город бежит рыжий кот с красным конвертом в зубах — и оставляет послание на пороге парикмахерской «Озарение», от имени того, кого здесь называют Летописцем Древа Жизни. В письме — не только предупреждение, но и напоминание, что у самого Огненного Колеса заканчивается терпение.

◆

Дражайшей и великолепной Ведане Всеокой,

Хранительнице Сновиденческих Зарей,

Держательнице Миров Огненного Колеса,

Последовательнице Великой Дочери.

От Кота-Басюка, в этом мире знаваемый как Баюн-Гамаюн,

Летописца Сказочных Берегов,

Предводителя Семьи-Клана Котовасей,

Узнавателю всего и вся здесь и всюду.

Сугубо для личного использования без права передачи третьим лицам.

Впрочем, зная вас, дражайшая Ведана, Вы так или иначе нарушите это негласное правило и не исполните волю Летописца.

Прошу все же поберечь мои усы и великое терпение.

Мои коллеги, Котоваси клана Полосатых, изволили донести, что Вы, Ведана, избыточное внимание уделяете миру смертных. Настолько избыточное, что Весы Баланса шатаются!

Котоваси обеспокоены, что Каргарт, бывший Повелитель Империи Темных, начал активные действия по распространению своего влияния в пределах главного города страны. А кто как не Вы на то повлияли?

Вы, Ведана, используете смертных, чтобы противостоять глупым потугам зарвавшегося наглеца. Неужели Вы считаете, что его действия приведут к перекосу Равновесия и остановят движение Огненного Колеса?

Напоминаю Вам, уважаемая, что не для того я лично вытащил Вас из умирающего мира через призму Вечности, чтобы снова обречь очередной мир к гибели.

У нас, котов, много жизней. И живем мы в десяти мирах одновременно.

Нам путешествовать по спицам Колеса — как людям сходить на пикник. Но что Вы, Ведана, будете сделать с миллиардами живых существ этого мира?

Мы, Котоваси Огненного Колеса, глобально не успеем спасти всех! Да и сил не хватит. Мы же не Титаны какие-то!

Вы становитесь неосознанно очередной угрозой реальности. Не Каргарт (этот недальновидный человек хоть и император, но и не мудрец), не волшебницы дара эмпатии и впечатления, не полубоги-вторженцы других миров, ни даже Лис, чтоб его замяло под Колесом!

Вы, Ведана. Сейчас Вы можете стать разрушительницей всего и вся!

Можете подумать, что я, Кот-Басюк, смею угрожать Вам, Великой Спасительнице?

Надеюсь, что не допустите такой глупости. Мы, питомцы Дочери, никогда не угрожаем, а только «преподносим дальновидные предупреждения».

Смею заверить, Вы умны. Мы впечатлены действиями и желаниями, которыми Вы наделили волшебных девушек. Их таланты усилены Вашими дарами, навыками и способностями. Мир Снов — удивительное место для ускоренного обучения чему бы то ни было.

Только Вы, Ведана, не учли, что у всего есть цена. Малая или большая — не мне Вам говорить, как это работает!

Вы же помните, как меня обозвали Йольским Котом и целое столетие пугали детей перед сном? А это только один раз оступился и наглотался лишних эмоций!

С Вашими героями творится что похуже. Смею заверить — гораздо хуже!

Вы знали, что Наталья в развитии эмпатии слишком вовлекается в эмоции других людей? На лицо первые грани Утомления Археллы. В этом мире болезнь эту называют «параноидальным психозом». А что дальше, Ведана?

Прыжки настроения, гормональный шторм, впитывание негативных состояний находящихся рядом людей, несвойственная ей безрассудность и импульсивность — и это только цветочки!

Наталья должна быть героиней Вашей «истории», а не будущим спятившим полководцем! Как Вы могли не знать, что их союз со Светланой с даром впечатления должен развиваться с предельной осторожностью и аккуратностью?

Если Вы не ведаете того, то поясню детально.

Дар впечатления меняет структуру психики любого разумного существа. Желание подчинять, властвовать, влиять, изменять разум, заставлять играть в свои игры — мне продолжить?

Эмпатия и впечатление вместе — бомба замедленного действия!

Если у Вас получится справиться со Светланой и выровнять ее состояние, то как насчет Натальи? Она скопирует этот дар — и изменение личности будет необратимым! Вместо спокойного, контролирующего себя человека — буйный фанатик, готовый за идею удавить собственного мужа! Это наше недалекое будущее!

Ведана, я умоляю вас! Котоваси мои следуют за Вами. Они напуганы! Хотя Вы обещали спокойную работу и защиту — они очень доверчивы. Я обязан оберегать их тоже в меру скромных возможностей и возложенных обязанностей.

Но в отличие от Вас и Ваших геройских потуг у меня нет амбиций защищать мир всеми средствами. Мир сам себя защитит при минимальном воздействии. Толика мудрости и терпения — и все свершится в лучшем виде. Это основа моей веры!

Я Великий Узнаватель и победитель Лисьих Тиранов, Кот-Басюк, желаю Вам только добра и бесконечного возрастения. Особенно — в мудрости.

Вижу, что мир влияет на Вас больше, чем мы думали. Фон пространства Земли очень нестабилен и энергетически заряжен на безрассудность.

Даже нам, Котовасям, тяжело не поддаваться искушению сидеть у порога и вылизы… быть обычными кошками при людях.

Но в отличие от Вас, людей, мы Котоваси. И знаем свое место в мирах Огненного Колеса.

А Вы, Ведана, больше, чем человек. Вы — легенда! Уникум! Любимейшее творение Дочери!

Но любая легенда может стать проклятием того или иного мира. Проклятием, ведущим к погибели вереницу миров. Вы готовы стать погибелью и потеряться во тьме?

А я и мои собратья не можем этого допустить.

Вы знаете — наши уши и глаза везде. Мы знаем всё и вся во всех мирах. Одномоментно. И если Вы в надежде нас облапошить нарушите Равновесие или тем паче его опрокините — придется жаловаться в инстанцию выше. А там

В целом, Ведана, крайне советую быть благоразумной женщиной, какой Вас помнят кланы Котовасей, кланы людей и все Светлые Силы Огненного Колеса.

Вы же Последовательница Великой Дочери! Чтите Заветы Её и Её Отца!

Так вспомните, чему были научены! Чему следуете и за что боритесь! Не поддавайтесь на искушение Обычности и Серости этого мира.

Это отрава и скверна, что сгубила тысячи волшебных зверей!

Отныне Котоваси будут с Вашими героями постоянно. И если заметят что-то, что выходит за границы дозволенного — будут принимать соответствующие меры. Жесткие меры, если потребуется.

С уважением и великим терпением,

Кот-Басюк,

Летописец Древа Жизни,

Предводитель Полосатых.

Да хранит нас Дочь от всех Бед.

Да хранит нас Отец от всех Скверн.

Рыжий кот с красным конвертом в зубах пробежал вдоль улицы, оставил посылку на пороге дома с вывеской «Озарение», стукнул лапкой по двери — и смылся, пока не заметили.

Когда письмо оказалось в руках Веданы, то еле уловимый аромат Кота-Басюк подсказал — надо заканчивать начатое. И как можно скорее!

Иначе движение Огненного Колеса сметёт и ее, и врага, и весь мир впридачу. Она не могла этого допустить.

Глава 10. Дар на сердце для блага

Единственная глава этого цикла, рассказанная не человеком, а самим Даром — от первого лица. Здесь наконец раскрываются настоящие имена и судьбы всех четверых героев этой части, и оказывается, что каждый из них — куда более древнее и уставшее существо, чем позволял себе показать. Читайте эту главу медленно: в ней сказано прямым текстом почти всё, что раньше только подразумевалось.

◆

Я — Дар.

В веренице Огненного Колеса у меня много имен: Искра-Странник, эманация, талант и Великая Сила. Даже «магия» или «волшебство» там, где совсем не понимают, кто я. Или не хотят понять.

Меня множество во многих. Но я — один. Один Дар на всех. Дар проявленный и сокрытый в глубинах того, что люди этого мира называют «душой».

Я — создание Богини-Дочери. Её Искра, прошедшая в миры Колеса.

Зачем я создан? Вдохновлять и созидать. Расширять границы сотворенного через бесконечную Её Любовь. Я — отражение Её сути и не могу быть иным. И не хочу, но…

Некоторые миры находятся далеко-далеко от Её Любви. Они подвержены Скверне или Серости.

Сюда моя сила проходит с трудом. Приходится прорываться через тяжелый фон истощения, грусти и печали, чтобы найти союзников. Проще говоря — «я падаю, чтобы обрести друзей».

Но хотят ли друзья обрести меня? Ведь их души наполнены… наполнены всяким темным, потаенным и болезненным. И самое страшное, с чем мне приходится сталкиваться — это Тень. Грустное дитя Богини, что забыла Её ласку.

Доходит до такого абсурда, что одни запрещают другим есть салаты перед Новым Годом! Но я вдохновляю сохранить это наследие — и появляются сотни кулинарных шедевров!

Да, я вселяюсь в них — и сталкиваюсь с яростным сопротивлением. Моя сила искажается. Прячусь дальше и дальше в сознание, чувства и тело. Выжидаю, тонким голосом совести взываю проявиться. Обнадеживаю и вдохновляю по Заветам Её. Снова и снова. Каждый вдох и выдох.

Рано или поздно прорываюсь наружу через завесу Тени, что тонкой сетью опоясывает сущность людей. Тогда человек освобождается со мною вместе. Я веду его. Веду к союзу с Любовью Богини.

И замечательно, если при жизни, а не только после смерти.

Хочу жить радостью в тех, в чьих сердцах обитаю разными проявлениями. Я один на всех!

Рождение каждого ребенка — знак действовать. Попытка прорваться. Беру Песнь Богини — и поселяюсь Её Любовью до того, как Тень скрывает человека скверной.

Каждый ребенок — моя попытка. В каждый момент. Великое благословение!

И каждому решать, сотрудничать со мной или нет. Без наказания. Без принуждения.

Этот же мир… очень интересен. Тень не так сильно коснулась сердце людей, как в сотнях других измерений.

Светлана и Наталья, которых выбрал при рождении и кто особенно близки мне.

Ведана и Каргарт — беглецы с другого мира, кто жил со мной изначально, но что-то пошло не так.

Скверна. Тень. «Зло» и «Тьма», хотя эти имена придумали смертные. Тень искажает мои возможности общаться с каждым, кто здесь. И беглецы особенно почувствовали касания боли.

Наталья.

В ней я стал Даром эмпатии и милосердия. Благословение Дочери, самое сильное Её проявление.

Чуткость и нежность. Забота и понимание. Сколько сил было мною потрачено, чтобы она услышала меня! Сколько внутренних битв с Тенью мы одержали, чтобы дар не исказился желанием использовать меня вовред!

Все бы получилось в лучшем виде, если бы Ведана из добрых побуждений не ускорила мое продвижение к сердцу девушки!

Никому не решать, как и когда мне исполнить Волю Богини! Ведана это забыла… И нанесла вред Наталье, когда принудила ее к геройству.

Не время! Тень только крепнет, когда кто-то подталкивает другого не слушать волю сердце. То есть меня. Невозможно иначе достичь душевной гармонии. Только доверие мне!

Наталья, слушай только свое сердце. Слушай только свой дар! Слушай меня, желающего благо!

Светлана.

В ней расцветает Дар впечатления и моей силы Изречения.

С ней пришлось повозиться. Тень побеждала, когда девушка выбирала не меня, а следовала своим и чудим желаниям.

Сколько времени пришлось двигать Наталью к ней, чтобы в двух телах раскрыл их Любовь! Почти получилось! Даже подругами стали друг друга называть!

Но Каргарт… Вынуждать использовать меня в своих планах. Извратить потоки моей силы, чтобы гневом и болью выплеснуться вовне.

О Богиня, сбереги ее Любовь к тебе!

Светлана, Светлая Душа, сбереги своё сердце. Направь свой дар на себя! Говори мною к себе, озари милосердием свою душу!

Ведана. Хранительница Снов.

Лучшая из лучших! Перешедшая границы миров. Спасшая свой народ.

Ты стала особенно уязвима влиянию Тени, когда только вдохнула сам воздух этой планеты. Лучшее — враг хорошего. Ответственность и желание помогать сыграли с тобой злую шутку. Ты перестала слушать меня! Отказалась следовать за чувствами, которыми говорит мой голос.

В этом мире нет таких понятий зла и разрушения, как там, откуда явилась. Здесь иные законы! Иные правила! Невозможно добиться победы в мире, когда мира нет внутри тебя.

Заставляя других следовать своей же воле, о Царица, ты создаешь больше тьмы в сердцах всех, кого касаешься. Особенно во снах!

Не ты создала петли времени, где «застряли» твои «героини». Я это сделал, чтобы вспомнили, кто они со мной. Жаль, что ты снова помешала…

Ведана, ведающая истину, вспомни свое сердце. Вспомни, что я — твой дар Истины. Неси меня людям так, чтобы они сами решали свою судьбу.

Каргарт. Бывший Темный Властелин.

Ты не слушал меня изначально. Твоя спесь, тщеславие, желание власти в старом мире чуть не сгубили тебя.

Но переход сюда согнал часть Тени с сердца. Ты стал мягче, теплее. Лучше, о Богиня! Я смог добраться до твоего сердца и сделать Великое — наполнить сочувствием.

Я вижу твое стремление стать не владыкой, но оберегающим мир. Но ты не знаешь, как это сделать по-новому. Старое больше не работает. Я помогу тебе освободить мир от Скверны.

Сберегу тебя от тщеславия — ты уже делаешь к тому шаги! Неосознанно помогаешь героиням общаться со мной дольше и чаще. И сам общаешься со мной!

О Богиня, насколько бесконечно твое милосердие к тому, кто не заслуживал прощения!

Каргарт, вернувшая Душа, продолжай следовать за мной. Очисти себя мною, я — твой дар искупления. Познай, что станешь великим через милосердие и мудрость. Этого так не хватает завернутому в Тень миру! Береги меня в себе!

… Осталось недолго. Я… я справлюсь. У меня получится.

У меня уже получается служить им. Да, Тень сильна. Она забыла, почему я здесь. Забыла Богиню…

Но я не забыл! Продолжу светить. Продолжу искрить. Продолжу гореть Теплом.

Я — Любовь Богини. Я — Её Благословение каждому.

И я не сдамся.

Глава 11. Слезы проходят при свете твоей души

Развязка, в которой всё, что копилось между четырьмя героями цикла — обиды, недосказанность, старая вина за оставленный дом, — наконец находит выход. Здесь звучит голос, знакомый ещё по первой части этой книги: тот самый, что приходил во сне к рассказчику «Я помню» и представлялся Дедом Морозом одному из детей этой истории.

◆

— Вы вообще в курсе, чем занимались бы? — продолжал говорить Сергей Константивнович. Он немного прокашлялся после того, как смех прошел. Было тяжело смеяться в таком положении.

Наталья убрала колено с его груди и отошла на пару шагов. Мужчина продолжал лежать и подложил под голову руки. Будто на курорте находился! Позер!

— Мои мечты идут дальше самых смелых амбиций, дорогие, — продолжил он, смотря в потолок. — Мы почти нашли способ победить рак и несколько других серьезных неизлечимых заболеваний. Всего-то нужны были люди со сверхспособностями. С дарами, как говорили у меня в Империи. С такими, как у вас. И почти договорились с другими носителями дара в соседней стране.

— Да какое тебе дело до болезней, если править миром собрался! — откуда-то со спины закричала Светлана.

— Не без этого. Не без этого, Светочка, — вздохнул мужчина. — Только я учел ошибки прошлого. Если бы и начал править, то точно не как ваши всеми любимые президенты. Вот что такого замечательного сделали для страны, а? Повысили зарплаты? Обеспечили сирот? Устранили войны? А у себя я это почти сделал. Почти!

Сергей Константинович поднялся, размял свои ноги и сел в по-турецки:

— Кстати, можете звать меня Каргарт. Так короче… О чем я? Ах да… Вы бы начали вести работу по изучения сверхспособностей и влиянию их на здоровье, эмоциональное состояние и многое другое. При полной моей поддержке. Создали бы с десяток продуктов, вывели на рынок, заработали достаточно денег. Это помогло бы мне пробиться в политику. А там и президентское кресло не за горами.

— Сладко говоришь, но мы не верим, потому что…! — начала Светлана, но была прервана Наталья.

— Стой, Свет.

Она подошла к мужчине и протянула тому руку. Каргарт неуверенно посмотрел на нее, но руку подал и поднялся на ноги.

— Подожди. Ведана говорила иное про Вас. Что Вы не только правитель, но и жуткий тиран. Очень убедительные картинки показывала с кровью и смертями.

— Ну… Не без этого, она права. Первое столетие кто только не пытался свергнуть. Без казней не обошлось. Да кто из правителей без крови на руках, — отмахнулся Каргарт и грустно посмотрел на свою истрепанную одежду. — Если хотите, могу показать свою версию истории. Сами решите, как быть.

— Я бы хотела, — ответила Наталья. — Вот только мне нужны…

— С меня достаточно! — крикнула Светлана и направила руки в сторону бывшего владыки. — Я. Приказываю. Тебе. Уснуть!

— Нет! Нет! Остановись! — бросилась к ней Наталья, но поняла, что не остановит ее.

Она успела одной рукой коснуться направленной ладони подруги — и все вокруг затопил ярчайший свет.

Наталья чувствовала себя в странном пространстве. Очень похоже на то, как было во сне, но иначе. Спокойнее.

Белый-белый свет во все стороны — и еле заметные фигурки Светы, Каргарта и, неожиданно, Веданы.

Она не могла двигаться, но чувствовала, как изнутри сердца тянутся потоки светлой энергии. Такие же потоки шли от трех других фигурок

Сливаясь вместе, они проявляли высокий образ человека в некотором отдалении от нее. Послышалась речь:

— Ваши дары для созидания, но не смерти. Ваши дары — это я. Один во всех вас. Неделимый. Светлый. Заботящийся. Вы забыли, кто вы. Забыли, кто я.

Потоки света продолжали сплетаться, пока образ не воплотился полностью.

Наталья удивленно смотрела на высокого крепкого старика. Белая ухоженная борода. Праздничный красный смокинг. Лакированные черные туфли. В руках старик держал колокольчик.

— Дед Мороз? Меня это опять, что ли, в сон швырнуло? — обратилась к нему Наталья.

— Ты с детства любила Новый год. А этот образ Святого Николая самый близкий и родной тебе. Страх бы мешал нашему общению. Да, это один из моих образов здесь.

— И что это все значит? Как нам быть теперь? — спросила его девушка.

Дед Мороз подошел к ней и положил одну руку на плечо:

— Четыре части ваших сердец помогли воплотить этот образ. От тебя — сочувствие и мудрость. От Светланы — дар слова. От Каргарта — сила. От Веданы — истина. Вы должны понять, что вы не враги друг другу. И я пришел остановить ту ложь, которая между вами.

— Какая ложь?

— Что вы враги и нужно кого-то от чего-то спасать. Скорее вас спасать надо от самих себя же, — улыбнулся старец. — Особенно Ведана запуталась… Ей сильнее всего досталось. Горе по потере родного дома. Она думает, что Каргарт устроит здесь подобное. Я бы не допустил…

— А почему именно ко мне пришел, а не к ним? Я вон сколько дров наломала.

Старец поднял вторую руку и зазвенел в колокольчик. Пространство вокруг всколыхнулось.

Наталья почувствовала, как из души уходит тоска, злость и печаль. Это было чудесно!

— Я с ними тоже говорю в этот момент. Утешаю. Успокаиваю. Читаю нотации, не без этого, — рассмеялся старик и сел на проявившееся в воздухе кресло. — Садись. В ногах правды нет.

— Хорошо, — Наталья обернулась, увидела за собой кресло и присела. — И ты все остановишь?

— Да. Но нужна твоя помощь. Ты развила мой дар сильнее всех. У Веданы и Каргарта было достаточно времени, но долгая жизнь сказалась… Накопилось много боли и претензий друг к другу. Они нарушили главное правило для всех, в ком я — не навреди словом или делом. Табу — делать обратное. Это закрывает сердца от меня.

— Так откуда нам было знать?

— Вы всегда это знали с самого рождения. Ты вовремя остановилась, услышав мой призыв. В тот же момент. А они… С ними мне еще работать и работать. Даже сейчас сомневаются.

— В чем нужна моя помощь? — тихо прошептала Наталья, пряча глаза со стыда. Ей не хотелось никому вредить.

Старец протянул ей колокольчик и тихо прошептал:

— Вспомни свои лучшие чувства. Направь их в глубину себя. Там живу я. Это усилит меня. И позвони в колокольчик — он развеет ложь. Останется истина. Скверна, как тень на сердце, уйдет. Ненадолго, но уйдет.

— Я мало что понимаю сейчас, но попробую, Дедушка Мороз. Или как тебя звать?

— Можно и так… Привык к этому образу за два тысячелетия. Начинаешь?

— Хорошо. Я… попробую.

Наталья взяла колокольчик с неожиданно теплых и таких знакомых рук.

Она сразу вспомнила папу. Отец также бережно передавал ей игрушку перед сном, когда она готова была уснуть. Теплые мягкие руки. И колыбельная нежным баритоном.

Она сосредоточилась на этих чувствах к папе. Они стали проводником всего самого лучшего в ее жизни — и в груди стало тепло. Тепло начало разливаться по телу.

Она вспомнила любовь к своему мужу, к коллегам по работе, к маме. Поднимала из памяти самые чудесные воспоминания.

Тепло усиливалось, превращаясь в мощный жар. На пике ощущений она подняла руку с колокольчиком — и прозвенела.

— Дзинь… Дзинь… Моя родная. Благословляю тебя, — услышала она голос старца, который был… голосом ее отца! — Береги свое сердце. Береги меня. Береги любовь. Она спасает мир. Она спасает всех вас.

— Папа! Это же ты, да? Папа! Я тебя люблю! — кричала Наталья с закрытыми глазами и продолжала звенеть колокольчиком. Будто звала самого родного ей человека.

Когда она открыла глаза, то увидела рыдающую на коленях Светлану. Наталья мягко взяла ее за руки и тепло сказала:

— Нам больше не надо нести боль. Давай отпустим. Давай сбережем себя.

Сзади кто-то промурлыкал как кот и сказал:

— А я тебе говорил, Ведана, что и без нас справятся. А твой пыл нужно поумерить, мурлык!

— Молчи, Басюк… Итак тяжело признавать свои ошибки. Но если сама Искра явилась и сказала об этом — так и есть, — голос Веданы звучал глухо.

— Мне надо будет пересмотреть все планы, — сказал третий голос. Это был Каргарт. — Этот мир меня продолжает удивлять. Сколько интересных возможностей! И люди интересные такие!

Наталья этого не слышала. Как и Светлана, которая рыдала на плече у подруги и повторяла одни и те же слова:

— Прости меня. Простите меня. Я видела маму… Она… Она просила меня… простить. Простите.

Наталья гладили ее по волосам и пела колыбельную. Ту, которую ей напевал отец в детстве перед сном.

Глава 12. Счастье приходит на гранях наших историй

Финал цикла — не сцена, а несколько коротких вспышек-наблюдений за тем, что стало с каждым из героев дальше. И среди этих вспышек — голос, который вёл читателя через весь цикл и теперь тихо прощается, чтобы вернуться уже в следующей истории, в следующем человеке, на следующей грани.

◆

Я вижу.

Наталья вместе с мужем завтракают на закрытой террасе ресторана. Запеканка сегодня особенно вкусная.

Она наслаждается беседой с самым дорогим человеком на свете. Смотрит через панорамное стекло, как падает снег. Вдыхает музыку любви супруга. Чувствует трепет нежности их семьи.

Где-то там далеко папа радуется за нее. Где-то в другой жизни. А может и совсем рядом?

Я наблюдаю.

Светлана положила белые розы на могилу. Из букета выглядывает плитка любимого маминого шоколада.

Она смогла простить отца, властного политика, который довел маму до инфаркта. Так она попросила. Смотрит на фотографию и отпускает боль изнутри сердца.

Где-то далеко мама счастлива за нее. Где-то в другом мире. А может и близко?

Я берегу.

Ведана и Каргарт пьют чай на диване в парикмахерской «Озарение». Их беседа непринужденна и полная взаимного уважения. А бизе в нежном сливочном соусе так и тает во рту!

Мир может измениться с его силой и с ее истиной. Вместе они положили начало цепочке изменений. Светлана и Наталья помогут в этом.

Они чувствуют покой и некоторую вину, которая с каждым мгновением утекает куда-то в даль. Сотни лет вражды исчезают в дымке прошлого.

Где-то там далеко тысячи души прощают их. Где-то в других временах. А может и тут, сидя рядом с ними и угощаясь чаем?

Я чувствую.

В каждом сердце есть место истине, чудесам и счастью. В каждой душе есть время подвигу любви и милосердия.

Любовь моя, Богиня, что создала меня на радость, я выполнил предназначенное в этих душах!

Куда ты направишь меня дальше? В ком поселишь? Кем раскроешься Ты?

Я готов. Богиня, я готов.

Благословенно счастье, что приходит на гранях наших историй.

Благословенно.

◆

(Где-то там, в полях уже дописанной и отложенной в сторону рукописи, некто отрывается от чашки остывшего кофе, поправляет очки и смотрит поверх страницы — не на своих героев, а чуть дальше, туда, где, кажется, кто-то есть. — А, вы всё ещё здесь? — говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь, разве что к самой книге. — Хорошо. Дальше будет честнее, чем всё, что я успел придумать сам. Держитесь крепче. — И возвращается к своим делам, как будто ничего и не сказал.)

◆

ЧАСТЬ IV. ИСТОРИИ У КОЛЕСА

Здесь заканчиваются миф и эпос — и начинается то, что труднее всего было решиться напечатать. Сто шесть текстов, идущих одним потоком с 2005 по 2026 год: не сюжет, а жизнь, записанная в те моменты, когда без записи было не обойтись. Здесь нет Богини, нет Лиса, нет арены под звёздным небом. Здесь есть парикмахерская без вывески, подросток на автобусной остановке, коллега на новогодней ярмарке, один рыжий кот, который, кажется, забредает сюда из каждой части этой книги по очереди, — и пауза почти в три года, о которой стоит сказать прямо, а не намёками.

Я долго спорил сам с собой, стоит ли включать сюда всё подряд — ведь эти тексты неровные: одни писались в шестнадцать лет, безо всякого умения держать перо, другие — уже зрелым человеком, третьи — в самые тяжёлые месяцы жизни, когда писать было единственным способом не сорваться. Но потом решил: неровность и есть правда. Никто не растёт по прямой. И если уж эта книга хочет быть честной хроникой Колеса, то нечестно было бы причесать собственную биографию под один сплошной, уверенный голос.

Чтобы не растворить сто шесть текстов в одну бесформенную массу, я разбил их на волны — не по темам, а по времени, потому что время здесь и есть главный сюжет. Первая волна приходит на рубеже 2020 года: только-только сложился взрослый голос, ещё до всякой мифологии. Вторая — взросление и первые серьёзные испытания, вплоть до весны 2022 года. Дальше в оглавлении будет заметная тишина — почти три года, в течение которых для Миров Огненного Колеса не написано ни строчки. В июне 2022 года ушла из жизни моя мама, и следующие месяцы, а потом и годы, ушли на то, чтобы прожить это, а не описать. Но между второй и третьей волной я всё же оставил короткую интерлюдию — несколько текстов из того самого молчаливого периода, которые в основной сборник не вошли, но честно показывают, чем на самом деле было это время: не пустотой, а поиском, причём поиском в обе стороны. Третья волна — это уже возвращение, весна 2025 года, робкое и настороженное. Четвёртая — лето и осень того же года, когда голос снова окреп настолько, что чудесное стало появляться в самых обыденных углах жизни. Пятая, последняя, — совсем свежие тексты, написанные уже в эти месяцы, почти вплотную к моменту, когда я пишу эти строки для вас.

Но прежде всех пяти волн — восемь текстов без даты в оглавлении, которые на самом деле старше всего остального в этой книге. Они написаны в 2005–2007 годах, когда мне было пятнадцать-семнадцать лет, — то есть даже раньше «Цветов снега», рассказа, с которого начинается вся книга. Я назвал этот раздел Истоком, потому что это в буквальном смысле корень: если Колесо где-то и родилось, то именно здесь, в комнате подростка, который ещё не знал ни одного из тех слов, которыми говорит сейчас, но уже точно знал, о чём хочет писать.

Исток

Восемь текстов ниже прожили дольше всего остального в этой книге — почти двадцать лет до момента, когда я наконец решился их куда-то поместить. Читая их сейчас, я вижу мальчика, который ещё не умел писать красиво, но уже умел писать честно: об одиночестве, о потере, о снах, которые казались реальнее яви, и о любви, для которой у него ещё не было подходящих слов, так что пришлось придумывать образы — бриллианты, отражения, узоры на стекле вечности. Ни один из этих текстов не знает, что где-то впереди его ждёт целая мифология. Но каждый из них уже дышит тем же самым воздухом.

В память дня

Первый текст, который вы прочитаете, начинается с пыточной камеры, палача и узника на грани отчаяния — и продолжается так долго и так подробно, что вы, возможно, забудете, зачем вообще открыли эту книгу. Не спешите с выводами. Иногда самая жестокая на вид история пишется с самыми тёплыми намерениями, какие вообще бывают у человека по отношению к другому человеку.

◆

Открой глаза пошире

- Быть может ты тогда

Увидишь на вершине

Златые небеса,

Не жалость и не радость,

Не боль и круговерть.

Осталась только малость —

Подняться и взлететь…

Данные по начальной конфигурации… загружены.

Искусственный интеллект… загружен.

Инвариантное окружение… загружено.

Модулярная изменчивость временной переменной… загружена.

Тетта-Статика вероятности третьего порядка… загружена.

Данные по интерактивному модулятору полностью загружены.

Персептивная готовность… … …

Полная готовность… … …

• Так ты будешь отвечать на наши вопросы или нет, мразь повстанческая ?

Черная крыса пробежала у ног одетого в красно-чёрное мужчины. Палач Её Величества сплюнул так резко, что стоящий рядом жрец отшатнулся. В пыточной царила промозглая сырость и нестерпимая вонь нечистот сотен несчастных.

Превратился ли я в одного из них, думал пленник. Нет, жалеть себя нельзя. Не таков я, не таков.

Закованный в кандалы по рукам и ногам, с саднящими от боли порезами по всему телу и обширными ранами на груди он выглядел, мягко сказать, нелицеприятно. По крайне мере жрец то и дело отворачивал от него глаза. Это приносило пленнику какое-то мрачное удовлетворение. То, что даже одним своим видом ему удавалось портить жизнь своему мучителю.

Холёная скотина, думал узник, видел бы ты себя в зеркало сейчас! Тешишься, поди, в своей келье с молодыми служанками, да жрешь из нечестивых рук Её Императорства, да сгноит стерву Пастырь Тьмы!

• Будешь отвечать? Нет? - повторил жрец. - Учти, это может продолжаться очень долго, можешь мне поверить. Наш друг настоящий мастер своего дела. Не ты первый, не ты последний…

Взглянув на палача, жрец махнул рукой. Палач кивнул, взял с рядом стоящего стола какой-то инструмент — в еле мерцающем свете масляного фонаря не было видно какой — и подошёл к пленнику поближе.

• Последний шанс, повстанец… - злобно прошипел жрец. - Говори, несчастный! Где ваше убежище? Где главарь Нави и это отродье, его ближайшее окружение?!

• Подавись своим крестом, свинья!

Жрец сжал кулаки от ярости и рявкнул:

• Продолжай, Люрцер! Пусть он узнает Гнев Небес! Только не перестарайся, послезавтра граждане очень будут рады увидеть его голову, летящую вниз с эшафота. И ты знаешь, что делать завтра, коли он снова откажется говорить.

Толстяк — до чего же он толстый, боже мой, думал пленник! — прошел до двери темницы и, выходя, со всей силой ею хлопнул.

Скам сглотнул, глядя на раскаленную железяку в твёрдой руке своего мучителя…

Восход солнца принес неприятности: его, и так измученного неделей неволи, решили обучить искусству «схвати плеть».

Пеньковая верёвка больно режет кисти, ноги развелены так, что трещат сухожилия, про раны вообще нечего говорить, а рядом — три неотёсанных бугая-стражника с верткими плетями.

Что ж, сейчас начнётся самое интересное. Он дал себе клятву, что, если случиться чудо и ему удасться выжить, Нави получит по своей голове за его мучения столько, сколько он сможет ему наподдать.

Ленты плетей сползают на серую пыль, их ворсистые кончики как буд-то живут своей собственной змеиной жизнью, рисуют орнамент предстоящих мук. Его мук.

Рука взлетает.

Удар…

От вспышки боли из глаз брызжут слёзы…

Удар…

Коленки дрожат, из прикушенной губы падают вниз капли алой влаги.

Удар, удар, удар…

В душе он проклинает себя, весь род человеческий и отдельных его представителей. А ведь как всё отлично начиналось! Они, Нави и Скам, доблестные поборники правды и защитники угнетённых, рвущиеся в битву в попытке свергнуть Её Величество, которая мучает свой народ непосильными поборами и унижениями. И что в итоге? Для него через день всё закончится эшафотом, а Нави, его лучший друг, наверняка попытается его спасти и непременно погибнет. Как же его предупредить, послать весть о том, что ему уже известно главное! Что самодовольный толстый глупец, возомнивший себя карающей дланью господней, всё ему выболтал, уверенный, что пленнику не жить. Уверенный, что топор достигнет его шеи раньше, чем он сможет хоть что-то передать?

Удар… Боль… Удар… Боль. Удар, удар, удар…

После десяти плетей он уже ничего не чувствовал, отключил себя от мучений этого жестокого мира, где более нет места глупой романтики и славе.

На него обрушилось около сорока ударов, но он даже не понял, когда это всё прекратилось. Ему казалось, что это продолжится вечно, пока за ним не придёт Пастырь Света и не уведёт в свою лачугу, откуда предстоит ему продолжить свой путь уже во Тьму.

• Довольно! — сказал начальник стражи, который наблюдал за сценой, прислонившись к бурой стене, - Развяжите и уведите обратно в камеру… Впервые вижу, чтобы человек ни разу не закричал при этом.

Он покачал головой, махнул страже у дверей и поспешил покинуть место кровавой забавы.

Когда его отвязывали, ему вдруг померещилось, что он знает одного из солдат, присевшего на одно колено, чтобы отвязать его ноги.

Мысль окрепла, когда Скам увидел, что этот солдат велел двум другим отойти и не мешать. Когда те повиновались приказу старшего, он, поднимаясь с колен, невзначай приблизил лицо к лицу пленника и шепнул:

• Притворись мёртвым, Брат Верхнего, и освободишься…

Глаза Скама едва не округлились от удивления, но никто не понял бы по его виду, будто что-что случилось.

Солдат отвязал последнюю веревку и перекинув руку пленного через своё плечо, приподнял падающее тело. К нему тотчас поспешил один из охраны.

Притвориться мёртвым.

Если это было единственным, что осталось сделать, то он сделает это! Это было нелегко. Этот дар он мог использовать только раз в несколько лет, а то и меньше, и последствия могут быть страшными. Он знал это, но знал также, что завтра ему грозит нечто худшее, чем последствия мнимой смерти. Смерть настоящая.

Выбора не было.

Когда до двери в камеру осталось с десяток шагов, Скам вдруг заорал во весь голос и задёргался. Солдаты отскочили от него, как от зачумленного. Пленник упал на пол, истошно визжа и стал извивался. Изо рта пошла пена, смешиваясь с кровью и пылью.

Солдаты с ужасом глядели на это, лишь один смог еле внятно сказать:

• Внезапная Болезнь… - и внезапно заорал в полный голос: - Внезапная Болезнь самого Пастыря Света поразила его! Он проклят!

Стоящий рядом с ним молчал, бестрасстно созерцая бившееся в исступлении тело.

Когда пленник затих, дрожащий от страха солдат взял копье у охранника, подошёл к телу и кольнул чуть выше таза, рядом с красной рваной полосой от плети. Пленный не шелохнулся.

• Да смилостивится перед ним Небо, - проговорил тот и осенил себя Знаком Чуда.

Через несколько часов холодное тело выбросили далеко за городом, рядом с опушкой Синего Леса. Так было заведено, ибо проклятых Небом, чтобы уберечь остальных от высшего гнева, должны были съесть звери и птицы лесные.

Когда повозка могильщиков отъехала на три полёта стрелы, из-за деревьев вышла одинокая фигура в плаще и подошла к обнаженному окровавленному телу. Человек склонился над лежащим. Ладонь мягко провела по лицу Скама, дошла до подбородка, затем пальцы скользнули к шее.

Вдруг человек резко выпрямился и свистнул.

Мгновением позже из лесу выбежали двое парней в кожаных камзолах. Как можно аккуратнее и бережнее подняв Скрама они завернули его в плащ и понесли его в свой лагерь.

Третий человек бесшумно шел рядом, лишь тихо позвякивал медальон Верхнего на шее под плащом…

Калибровка дифференциала… выполнена.

Временная константа… исправлена.

Экспонента свободного альфа-выражения… повышена на 40 %.

Выход из области возможного решения… найден и исправлен.

Введение дополнительных ограничений… невозможно.

Причина: Тетта-Статика вероятности увеличена на 15 %.

Предупреждение! Возможны неопределённости инвариантности!

Скам бредил.

Нельзя сказать, реальным ли было то, что через его голову пронзают и вгрызаются в мозг бесчисленные единицы и нули. Двоичная система исчисления ожила и бесится, забирая его рассудок в верховодстве чисел.

Когда у него достало сил взглянуть вниз, то он увидел лишь мерцающее световыми потоками бесконечное море. Увидел, как из глубин выползают невозможные по виду существа и рвутся с поверхности. Видел, как они пытаются дотянуться до него, неся некие сигналы, дотянуться, сжать — и утащить в самые ужасные провалы безумия, что возможны в недрах данных.

Поток чисел не угасает, нет: он увеличивается, он пронзает уже всё его тело, дробится на более мелкие потоки, которые вползают в его уши, рот, ноздри, пытаются задушить, подчинить своей силе.

Но не будет этого!

Он пытается шевелиться, кричать, но единицы и нули всё сильнее сжимают его, словно тиски. Его глаза пристально смотрят в бушующую туманом даль неба, ищут помощи, которая если и придёт, то поздно.

Слишком поздно. Но пока у него еще остались силы, он сможет сделать последнее.

Потому что на шее — медальон, чудесный медальон, подаренный Нави.

Несколько единиц облепили его руку, которой он пытается дотянуться до шеи. Чувство, что вытягиваешь руку из-под тяжёлого булыжника. Скам вложил всю свою оставшуюся волю в этот финальный рывок.

Числа слетели в море, ладонь сжала желанный кулон…

Опутавший его поток взорвался ослепительным фейерверком, почти мгновенно медальон создал вокруг Скама черный купол.

Последнее, что он успел увидеть, прежде чем потерял сознание — спеленутый в кокон, он падает в бесконечное море.

Свет данных поглотил его.

Он открыл глаза — перед глазами белела парусина шатра, где-то трещал мирный огонь и перестукивались сапоги.

Попытался встать, но лишь с глухим стоном перевернулся на бок.

Рядом с ним на табурете сидел Нави.

— Хорошо спалось? — спросил он, затягиваясь трубкой. В нос ударил запах вишневого табака.

Скам фыркнул и попробовал присесть. Получилось.

— Хорошо, если это называется «спалось». Я был в таком месте, которое тебе точно не снилось…

— Числа, море, потоки света… Это что ли? — безмятежно спросил белокурый парень Нави, пуская колечко.

— Да, но откуда… - начал было Скам, но его прервали.

— Если бы я не знал, к чему может привести баловство интегрального потухания, то есть мнимой смерти, которой ты обучен, то не дал бы тебе этот медальон.

Он показал на круглый кулон на его шее.

— Это — защитник от таких мест. Кстати, интересно бы узнать, откуда ты догадался?

— Спроси, что полегче. Через меня шла такая информация, что, небось, и затесался ответ.

— Всё может быть, я сам не до конца изучил все феномены системы, - сказал Нави и приподнялся. — Тебе принести что-нибудь, друг? Попить, поесть?

— И то, и то, - ответил тот, улыбаясь. — Только через десяток часов, я очень давно не спал как следует.

— Вспоминаю старину. Я рад, что мы тебя нашли, - улыбнулся Нави в ответ, похлопал его по плечу и вышел.

Впервые за целых восемь дней Скам позволил себя захватить в плен красавицей-Сном…

Прошла пара месяцев.

Приготовления к перевороту в стране шли полным ходом. Нави, главарь бунтарей и повстанцев, и Скам, его правая рука и советчик, не зря тратили время: они проводили переговоры с многочисленными наемниками и орденами, искали помощь в отдаленных странах юга среди кочевников Песков и севера, где варварские племена только и ищут способ поживиться.

Два друга обходили лагерь повстанцев в десяти суточных переходов от столицы Её Императорства:

— Через два дня выступаем. Армии юга и севера будут сдерживать союзников Императрицы по всем путям и подходам, чтобы не дай боже не одна из армий не пришла ей на помощь. Думаю, что нам удастся своими силами справиться с солдатами столицы, да и мало кто из народа доволен её властью. Эх, а какой Король же был раньше! А эта дрянь взяла да отравила! Знаешь, сколько лет я ему помогал обустраивать этот Край? Правильно, не знаешь, друг. Много, очень много! Но что уж тут, надо исправлять сделанное… После того, как столица будет освобождена от рук узурпатора, дело будет за другими городами. Тем, кто поддерживает незаконную власть, понравится наемничья сила в каждом из населённых пунктов. Думаю, что через месяц всё вернётся на круги своя, а мы освободим сына императора из темницы. Пусть правит, как свой отец, а не как шестёрка этой дряни, намеревавшейся стать его женой, тем самым прибрав к рукам всё и вся.

Скам улыбался. Порой ему приходилось выслушивать монологи своего попутчика. Кроме того, Нави был в бешенстве, что в Лесистом Крае, так звали эту страну, творится невесть что. Нарядился быть хранителем — будь им до конца.

— Эх, Король… С чего ему она понравилась? И нарекла же себя Императрицей, вот властная особа! Не получилось отговорить его, что же, придётся решать все проблемы.

Через пятнадцать минут они повернули в сторону самого большого шатра лагеря, где их уже ждали полководцы, генералы и виконты, готовые помочь им в этой борьбе.

Столичные газеты полнились заголовками: «Война рядом!», «Повстанцы напали на близлежащие деревни!», «Сможет ли Её Императорское Величество одолеть эту напасть», «Быть или не быть? Повстанцы или Император? Кто лучше?», «Кровь льётся, труба зовет. Выходи на бой, честной народ!».

Худощавый человек схватил глашатая с кипой газет в руках, кинул медную монетку и забрал один номер. Отойдя подальше от оживлённой улицы, он начал читать:

«… Армии повстанцев под предводительством разбойника, именуемого Верхним, окружают кольцом столицу нашей доброй и вечной страны. Императорское Величество готовит войска для отражения нападения. Мы не знаем её мнения по этому поводу, но твердят, что злость переполняет её благородное сердце. Она готова во имя Пастыря Света разить своей волевой десницей жестоких и злых негодяев, коими являются повстанцы и Верхний в частности. Так пусть не дрогнет рука её гвардейцев, пусть карает их оружие нечестивых!»

Человек сплюнул, кинул на мостовую желтую бумагу номера и растоптал сапогом.

Очередная ложь, попытка наговорить на доброе имя Верхнего и настроить жителей столицы против него. Но не будет этого. Он, глава Гильдии Наёмников Лесистого Края, поможет ему в великой войне. Он помнит дни Великого Императора, он стоял по правую руку, когда его короновали в Зале Мудрости. Он не разозлит его память и волю!

Человек огляделся, чтобы никто за ним не следил, и направился в сторону здания Гильдии. Время настает, а их цель — Королевский Дворец.

Тетта-Статика вероятности… увеличена на 30 %.

Попытка снижения отрицательного воздействия… нарушена.

Гармонические колебания вероятности превышают допустимые значения.

Попытка воздействия калибровкой персептивной константы.

Попытка взять столицу в несколько дней провалилась: несколько десяток тысяч солдат союзных Императрице государств прорвали блокаду войск юга и направились скорым ходом к центру страны. Несколько корпусов повстанцев были отправлены сдерживать этот натиск. Сообщений нет, но Нави думал, что его собратья держатся, как могут. Иначе бы враги давно бы сломили их небольшую рать в городе.

Благо, что Гильдия Наёмников отреклась от власти и встала на их сторону. Пятый день они осаждают Королевский Дворец, без помощи Верхнего им не выстоять.

Шестой день знаменовал прорыв осады в северо-западной части стен, солдаты повстанцев с воодушевлением ворвались за стены и начали истреблять непокорных императорских солдат.

Нави и Скам плечом к плечу прорывались к центру столицы, где острые золотые купола Дворца украшали полуденный день.

Они ничем не отличались по вооружению и доспехом друг от друга, лишь Нави выбрал белый цвет, а Скам - алый, цвета Крови: длинные до колен кольчуги с поясом из кожи бизона, эластичные поножи, крылатый шлем, легкие наручи и высокие сапоги, длинные мечи с изогнутой гардой. Они сражались, словно два брата-бога этого мира — Пастырь Света и Пастырь Тьмы - в те дни, когда они были неразлучны и выступали против сил Первородного и неизменного Мира, стремящегося не впустить ни Тьму, ни Свет в своё лоно. Позже они, Пастыри, разошлись каждый своей дорогой.

Но сейчас Скам и Нави, эти пастыри нового века, были вместе.

… Алый меч откинул гизарму, а чёрный пронзил горло незадачливого солдата…

… Овальный щит толкнул Нави в спину, отчего тот улетел к кромке расколотого от ударов катапульт камня, но Скам успел вовремя — и вот человек хватает свои собственные отрубленные ноги, а щит звонко падает наземь…

… Клинок отбивает кинутый в голову метательный топорик, но рука стоящего рядом Брата подхватывает его же и метает обратно. Раздаётся гулкий вскрик и звук падающего тела, а два воина продолжают идти…

Порой враги не решались выступать против них, спасались бегством. Перед их глазами виднелись пророчества, что когда-нибудь на грешную землю вернутся два Брата-Пастыря в новых образах и свершат Предначертанное Судьбой, свергнут зло и боль, воцарится тогда добро Света и покой Тьмы.

— Сколько ещё, Нави, пробираться через эти бесконечные ряды? — с отдышкой сказал Алый Воин, откидывая очередного врага. Тот не успел подняться, ибо пара арбалетных болтов пригвоздила его к деревянной перегородке лестницы, что ведёт на верхний уровень Центра.

— Недолго, посмотри. Видишь купола? Слышишь? Это звенят колокола на Пастырском Монастыре, это звук нашей победы. За колоколами — наша слава и Дворец, где она ждёт нас с распростёртыми объятьями.

Скам невольно присвистнул:

— Где ты научился так говорить, а?

— Места знать надо и книги, физкультурник! — рявкнул Нави, наседая на строй пикинёров.

Когда они вдвоём ворвались в Главный Зал Дворца, то никто из повстанцев почему-то не последовал за ними.

Круглое огромное было завалено трупами и защитников-гвардейцев, и доблестных наёмников.

Нави обошёл столы, где валялись пиршественные кубки и подносы. Вдруг он остановился и склонился — под одним из стульев валялся мёртвый человек, пробитый мечом.

— Спи спокойно, Дарн, спи спокойно, мой друг. Твоя гильдия не забудет тебя, а я не забуду тем паче.

Он провел по глазам умершего и вытащил меч. Не подобает герою носить под сердцем оружие врага.

Скам взглянул на него, вздохнул и направился в сторону резиденции дурной бабы-Императрицы. Вскоре Нави догнал его.

— Доблестный был воин, - ворчал он, - Его ни один десяток солдат победить не мог, а тут… Кто же так подло ударил ему в спину?

— Бывает, на войне всякое бывает. Вспомни, как твой отец на юге воевал…

— Ещё бы не помнить, - ответил, насупившись Нави, поправляя шлем. Он ужасно вспотел. — Помню, как я еле-еле вытащил его на премьеру о тех временах, позже мне по голове подзатыльник достался. Ладно, давай кончать с этим делом…

Гулко стучали их сапоги по граниту пола. Несколько метров отделяло их от любимого места «стервы с короной», как называл её Скам.

Когда они ворвались в помещение, то увидели, что Императрица, властная и до сих пор не лишившаяся хоть самой толики своей бесконечной гордости, восседала на двойнике большого трона в Главном Зале. Рядом же стоял её брат, командир королевских гвардейцев.

— Ах, какая встреча, какая встреча, Нави, - улыбнулась она, - Неужели тебе не жалко Её Императорского Величества, своей бывшей любовница? Ведь ты с ней так страстно кувыркался столько недель при дворе…

Скам поперхнулся и повернулся к другу:

— Что-что? Ты спал с этой змеёй подколодной? Да как тебя не стошнило?

Нави покраснев и прошептал:

— Было дело, но это было очень давно, когда она ещё ходила во фрейлинах бывшей императрицы. Откуда же я знал, что она станет такой бл… распутной и совсем не благородной коронодержательницей.

Дама на троне рассмеялась:

— Не ожидал, что ты поднимешь на меня руку, тем более после того, что у нас было. Как жаль, что твои соратники погибли в зале. Брату пришлось защищать меня от посягательств черни.

Названный мужчина в воронёных полных доспехах и с парой изогнутых клинков явно с южных просторов сделал шаг вперёд. Скам почувствовал ненависть, что волнами исходила отнего. Серьёзный противник.

— Как только я расправлюсь с вами, то с повстанцами будет покончено. И будем жить мы долго и счастливо, - сказала она и махнула белой перчаткой с правой ладони.

Гвардеец медленно поднял свои мечи и стал приближаться к двоице.

— Как бы не так, долго и счастливо, - сказал Скам и, отодвинув тоже рвавшегося в бой друга, пошел вперёд. — Ты мне еще ответишь за неделю в темнице, где ты жрёшь противную еду вместе с крысами, где спать невозможно из-за пронизывающего холода, идущего изо всех щелей, за побои каждый божий день, за унижение плетьми и клещами.

Нави остановился, кивнул и отступил.

Алый Воин встал в стойку фехтовальщика и слегка приподнял меч так, чтобы остриё касалось зеленого ковра на полу. Гвардеец рыкнул и, перекрестив мечи, прыгнул на врага.

Скам не стал медлить, просто отошел и встретил мечи отчаянным блоком.

Начался дивный танец боя.

Нави смотрел и дивился отточенным ударам своего друга. Зря, что ли, он обучал его собственноручно на всевозможных турнирах всех времён и народов? Пируэты — даже с кольчугой, как так у него получается? Неужто всё дело в персептивности!

Но и противник был не лыком сшит: слегка грубоват и неточен, но все недостатки кроются за отличной техникой и немереной силой ударов. Скаму порой приходилось отпрыгивать, чтобы не получить мечами по шлему или же ногам. Только тогда клинки вбивались в дерево пола, и их приходилось выдёргивать.

Удар, контрвыпад. Приём «флюгер», «кисть дракона» самураев, «меч - сальто морталле» - придуманный Скамом приём, когда в прыжке с переворотом в воздухе он умудрялся одновременно крутить во все стороны мечом. Как у него выходило, Нави понять и не мог. Хотя пытался сам повторить и не раз. Шрамики на плечах до сих пор остались. Мог бы свести, но уж больно люба память.

Только слишком поединок затянулся, Алый Воин начинал уставать, а его противник все неистово махал «восьмёрками» клинки.

Вдруг странное чувство охватило Нави, будто волна искажений пронеслась по воздуху.

Скам тоже почувствовал это, на миг окружающая действительность изменилась и поддёрнулась туманом. И этого хватило, чтобы гвардеец со всей силой рубанул левым клинком по плечу Алого Воина.

Скама развернуло вокруг оси, он упал на колени. Он осознал, что проиграл.

Глаза его с большим удивлением смотрели на своего друга до тех пор, пока другой клинок врага не проткнул его насквозь. Остриё вышло с передней стороны.

Нави, не мигая, смотрел на начинающие стекленеть глаза своего друга.

Скам поперхнулся, кровь выступила изо рта. Он булькнул нечто невразумительное — и упал. Гвардеец же остался стоять с окровавленным клинком, его лица злорадно улыбнулось. Императрица, как маленькая девочка, радостно хлопала в ладоши.

Быстро подойдя к мёртвому Скаму, враг проткнул тело в спину, примерно туда же, куда нанёс удар, и отошёл.

Нави пробрала ярость, он крикнул:

— Шваль и ты, стерва, получите сполна за его смерть!

Недолго думая, он сорвал шлем, обнажил клинок и с рыком бросился на убившего его друга врага.

Скам же этого ничего не видел, он в последний раз вздохнул в этой жизни — и глаза заполнились ярким мерцанием светового потока моря, которое он увидел в беспамятстве.

… Парень повертелся на стуле, приходя в себя. Нейроспективный шлем сдавливал голову, нити проводов тянулись к системному блоку компьютера. Он вздохнул, потянулся за стаканом воды и залпом выпил.

Сняв шлем, он оглянулся: рядом сидел его друг. Его лицо морщилось, лампочки нейроспективного шлема слабо мерцали.

Встав, он выпрямился, потянул спину до хруста и посмотрел на монитор: там, как на настоящем фильме, два человека сплелись в поединке, сзади сидела щуплая женщина и подбадривала одного из них. На полу неподалёку валялось тело в алых доспехах, его тело. Достаточно милое, к слову.

Вдруг воин в чёрных доспехах оступился, и тогда соперник этим воспользовался и прорубил тому грудь. Воин брызнул кровью и завалился на бок. Его друг, а это был именно он, посмотрел на гвардейца, плюнул. Затем он сделал следующее, за что феминистки всех стран убили бы его на месте: вытянул свой пояс, подошел в женщине, схватил ту за волосы, вытащил с резного сидения, затем начал деловито вязать руки. Вскоре нашелся и другой ремень, были связаны ноги. Так он и оставил ту лежать рядом со своим импровизированным троном, который уже не будет более её собственностью.

Парень смотрел на коробку монитора и улыбнулся, потом подтянул к себе клавиатуру и набрал:

« Выход системы. Завершить интерактивную модуляцию…»

Экран потемнел, потом появился маленький указатель мышки, а позже, через несколько секунд, программа закрылась и вышла в систему.

Затем очнулся и его сосед. Только он не стал ждать, пока тот оклемается до конца, а прошёл на кухню и начал готовить чай и бутерброды.

После таких сеансов есть хотелось жутко.

Когда он жевал очередной бутерброд, к нему присоединился и друг:

— Ну как, Макс, понравилось? — спросил он, схватив чашку и садясь за стул.

Макс дожевал остатки бутера, потом сказал:

— Неплохо, неплохо, Вань. Так вот чем вы там, в НИИ «Интерком», занимаетесь.

— Не там. Это моя собственная модулярная разработка, мой собственный модуль. Правда, надо много что до ума доводить, но ты мне во многом помог. Спасибо тебе за это.

Макс угукнул:

— На что же ещё друзья существует. Только в следующий раз Тетта-Статику поправь до более малого уровня, она у тебя скачет. Не хотелось бы мне снова с таким же амбалом, как тот гвардеец, встретиться.

— Поправлю… А может и нет… Ведь так интереснее, когда вероятность неопределена. Всё как в жизни.

— Кстати, о жизни. Положи-ка стакан.

— Зачем, - спросил программер Иван, но положил.

Макс поднял руку и быстро дал подзатыльник другу:

— А это тебе за то, что мне пришлось лицезреть неприятные особенности средневековой тюрьмы.

Иван насупился и пробормотал:

— Да брось, ты что. Откуда я знал? Я пытался тебя вытащить как можно быстрее. Я же говорю, Тетта-Статика пока нестабильна… И вообще, это намного интереснее, чем игры-однодневки, которыми сейчас полны прилавки.

— Да уж, ты прав. Те пройдешь за час, а потом и деньги жалко, а у тебя прям целый мир.

— Так и есть! Я специально подкорректировал модулярную изменчивость временной переменной, чтобы за наши три часа мы могли прожить там хоть целый год! Ведь много чему можно научиться за это время, а здесь пройдёт каких-то пара часов.

Макс улыбнулся:

— Только умирать… В других играх такого нет. Там проиграл — и всё, exit. А здесь ведь боль чувствуешь реальную, смерть тоже реальна. Да и этот… поток. Что это было-то?

— Да так, недоработки.

— А мне показалось, что это больше, чем недоработки. Будто твой модуль стал мыслить сам, без твоего участия. Словно Бог какой-то, как Пастыри.

Ваня улыбнулся:

— Кстати, ты помнишь, как я тебе принёс свою первую разработку? Мы там, как два воина лопатили кучу монстров, всяких страшилищ и тому подобное, помогали людям, сродни египтянам?

— Помню, а как же. Доспехи-то впервые эти одели именно там.

— Ну вот, - сказал он, продолжая поглощать бутерброды. — Думаешь, откуда в том мире стали верить во всяких там Пастырей? Мы ведь ими и были: я — Пастырь Света, а ты, соответственно, Тьмы.

Макс открыл рот:

— Ты что, шутишь?

— Нисколечко, — отозвался тот, - Я потом переделал кое-что в том модуле, слил его с настоящим, перенёс кое-какие истории и сделал из этого религию, веру, если хочешь думать. Мир-то развивается, что меня весьма радует.

Макс поднялся:

— Ничего себе, ну ты даёшь. А ведь мы тогда что только не чудили… Это… был единственный раз, когда ты так перенёс?

— Поверь, единственный, - улыбнулся Иван и тоже поднялся. — Больше и не пытался, мне уже было интересно наблюдать, как моё собственное творение само по себе растёт и развивается. Я там был под разными личинами и персонажами, наблюдал за всем, а когда и действовал.

— Как бы ты, мой друг, не потерял контроль над своим «дитятей».

— Не потеряю, будь уверен, - сказал он и вышел в комнату. — Кстати, мне уже пора. Завтра в универ придёшь?

— Конечно, скоро же сессия начнётся. Пары пропускать нельзя, - сказал Макс, провожая программера-друга до порога.

— Тогда бывай, буду ждать. Может ещё что интересного расскажу, ведь ты же заинтересовался?

— А то! После всего увиденного. Это не простые гонки-модуляторы или блоки единоборств!

— Хорошо, буду очень рад. Кстати, с праздником тебя, Безумный Макс или Mad!

И он протянул руку.

Макс пожал ее и хлопнул по плечу Ивана:

— Спасибо, спасибо и за подарок, за интересный мир.

Друг в ответ улыбнулся и уже на лестничной клетке прогудел:

— То ли ещё ты увидишь…

— Что?

— Ничего. Пока!

Макс посмеялся над непутёвостью Вани и закрыл дверь.

Хорошо, что есть настоящие друзья…

Вернувшись в комнату, он начал прибираться. Из головы всё не шло, что сделал программер из модуля персептивной реальности. Почти что мир!

Да, талант безграничен.

Спина саднила.

Вот и маленькие минусы таких игр — боли остаются по-настоящему, синяки и ранения тоже, хоть и в совсем малых количествах, как краснота.

Макс услышал звуки в прихожей, заглянул — это был его младший брат, вернувшийся из школы.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, - ответил он и начал стягивать футболку.

Брат вошёл в комнату, кинул рюкзак на пол и посмотрел на него. Потом всхлипнул:

— Ничего себе!

— Что? — не понял Макс.

— Ты видел свою спину? — ответил тот, показывая пальцем.

— Нет, а что там? — спросил он недоуменно.

— Сейчас, минуту.

Братишка схватил со стола рядом с компьютером фотоаппарат и сфоткал его сзади, потом быстро присоединил фотик через провод к компьютеру. Поколдовав немного, чтобы перенести изображение, он позвал Макса:

— Смотри. Удивишься.

Макс зевнул, посмотрел на экран — и не поверил увиденному.

На его глазах была спина, где ярко-красными полосами и пятнами многочисленных ударов плетей были выведены буквы. Два удара мечом гвардейца — две точки над буквой «е»; последний, самый болезненный удар хлыстом — черточка восклицательного знака, а удар копьём, когда он притворился мёртвым — точка этого знака. Всё вместе это вырисовывалось в слова:

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!»

… Не в жалость и не в радость -

Подняться и взлететь…

Осталась только малость

Да боль и круговерть.

Открой глаза пошире:

Златые небеса

Увидишь на вершине

Быть может ты тогда…

П.С.: Посвящается моему другу Мэд Беркуту. Счастья и радости!

(С) Рудди, 30.01.07-11.02.07

Быть с тобой

Марина возвращается домой после долгого дня — усталая, опустошённая, привычно перебирающая воспоминания о детстве в тех же самых стенах. Что-то в её жизни изменилось совсем недавно, и об этом изменении текст не спешит рассказывать напрямую — он подступает к нему медленно, кругами, как подступают к боли, которую ещё не готовы называть по имени.

◆

Слово там и слово здесь —

Словом можно жизнь прочесть.

Тот предатель и герой,

Кто с рождения немой…

Клац-клац.

Тишина.

Клац-клац…

Замок щёлкал с нетерпением, с неопредолимым желанием впустить хозяйку на порог своего дома… обычно, но не всегда.

Сегодня он сопротивлялся.

Ключ то и дело заедал, не хотел проворачиваться. Тогда хозяйка со вздохом разочарования прижималась всем телом к дермантиновой обивке и снова, и снова пыталась.

Клац-клац.

Щёлк!

Дверь с ужасающим скрипом несмазанных петель открывается, будто нелепая месть замка передалась им. Слышится стук сбрасываемых туфель и шелест вешаемой куртки.

Она дома. Как бы это не звучало банально, но она на самом деле счастлива оказаться в родных стенах. Эта ежедневная беготня, печальная суматоха, в которую она и семья вовлечена которую неделю, выжимает все силы. Интересное сравнение, но она чувствует себя пустой апельсиновой оболочкой после соковыжималки.

Да, надо отдохнуть, думает она, иначе и не такие мысли в голову начнут приходить.

Тишина квартиры убаюкивала.

Она помнит детский лепет её и Стасика, их первые шаги по выцветшему линолеуму; ночные кошмары, смех счастья в праздник и слёзы в подушку после первой любви; ругань матери из-за её чрезмерно короткой юбки или обесцвеченных перекисью волос брата.

Как много лет прошло, а память вот она, рядом, я этих стенах! В этих прозрачных окнах, через которые пронеслись все эти мгновения! Все эти чудные, мимолётные, но родные и милые сердцу мгновения.

А что теперь? Что теперь?

Она не знает. Она просто устала.

Да, переживётся. Пройдёт, новые пласты ощущений перекроют былые. Как знать, может и полегчает.

Надо будет продолжить собирать вещи. У матери не хватает сил заходить в его комнату, сразу бросается в рыдания, а я… Мои слёзы уже прошли, и их было столько, сколько до этого никогда не было. Неужто так всегда? Как там, в поговорке: имеющее не ценим, по ушедшему скорбим? Не помню точно.

Марина переоделась в домашнее и сходила на кухню, чтобы приготовить себе крепкий чай. Её работа не была сложной — секретарь-референт в незамызганной государственной конторке.

Чай, кофе, звонки… Кофе, звонки, чай.

«Мариночка, подойди пожалуйста».

«Мариш, пошли в кафе, развеешься!»

«Марина Сергеевна, Вас к Александру Леонидовичу. Срочно!»

« Марин, может, сходим куда после работы? У меня есть билеты на оперу…»

Она запрещала себе пить кофе или чай на работе. Почему? У каждого свои принципы и свои тараканы в голове… Чаепитие она считает дело сугубо интимным, которому можно предаваться в одиночестве в хорошем и уютном кафе или сидя дома перед окном, когда последние лучи уходящего солнца сверкают на стеклах автомашин.

А по поводу встреч…

Нет, спасибо. В свои неполные двадцать два она помнит такие «встречи», за которыми ничего хорошего не следует. У неё, крайней мере, ничего хорошего не следовало никогда. Ухажёров с целую помойку, а достойных — ни на грамм. Был бы кто, как Стасик, хоть чем-то похожим…

Чай пился медленно. Именно за чашкой хорошего индийского чая она забывала обо всём, оставалось просто наслаждение. Простое, яркое и радостное наслаждение. И всегда как в первый раз, как первый поцелуй.

За окном проносились машины, пожилая пара сидела на скамеечке и о чём-то ворковала. Она улыбнулась и вспомнила своих бабушку и дедушку, как они точно также сидели на своей лавочке в садике. Просто разговаривали, когда она, малолетняя попрыгунья, носилась за бабочками.

Часами, ни о чём, будто на свете нет ничего важнее. А не это ли счастье?..

… Сигнал какой-то иномарки привёл её в чувство. Хватит сидеть, надо и честь знать. Её ждёт важное дело.

Кто бы знал, как ей не хочется этого делать, как ей больно даже думать об этом! Но что с того? Она сама предложила, нет никакого желания видеть зарёванную маму изо дня в день.

Сполоснув чашку и убрав её на полку, Марина схватила с вазы зеленое яблоко и вышла из кухни.

… В комнате брата было жутко.

Собранные коробки уже стояли рядом с кроватью, готовые к отбытию в неизвестном направлении. И это угнетало. Раньше здесь было куда милее. Каким бы шалопаем не был Стас, но к порядку и чистоте отец-врач приучил: пол всегда чист, вещи прибраны, одежда никогда не валялась на постели. Каждому — отдельное место. Это только после всё изменилось, и в этом виновата прежде всего она.

Марина, грызя яблоко, подтащила к себе поближе одну из коробок и начала складывать вещи из шкафа.

Музыкальные диски, журналы. Исписанные до конца тетради — вероятнее всего, очередной песенник. Мелкие советские монеты, сувениры из заграницы - маленькая Пизанская башня, Эйфелевая, Бастилия, «Биг Бэн»… Любил он архитектурные памятники. Пара плюшевых гусей, неизвестно как очутившихся в этих недрах. Марина улыбнулась. Скорее всего, от друзей или подружек, кто знал его кличку Гусь. Я бы на его месте поставила на самом видном месте, чтобы каждый раз при посещении комнаты гуси дарили улыбку. Быть может, когда-нибудь бы Стас так и сделал, только поздно…

Кипа бумажек с рисунками… Карандашные наброски: дом, что в центре города, озеро, яблоневое дерево, дорога, луна, небо. Странно, никогда бы не подумала, что он этим интересовался. Хотя, много ли ты будешь рассказывать своей непутёвой сестре, которая насмехается над всем, чем только возможно? Что у тебя нос вздёрнут и ходишь ты не так, как надо, и улыбаешься шире, и смеёшься по-идиотски, и вообще — полено поленом? Было время, ей даже стало стыдно от одной этой мысли.

Несколько ежедневников. Ничего особенного — телефоны, записи по университету, мероприятия, даты…

Марина аккуратно сложила всё это в коробку и хотела уж было запечатать — благо, скотч валялся неподалеку - как взгляд скользнул по шкафу и что-то заметил. Девушка протянула руку в черную глубь и нащупала полиэтиленовый мешок, прилепленный к самой деревянной стенке.

Она хмыкнула — интересно, что это может быть такое?

Пришлось влезть чуть ли не с головой, чтобы отлепить неожиданную находку — брат пристроил её так, будто боялся чего-то. Что найдут?

Когда, запыхавшись, она выбралась с желаемым и разорвала пакет, то увидела черный тисненый ежедневник. Явно не пустой, пухлый. Исписано более половины. Марина открыла на первой странице, пробежалась с пару строк — и тут же закрыла.

Вот это да! Личный дневник Стаса!

В сердце кололо. Как бы он отнёсся к тому, что я прочту его самые сокровенные мысли? Ведь не для того дневник начинают, ведут и не для того заканчивают, чтобы кто-то узнал о пишущем всё. Мысли, чувства, эмоции, самое ценное - в таких дневниках.

Марина колебалась.

Я думаю, что Стас не был бы против. В конце концов, уже всё кончено, брата нет с нами… Только, подло всё это.

Марина вздохнула, затем запечатала коробку, оттащила его поближе к стенке и прибралась в комнате.

Выходя, она крепко сжимала в руках маленький черный дневник брата…

Она заканчивала готовить ужин, когда пришли родители. Выглядели они устало, потрёпанно и недовольно. В целом, как всегда в течение последнего времени.

Пока они раздевались, Марина успела нарезать хлеб и выключить газ под чайником и кастрюлей.

Покидая кухню, она поздоровалась с ними, слегка улыбаясь, и направилась в свою комнату.

Сами поужинают, без меня.

Сегодня без меня. Она не голодна…

Усевшись на свою постель, она включила лампу и вытащила из-под подушки ежедневник.

Чёрная книжечка, каких много: белые-белые страницы, пара закладок. Открыла — на первой странице никаких надписей, никаких зарисовок. Ничего, пустота. Неужели у Стаса была такая же пустота в сердце, когда он только начинал писать? Она привыкла думать, что дневники начинают с упоением, с восторгом, с желанием, стараясь написать как можно больше, больше и больше!

А оказывается, есть и дневники, которые начинают от тишины, пустоты и какой-то печали. Вот один из примеров.

На следующей странице были строчки, которые сразу приковали её взгляд: «Начинать всегда сложно, а заканчивать — невозможно. Никогда не знаешь, когда наступит конец. Это страшно, потому что мы боимся неизвестного, а неизвестное — это смерть. Никак иначе. Если наступит это «неизвестное», то пусть не печалится тот, кто откроет эти страницы: я не был бы обижен, не был бы зол. Почему? Потому что тогда мои страницы станут для кого-то чем-то. Нет, не станут большим, чем они есть для меня, но… Мои слова станут известны. Хоть для кого-то. Тот, кто прочтёт их Первым, пусть хранит дневник и пользуется им так, как велит ему совесть. Только не забывай, мой читатель, это не просто — писать, а тем более не просто — быть прочитанным…

Начало: 14 мая»

Марина побагровела.

Он знал, он знал те эмоции, что буду испытывать я! И он заранее побеспокоился о совести своей и того, читателя. Она посмотрела на дату — дневник начат за год до его смерти, как раз через некоторое время, как я и он начали употреблять ЛСД. Я смогла слезть с этой психической зависимости, а он — нет. И как я не старалась, как не билась — ничего не получалось. Он был сильным, он бы смог, я знаю! Только объяснял он своё желание «ещё чуть-чуть принять» тишиной.

Девушка подобрала ноги и начала читать.

Томно стучали настенные часы, стрелка медленно шагала по своему заранее отмеченному пути, не мешкая ни на шаг. Хотя, порой казалось, что они либо убыстрялись, либо ускорялись. Так всегда бывает, когда читаешь что-то увлекательное и интересное или же занимаешься не менее интересным делом.

Марина удивлялась, как легко летали строчки, как легко ложилось слово на слово, витиевато строились, сплетались, кувыркались. У Стаса еще со школы выработалась стойкая нелюбовь к русскому языку и литературе, а тут — ни одной почти ошибки, будто проверял каждое своё слово заранее, каждую строчку, каждую мысль! Проверял каждый шаг — не уйдет ли вниз нога в топь глупости или же сорвётся в пропасть словоблудия?

Здесь он рассказывал о своих переживаниях и приключениях со своими друзьями, где он не был последним: мотание из города в город на каникулах, когда он мог отдохнуть от университетских будней, выкрутасы в клубах, приключения, которые порой могли стоить жизни одного или другого, и, конечно, свои эмоции, философские рассуждения.

И галлюцинации, навеянные ЛСД. Она помнит каждый из них, помнит до сих пор. Даже по прошествии такого долго времени последствия дают о себе знать. Иногда накатит так, что не знаешь, где находишься, или дорога, по которой ты идешь, вдруг завихряется и превращается в улыбку да начинает смеяться над тобой; пятна желчной крови облепляют горизонт и танцуют, ты слышишь запах розы на подоконнике спальни, трель благоухания; настроение меняется от истеричного хохота на работе до рыдания в троллейбусе.

Она думала, что всего этого будет лишена, а оказывается, что это останется с ней до конца жизни. Вспомнила же после того, как стала читать про эти ощущения в дневнике. При этом все было расписано так живо и красочно, что впору сойти с ума на месте. Как всё это знакомо…

В паре мест ей хотелось зарыдать, потому что читать про то, как её брат сходит с ума, невыносимо больно, режет чище ножа по сердцу. Но она держалась, слёз более не будет. Выплакалась на похоронах и до этого.

Она прочитала чуть меньше половины, когда поняла, что подходит к развязке. Вот! Она скоро узнает причину, почему её брат умер! Почему он так странно покинул мир, чуть ли не покончил с собой! Хотя… это бред. Быть такого не может, ведь он сам всегда считал, что суицидники — последние уроды и сволочи, которые не ценят жизнь и не любят её в красках счастья!

Она прислушалась.

В квартире было тихо, родители улеглись спать, на часах десять вечера. У меня ещё есть время.

У меня ещё есть время узнать причины.

Не торопясь, она стала медленно читать, стараясь не упустить ни одной строчки, ни одной детали…

Узнать причины, понять и принять…

Дневник Стаса:

« 14 мая. Сегодня великий день! Сегодня день отдохновения и счастья! Я, Мишка, Серёга и Кудлатый будем на даче у Серёги. Мне давно пора было развеяться от этого чертового университета, будь он неладен. У меня уже горб скоро вырастит и огромный черепаший панцирь от бесконечного занудства преподавателей и студентов. Что-то мучают, что-то терзают, пытаются внести в наши головы «светлые и правильные» мысли как надо жить, ради чего стоит жить. Никогда бы не подумал, что маленькая молоденькая, но прыщавая преподавательница, от которой все парни должны за полкилометра шарахаться, научит нас жить и ценить жизнь. Да задашь один вопрос про «смысл жизни» - предмет есть философия — так она и пару слов связать не может, не то, чтобы вдохновенно рассказать! Вот староста Жорик мог, правда после бутылки водки, но факт есть факт.

В целом будем два дня отдыхать и куролесить! Я предлагал Марке поехать с нами, но она деликатно отказалась, спихивая всё на работу, шефа, зарплату… Обычное дело, как всегда. А жаль, раньше с ней было куда веселее. Странно, конечно, это говорить про свою сестру, но люблю я её, что поделаешь. Родители не очень интересуются моими интересами, в отличие от Марки. Так она и подсобить, и помочь чем всегда может. Правда, твердит, что мне пора с дури слезать, что изменяюсь немного. Глупости, это же просто дурачества! Ну, принимаю чуть-чуть, так кто этого не делает? Привыкания не имею, да и глюки интересные порой замечаешь, чем не сказка? Правда она твердит, что я начинаю пропадать, уходить, блекнуть понемножечку… А кто сейчас не блекнет в нашей жизни? Покажите? Марка блекнет со своей работой, а я… Нет, я не блекну, я наоборот — живу и цвету! Конечно, не такими красками жизни, как хочется другим, а такими, как хочу я и только я.

Мне радостно, что обо мне заботится хоть кто-то — взять сестру, Мишку и Серёгу, Кудлатого… Я за это им глубоко признателен. Но не надо заставлять меня делать то, что я не хочу. Я не ребёнок, мне достаточно летов, чтобы вести себя, как мне заблагорассудится! И от этого ценить жизнь и мир я не стану меньше, любить его и верить в него. Даже скорее наоборот: от осознания того, что наш мир не так прост, как кажется, что в нём должны быть чудеса, мне и хочется жить.

Вот и буду жить в эти два дня, пока сессия не началась. А там… А там посмотрим…»

« 15 мая. Нажарили шашлыков, наелись до отвалу, баньку затопили…

Да, этим мила эта кроткая жестянка-жизнь — навали в неё кучу милых простых вещей и кажется она тебе простой и понятной. После достаточно большого количества выпитого потянуло на философские рассуждения, кто мы такие и с чем приходим в наш мир… Кудлатый с Мишкой начали, как всегда, спорить, а Серёга достал видавшую виды гитару и начал под их аккомпанемент спора играть. Я же слушал. Приятно это все, просто приятно — посиделки с лучшими друзьями, гитара, природа. Это тебе не город, где — я не спорю! — много что веселого учудить можно, но всё равно не так, как здесь. Все мы вышли из природы и сюда вернемся. Когда-нибудь…

Потом под конец осознали наше бытие и приняли «дурилку». Обычно я в такие дни пишу дневник только на следующий день потому, что в то время я просто не в состоянии этого сделать: дневник под «дурилкой» имеет свойство огрызаться мне и стараться укусить. Не хочет, чтобы его трогали. Да и такое перед глазами творится, о чём я достаточно много написал и ранее в этих страницах, но вчера было что-то новенькое. Когда вакханалия красочных звуков отыграла свою генеральную репетицию, когда забор соседей перестал прыгать и извергать гейзеры сворачивающихся прозрачных квадратов, я вдалеке, совсем вдалеке, в превратившемся в колышущийся веер поле увидел смутную фигуру. И — я не мог ошибиться, никаких не мог! — эта женская фигурка плавно помахала мне рукой… Я загорелся, я хотел было побежать за ней, но… Меня схватили чьи-то щупальца, прижали к стулу. Я вырывался, я кричал и отбивался, но позже я понял, что это меня держали Кудлатый и Серёга. Позже они мне рассказали, что я кричал какую-то околесицу, изо рта у меня пошла пена, и я сорвался с места. Остановить они меня смогли только у окна, куда я хотел броситься вперёд. Сказать спасибо им? Не знаю. Я ведь точно знал, что видел Её. Пусть в очень краткий миг, пусть! Но… Она помахала мне рукой и улыбнулась.

Просто улыбнулась… »

Марина поежилась. Такое от брата она не слышала никогда. Да, она помнит свои припадки, но чтобы среди них попадались какие-то фигура, не искаженные гротескно и неправдоподобно, с дергающимися плавниками или хоботами… Нет, она такое не припомнит.

Странно, потом был прыжок почти в неделю, когда не было никаких записей. А до этого он писал чуть ли не каждые два-три дня.

Исписался, подумала Марина и улыбнулась.

« 21 мая. Сегодня был первый экзамен. Философия, с этой прыщавенькой, кстати. Странно, сдал на отлично, хотя не готовился совсем. Не до этого было, я с Мишкой гулял по заброшенной высотке, оба рассказывали друг друга разные глюки, которые приключались с нами. Правда, я ни разу не обмолвился о том, что видел Её. Не поверят, в этом уверен. Никогда ранее ничего подобного со мной не случалось, и я не думал, что это повторится. От этого тогда было грустно. Если это случилось, почему именно сейчас? Почему не месяц раньше, не полгода раньше… Почему это вообще случилось? Давно мне говорят, что пора заканчивать. Давно, с упреком, методично вбиваю каленым железом в голову.

Вечером снова встретился с Мишкой и Кудлатым, снова гуляли по стройке… По пути встретилась четверка ребят с соседнего двора во главе с Борзым — великорослый парень с шрамом на щеке, который, говорят, получил в подарок от отца, когда тот за нож схватился. Хуже человека я не видел, потому что его боялись все в окрестности. Шпана шпаной, а дрались каждый божий день. То ли территорию свою защищали, то ли просто… веселились. Только от десерта в виде тройки ребят, то есть нас, они не решали отказываться.

Среди них мы давно стали иметь общую кличку «нарики». Противное слово, потому что мы никогда не были наркоманами, мы ни разу не пробовали и не будем пробовать герыч или коку. Но этим всё равно, для них любой разговор — или не разговор — повод потешить свою удаль.

Когда Борзой окликнул нас, мы не остановились и прошли мимо в намерении покинуть местность — мы хотели пойти к Кудлатому. Видно, что парень принял молчание за оскорбление и решил поспешить к нам.

Когда они нас нагнали, то осознание, что просто так не отделаешься, захлестнуло и затопило.

— Куда идёте, нарики паршивые? — спросил Борзой с презрением.

— Туда, - показал Мишка в направлении школы близ дороги. Он знал, что если показать туда, куда мы на самом деле направлялись, то ублюдки бы пошли сразу. А у школы ОМОН дежурит.

— И что вам там, мрази героиновой, надо? С детишками забавляться? — проскрипел парень, а его шестерки посмеялись.

— С друзьями встретиться, - твердо сказал Мишка. Как известно, различным отщепенцам не нравится трусость и страх. Это как красная тряпка.

— А что торопиться? С нами поболтайте, - сказал Борзой с упором на последнее слово. — Никуда ваши дружки-нарики не денутся.

— Мы торопимся, пока, - сказал я и хотел пойти в сторону школы, как мне преступило путь чавкающее животное одинаковое со мной ростом.

— А мы не закончили…

— Время нас не ждёт, и мы торопимся. Приятно было поболтать и встретиться, - сказал Кудлатый и тоже сделал несколько шагов.

Четверка опешила от такого заявления, в головах не хватало мозгов, видимо, чтобы понять сказанное. Да-а-а, а говорят, что человек — венец эволюции.

— Да ты… Да ты… - прохрипел Борзой и покраснел от злости.

Начинается.

Я уж было хотел обойти чавкающего, как услышал бегущие шаги в свою сторону. Я успел обернуться и увернуться прежде, чем кулак Борзого не засветил мне в лицо… Но Мишка среагировал мгновенно — и Борзой получил подножку и упал на бетонную пыль.

Потом пошла драка… Что тут рассказывать? Обычная драка, каких видел свет с начало его и какие будут происходить в конец. Только пора Борзому узнать, что Кудлатый — трёхкратный чемпион по самбо в районе. Немудрено, что меньше, чем за пять минут он навалял всем с три короба. Правда, пока он разбирался с одним дурнопахнущим, я успел получить удар по ребрам и животу, схватил удар локтем в челюсть. Я упал и на миг, вроде, отключился. Я слышал стуки, удары, всхлипы Борзого и его причитания, но мне было не до этого.

Темнота обволакивала меня, и в ней…

Я был удивлен, я был обескуражен и взволнован: в этой темноте стояла девушка в длинном сером платье. Да, это была та самая девушка! Я узнал её по походке сейчас. Она подошла ко мне и тихо спросила:

— Тебе больно?

Я помотал головой. Тогда она улыбнулась, слегка склонив голову, и сказала:

— Хорошо. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Затем развернулась — и убежала со смехом…

… Очнулся я оттого, что Мишка давал мне пощечины. Оказалось, что ублюдки ретировались вместе с хромающим Борзым, Кудлатый стоял рядом, нервно курил. Многим позже я услышал его вопрос:

— Как ты?

— Восхитительно, - ответил я.

Он открыл глаза от удивления:

— Как?!

— Извини. Со мной всё в порядке, не волнуйся…

Я отряхнулся, а затем, поддерживая меня, ребята пошли в сторону дома Кудлатого.

Позже, спя в своей уютной кровати, я то и дело слышал переливистый смех девушки, который дарил мне спокойствие…»

« 30 мая. Начал понимать, что появление незнакомки как-то связано с «дурилкой», то есть с теми последствиями, что идут после приёма. Сегодня решил провести эксперимент. Дома родителей нет — они уехали на день рождения к сестре мамы, сестры тоже — будет ночевать у подруги. Вам стоит понять, что все, что будет сейчас написано, не идет ни в какое сравнение с тем, что я пережил на самом деле. Те ощущения, те… воспоминания, желания, чувства были так остры, что блекнут сейчас, когда я беру ручку и чиркаю эти строчки. Не обессудьте, если услышите бред. Потому что так может и есть, но для вас, а не для меня. Теперь все стало реальнее, понятнее и интригующе.

Я поужинал и сел в кресло. Рядом со мной, на столике лежала «дурилка». Одна доза…

Если вы думаете, что этого много, то вы ничего не знаете. Если мало — знаете еще меньше. Хотя, незнание — свет, друзья мои.

Я глотнул «дурилку». Я никогда не запиваю её ни водой, ни чем бы то ни было еще — часть эффектов просто пропадает.

Сперва ничего не происходило, организм начинает усваивать новые элементы. В данном случае это диэтиламид лизергиновой кислоты, как ЛСД называют по-научному.

Но вскоре — не скажу когда именно - я ощутил покалывание в животе. Закрыл глаза… Вдохнул полной грудью — закружилась голова. Просчитал про себя до десяти — и поднял веки.

Я не узнал свою комнату, не было тех прежних стен и тех предметов, меня окружающих. Потолок наверху провалился в бездну без цвета, звуков и формы, он искрился непонятными узорами, бесился. Казалось, что внутри пьяные кривые отплясывали польку, а затем сливались в священном экстазе безумия.

Моя левая рука то становилась отрезанной по локоть, то снова появлялась — мой давний страх потерять руку еще с того времени, когда я сломал её. Каждый вспомнит об этом, когда-нибудь. Правую руку я не чувствовал, но она странно жестикулировала, указывая на дверь.

Дверь закручивалась сама в себя. Бесконечно… беспрестанно… пол влезал в неё обрывками линолеума, полоски его извивались змейками, шипя и стеля белёсыми стрелами. Я пытался закрыть глаза, но не смог — их будто поднимали две птахи, я даже вроде ощущал их крылья на своих щеках, но никак не мог их увидеть. Невидимки, подумал я, и был, скорее всего, прав.

Правая рука показывали пальцы, делая отсчет от пяти до одного. Когда пальцы искривлялись в ноль, то до ушей доносился гул, будто большой грузовик падал с десятиэтажной высоты. Снова… Пять, четыре, три, два, один. Ноль! Удар…

Сердце стало бешено стучаться, потому что этот гул становился ближе, я уже готов был увидеть, как неизвестное падающее Нечто прижимает меня к креслу и уничтожает.

Внезапно все оборвалось… Я слышал только своё дыхание.

Дверь стала искривляться сильнее — пол окончательно всосался в неё, превратившись в клубок едких линолеумных змей. Послышался скрип сотен петель в предсмертном экстазе, и этот красивый звук сорвал меня с места.

Я ступал осторожно, потому что под моими ногами ничего не было, будто идешь по стеклу. Внизу кипела лава, а в ней извивались ухмыляющиеся лица. Я сглотнул и не стал смотреть…

Дверь на меня зашипела, но я, пересилив отвращение, нашел дверную ручку и провернул её. Змеи всхлипнули и опали, а дверь замерцала — и упала в пропасть под моими ногами.

В коридоре танцевали цветы, а часы над зеркалом играли на скрипке танго. Я постарался обойти пляшущие маргаритки, розы и тюльпаны, споткнулся о лилию и мимозу, что сплелись вместе. Шок мой не прошел, и я невзначай посмотрел в зеркало. Там было всё в порядке, только моё лицо… моё лицо… Боже!

— Ну как? Тебе нравится, красавчик? — спросило моё отражение. Оно было одето в выутюженный костюм явно дорогой марки.

— Ты… кто?

— Кто я? Ха, а ты не догадался… - ответило отражение и пригладило волосы. — Я тот, каким ты мог стать, коли не стал бы баловаться этой дрянью.

— Это не твоё дело, что я делаю и зачем, - ответил я, повышая голос. Скрипка стала играть тише, будто бы специально для того, чтобы мы могли говорить. Игра медленно перешла в вальс, кавалеры-цветы приглашали дам…

— Не моё? Не скажи, - ответил он с пренебрежительной улыбкой. — Если бы не твоя глупость, у тебя сейчас была бы и жена, и ребёнок. Глупо в двадцать пять лет быть другим. У меня это всё есть, хоть я и живу здесь, в отражении твоего сознания. Замутненного подсознания наркомана.

Я оскалился. Жена, ребёнок!

— Ты ненастоящий! Настоящий здесь я, а никак не ты. Мало ли что у тебя там, ты даже не существуешь. И не оскорбляй меня, не смей, я сделал свой выбор, я буду жить с этим… до конца!

Отражение рассмеялось. Волосы были аккуратно убраны, узел галстука был безупречен.

— До конца… Недолго тебе осталось до конца, друг мой и враг мой, недолго.

— Ты мне угрожаешь?

— Отнюдь, что ты! Посмотри сам на себя, в кого ты превратился… Убожество, одно слово.

— Не твоё дело. Ты напыщенный франт — и никто более. У тебя нет даже чувств таких, какие есть сейчас у меня. Ты никого не любишь. Я боялся такого, я всем сердцем избегал этого — быть бесчувственным и холодным снобом. Не хотел, чтобы омут обыденности захлестнул меня с головой, превращая в жалкое ничтожество. В такое «убожество», как ты.

Отражение состроило гримасу:

— Ты даже не знаешь, что говоришь. Ты мог бы сейчас иметь репутацию, хорошую работу и достаточный заработок. А вместо этого ты забавляешься со своими друзьями в целях получения сиюминутной радости. А ты думал о будущем?

— Нет, я не думал. Я думаю лишь о том, чтобы прожить достойно день сегодняшний…

— И как? Сегодня ты его прожил достойно?

Я не ответил.

— То-то и оно. Ты даже сам не знаешь, что говоришь. Грустно, но еще можно все исправить. Дай мне помочь тебе — и все исправится. Не будет тебе ни Борзых, ни глупости, ни ЛСД.

… И девушки не будет, подумал я, и ответил:

— Не смей ввязываться в чужую жизнь. Не твоего ума дела, что я хочу. И если мне понадобится помощь, то у двойника-мецената я его просить точно не буду. Все, разговор окончен.

— Почему же? Можно его продолжить.

Я сразу вспомнил разговор с Борзым и невольно начал сравнивать это ухмыляющееся отражение с уличным подонком.

Вместо того, чтобы что-то ответить ему, я схватил со столика улюлюкающий телефон и взмахнул им над отражением.

— Нет! Ты не посмеешь! — крикнуло оно и протянуло ко мне свою руку.

Но поздно — после удара сотни осколков утекли вниз, всасываясь в дерево комода.

Танго заканчивалось.

Да и мне пора… Идти… Я пришёл сюда с надеждой увидеть Её.

Лестничная клетка все время менялась — мне стоило больших усилий выбраться на первый этаж, потому что ступеньки норовили выползти из-под ног, тем самым обрекая меня на падение. Всё же обошлось.

Открыв дверь на улицу и выйдя, я снова поразился.

До чего красочным может быть мир!

Небо переливалось всеми оттенками радуги, солнце то пропадало, то исчезало, но свет от него оставался. Везде стояло тихое хоровое пение. Я понял, откуда оно — здания, громадины-гиганты шатались в унисон и тихонечко пели, открывая рты балконов, сверкая глазами окон, шевеля ушами дымовых труб. Я невольно залюбовался на это зрелище, но не смог понять, о чем же они могут петь. Песнь была заунывная, но очень красивая.

Я пошел по направлению к дороге.

Машин не было, по ним лишь скользили шары в квадратах, прямоугольники в треугольниках, ломаные в кольцах. Зрелище не для слабонервных, когда один или другой «экипаж» сталкивались, срастаясь. Тогда слышался какой-то стон наслаждения, отчего хотелось закрыть уши.

Я перешел дорогу, избегая встретиться с чудовищами — они меня не замечали, их волновало сейчас меньше всего присутствие странного двуногого в мире фантасмагории.

По какому-то странному наитию знал, куда стоит идти… Парк. Милый парк, моё любимое место.

Проходя мимо дерущихся булочных лавок — звуки ударов стояли ужасающие — я наткнулся на лужу воды. Простая лужа коих много, но…

— Хотел убежать от меня, жалкое Я? — пробасило отражение внизу.

Я оступился и хотел было обойти, но вдруг отражение выбросило водяные руки в мою сторону в надежде схватить. Я с криком отпрыгнул и ринулся бежать.

— Беги, беги, ничтожество! Все равно от судьбы не убежишь! — слышал я в спину.

… Добрался до парка только через полчаса… через день… через вчера? Не помню, но когда я вошел внутрь, то на меня сразу упало какое-то умиротворение. Это так было непохоже на то, что было вокруг ранее: тихий ветер ходил по кронам деревьев, проносился благоухающий консонансный аромат розы со звуком поющих соловьев, деревья будто переплетались между собой в порывах подарить друг другу нежность.

Я посмотрел назад — там не было жуткой улицы, не было мерзкой геометрической дороги и не менее ужасающей лужи с отражением, где Я пытался вырваться в Меня.

Мне нравилось здесь. Мне кажется, что я ходил здесь вечность, если бы…

— Что ты здесь делаешь?

Я обернулся.

Это была она! Я еле сдержался, чтобы не броситься и не обнять ее, но вместо этого остолбенело таращился на красивую девушку, мою ровесницу:

— Я… просто гуляю.

— Правда? — она улыбнулась. В её руках была корзинка, где я увидел мягкую сдобу. — И только?

— Нет, - сказал я, сглотнув. — По правде говоря, я искал тебя.

— Вот это более близко к правде, - сказала она мягко и потянула меня за руку. — Пошли в город. Пообедаешь со мной и моей семьей, я рассказывала про тебя.

Он остановился на миг и посмотрел на неё.

Рассказывала про меня? Что? Как? Почему?..

Вопросы пытали его, но одним махом руки он послал их обратно в неизвестное место, где они рождаются.

Какая разница, что она обо мне знает? Какая, к богу, разница…

Он улыбнулся и пошел за ней.

… Город был прекрасен, будто сошедший с картинки о сказочной стране; маленькие кирпичные домики, вдали светлеет ярко-желтый замок, мирно гуляющие люди в красивых одеждах.

Она, её звали Лана, привела их к маленькому, но очень приятному и, как оказалось позже, уютному домику. Мама и папа радостно встретили гостя и усадили за стол. Там они расспрашивали, как он живет, чем занимается, чем увлекается. Он ничего не утаивал, говорил как есть, а они не удивлялись, будто зная все наперед.

Лана же кротко сидела рядом, подперев подбородок своими миниатюрными кулачками, и улыбалась на каждый мой взгляд.

И тогда я понял, что полюбил. Полюбил эту милую странную девушку за её взгляд, за то, как она улыбается, за то, как она вот так поправляет волосы цвета воронова крыла.

И, знаешь, мой читатель, мне показалось, что она отвечает мне взаимностью… »

Марина перевела дух.

Да, такие галлюцинации и не придумаешь. Теперь я начинаю понимать, о какой девушке и о каком городе говорили друзья Стаса. Они твердили, что он говорит об этом часами, как ему там хорошо, как бы он хотел там жить и всё такое. Они не верили ему, считали, что Стас начинает сходить с ума. А она, глупая сестра, думала, что ничего страшного.

Но страшно. На самом деле страшно.

Она стала читать дальше. Следующая заметка была о целой неделе.

« 30 мая — 6 июня. Мне без разницы, что обо мне думают. Мне без разницы, что про меня считают. Я люблю её — и это не глупости. Это не галлюцинации! Это — правда, чистая правда. Я забросил учебу, с друзьями почти не вижусь, а стараюсь всё доступное мне… Нет, слово, время здесь не подходит, я не думаю, что там слово время имеет хоть какое-то значение. Я стараюсь всю доступную мне Свободу проводить в том Городе, светлом, не знающем страха, жестокости и зла, вместе с ней, моей любимой, моей милой Ланой.

Она меня любит, я это знаю — она мне сказала про это, когда я целых два месяца по их… времени прожил там и наслаждался тем, что был с ней рядом. Родители её только улыбнулись и пожелали нам счастья. Мы где только не были! Лазали по горам, были на сотни сотен озёр и лесов, были на пирах тамошних аристократов! Никогда бы не подумал, что «дурилка» может подарить мне целый мир моих радостей, целый мир моей… любви, целый мир счастья. Я думал, что это шалость, но теперь мне это жизненно необходимо. Была бы моя воля, я не уходил отсюда никогда.

А моё отражение… Я его почти не встречал с тех пор. Бывало, что он снился мне в снах, проходили минуты, мгновения наших перепалок — и всё заканчивалось. Думаю, это останется со мной навсегда, он — моя совесть, с этим ничего не поделаешь. Думаю, что отражения в зеркалах будут напоминать мне его. Ох, как он терзал меня и терзался сам! Он терзался, что быть такого не может, что ничего у меня не получится, выбор мой — смерть и забвение. Прав он или нет? Я смотрю на себя сейчас и думаю, что уже неважно.

Марка, родители, была бы возможность, мы переехали сюда, жили рядом с ланиным домом, радовались жизнью так, как надо ею радоваться, а не прозябать в потёмках.

Мне сложно возвращаться домой, потому что я начинаю понимать, что дом мой — там…»

Марина не могла остановиться. Она читала, читала и читала…

Бедный Стас, бедный-бедный родной мой Стас. Как ты мог так! Как ты мог! Не мог различить реальность от мечты, от сна, от галлюцинации, навеянной злостным наркотиком!

Стас, Стас. Ты совсем потерял разум, совсем выжил из ума. Надо было раньше заметить все это и отправить тебя лечится. Это бы тебя спасло. Это бы тебя спасло — и, может быть, ты сидел бы рядом, и вместе читали и смеялись над тем, что здесь написано.

Черный переплет. Черный, как судьба твоя.

Она прочитала всё, до последней записи — в них он описывал всё то, что он ощущал в том мире. Ни одного слова о реальности, о мире нашем.

Она помнит те дни. Он никуда не ходил, сидел взаперти у себя дома, только брал есть — и снова уходил. Наверное, спал весь день, а в перерывах употреблял ЛСД и… пропадал в мире своих грёз, своей мечты.

Друзья звонили тебе, но ты не отвечал, никогда. Они приходили, но ты не смел отпирать, а лишь глухо говорил:

— Уходите. Я не с вами…

Я не понимала тех слов, только сейчас, только сейчас, Боже мой, я начинаю понимать все те слова, которые ты говорил в те короткие периоды, когда выходил из добровольного заключения!

Стас, за что же так? Почему я не смогла ничего сделать? Я была слабой, и это будет мне страданием всю мою жизнь…

Марина разрыдалась. Её слезы скользили вниз, срывались на листки дневника, отчего чернила разъедались. Почему-то казалось, что эти строчки уже знали слёзы.

Наверно, Стас тоже плакал, когда писал их.

Ей очень хотелось в это верить.

Очень.

« 25 июля. Я решил, всё решено — я ухожу туда, ухожу навсегда. Мы решили пожениться, и её родители дали своё благословение, а мои… Мои не дадут никогда. Никогда они не поймут, что она значит для меня, какой любовью наполняется моё сердце, когда я вижу её искрящуюся жизнью улыбку… В краткие периоды своего одиночества я тоскую по ней так сильно, что готов лезть на стенку в своей каморке, выбрасывать вещи в окно, ломать всё подряд. И только встреча с ней дарит мне спокойствие, улыбку. Счастье. Любовь…

Я понял, что правит миром. Только любовь, а моим миром правит любовь к ней и её любовь ко мне…

Я решил. Всё решено — я ухожу туда, ухожу навсегда…»

Это была последняя запись.

И она очень хорошо помнит тот день.

Она вернулась из командировки, когда еще родителей не было. У подъезда стояли Сережа, Миша, Кудлатый. Они рассказали, что уже который час пытаются достучаться. Я сказала, что, может, он вышел. Нет, ответил Миша, такого быть точно не может, разве сама не знаешь?

Верно, так и есть.

Когда мы открыли квартиру, то мне в нос ударил запах парфюма. Жуткое чувство овладело моим сердцем, и я стрелой метнулась в его комнату.

Дверь не была закрыта.

Когда я вошла, то увидела, что на постели бездыханным лежит брат в праздничном так им ценимом белом костюме. Рядом лежал большой букет дивных белых цветов и записка. В ней было написано красивым почерком Стаса:

«Не ищите меня, я буду с ней».

(С) Рудди 26.05.07

Грань одиночества

Это самый тяжёлый текст во всём Истоке, и я долго думал, оставлять ли его. Оставил — потому что одиночество подростка редко бывает услышано вовремя, а этот текст написан именно об этом: как быть тем, кого замечает только собственная тетрадь. Читайте бережно.

◆

Не люблю смотреть в окна.

Не люблю смотреть, как по окну бьют соленые капли дождя, испещряющие прозрачное стекло длинными мокрыми бороздками.

Не люблю ощущать себя в клетке. В клетке квартиры с одним единственным выходом — через это самое окно. Дверь? Нет. Это вход, но никак не выход.

А окно — это выход… Окно в мир… Окно в никуда…

Не люблю смотреть в окна.

Потому что боюсь, что когда-нибудь придется уходить.

На кухне зашипел чайник.

Паренек очнулся и взглянул на часы. Остался час до занятий в школе, на которые он постоянно опаздывал. Ну и пусть, все равно никто не заметит, кроме нервной Марьи Петровны, учительницы литературы.

Да, он любил ее занятия, он был прилежен и трудолюбив. Он любил литературу и поэзию. Любил, потому что сам писал стихи.

Писал от безысходности.

Кружка обжигала ладонь. Чай с мятой дарил минутное наслаждение, отчего мысли в голове прочищались, становились по полочкам, освобождая разум для мимолетных мгновений радости и счастья.

Только мгновений, пока не кончится чай.

Записка на тумбочке для матери: « Обед в холодильнике. Приду только к вечеру».

Она работала в фирме, в ночную смену. И не стоило попадаться ей на глаза, когда она приходила: все еще болела рука, за которую мама вцепилась вчера, пытаясь выведать у оболтуса-сына, где он болтался до восьми вечера.

Не говорить же ей, что все это время он провел в парке, на маленькой лавочке у небольшого пруда, сочиняя стихи.

Быстро одевшись и накинув на плечо рюкзак, он вышел, закрыв пудовую дверь, которую ненавидел до безумия. Кто их придумал, двери? Кто сделал так, что через них можно не только входить?

Ответа он не находил уже который год.

Глубоко вздохнув, он побежал по лестнице на улицу. Торопился в школу, становившуюся для него тюрьмой на долгие четыре часа…

Он опять опоздал.

Учительница повернулась к нему от доски, чтобы в который уже раз сделать замечание.

Он пропустил ее слова мимо ушей. Быстрым шагом пройдя вглубь класса под улюлюканья одноклассников, он сел на самую дальнюю парту. Его парту уже которую четверть.

Марья Петровна что-то еще сказала в его адрес. Она знала, что это бесполезно. И все наказания, про которые она говорила каждый урок, так и оставались неисполненными. Быть может потому, что паренек, которого звали Мишей, был ее любимым учеником.

На черной доске дотошно белым мелом были выведены дата и слово: «Сочинение».

Миша об этом прекрасно знал — он еще вчера слышал от девчонок из параллельного класса, что им зададут. На вольную тему, кстати.

И, похоже, Миша был единственным, кто написал это сочинение заранее.

Он не слушал, как учительница объясняла требования к написанию — Миша все знал и без того прекрасно. Не слушал, как его работы она ставила в пример другим ученикам и говорила, как именно надо писать.

И что? Почему же она просит писать так, как надо? Шаблон, стереотип? Зачем?

Он этого не понимал.

За окном свистел ветер, но Миша и ухом не повел.

Нет, я не буду смотреть в окна. Никогда.

Прозвенел звонок — ребята собирались на следующий урок, а Миша сидел на своем месте, чиркая что-то на двойном листочке. Собрав тетрадки, он пошел прямо к учительскому столу. Марья Петровна выводила красной ручкой в классном журнале.

Миша сложил листочек и положил его на изголовье стола.

Учительница заметила и удивленно на него взглянула.

Взглянула только для того, чтобы через несколько секунд снова уткнуться в журнал, ставший для нее сейчас самым важным предметом в жизни.

Паренек пожал плечи и вышел.

Впереди еще несколько часов заточения.

А после — лишь вечность…

На следующий день парта, за которой он сидел, пустовала.

Никто не обратил на это ровным счетом никакого внимания — кому был нужен этот курносый паренек с вечно печальными глазами?

Ученики нехотя сдавали работы. Кто-то и не сдавал, но Марья Петровна даже не интересовалась, почему не было выполнено домашнее задание. Она лишь понуря голову стояла перед классом, комкая в морщинистых ладонях листочек, на котором проглядывал красивый почерк.

• Класс, успокойтесь, - негромко сказала учительница, но ребята сразу умолкли, будто на них кричал сам директор. Они никогда не слышали, чтобы она говорила таким голосом. — Вчера ваш одноклассник, Миша Нещенко, первым сдал сочинение на вольную тему. И мне бы хотелось прочитать его…

Поднялся шум.

• Тихо, - прикрикнула она. — Я вам его прочитаю, чтобы вы знали, что такое… настоящее сочинение. И я даже знаю, что никто из вас не напишет лучше. Слушайте.

Класс умолк — еще бы не радоваться такой перспективе прослушать все сорок минут какую-то работу какого-то Миши! Лишь бы ничего не делать.

Марья Петровна дрожащими пальцами раскрыла работу и начала читать… На титульной странице было написано: «Грань одиночества».

« Что такое одиночество? Какое оно? Кого первым оно сделало своим рабом, заточив в себе все лучшее, что есть в том человеке, изменяя его так, как не сможет изменить ни время, ни болезни, ни что-либо иное?

Одиночество. То, чего боялись великие люди прошлого. Александр Македонский, преданный всеми его соратниками, Наполеон Бонапарт, который провел свои последние годы жизни один, на острове Святой Елены. Цезарь, Ганнибал, Жанна Д’Арк, Эйнштейн, Гитлер, Коперник… Их судьба — судьба одиночества, которое поглотило их без остатка, пожравшее их сердце, оставляя вместо нее тупую, ноющую пустоту в груди. Но что же сравнивать себя, простого подростка, с ними, с некогда величайшими людьми прошлого? Чем же я похож на них? И я знаю ответ — я страдаю одиночеством, этой болезнью, так же, как страдали и они.

Вы меня спросите: «Да что ты, глупый Миша, знаешь о том, как быть одному?»

И на это я тоже знаю ответ…

Да, я знаю.

Вы даже не представляете себе, какого это. Как это просыпаться каждое утро под вой будильника и знать, что и этот день ты проведешь один-одинешенек. Как ложиться спать и в течение часа не засыпать, чувствуя полную твою ненужность этому черствому миру, в котором не нашлось места именно тебе. Не представляете, потому что вы не ходите одни каждый день в один и тот же парк после занятий, чтобы провести все время до заката солнца на обклеенной жвачкой и изрезанной ножами скамейке в обществе глухих и тихих старушек. И вы не сочиняете стихи, которые в пору только сложить в гроб усопшему, готовому к погребению.

Вы не знаете, а я знаю.

Знаю, что такое быть одному в квартире.

Знать и понимать, что ты — ненужная обуза своим родителям и родственникам, которые только и ждут момента, как бы от тебя избавиться.

Понимать, что ты один среди многих.

Один среди своих же сверстников, которые только и могут, что насмехаться над тем, кого они не понимают и не хотят понимать, что более верно.

Один среди взрослых, которые только обматерят или глупо кинут что-то вслед моей промелькнувшей тени.

И одиночество заставляет меня писать. Да, мои стихи называли стихами неврастеника и умалишенного, ибо они полны мечтами о лучшем, но они написаны тонами смерти и печали.

Называли, не вникая в суть того, почему же они были написаны.

Банальный стихоплет, графоман — самое простое, чем они, поэты одного клуба, который я посещаю с усердным упорством который месяц, меня нарекали.

Вы думаете, что я жалуюсь на свою жизнь? Думайте, как хотите, но это неправда. Я знаю, что это - МОЙ удел.

Быть одиноким — это удел немногих. Он или закаляет, или убивает. Меня он убивает, понемногу. Часть за частью, но я теряю себя в этом мире, начинаю забывать, зачем я создан и живу. Я потерян для всех, и, чему боюсь признаться даже самому себе, потерял свое Я. Его уже нет. Я перестал быть личностью, потому что не понимаю, как личность может быть одинокой.

Я перешагнул ту грань, разделяющую мир. Я перешагнул Грань Одиночества, к которой, вольно или невольно, стремился всю жизнь.

И, быть может, там я найду покой.

Найду себя.

Найду мир, в котором слово «Одиночество» только пустой звук»

Марья Петровна, тихо плача, убрала сочинение.

Класс молчал…

А в вечерних городских новостях коротко оповестили об очередном самоубийце, бросившемся из окна девятого этажа. И город потрясла эта новость…

… Через несколько дней лишь только учительница пришла к надгробию своего бывшего ученика, чтобы положить на черный камень плиты букет белых гвоздик и листок с сочинением.

Вместе с стихотворением, которое она получила по почте от Миши:

… Я полечу, как птица в небе,

И не утешит чувства длань.

Познаю я, один на свете.

То одиночество. Ту Грань…

• Да, сынок, ты знаешь, что такое — быть одному. Дай бог, чтобы ты нашел то, о чем так сильно мечтал, - тихо сказала учительница Мария, поворачиваясь спиной к портрету паренька.

И показалось, что на его лице промелькнула улыбка.

(c) Рудди. 13.02.05

Узора милого не зачеркнуть

Одинокий студент-филолог, снятая комната, шумный сосед — и сны, в которых происходит нечто куда более настоящее, чем в жизни наяву. Строчки Мандельштама здесь не просто цитата, а ключ ко всему тексту: если тело дано нам как временный узор, то и любовь, пришедшая во сне, имеет полное право оказаться подлинной.

◆

Что такое любовь? Странно, но ответить вам на этот вопрос мало кто поторопится. Не нужны слова, чтобы объяснить ее, они не важны. Только образы, что рождаются при упоминании любви, только милые твоей душе образы. А что для меня, то любовь — это море. Хочется прыгнуть в него, плыть в аквамариновых волнах заботы, глотать теплую воду нежности… На мгновение подниматься на поверхность ласки, чтобы сделать маленький глоток желания и … Снова уйти под воду, чтобы уже больше никогда не возвращаться. Потому что не захочется… Никогда.

Я стою перед зеркалом — в томном мире зазеркалья вижу свое изможденное, печальное лицо. Можно ли любить свое отражение? Можно ли любить нарисованные пляской света свои черты лица, грустные темные сапфиры глаз, дуги бровей, излом губ? Я не люблю и не пойму тех, кто проводит большую часть своей никчемной жизни перед кандалами самолюбования. Нет внешний уз — я верю только в душу. Пусть она изъедена червями вечной грусти и мук, пусть плети ненависти бьют твое сердце, с каждым разом все сильнее делая замах, пусть все сгнило и умерло на некогда цветущей поляне твоего внутреннего мира, но главное — только душа. Только благодаря ей мы может чувствовать, мы можем испытывать эмоции. Но в зеркало я не мог видеть этой души. Нельзя, я думал, в кромках литого стекла заметить мир, что рожден твоими стараниями и светом. Я так думал… до некоторого момента. Пока не полюбил. Ничего в моей душе не осталось, кроме этой странной, призрачной, мистической, но все же любви. Но она заполнила душу мою полностью…

Пальцы скользят по блестящей поверхности зеркала — кем-то запрещено нам входить в тот мир, в мир сказок и грез, перевернутый нашим сознанием, но от этого не ставшим менее желаемым. Пальцы отражения сходятся с моими — привычный холодок мертвого стекла отступает, кажется, что рука в зазеркалье дрожит.

Или просто показалось…

Сзади шорох, скрип кровати и храп, но я не хочу оборачиваться. Устал от повседневности, в которой истина — деньги, секс и власть. Может там, в том мире все наоборот? Может там есть место для моей любви? Здесь, в мире осколков, моя любовь умрет или превратится в некое подобие той любви, что у меня была когда-то. Но то лишь питаемая моим вожделением иллюзия, которая подбивала быть не самим собой, а тем, кого хотят видеть, слушать. «Любить». Только истинной значение любви потеряно… Возможно, я его найду. Или может быть уже нашел?

Остается только ждать. Чего? Я промолчу. Буду смотреть в глубь зеркального мира и ждать, когда появится она.

Когда туман легким ситцем накрыл мое отражение, я начинаю улыбаться. Передо мной раскинулась полянка, усеянная невиданными по красоте цветами. Вдали колыхаются высокие деревья, кроны слепят яркой краской молодой зелени. На ковре из лепестков сказочных бутонов сидит девушка, вся в белом шелковом одеянии. Гребешком в правой ладошке она расчесывает длинные, пышные русые локоны. Она улыбается, закрыв глаза.

Я слышу ее голос, поющий на неизвестном мне языке. Только мне его знать не надо — песня о прекрасном и светлом понятна тем сердцам, которые ведают, что такое любовь. Я заворожено вслушиваюсь в переливистый напев, искрящийся добротой и нежностью.

Почему-то я уверен, что она поет для меня. Просто так, просто уверен. Потому что люблю…

Взволнованный лес подпевал ей, птицы летали меж ветвей, пританцовывая в полете.

Я не двигаюсь, боюсь упустить сказку. Я счастлив…

Когда песня закончилась, девушка открыла глаза.

Она посмотрела на меня, моя любовь. Посмотрела на меня — и снова улыбнулась.

Затем прекрасное видение закончилось — опять передо мной отражение, до нельзя счастливое и радостное.

Что ты радуешься? Не ты счастлив, а я. Тебе не понять мои чувства, блеклое подобие меня.

Отойдя со вздохом от зеркала, с грустью осматриваюсь вокруг: темная однокомнатная хрущевка навевает боль и страх. Раскладной диван, на котором после бурной ночи мирно спит его сожитель по комнате в обнимку с девушкой. Как обычно, как всегда — почти ни одного вечера не проходит без этого. Надоело… Я не хочу такой жизни…

Вынув из темной глотки большого шкафа ранец, иду в прихожую. Надевая кроссовки, слышу сдавленный хрип:

— Уходишь, Санек? Не забудь на обратном пути купить пива и поесть что-нибудь — в холодильнике пустота, как, впрочем, и у меня в желудке. Окей?

С хрустом сжав зубы я только и произнес, вставая и закидывая за спину ранец:

— Сам покупай, деньги на комоде. Или свою подружку заставь…

Ответом было фырканье. Названная девушка простонала.

Мотнув головой, выскакиваю из квартиры, шумно хлопнув дверью. Взглянув в окошко на лестничной клетке, вздохнул — на небе висели гротескными фигурами черные тучи. Моросил дождик…

Подняв воротник от куртки, выбежал на улицу. Опаздывать на занятия в последнее время стало для меня аксиомой…

Мокрый тротуар чавкал под ногами — дождик, мерзкий осенний дождик все шел и шел. Я люблю дождь, но не слезы этого умирающего мира.

Еле успев залезть в автобус, пристроился в середине салона. Залапанное сотнями рук окно, да еще и мокрое снаружи, почти не давало никакой видимости.

Автобус тронулся, а я, вцепившись обоими руками в холодные поручни, стал размышлять.

У меня давно пропало чувство того, что я болен или сошел с ума. Точно нет — я ходил к психологу, он лишь развел руками и прописал какие-то лекарства. Галлюцинации, говорит он хмуро, пошмыгивая носом. Я лишь улыбаюсь и ухожу, зная, что больше не вернусь. Нет, может быть со мной что-то не так, но это не галлюцинации. Это видения, видения иного мира, прекрасного и желанного, до которого никто не может дотянуться и ощутить. Почти никто. Только вот вопрос: «Почему я?»

Автобус подпрыгнул на колдобине дороги. Я больно прикусил язык…

Почему? Я не знаю, но мне нравилось смотреть на этот мир в отражениях зеркал, лужах на переулке, в налитой в стакан воде. Но потом пришла Она.

Сначала я очень удивился — прекраснее девушки я никогда не видел: так, возможно, выглядели сказочные принцессы, ради которых рыцари совершали подвиги, покоряя сердца возлюбленных. Я не рыцарь. Поэтому я просто наблюдал.

Я никогда ни тогда, ни после не видел на ее лице печаль, грустинку — с ее лица не сходила живая, задумчивая улыбка, которая меня покорила и дарила радость. Не сказать, чтобы я влюбился тогда сразу и бесповоротно — мой здравый рассудок отказывался верить в ее существование, отказывался понимать мои особые чувства, питаемые к ней. Но если бы я всю жизнь доверял рассудку и разуму — тогда это бы погубило мои чувства и, возможно, я бы не повстречал ее, милую и кроткую девушку. Ту, которую я после полюбил всем сердцем и душой.

Я всегда плохо спал — часто меня тревожили кошмары, а если их не было — бессонница добивала меня окончательно. Но однажды все изменилось.

Мне снился сон — я стою на прекрасной поляне, мои голые стопы утопают в мягкой скатерти листвы. Я не понимаю сначала, где я. Лишь после нескольких мгновений в мое сердце врывается понимание, что все лишь сон.

В десятке шагах от меня сидит девушка, та самая, что сводит мое сердце в трепетной радости каждый раз, когда я ее вижу или слышу. Она сидит ко мне спиной, видимо, она меня просто не заметила. Я, не двигаясь, смотрю на нее. Я мог бы вечно просто наблюдать за ней, за движением ее рук, ладоней. И восхищаться созерцанием своей любви..

Но вдруг она оборачивается — и я вижу ее радостные голубые глаза, в которых сверкает миллионами огней океан нежности. И от ее взгляда я чувствую, что таю, чувствую, что что-то темное срывается с моих пальцев, падает в траву и от страха убегает восвояси, а в сердце разрастается цветок чувств. Я полюбил ее. Нет, не только за ее внешность — в глазах ее я видел душу, что стремилась к моей, стремилась подарить мне тепло и уют, стремилась защитить и обогреть.

Она улыбнулась и поманила меня присесть рядом с ней.

Я, судорожно, толи от накатившей радости, толи от сиюминутного страха, сглотнул и маленькими шажками направился к ней, пошатываясь в хмельном бреду.

Она была рядом, на расстоянии шага — я почувствовал пряный запах ее чудных волос. Меня охватило волна счастья. Я так мечтал об этом моменте!

Присев на корточки рядом, я снова взглянул на нее. Боже, как она прекрасна! Я никогда не думал на счет своего идеала, но в тот самый момент понял, что вот он, прямо передо мной: изумительные черты лица, шелк бархатной кожи, тонкий изгиб красных губ… и глаза. Прекрасные глаза цвета неба. И в их взгляд хотелось провалиться, раствориться без остатка.

Я не мог говорить. И я чувствовал, что и ей сложно найти слова. Но, в тот момент я был не прав:

— Здравствуй…

Мое сердце забилось быстрее — этот голос, он… Я и по сей день удивляюсь, что это сон. Не может быть он таким! Нельзя во сне прочувствовать то, что ощутил я, когда услышал ее. Я испытал все светлое и радостное, все чувства, что лучистым светом еще жили в моей душе.

— Здравствуй, - ответил я после длинной паузы.

Она рассмеялась, невольно улыбнулся и я. И стало намного легче…

— Тебе здесь нравится? — спросила она, окидывая взглядом кроны деревьев, что притихли, прислушиваясь к ней.

— Да, очень… Это сказка, невероятная сказка, но здесь я чувствую себя великолепно. Но это место без тебя — ничто. Ты — ее отрада.

Я покраснел, а девушка только еще шире улыбнулась:

— Спасибо, но ты не прав. Это место без тебя — ничто. Это ты — ее отрада. Поляна — отражение твоей души, вечно цветущей и вечно живой. Она создана только для тебя.

— Надеюсь, что ты не отражение? — спохватился я. Ведь это же сон! Просто сон! Но как же хочется верить, что я не прав. Хочется…

Звонкий смех смутил даже ветер, что прекратил баловаться среди сплетений ветвей.

— Нет, я не отражение. Я больше, чем отражение. Но могу заверить, я — настоящая, как ты, как многие другие, - она опустила глаза в высокую траву, что шелестела у подола ее платья. Раздвинув молодую зелень, она подняла венок из цветов и, протянув руки, одела его мне на голову. В нос ударился дивный букет ароматов. — Отражения не умеют радовать, чувствовать. А я — могу. Иначе бы меня здесь не было.

Она протянула руку и взяла мою ладонь в свою — моя душа распустила крылья. Так мы и сидели, сжав ладони и смотря друг на друга. Слова были не нужны.

А потом я проснулся…

Тот сон я вспоминаю и по сей день, хотя встреча моя с моей возлюбленной была неоднократной и не только на поляне: моря, горные вершины, оазисы. Пейзажи были разные, но все великолепные, величественные. Живые…

В институт я опоздал. Как обычно, в общем… Но это не лекция — на практике первые десять минут не принципиальны.

Преподаватель недовольно отметил в учетной книжке мою фамилию, посмотрел, как я устраиваюсь, и продолжил, поправив очки:

— Что такое чувство и эмоции? Я думаю, что вы все знаете в полной мере, что это такое. Трудно конкретизировать эти два понятия как не совмещая их друг с другом, так и не отделяя. Философия, одной из задач которой является поиск истины, не даст вам в полной мере ответа на этот вопрос. В учебниках, конечно, все написано, только… Можно ли прочитать его и понять, понять и, главное, принять? Трудно сказать. Для всех сидящих здесь эти понятия всегда останутся со своим значением и смыслом, вот именно в чем уникальность человека — он принципиально не принимает чужое мнение, а лишь вырабатывает свое… Вот так и с чувством, что мы называем любовь. Как рассказывать о нем? Что говорить, имея лишь одно это слово?

Преподаватель вздохнул. Саша никогда прежде не видел его таким… Неспроста.

— Для каждого из нас любовь имеет свое значение. Но важно ли значение, слово, определение? Важно то, что мы понимаем под любовью, какая она для нас, какие эмоции переплетаются в любви. Просто объяснить ее нельзя, да ни у кого не получится. Даже у поэтов и писателей — те только ходя вокруг да около, обличают свои мысли в слова, но даже им неподвластно полностью раскрыть сущность любви, как бы они не старались.

Профессор посмотрел на часы.

— Группа, занятие закончено. На следующем занятии приготовьте выступления по следующим семинарским вопросам…

Саша сидел ни жив ни мертв. Как бы он не любил этого профессора, лысого, плюгавого толстяка, но сегодня он рассказал то, суть чего он пытается постичь уже которую неделю.

Теперь я понял — не стоит искать слова и определение своему чувству, страдать от своей кажущейся недалекости. «Важно то, что мы понимаем под любовью, какая она для нас, какие эмоции переплетаются в любви». Он не будет искать слова — он будет просто чувствовать. Просто любить, просто жить ради любви…

Вернувшись в квартиру, я еще в прихожей почувствовал запах спиртного — вскоре послышался гул бокалов и чьи-то пьяные выкрики. Мой сожитель все не унимался — получил зарплату, празднует. Который день, в который раз с новыми людьми, совершенно ему незнакомыми.

Скинув одежду, я пробрел в комнату, где сидело он и еще две девушки:

— А-а-а, а вот и он, наш романтик! Знакомьтесь, девушки, это Саня, мы оба снимаем эту комнату. Он приехал из Оренбурга, учится на филологическом факультете, - осоловевшим голосом проплел парень.

— На филологическом? — заверещя, пропела девушка, крашеная блондинка. От нее тянула дорогим парфюмом вкупе со стойким запахом перегара. — Пишите?

— Пишет он, пишет. Только никому читать свою поэзию не дает, - махнул рукой сожитель, бухнувшись в кресло вместе с другой девушкой.

— А почему? — спросила блондинка.

Я не стал слушать более их глупые вопросы, взял с книжной полки книгу с заранее вложенной в нее закладкой, устроился на своем любимом стареньком кожаном диване и начал читать. Когда девушка поняла, что я игнорирую ее вопросы, она потеряла сразу весь интерес ко мне и переключилась на сожителя.

Я открыл книгу. Глаза пробежались по строчке: «Осип Эмильевич Мандельштам». Когда я дочитал стихотворение, книга выпала из моих рук, а я невольно стал повторять строчки:

Дано мне тело — что мне делать с ним?

Таким единственным и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый до сих пор.

Пускай мгновения стекает муть —

Узора милого не зачеркнуть.

— Узора милого не зачеркнуть… - повторил я, поднимая и закрывая книгу.

Я устал от этого мира — мне хочется быть только с ней, только рядом, любить ее, целовать ее нежные руки. Хочется в сказку, хоть на миг. Пусть она говорит, что ее мир не совершенен, но мой мир — он неправилен изначальна. Кого благодарить за радость тихую дышать и жить? Этот мир — моя темница. Мне надо освободиться от уз, стать цветком, вырастить себя самому, поливая себя водой светлых чувств к ней.

— Как я люблю тебя, возлюбленная, - произнес я вслух и испугался. Только вот остальным до меня не было никакого дела.

Я люблю так, что мне не важно, какие препятствия буду на моем пути. У меня нет родных и дорогих людей — сирота, от которого желают избавиться опекуны. И все ради денег, которые мне не нужны. Как власть и низкое вожделение, что можно наблюдать прямо сейчас.

Мир неправилен, этот мир. А мир отражений? Да, это мир сказок, где все наши сказки — реальны у них, а их сказки — реальны в нашем мире. Да, мне страшно, но моя любовь выше и шире страха, что я изведу на корню, чтобы мне не стоило. Я хочу быть с тобой, я знаю, что ты тоже этого желаешь, я читаю это по твоим чудным глазам, вижу в каждом мановении твоих рук, в каждом шелесте твоего платья. И я буду с тобой.

Ночью в квартире стояли стоны и жажда похоти. Но мне было все равно — я перечитывал свои стихи, что сочинял только для нее одной и читал только ей. Да, мне было радостно читать ей свои творения, а ей, я чувствую, приятно было их слушать, кладя голову на мое плечо.

Пусть только сон, но я верю в сны.

Лишь поздней ночью я провалился в сновидения…

В комнате было темно — вся мебель пропала, осталось только зеркало, перед которым я стоял. В отражении виднелось кресло, на котором я спал. Но… Дано мне тело — что мне делать с ним? Таким единственным и таким моим? Не знаю, не важно. Тело есть тело, а моя душа — вот она.

Смотрю на руки — они облачены в белые рукава широкого покроя. Я сам весь в белом, но в отражении себя не вижу. И не стоит…

На стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло.

Я слышу твой голос, поющий о нас. Звуки пронзают меня, как легкий бриз на море.

Ты появляешься в зеркале. Как ты прекрасна! Обнаженные плечи, красивое белое платье. Глаза, что говорят сами за себя.

— Ты прекрасен, - слышу твой голос после песни. Ты улыбаешься.

— Ты прекрасна, - говорю я, улыбаясь в ответ.

— Я люблю тебя, мой возлюбленный, - говорит она, смело протягивая свою ладонь. Она чуть-чуть не дотягивается до зеркальной воды, в которую превратилось стекло.

— Я тоже тебя люблю, - я тяну ладонь навстречу ее ладони. Зеркало заволновалось, будто ветер, играя, прошелся по нем.

Наши пальцы соприкоснулись…

— Мы вместе, навечно, - сказала она, зовя меня к себе.

— Мы вместе, любовь моя. Я люблю тебя, - ответил я, ступая к своей Судьбе, которой стала она, прекрасная принцесса из моих снов.

И, сомкнув ладони, мы пошли навстречу Свету, что загорелся там, вдалеке прекрасных снов, снов, которые перестали ими быть. И вьется узор нашей Судьбы, вьется дорогой, по которой идем только мы вдвоем.

Узора милого не зачеркнуть…

(С) Рудди 11.06.05

Мыслитель и Задумчивость

Короткая философская притча о человеке, который слишком долго искал Истину умом — и в итоге получил ответ не от знания, а от тишины, пришедшей к нему в образе собеседницы. Написана в восемнадцать лет, и в ней уже слышен голос, которым позже заговорят герои «Пантеона Голосов» из первой части этой книги.

◆

Пожилой человек сидел за столом, держась руками за голову.

Безнадежность сковала его, пела свою песнь отчаяния, завораживая нотами усталости.

Несколько лет он терпеливо искал Истину среди потрепанных книг и рукописей, терпеливо размышлял, думал.

Ждал.

Но когда понимание приходит поздно, и ты замечаешь поступь обреченности своих деяний на пороге - тогда ты молчишь в надежде на то, что молчание тебе поможет скрыться, сбежать от затянутых размышлений Ни о Чем.

Но сотни слов, фраз и отголосков в голове. Они сводят с ума

Человек сидел. Он не знал, что делать.

О чем думать?

О чем размышлять?

— Почему все ложно? Почему каноны мыслей завели в тупик, сплетенный годами совершенствования Идеи? Есть ли выход из паутины лжи?

Задумчивость, сестрица познания, скользила рядом. Томный голос нашептал ему:

— Дорога всегда есть, мой Мыслитель. Ты считаешь, что ее надо найти, надо на нее ступить. А так ли это?

— Почему ты называешь меня Мыслителем? Разве я он? Неправда. - Человек посмотрел на Задумчивость. - Правда то, что я потерян. Я разрушил все пути, что могут вести меня к чему-то иному, к другим мыслям. Поступки совершили акт моего самоуничтожения. Я завлек себя в омут, темный омут Пустых Размышлений. Они не ведут к Истине. Они не ведут совсем… Они не дают мне идти. Я скован.

— Разве? - тихо рассмеялась Задумчивость. - Не всегда правду можно считать Правдой. Разве к Истине надо идти? Неужели ты думаешь, Мыслитель, что познание Истины - это дорога наших суждений, что с годами бережно собираются нами, лелеются и хранятся во веки веков? Познание - это не Путь. Познание - это Открытие неведомого. Забудь догмы и правила - открой глаза, что не видят. Слушай же, доселе неслышащий, пойми, доселе непонимающий: Истина - это не конец дороги, истина - это вспышка, что дарит Все.

— Но как? - спросил Он. Задумчивость шелестела рядом с ним, касаясь подолом сострадания его ладоней. - Я - просто человек. Всю жизнь я думаю, ищу Истину, собираю ее по крупицам из всего, что я могу чувствовать. Разве не поиск Истины не дает покоя человеку? Разве не вся наша жизнь - ее поиск?

— Вы ищете Истину, но она так близка! Вы думаете о ней каждый миг своего Бытия, но нужно протянуть руку, сделать шаг от сторону осознания своего величия или ущербности- и дивная сфера знаний может быть вашей. Но Сомнение - моя сестра, она великая плутовка, но не любит она томить вас страданием. Она приходит к тебе лишь для того, чтобы в один прекрасный момент ты вспомнил, что Истина была в тебе с самого начала. С первого твоего вздоха, с первого твоего взгляда на весь прекрасный Мир вокруг тебя. Сестрицы сейчас нет… Так зачем ты сомневаешься?

Мыслитель поднял ладонь:

— Виной тому не сомнение, а мой страх… Страх перед тем, а стоит ли искать Истину? Что это? Бесконечность знания? Вечная Красота? Вечная Жизнь? Бесконечность? Счастье?

Задумчивость положила свою руку на его плечо:

— Ты много размышляешь. Я чувствую, как море мыслей твоих волнуется, мучает волнами отчаяния. Отринь все чувства и эмоций, забудь, что ты тот, кем ты привык себя считать. Страх уйдет, а после ты почувствуешь облегчение, когда скинешь груз тяжести своего прошлого. Закрой глаза, позволь мне вести тебя. Я остановлю поток твоих мыслей, ты Задумаешься, чтобы принять правду о себе.

Он вздохнул и закрыл глаза.

Задумчивость обняла его за плечи и поцеловала.

Человек улыбнулся.

Задумчивость нашептала:

— Сбрось свои цепи. Прими тишину, которую ты не мог принять доселе… Размышления в твоей голове навеяны сомнением и желанием забыться, но ты начал преодолевать себя. Ты стал понимать, что мысли не любят суматоху. Да, Мыслитель, Они любят тишину, а Истина - это вспышка Тишины, моей матери.

Кто чувствует Тишину, тот становится не просто человеком.

Он становится Мыслителем.

Задумчивость отошла от него, посмотрела своими любящими глазами и сказала:

— Ты полюбишь Тишину, притронувшись к ней хоть раз. А я всегда рядом с ней…

Ее локоны засветились яркими камнями звезд, она напела:

— Если ты не забудешь себя - не забудешь меня. До свидания, Мыслитель. Мы еще встретимся. Очень скоро…

Она рассмеялась и исчезла.

Мыслитель поднялся, закрыл окно, откуда дул прохладный ветер. Любимое кресло ждало его…

Руки легли на подлокотники - теперь он понимает.

Закрыв глаза, Мыслитель вспомнил слова Задумчивости и улыбнулся.

Просто осознать тишину.

Просто Тишина.

Тишина…

(С) Рудди. 18.12.05

Любовь едина

Самый светлый и самый простодушный текст во всём Истоке — обычное утро обычного парня, который спешит на встречу с любимой, попутно поругиваясь с непослушным утюгом и шнурками ботинок. Совпадение, которое случится дальше, читатель, скорее всего, разгадает раньше героев. И это, кажется, единственный случай во всей книге, когда автор искренне желает, чтобы вы угадали финал заранее.

◆

… - Доброе утро, дорогие слушатели! Сегодня двадцать пятое марта, восемь часов, и я, Ди-джей Трут, приветствую вас на волнах…

Помехи помешали узнать название радиостанции, что так бесцеремонно завопила в столь ранний час. Через несколько секунд провод магнитолы был грубо выдернут из розетки и кинут на пол.

Парень, незадолго до этого мирно спавший в постели, со стоном присел на кровать, поёрзался и оглядел еще не до конца проснувшимися глазами комнату.

Было холодно. Форточка ритмично билась о стенку, пропуская в помещение свежий, морозный воздух.

Быстро встав с кровати, парень нашарил на спинке стоящего напротив стула футболку и шорты. Небрежно накинув на себя одежду, он наклонился и вытащил из-под кровати пульт от телевизора.

Пощелкивая кнопками, нашел канал, где виднелся циферблат часов.

Восемь часов? Нет, надо обязательно купить будильник — опять проспал. Ладно, что хоть на полчаса.

Выключив монитор, паренек вышел из спальни, затем направился в сторону ванной комнаты. Отпихнув не кстати подвернувшегося под ноги кота, при этом чуть не упав, он тихо ругнулся, но верного чувство направления не потерял… Спустя несколько мгновений послышался шелест водного потока, а позже — гулкий стон закрывающейся двери. Конечно, усатый портрет какого-то дядьки уже в который раз упал со стенки, но рама картины разваливаться никак не желала. Отчего Иван порой расстраивался — так и хотелось выбросить изображение чудо-брата отца, который воевал в Афганистане, после получив медаль за Отвагу. Но что ж поделаешь — покойных не судят.

Сполоснувшись под струями холодной воды, паренек по имени Иван уже бодрым вернулся в комнату, заправил постель, вытащил из шкафа, что пристроился рядом с дверью, белый костюм, из которого проглядывала черная рубашка. Галстука не было — он никогда не любил этот вроде бы обязательный атрибут любого мужчины, мнящего себя джентльменом. Вот кто так думает, то пусть и носит. Удавка на шее — велика радость…

Аккуратно держа костюм, Иван пошел в родительскую комнату, где уже со вчерашнего вечера была приготовлена гладильная доска. Сегодня он должен выглядеть с иголочки.

Вставив в уши наушники от сиди-плеера, он нажал кнопку Play. В ушах зажурчала мелодичная трель виолончели, постепенно переходящая в ритмичный рок. Апокалиптика. Финские парни не зря едят свой хлеб, или как там у них говорится в стране, ими самими названной Суоми.

Когда утюг соизволил наконец-то разогреться, рука взяла «механизм», как любит говорить мама, и осторожно провела им по складкам брюк. Ладно хоть гладить научился по-нормальному, себе за это хоть спасибо. А то буду как брат — все за него жена делает.

Дальнейшие полчаса ушли на приготовления себя любимого: побриться, надушиться, пригладить волосы, чтобы они не торчали, как у панка с ирокезом, а выглядели более сносно.

Надев на себя не очень уютный костюм, Иван повертелся перед зеркалом, выискивая недостатки внешности. Нет, вроде бы все нормально. Даже сидит еще вроде бы неплохо — с выпускного не одевал. Эх, деньки же тогда были…

Очередная проблема была со шнуровкой ботинок — сам то он предпочитал ходить все более в кроссовках или кедах. Не любил он эту «ходячую смерть», в которых ступнями и не пошевелить. Ничего, хоть сегодня, но я потерплю. Завтра будет легче…

Разобравшись в хитросплетениях веревок, Иван встал с некоторым усилием, снова взглянул в зеркало в прихожей, подмигнул своему отражению и вышел из квартиры…

… Путь к цветочному магазину он нашел бы и с закрытыми глазами — не проходило и месяца, как он туда не заходил — там работала его сестра. Вот что можно назвать — повезло так повезло! Цветы по полцены — чем не праздник? Хотя меньше всего он думал о деньгах и всяких благах, что можно на них купить. Но сегодня особенный день, так что в первую очередь дорога была пока одна — в цветочный рай его родственницы.

Минут пятнадцать он провел в том милом уголке, названном «У Алины», выбирая самый красивый и пышный букет. Конечно, сестренка, заядлая торговка, хотела было набить цену — но паренек не отступал. И в конце концов она все же сдалась со счетом один-ноль — доводы о необходимости других покупок были весьма убедительными.

Под теплые напутствия Иван стрелой вылетел из магазинчика, немного радуясь тому, что так быстро смог избавиться от общества старшей сестры. Уж кто-кто, так она заговорить может кого угодно и что угодно… Ладно, не будем о грустном. Вперед…

… Странно, но почему-то поезда метро пришлось ждать немного дольше, чем раньше. Или это просто у меня в голове что-то зажалось? Время тянулось, как резинка от трусов. Вот сравнение! И когда это я стал пошляком!

Ивану даже померещилось, что он увидел до боли знакомую красную легкую весеннюю куртку. Нет, показалось…

Пытаясь выкинуть дурацкие мысли из головы, он и не заметил, как из черноты туннеля вынырнул состав. Фары первого вагона радостно светились ярким светом. Привет тебе, господин. Не соизволите ли прокатить меня?

Усмехнувшись, затем тихо рассмеявшись, парень зашел в полупустой вагон, устроился в центре, поправил букет ослепительных белых роз. Он их не только выбрал в цвет его «образа». Да и эгоистично это было бы.

Долгие пятнадцать ушли на разглядывание мелькающих огоньков подземных переходов.

Все чаще на него смотрели с удивлением, порой — с легкой ухмылкой на лице, иногда — с неприкрытым презрением. Но последнее главным образом исходило от групп школьников. Они считают, что в радостные дни нет ничего лучше, чем одеться клоуном и щеголять в таких нарядах по округе, шокируя бедных гуляк. Максимализм — опасная штука…

… Эту улицу он знал наизусть — маленькие опрятные домики пристроились по краям от широкой дороги, которая и забыла, какие раньше потоки машин с радостью носились по ее асфальту. И имя соответствующее — «Мирная». Тишь да гладь и красота… Не то, что у него — от шума иногда в ушах звенит.

Маленький прямоугольник дома в конце Мирной — вот его цель.

Созерцать красоту можно и вечно, но в данный момент вечность — не его подруга.

Вход в подъезд приветствовал его пугающей тишиной. Ни звука, будто все домочадцы решили прогуляться по парку, что виднелся неподалеку. Что ж, не к ним же он идет. Да и цветов бы на всех просто-напросто не хватило.

Легко, будто за его спиной выросли крылья, он добежал до пятого этажа, немного перевел дыхание и позвонил в звонок. Квартира номер двадцать семь… Точно…

Никто не отвечал. Ни одного движения там, за деревянной перегородкой.

Иван настойчиво позвонил еще пару раз.

Тишина.

Он точно знал, что ему должны были открыть. Должны.

Через минуту он позвонил вновь, но ответ был только один.

Никого нет дома.

Пальцы, сжимающие букет, предательски задрожали. Усилием воли Иван заставил себя их не разжать, ведь тогда прекрасные бутоны упадут на камень, рассыпятся десятками нежных лепестков.

Как? Ведь она же знала, что я приду! Не могла не знать. Не могла…

Расстроенный паренек устроился на полу, прислонившись к холодной серой стене. Букет он бережно положил на коленки, но колючки роз неприятно дали знать, что с цветами стоит обращаться куда нежнее. Но куда дальше? Куда нежнее? Ведь это просто цветы. Правда, порой и самым красивым и прекрасным необходимо больше нежности.

Больше чувств.

Больше любви.

Он спрашивал себя — что случилось? И не знал, что ответить.

Где он ошибся? Что сделал не так? Почему, если он в чем-то все же не прав, она не дала ему знать?

Вопросы, вопросы… Тысячи вопросов.

Достав из внутреннего кармана пиджака сотовый телефон, паренек нашел номер своей любимой.

Он смотрел на номер ее мобильника и думал, стоит ли звонить или нет?

Может не стоит?

Нет, конечно же стоит! Ведь я ее люблю — и я ей скажу это, даже если она не захочет слушать.

Быть может все из-за той вечеринки в клубе, когда я ей уделял так мало внимания? Может быть.

Может… Но я ей позвоню!

Раздались долгие гудки…

Иван вздохнул с облегчением — значит, хоть телефон не отключила. Иногда она устраивала такого вида бойкот, когда они ссорились. Ссоры по пустякам, все же.

Сняли трубку

У парня невольно защемило сердце. Когда раздался тихий, очень нежный голос, он и не знал, что и сказать. Его переполняли эмоции и чувства. Единственное, что он смог выдавить из себя, так это: «Привет, Наташенька».

На том конце провода (хотя провода, конечно, никакого не наблюдалось) замолчали, затем послышались всхлипывания.

Ивана будто окатило холодной водой — он невольно стал ее утешать. Наташа, услышав его голос, перестала плакать и начала говорить.

С каждым мгновением, секундой и минутой лицо парня все сильнее разглаживалось, на губах трепетала улыбка. Спустя еще некоторое время он уже не мог сдерживать себя и рассмеялся. Рассмеялся так громко, что казалось, будто стены пошли ходуном, уступая накатившей силе.

Девушка на том конце телефона слышала истеричный смех и тоже невольно улыбнулась. Потом уже Иван начал рассказывать взахлеб то, что было именно с ним…

Вот так вот получается.

Кто-то говорит, что противоположности сближаются. Доказано наукой…

Не верьте.

Если нет ничего общего — не будет и любви. Любовь — это нечто большее, чем просто чувство. Это — понимание другого так, как ты понимаешь себя сам. Ты ведешь себя так, как ведет себя она или он.

Тот день был самым прекрасным их днем.

Кто бы мог подумать, что она перепутает сегодняшний день с завтрашним? Его праздник был бы только завтра, двадцать шестого марта, но по воле судьбы она сделала ошибку.

И кто бы мог подумать, что она пойдет к нему, чтобы поздравить его, своего любимого, а он — к ней? И он понял, что там, в метро, ему не привиделось.

Судьба-злодейка любит игры…

Тот самый день они провели вместе, будто день рождения у них обоих. Так и было на самом деле.

Ведь они — вместе. Они — едины.

Две половинки - и одна душа.

Они любят друг друга. А что может быть лучше?

(С) 25.03.05

Ожидание

Самый короткий текст Истока — меньше страницы, почти стихотворение в прозе. Голос, который прощается на автобусной остановке и обещает ждать. Обратите внимание на последние строчки: они допускают прочтение куда более пронзительное, чем кажется на первый взгляд.

◆

Мне больно.

Больно смотреть на удаляющийся в ленте дыма автобус, уносящий тебя вдаль.

Махать вслед грустному и улыбающемуся лицу у холодного стылого окна, губы твои шепчут что-то - я не могу понять, но сердцем чувствую эти слова:

— Милый, я вернусь.

Ты сжимаешь в ладонях букет фиалок, твоих любимых фиалок, а моя любовь - в глубине лепестков. Когда ты вдыхаешь их аромат, то любовь пронзает тебя насквозь. Остаётся с тобой.

Помни это, любимая, помни, когда будешь смотреть на мою фотографию; помни, когда сон склонит тебя и ты, прекрасная и уставшая, ляжешь на белоснежные простыни; помни - я всегда рядом, вместе с неугасающим ароматом.

А пока ты едешь, я буду стоять на дороге и улыбаться, пока не скроется за поворотом неторопливый автобус.

Больно и радостно.

Радостно, что твое возвращение хоть и не скоро, но случится. Я снова приду на эту остановку.

Люди будут толкаться, суетиться, не замечая меня и мою любовь. Белую “зебру” зальёт вечерний дождь, тучи будут скучать у кромки неба, светофор - мигать желтым глазом.

Я приду и буду ждать.

Ждать, сжимая мокрый букет, смахивая капли воды с волос, и улыбаться.

Просто улыбаться навстречу твоей улыбке, что увижу за гранью перекрестков.

За гранью земли.

Когда ты вернешься.

Моя любовь будет ждать.

Что такое любовь?

Раздел закрывается голосом некоего Менестреля, который берётся объяснить любовь через образ бриллианта — множества граней, ни одна из которых не работает поодиночке. Возможно, это самое прямое философское высказывание всего Истока, своего рода итог того, что подросток успел понять о главном чувстве человеческой жизни, прежде чем сам испытал его по-настоящему.

◆

Это Бриллиант Души, что светит и согревает…

Садись, подруга, я расскажу тебе, что такое любовь для Менестреля.

Того, кто любил когда-то, но понял, что та была не любовь, а иллюзия любви, помешанная на чувстве страсти.

Почему мне сложно полюбить? Также сложно на это и ответить.

Любовь - это бриллиант, ограненный и красивый. Он умеет светить и получать тепло, но только если он цел, а не разбит или иссечен трещинами.

Так из чего же складывается этот дивный Самоцвет Чувств?

Я скажу тебе, а ты постарайся меня понять.

Любовь - это доверие, понимание, страсть, сочуствие (не жалость, а сочувствие), сопереживание, уважение и восхищение.

Увы, многие думают, что жалость и зависть - атрибут любви. Но это те трещины, что ее как раз и разрушают. Но не будем о них пока. Пока…

Все, что относится к любви - это грани. Только вместе они делают камень таким красивым и прекрасным, делают любовь самым сильным чувством на планете. Но не по отдельности, и даже не в паре или в тройке… Вместе, только вместе.

Увы, многие в современности любят страстью. Тело, похоть и вожделение - ее слуги. Тот, кто так любит, не видя более ничего в партнере, не в любимом, а именно в партнере, рано или поздно очнется и разлюбит. А разлюбить - нет такого слова.

Прекратить любить нельзя никогда. Это только глупые махания рукой и словом.

Да, можно любить и восхищаться и уважать любимого, но Знаешь ли ты Его чувства? Понимаешь ли Его?

Нет… Не будет взаимности, а она очень важна.

Доверие - это колонны любви. С нее все начинается.

Можно сопереживать - но увы и ах! Без других Граней она превратится в вечное страдание от любви, что ты несешь на своих крыльях боли и мук. Почему-то многие любят страдать, а не сопереживать. А страдание никогда не ведет к большей любви.

Только вместе, повторюсь, грани сделают Бриллиант. И здесь главное не допустить трещин Жалости и Ревности, что многие сводят к Граням.

Чувство Жалости губит… Тебе кажется, что ты жалеешь, помогаешь человеку, но вот - ты влюблен, по крайне мере думаешь Ты именно так. И человек, которого ты жалеешь, в тебя влюбляется - и что из этого получится?

Пустота.

Жалость заканчивается - и заканчивается любовь. Но любовь не кончается, никогда.

Жалость разрушает любовь, коли в Грани покрыты трещинами. Важно этого не допускать.

Ревность и зависть - самые страшные слова. Почему ревность вклинивают в любовь? Лично Менестрель этого не понимает. Ревновать - значит не доверять, бояться потерять любимого. Но почему ты боишься? Твоя любовь не сильна? Если ты так думаешь, отринь ревность - и ты поймешь, что она лишь рушит твое чувство. И тогда Ты будешь спокоен. Тогда твоя Любовь, Истинная Любовь не умрет никогда.

Грани светятся, Бриллиант Любви льет свет чувств.

И очень хочется верить, что незамутненную поверхность самоцвета не сможет омрачить ни одна трещина или пыль того, что мешает любить. Мешает жить любовью.

А Менестрель будет петь, пока его слышат…

Пока его чувствуют.

(С) 2007

Среди этих восьми текстов пряталось ещё кое-что — три маленькие сказки для детей, написанные в те же годы, но совсем другим пером: без вопросов о выборе и одиночестве, зато с говорящими котами, хомяками и медведем по имени Топотундра. Это единственные три сказки в таком духе, что я успел написать — хотел продолжать, но жизнь, как обычно, распорядилась иначе. Пусть они всё же останутся здесь: не как часть мифа о Колесе, а просто как доказательство того, что даже самый серьёзный автор однажды был человеком, который умел писать просто ради смеха и просто ради любви.

Художник

Кот Няф решает стать живописцем — и три дня мучает своих друзей позированием ради, как выяснится, весьма своеобразного результата. Самая чисто комедийная вещь во всей книге, без единой второй мысли внутри — просто затем, чтобы улыбнуться.

◆

Художник

— Эй, юный Рембрант шерстолапый, что у тебя там получается?

Мяф повёл ухом, которое жутко чесалось. Позади фыркала Ать, а восседавший на ней Оть пыхтел.

Полосатый Няф угукнул в ответ, мазнул кистью по мольберту:

— Что получается, то получается. Так, ага… Еще так… Ммм. Красота-то, красота, чувствую себя этим… как его… Эээ… Ай, не важно.

Няф прикусил язык и продолжил творить.

Солнышко нещадно припекало, Мяфа сидение с третий лишний час начинало надоедать…

— Слушай, Няф, ну что там такое? Третий день уже. Ты говорил, что… Ай… Оть, ты чего?

Упавший на его голову хомяк мигом вскочил:

— Прости, я тут уснул.

Ать тихо хихикала.

Мяф резко вильнул хвостом:

— Еще с двадцать минут тебе, художник елочный!

Няф снова угукнул.

Мимо проходил Пушутка, увидел, как на поляне устроилась вся компания, и ему стало очень интересно — а что же там такое происходит? И почему его никто не пригласил?

Четыре лапки потрусили к коту у мольберта.

— Няф, марателем полотна заделался, пуф-пуф-пуф, да? — сказал ёжик, пыхтя. — Пуф-пуф-пуф, покажи своё творение.

Кот посмотрел на Пушутку, будто тот враг народа, но махнул рукой, мол, смотри.

Ежик пропыхтел, как маленький паровозик, и посмотрел на картину.

Потом на Мяфа, Отя и Ать…

Потом снова на картину.

— Эээ, — начал было он. — Это… что… они?!

Пушуткин показал на картину, потом вылупился на друзей.

Няф гордо выпятил полосатую грудь.

— Похоже?

Пушуткин закрыл один глаз, посмотрел. Потом закрыл второй глаз — посмотрел:

— Честно?

Няф мяукнул.

Ежик тихонько подошел к нему и еле слышно сказал:

— А эта вот штука к чему?

Кот ухмыльнулся.

— Творец, скоро ты там, а?

Мяф обливался потом — его шерсть не могла столько выдержать на жаре. Полдень же!

Художник молчал.

Оть фыркнул и чуть было снова не упал, но Ать поддержала его носом.

Няф спросил снова — молчание.

Вдруг послышалось мурлыканье, и возглас:

— Все. Мое лучшее творение готово!

Оть спрыгнул с лошадки и подбежал к мольберту, чтобы посмотреть…

Побледнеть…

Упасть в обморок.

Няф посмотрел на поднятые ноги хомячка и открыл глаза.

Мяф и Ать сдавленно прихрипнули и стали медленно подходить к мольберту.

Кот стал медленно от мольберта отходить.

Собака и лошадь посмотрели на картину.

Ать гикнула, Няф отшатнулся.

— Это… мы? — прошептал Пес.

— Это… я?! — быстро произнесла Ать.

Няф стал отходить дальше:

— Ну… Я так вижу, а… Что? Не нравится? Былина! Красиво же, правда? — с надеждой спросил он.

На него смотрели две пары глаз. Смотрели не по-доброму.

— Ведь правда? — снова спросил Няф, уже тише.

— В следующий раз я тебя сам буду рисовать… одного! — сказал Мяф, развернулся и побежал домой.

Скоро и Ать последовала за ним.

Оть так и лежал, только его лапки блестели на солнышке.

Няф подошел к картине:

— Ну прям, что тут такого? Ну вот что тут такого? Пушутке вот тоже понравилось…

Кот еще раз посмотрел на его рисунок: на синем-синем поле в зеленый горошек восседавший на Ате рыцарь в блистающих доспехах Оть грозил большим и длинным копьем черному, как смоль, Мяфу.

Няф улыбнулся.

12 октября 2006

С Днём Рождения, Солнце, или Пожелания Праздника!

Мяф и Няф решают устроить самый неожиданный подарок на день рождения — и для этого сперва нужно разбудить медведя Топотундру, самого крепкого соню в лесу. Тёплая, звонкая сказка о том, как маленькая компания зверей однажды устроила поздравление для самого Солнца — и о том, чем это обернулось для банки земляничного варенья.

◆

Топотундра сопел.

Уютная, красивая, замечательная, прекрасная, светлая… В общем, лучшая для медведя берлога ходила ходуном от храпа спящего косолапого. Была ночь, но Топотундре всё было едино, когда спать: день, ночь. Потоп, землетрясение.

Не сказать, чтобы он так сильно устал — просто Топ-Топ, как его звали зверьки в лесе, любил дрыхнуть с причиной и без. А уж что может быть приятнее взять лапу в рот — и наслаждаться часами сна и свободы!

Знал бы бедный медведь, что к его «убежищу» уже подбираются желающие его разбудить.

— А может не стоит, а?

Няф трусил за Мяфом, который с решительностью шел к направлению опушки леса. Оттуда расходился храп.

— Почему это не стоит? Кого была идея? — спросил он, оглядываясь на полосатого друга.

— Моя, моя… А что? Обязательно Топ-Топа принуждать? — с мольбой в голосе ответил Няф.

— Не принуждать, а попросить. Мы ему за это банку варенья дадим, в честь великого свершения! — ораторствовал Мяф, чуть не споткнувшись.

Няф вздохнул и поспешил за псом.

Скрип двери — и два друга в берлоге Топотундры.

Б-р-р-р, думал Мяф, сколько раз ему говорил — устрой себе берлогу где потеплее, устрой! А нет, ему здесь надо, видишь ли у него тут вся родословная начинается.

Когда глаза привыкли к темноте, Мяф и Няф воззрели на спящего косолапого и… чуть не расхохотались, до того уморительный был у медведя вид.

— Ладно, — еле унял хихиканье Няф, — Давай будить. Чур ты первый!

— А почему я первый? — возразил Мяф. — А кто просил прийти сюда?

— И что? Ты у нас тут самый храбрый, а если Топ-Топ не в духе? Я не хочу потом всю его берлогу брюхом прочувствовать, вымывая до блеска.

— И что, что храбрый? Вот и научим тебя Храбрости! Давай, буди, не будь трусишкой, как Пушутка.

— Я трусишка? Я трусишка?! Я не трусишка, но.. Я не буду.

Они даже не заметили, как перешли с шёпота на крик.

Вдруг явственно за спинами обоих зверей кашлянули.

Они обернулись: Топотундра смотрел на них с укором, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

Мяф и Няф замялись, но вовремя смекнули, что молчать сейчас — не самое верное решение, и разом сказали:

— Привет, Топ-Топ. Не хочешь варенья?..

— … Я тебе говорил! Я тебе говорил! Вот теперь половина берлоги моя, а половина — твоя… — прикрикнул Няф на Мяфа.

Пес даже не обернулся — придётся мыть, что тут поделать.

Сзади шагал Топтундра, позевывая. Его новый «день» уже начинался замечательно, если не считать, что его разбудили: в течение недели его дом будет чистым и аккуратным.

Они пришли.

Хыть Хытич копался в очередной клумбе, сажая новые цветы в получившиеся выемки, Пушутка бегал с метром, что-то высматривал, вымеривал и пыхтел, пыхтел, пыхтел…

Где-то поблизости бродила Ать с Отем.

Топотундра посмотрел на кролика — только его длинные уши виднелись за кустом роз, а лишняя земля прыгала с грядки на маленькую тележку.

— Рассказывайте, — пробасил медведь, почесав у себя за ухом.

Мяф и Няф встали перед ним и начали:

— Перед тобой грандиозный проект по облагораживанию территории нашего местожительства, — начал Мяф, но Няф так его толкнул в бок. Он замолчал.

— В общем, мы решили подарок в честь дня рождения сделать, вот, творим, созидаем, — продолжил полосатый кот Няф.

Топотундра ухмыльнулся:

— В честь кого день рождения?

Мяф подошел к нему, попросил наклониться: пес сказал ему на ухо пару слов. Медведь округлил глаза и рассмеялся:

— Ах так! Это дело благородное, Мяфус и Няфус, благородное. Ммм… Хорошая задумка, хвалю.

Няф выпучил грудь и покраснел.

— А что от меня требуется? — продолжил он.

— Ай, так, мелочь осталась. Мы уже основное проделали…

Медведь пыхтел так, что Пушутка мог бы завидовать ему в полной мере: рюкзак за его спиной тянул вниз, набитые в него камни гулко перестукивались.

Подойдя к грядке, он начал вытаскивать камни. К нему подскочил Мяф.

— Подойдет? Кстати, на будущее я запомню, что ваше слово «мелочь» означает не то, что следует означать.

Мяф фыркнул:

— Брось ты, Топ-Топ. Для тебя это дело пары секунд…

Он осекся — медведь посмотрел на него неодобрительно.

— Минут… Ну ладно, ладно — часа! Не все же мы такие сильные и выносливые, как ты?

Топотундра и ухом не повел от похвальбы. Он все также умело вытаскивал камешки.

Мяф посмотрел и довольно повел головой:

— Хорошие камни, будет чем огородить грядки. Эй, — крикнул он Хыть Хытичу, — Заканчиваешь?

Тот что-то невразумительное буркнул.

— Заканчивает, а ведь времени осталось совсем чуть-чуть…

Сзади послышался цокот — Ать с Отем возвращались с холма неподалёку.

Няф с Пушуткой всё по-прежнему вымеряли ряды посадок.

— Готово, Ать?

Лошадка одобрительно фыркнула, Оть отсалютовался, как заправской военный.

— Хорошо, — подтвердил Мяф, вытащил откуда-то из запазухи блокнот и спросил: — Что у нас следующее по повестке дня?

Прошла пара часов.

Весь вымазанный в земле Хыть Хытич потер руки от удовольствия — его работа выполнена на славу, он прошелся по всем грядкам, с улыбкой понаблюдал за цветами, не забывая гасить фонари, стоящие по углам.

Пушутка и Няф о чём-то спорили. Хомяк складывал метр, а Няф в это время что-то ему доказывал.

Ать и Оть смотрели на небо, Оть хрумкал морковку.

Мяф и Топотундра клали последний камень.

— Уф, наконец-то! Теперь можно и идти… — проголосил медведь.

Мяф кивнул.

Все были в сборе: Хыть Хытич, одетый в парадный кремневый костюм, Мяф с бабочкой на шее, Няф с ленточкой на хвосте, Пушутка в красном комзоле, Ать — с красивым, вышитым тканевым одеянием на спинке и Оть в своем любимом жёлтом халатике.

Они смотрели…

Взад-вперёд по холму ходил Топотундра, на его голове был цилиндр, опоясанный в центре белой широкой лентой.

— Когда же? — торопливо спросил он.

— С минуту на минуту, Топ-Топ, — сказал Мяф, поправляя бабочку.

Безумно красивое небо наливалось светом, тучки блестели «яркой карамелью» — так думал сластёна Пушутка.

Вдруг край небосвода посветлел, первый луч солнца коснулся полянки с грядками. Зверьки с улыбкой и смехом посмотрели с холмика на появляющееся светило, потом вниз, где огороженные камнями грядки с большими-большими красивыми цветами под только что родившимся светом преобразились, превращались в буквы и слова:

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, СОЛНЦЕ!»

Вскоре и все зверьки поздравили небесную красавицу с этим прекрасным и чудесным праздником…

Постскриптум:

— Ах, какой был день… — говорил Мяф.

— Угум, — вторил Няф.

— А какое красивое небо было сегодня утром, правда?

— Угум.

— А оно, оно какое красивое. Такое большое, теплое, радостное!

— Угум.

— Всем понравилось угощение, подготовленное Отем и Ать. А тебе?

— Угум.

— Что ты там угумкаешь?

— Угум…

— Эй, эй. Эй! Зачем ты съел земляничное варенье, ты, глупый полосатый?! Мне что?! Отвернуться уже нельзя, чтобы ты что-нибудь не напортачил?!

— Угум.

— Я тебе поугумкаю, поугумкаю! Будешь мыть всю берлогу сам, разбираться с Топ-Топом тоже сам будешь! Всё!

— Угум… Мммм… Ммммм… Мммм!!! — пытался сказать Няф уходящему Мяфу, но мешала пустая банка на голове.

2 декабря 2006

Сказка о Радужке и Воздушном Змее

Последняя из трёх сказок — и, пожалуй, самая пронзительная, если знать, кому она посвящена. Мальчик Радужок хранит истории в маленьком резном сундучке, беря на радугу в путешествия по свету — образ, который через двадцать лет отзовётся во всей книге, которую вы держите в руках: она тоже, по сути, такой же сундучок, только выросший на несколько порядков. Написана в 2009 году с посвящением жене и сыну.

◆

Его звали Радужок.

Маленький мальчик в яркой-яркой разноцветной рубашке и полосатых штанишках. Его мама — солнышко, папа — тёплый мохнатый ветер, а жил он — догадываетесь? — на такой же разноцветной, как его рубашка, Радуге.

Радуга была большая, высокая и очень красивая.

Мальчик любил лежать на ней, болтать ногой, обутой в сиреневый ботинок, и тихо напевать песенку, какую-нибудь, чаще всего игриво-пиратскую.

Радужок любил рассказы о пиратах от шаловливого добряка Океана, у которого гостил каждое лето. Ведь он с Радугой были путешественниками. Много мест они навестили: и пернатые сестрички тучи принимали их в гости, и дядюшка Туман огромной равнины далеко-далеко на юге, и длинные горы со странными именами слышали песенки Радужка, даже холодные снега севера мягко радовались их приезду. И везде Радужок на своей Радуге собирал дивные истории и складывал в резной сундучок. А сундучок ставил на самый верх разноцветия.

Историям в сундучке было уютно и удобно, они переливались словами и нотами, просили взять их на руки и погладить. Радужок долгими вечерами выбирал ту или иную сказку, ласкал её мягкие переливы, за что она — сказка — рассказывала о себе.

И некоторые сказки были особенными потому, что они не были сказками, а правдивыми историями. Сам Радужок был гостем, и очень часто они были куда увлекательнее всех сказок. Но только Радужок не говорил об этом вслух, боялся обидеть другие сказки. А вдруг он захочет их погладить?

И вот сейчас маленький мальчик в яркой-яркой разноцветной рубашке и полосатых штанишках сел на Радугу, открыл сундучок со сказками и достал одну из этих увлекательных историй. Именно ту, которую любил слушать больше всего.

После чего появляются радуги? Верно, после дождя. Но не каждый знает, после какого дождя появляется эта писаная красавица. Если дождь колючий и холодный, если после него становится холодно и хочется ежиться, то будет ли уютно радуге? А если дождь тёплый, бархатистый да такой нежный, что даже грибы вдруг появляются то здесь или там. Тогда и радуге и тепло, и уютно на небе, она расправляется и радует глаз всем окружающим.

Именно после такого мягкого дождика и появился Радужок со своей радугой над гладью синего озера. Шелестели сосны у берегов, стайки маленький рыбок скользили под прозрачной и ясной водой — Радужок не мог насмотреться на эту красоту.

Как же здесь замечательно, правда? — воскликнул он, поглаживая свою попутчицу. Радуга довольно ухнула и ярко-ярко засветилась. Несколько рыбок загляделись и оторвались от стайки родителей, пришлось им нагонять.

Мы здесь и не гуляли, я бы запомнил. Дождики редко сюда захаживают, интересно, почему?

Радужок стал осматриваться в поисках, захотел узнать, отчего же сестрицы-дожди не навещают свою приятельницу.

Озеро казалось тихим и даже грустным. Даже под лёгким ветром гладь не трогала рябь, поверхность оставалась спокойной и безмятежной. Изредка малыши водомерок скользили в разные стороны, сонно, устало.

— Озеро, озеро, что случилось? — спросил Радужок.

— Гру-у-устно, — тихо ухнуло озеро. Голос был задумчив и печален.

Кто тебя обидел? — снова спросил Радужок, трогая с волнения сундучок со сказками. Казалось, внутри эти маленькие шалуны волновались.

Никто-о-о… Грустно. Он улетел, — охнуло вновь озеро. Сосны по берегам склонились.

— Кто улетел?

— Воздушный Змей. Его мне подарила девочка. Она привязала его к сосне, и он гулял надо мной, радовал. Я смотрела на него и улыбалась, смотрела — и улыбалась. Воздушный Змей был краси-и-ивый и быстрый. Ленточка на нем, красная ленточка так плавно извивалась по небу, что я просто не могла оторваться. Красиво. И вот, он улете-е-ел.

— Куда?

Радужок представил на минуту танец Змея и понял печаль озера. Я бы тоже смотрел, думал он, и слегка загрустил, задавая вопрос.

— Наверх, на самый верх. Я думаю, что ветры забрали его, чтобы поиграть. Я не успела их окликнуть, они снова улетели.

— Я помогу тебе вернуть Змея, — сказал Радужок. — Не волнуйся и не грусти. Я скоро.

Озеро улыбнулось томными волнами и благодарно прошептало: «Спасибо».

Путь по небу всё выше и выше был долог, Радуга не хотела торопиться. Радужок подгонял её, как мог, ласковыми словами и ласковыми поглаживаниями, но та только ухала и неспешно поднималась и поднималась.

Радужок огляделся. Небо было чистым и приветливым, по нему бегали тучки, скользили парами белые птицы, свет солнца радостно приветствовал их нежностью и теплом. И нигде не было видно Воздушного Змея, друга озера.

Мальчик всматривался вдаль, прикрываясь ладошкой и нетерпеливо болтал сиреневым башмачком.

Мимо пролетела Ласточка. Радужок окликнул её:

— Милая ласточка, скажи, не видела ли ты здесь Воздушного Змея?

Ласточка приветливо взмахнула перьями яркого хвостика и ответила:

— Он наверху играет с братьями бризами. Я пролетела не так давно, они прячутся среди больших дядек облаков, а он их ищет. А что случилось?

— Озеро по нему скучает, — ответил Радужок.

В его сундучке кто-то охнул. Наверное, сказка с печальным концом.

— И Змей скучает. Он просит пустить навестить землю, но бризы-проказники всё не наиграются и дуют, дуют. Бедняга летает и летает, — вздохнула Ласточка.

Радужок потрогал свою рубашку, где пуговицы отливались снегами с прохладных вершин и уверенно произнёс:

— Надо выручать. Надо упросить ветра дать Змею свободу. Они незлые, просто любят играть. Полетишь с нами?

Ласточка кивнула. Радужок улыбнулся.

И вместе они поднялись туда, где резвились бризы. Братьев было четверо: Северный Бриз, Южный, Западный и Восточный. Работа их трудная — за день облететь миллионы расстояний, встретить рассвет и увидеть закат, всколыхнуть травы, потрогать ветви деревьев, напоить свежестью ручьи в лесу и реки в полях. А сейчас они отдыхали, играли, дули и веселились. А Змей, синий и большой, летал от одного к другому, от второго к третьему. Бризы хохотали.

Радужок обратился к самому ближнему бризу, Восточному:

— Братец, братец! Отпусти Змейку, он хочет гулять, он хочет на землю к своей сестрёнке. Братец, братец, отпусти!

Восточный Бриз, у которого нос картошкой, пробурчал. Да так, что все остальные братья перестали играть. Змей завис в воздухе и, казалось, вздохнул с облегчением:

— А с кем мы будем игра-а-ать? С кем мы будем в прятки развлекаться? Тётки молчат и спят, дяди серьёзны и неповоротливы. Им кажется, что мы, дети, можем только и играть, и ничего более нам не надо. Надо! Надо больше развлечений, а Змей… Он радует нас, он так быстро и изящно летает, что мы хохочем от удовольствия.

— Но он устал, а вас так много, — сказал Радужок, и ласточка рядом вскрикнула, запела:

— Я буду с вами играть. И мои сестры и детки будут с вами играть. Но только отпустите Змея, отпустите. Ведь он в печали, он зовет свою землю, а земля зовет его к себе. Мы, Ласточки, это понимаем, но мы… Нас много, а он один. И на каждый бриз, на каждого из вас будет своя ласточка.

Ласточка игриво летала вокруг Радуги и переливисто пела. Братья слушали её, на их глазах начинали появляться слёзы радости. Ласточка продолжила:

— И петь мы будем. Вы, ветры, любите песни.

Восточный Бриз охнул, Южный хохотал, Северный подул холодным дыханием, Западный еле слышно чихнул.

Радужок улыбнулся. Братья были согласны.

Озеро было счастливо.

Воздушной Змей в радости скользил среди мечтательных сосен, его лента красная извивалась счастьем. Озеро не печалилось более, улыбалось теплотой своих вод и притоков.

Радужок сидел на радуге и держал в ладошке новую историю о Воздушном Змее. История была тёплой, от неё мягко веяло добротой и спокойствием. Радужок улыбался, когда эта история скользнула в резной сундучок и устроилась среди других сказок. Сказки приветствовали и её, дарили тепло своих рассказов.

Радуга охнула. Радужок посмотрел наверх. Где-то там, за облаками, играли ласточки и ветра.

С тех самых пор ласточки были вестниками бризов. И даже в самую безветренную погоду стоит на небосводе появиться маленькой ласточке-путешественнице, то непременно вслед за ней прилетит и мягкий ветер. Мягкий и веселый. Ведь и ветрам тоже хочется играть и радоваться жизни.

И такой сказке всегда найдется место в маленьком, но таком уютном резном сундучке.

4 августа 2009. Посвящается моей любимой жене и матери моего сына.

Волна 1. Первые Голоса

Между августом и декабрём две тысячи двадцатого года я писал почти без остановки — как будто голос, который копился годами, наконец получил разрешение звучать. Ни один из четырнадцати текстов этой волны ещё не знает про Богиню и Тень: миф появится только через год, в августе двадцать первого. Но здесь уже слышны те же самые вопросы, просто одетые в другие декорации — приют для сирот, тронный зал забытого королевства, скамейка в парке, старая библиотека без выхода.

Тон этой волны разный от текста к тексту: где-то откровенно печальный, где-то философский, где-то — и таких будет немало — откровенно ироничный, почти хулиганский. Я не стал ничего сглаживать. Это тот самый год, когда я учился говорить одновременно всерьёз и с улыбкой, не выбирая между ними.

Легенда о Лебедях

Обычная скамейка у пруда, обычная старушка, разговорившаяся с прохожим о лебедях. Легенда, которую она рассказывает, начинается как красивая местная быль — а к финалу читатель, скорее всего, поймёт про саму рассказчицу немного больше, чем она сказала вслух.

◆

«Ты летящий вдаль, вдаль Ангел,

Ты летящий вдаль, вдаль Ангел!

Ты один только друг — друг на все времена

Не много таких среди нас…»

Вдыхаю слова лирической баллады. Сижу на скамеечке в любимом парке и наслаждаюсь атмоферой. Перед глазами пруд, который в последние годы стал чудесным местом отдыха горожан. Ухоженный и чистый. В пруду плавали утки. Пернатые галдели и требовали у прохожих внимания. Изредка к краю воды подбегали дети, бросали кусочки хлеба и зерна, чтобы встретить водные баталии на глади. И теперь уже галдели дети, делали ставки, какой из бойцов победит.

Я открыл глаза, когда услышал, что со мной пытаются заговорить. Рядом на скамейке неожиданно оказалась старушка. Она смотрела на меня своими бездонными карими глазами, ее тонкие губы медленно двигались.

— Вы что-то хотели? — снял наушники и спросил я с улыбкой на лице. Музыка завибрировала в моей ладони.

— Вы верите, что нам суждено уйти? — Она задала вопрос так обыденно, будто спрашивала так каждого встречного. Замолчала, сделала взмах своей тонкой, почти прозрачной рукой и продолжила. — Верите, что настанет время — и мы улетим вдаль с ангелами?

— Простите, я… не понимаю о чем Вы? — ответил я.

— Можно я расскажу Вам одну историю, молодой человек? Пять минут, не больше, — мягко попросила старушка.

— Хорошо, давайте, — согласился я. Она не была похожа на сумасшедшую. Скорее одинокий человек, которому не с кем поговорить. И если потрачу пять минут драгоценного времени, чтобы выслушать — с меня не убудет.

Она улыбнулась, в голосе появилась радость. Она начала рассказывать:

— Когда мне было десять или около того, здесь тоже был пруд. И другая скамейка. Меня привели сюда бабушка и дедушка кушать эскимо. Оно здесь было особенно вкусным, потому что его продавала милая тетя Аня. Я любила сидеть на скамейке здесь, слизывать вкусную сладость и болтать ногами в туфельках. На пруду плавали лебеди. Этот день я особенно запомнила потому, что лебедей было двое, черный и белый. Много лет прошло — и все равно помню… Лебеди плавали вокруг друг друга, от них я чувствовала готовность к схватке. Я вспомнила.

Старушка сделала паузу, глубоко вздохнула и продолжила:

— Прадед рассказывал Легенду о Лебедях. В давние времена близ нашей Казани был волшебный водоем с целительной воды. Все, кто пил из водоема, исцелялись от болей. Жили два брата. Один с белыми волосами, второй с черными. Они не очень любили друг друга, но были вынуждены ездить сюда, чтобы набирать воду и привозить к больной матери. Живая вода могла облегчить ее страдания. В тот ужасный день черноволосый парень оступился и упал в воду. Беловолосый стоял рядом и смеялся над неуклюжестью брата. Бедняга стал тонуть, а второй — смеялся. Парень погиб. Брат нырял в воду, искал тело, но увы… Когда он вернулся домой и рассказал ужасную новость матери, той стало совсем плохо. В тот же день она умерла. Беловолосый сошел с ума, вернулся на водоем и с горя утонул. С того дня на воде стали появляться черный и белый лебеди. Они кружились в танце, но не могли коснуться друг другу. Вода стала отравленной. Больше никто не приезжал и не пил воду. Вскоре водоем пропал…

Мне показалось или на мгновение свет померк? Она не заметила? Я слушал дальше. Ее речь… Так могли бы рассказывать истории только звезды:

— С тех пор в разных частях нашего края появлялся он с Лебедями, — говорила она. — И горе тому, кто туда приходил. Потому что их больше никто и никогда не видел. Шла молва, что братья стали Лебедями-Ангелами, вестниками жизни и смерти. Они появлялись с водоемом тогда, когда нужно забрать очередную усталую душу домой. Я когда увидела Лебедей на пруду, подумала, что за мной пришли. Я сильно испугалась и убежала в слезах. И больше сюда не приходила. Время изменило меня, я стала другим человеком. Так хотел Аллах.

— А почему Вы пришли сюда сегодня? — спросил я, завороженный рассказом старушки. Я чувствовал ее странное спокойствие и глубокую печаль, отражающуюся в движениях рук. Тонких рук, как шеи у лебедей.

— Уже много лет я жду, когда вернутся мои сыновья…

— А что с ними? — немного испуганно спросил я. Зарождающееся подозрение скользнуло в сердце, я сглотнул и поежился. Музыка в наушниках закончилась. Дышал медленно. Воздух стал прохладным.

Вместо ответа старушка встала, подошла к пруду и коснулась воды ладонью. Белый и черный лебеди подплыли к ней, но неблизко. Изучали. Старушка протянула руку, чтобы коснуться перьев птиц, но лебеди не позволяли этого сделать. Когда она вернулась и сидела рядом, то через пару минут сказала:

— Мои сыновья далеко… Я сменила много мест за эти годы. Они не знают, где я и не помнят меня. Но я всегда рядом, — последнее она сказала шепотом. Слова повисли в воздухе. Она глядела на лебедей.

У меня зазвонил телефон. Я отвлекся. Когда закончил разговор и повернулся к старушке, то увидел, как она медленно уходит из парка в полутень. Словно лебедь, который тихо плывет по небу. Вверх.

Краткий миг — и показалось, что лебеди вытягивали длинные шеи и смотрели вслед женщине. Родилось и умерло чувство, что Лебеди о чем-то безмолвно подозревали, но ответить не могли.

Перед своим уходом сделал фотографию лебедей в пруду. Но когда вернулся домой, то удивленно увидел на фотографии двух белых лебедей. Черного не было.

Я помолился про себя и шепотом произнес: «Не время».

Вечер Сказаний

Приют для сирот, вечер историй, отец, которого дети называют так не по крови. Он рассказывает о том, кем был раньше — и цена, которую платит за каждую крупицу тепла, подаренную приёмным детям, раскрывается по ходу разговора так естественно, что легко пропустить, насколько она высока.

◆

— Отец, ты правда был Иерархом столько, что забыл свое имя? Или брешут? — спросил меня Самый Младший Сын.

Дети сидели полукольцом и ждали моего ответа. Промозглая дыра Окраины собирала сирот со всех уголков Города. Дом, в котором мы находились — детский приют. Сегодня вечер Сказаний, день моих малышей. Я отвечал — они задавали вопросы. Делился историями — они слушали. Я почесал сальные волосы грязными пальцами и ответил:

— Правда, сынок. Тогда я был одним из самых могущественных Властителей Города, которых жители называли Иерархами. Нам было доступно многое в обмен на жизни других: бессмертие, магия, мысленная связь, способности и, конечно же, бесконечный приток Живой Силы. Эта сила сделала нас богами в ваших глазах.

— И ты от этого отказался, отец? — это спросила Самая Младшая Дочь. Красивая малютка крепко сжимала плюшевого дракона. Последний подарок настоящего отца. Я знал его как благородного человека. Он отдал жизнь Иерархам, чтобы малышка жила. Он продал Живую Силу в обмен на спасение ребенка. Каждый день делюсь с ней Силой, чтобы выросла красивой и доброй женщиной. Каждый день теряю по году жизни.

Я встал, приблизился к Дочери и с улыбкой погладил ее по голове, вкладывая Тепло сердца в слова:

— С радостью, Дочь. Вы знаете, как Иерархи получали желаемое. Мы покупали Живую Силу, расплачивались мерзким никчемным для нас золотом. Однажды при посещении Окраины я увидел, как стража волокла ребенка в дом. Малыш истошно орал и сучил окровавленными ногами. Рядом недвижимо лежали мужчина и женщина. Родители. Я приказал слугам уйти, а сам последовал за стражей. Мне стало любопытно, что будет.

Замолчал. Дети перешептывались друг с другом. Темно. Только масляная лампадка освещала наши лица. Как мои дети — это звезды, освещающие одинокий небосвод. Я вернулся на место Сказителя. Только хотел продолжить, как был перебит:

— И ты там увидел, как Иерархи «выпивали» Живую Силу детей? Я слышал эту историю, Отец, — фыркнул Средний Третий Сын, сильный и крепкий мальчик десяти лет. Я купил его у настоящей матери в борделе. Цена — сто голов коров. И спас. Мальчик часто болел, так как спал на холодном полу в погребе. Его запирали там каждую ночь. Я делился с сыном Силой, а мои волосы пополнялись белыми нитями каждый день.

— Если ты знаешь историю, Сын, то нечестно лишать радости ее слышать другим, — сказал я строго. Сын смутился. Я увидел на его лице эмоцию вины.

«Прости, Сын. Я не хотел», — сказал про себя.

Воззвал к Силе — и ребенок успокоился, чувство его стыда утихло. Я почувствовал, как сердце кольнуло. Я лишился еще года жизни. Вздохнул и продолжил:

— Сын сказал верно, дети мои. Для меня это было безумием. Мне никогда не говорили, что Живую Силу забирают таким насилием. Я тратил свое состояние, но никогда не убивал. Особенно детей. И за тысячу лет ваш Отец накопил столько Живой Силы, чтобы стать Архонтом.

— Это те, кто восстал против Иерархов и их власти? Кто пытался свергнуть тиранию и вернуть людям Живую Силу? — снова спросила Самая Младшая Дочь. Я мысленно улыбнулся ей и вложил в сердце ребенка Тепло волшебства. Через год ее магическое зерно пробудится. Она станет волшебницей и сможет поступить в Академию. Я лишился десять лет жизни. Я был готов.

— Все так, Дочь, — с грустью ответил я. Это самая болезненная часть истории. — Мы проиграли. Нас разоблачили. Меня заточили на сотни лет в темнице, но ничего не могли сделать с Силой. Ее было слишком много для них. Когда смог сбежать, то нашел этот дом. Стал собирать вас, мои дети. Я спасал вас. Я Архонт. Оставался и остался им.

— А у тебя много Живой Силы, Отец? Что ты с ней делаешь? — спросил Самый Старший Сын.

«Умный ты, мой сынок», — подумал я. — Самый смышленый. Моя сила красиво разливалась в тебе долгие годы, чтобы выразиться великой мудростью. Решимость стать Архонтом — вот что вижу в тебе. Грустная участь, но великая».

Поделился с ним Силой своей Мудрости — последняя нерастраченная часть. Ушли еще десяток лет. Минуту я молчал. Минута, которая стоила мне еще несколько лет. Я ответил Сыну:

— Моей Живой Силы столько, чтобы каждый день заботиться о вас, собирать на вечера Сказаний и наслаждаться, как вы растете, — ответил я.

Как больно в сердце. Чувства страха и отчаянья затопили душу. Недостаточно Силы… Не могу им сказать, что этот вечер Сказаний для меня последний. Живая Сила истощена. Самый Старший Сын займет мое место — и Архонт уйдет, чтобы остаться в памяти и Силе своих детей.

Я попытался встать — у меня не получилось. Ко мне подскочили старшие и посадили обратно. С каждым днем было тяжелее спускаться на вечер Сказаний и делиться. Кашель с кровью. Я отдышался и продолжил:

— Вы растете очень быстро. И вас так много. Я хочу, чтобы вы жили и помнили меня. Помнили то, что ваша Живая Сила есть часть меня тоже. Это — самый ценный подарок для Отца, хорошо?

— Отец… Папа, а ты когда-нибудь умрешь? — очень тихим голосом спросила Самая Старшая Дочь. Ясновидица. Ворожея. Эх, Дочь… Тебе досталась самая тяжелая участь. Ты будешь хозяйкой всего мира, если не пойдешь стопами Иерархов. Ты будешь управлять морями и сдвигать горы, но отдашь себя полностью. Я надеюсь, что вложенная Сила Доброты сможет защитить тебя от глупостей и тьмы желаний.

— Все мы когда-нибудь умрем, — также тихо ответил я. На моих глазах проявились горячие слезы.

Гулкая тишина. Неприятная и чуждая для вечера Сказаний. Сейчас… Я должен это сделать сейчас!

Почувствовал, как кровь стала вытекать изо рта. Кровь скользила по губам. Вдоль горла. Вдоль сердца — и вниз, к животу.

Сейчас, дети мои. Последние крохи. Мой шепот был очень громким:

— Даже великие Архонты и Иерархи умрут. И тогда Живая Сила будет возвращена всем людям. Вы не будете ее отдавать никому и никогда. Мир поменяется и станет великим Даром счастья. И это начнется здесь и сейчас. Я хочу, чтобы вы выросли великими Детьми Мира. Я хочу, чтобы вы встали вровень Иерархам и Архонтам. Я хочу подарить вам себя сейчас.

Я увидел, как лица детей озарились неземным светом. Последние потоки Живой Силы перелились в души моих чудесных детей. Они пробудились… Я так рад, ведь мне осталась пара минут. Не буду терять время. Я попросил:

— Дети, я хочу отдохнуть. Старшие, пожалуйста, уложите младших спать и спойте им их любимые колыбельные, которые я передал вам. И… Я люблю вас, мои дорогие. Вы же помните об этом, да? Помните?

— Да, Отец, — хором ответили они и подбежали ко мне. Теплые, сладкие и такие волшебные объятия. Я гладил их по головам и плакал. Я не увижу как они вырастут, как заведут своих чудесных детей и будут проводить с ними вечера Сказаний. Но… я чувствовал, что они будут помнить все, что с связано с их Отцом.

— Все, малышня, покиньте меня. Всем чудесных волшебных снов, мои любимые пташечки, — прошептал я. Мне было сложно говорить, но я смог сказать самое главное. Я смог сделать самое главное.

Дети ушли. Дети ложились спать в свете моей любви. Дети пели друг другу колыбельные, которые напитаны моей оставшейся Силой Жизни. Я чувствовал их сердца и плакал от радости. Я справился. Получилось.

Кровь во рту и на руках… Последние силы…

Лег на холодный пол, закрыл глаза и прошептал своей Душе: «Наконец-то могу вернуться Домой. Благодарю за все тебя и их».

… Я проснулся в холодном поту и подумал: «Вот же странный сон, однако».

Пошел в ванную. Не глядя в зеркало, окунул лицо в холодную воду.

Когда поднял голову и посмотрел на себя, в удивлении отступил на шаг назад.

Из моего нательного крестика шла струйка крови и скользила вдоль горла и сердца вниз, к животу.

Судилище Дня

Внутреннее пространство медитации превращается в зал суда, где на скамье подсудимых оказываются не люди, а сами человеческие пороки, собравшиеся отчитать очередного гостя. Написано с изрядной долей самоиронии — и именно поэтому легко узнаваемо.

◆

— Народ, чего мы собрались? Опять что натворил, балбес? — спросила Богиня Алчности у собравшихся. Она яростно потирала ладони друг о друга. Звук скрежета серебра.

— Устал каждый день приходить и обсуждать эти мелочи! Достало! Хочу серьезное дело, а не вот это все! — ударил кулаком о стол Бог Гнева. Красное от напряжения лицо. Каждое слово — языки пламени. — Ну прошел мимо упавшего ребенка! Не помог встать! Подумаешь, пробле-е-ема!

Я не понимал, где нахожусь. Не вижу своего тела. Ничего не чувствую. Сижу за столом с этими… с этими… кем? Кто они? Знакомые имена в голове.

— Так он разозлился, что при падении малыш испачкал ему ботинки, — удивился Бог Уныния. Его вытянутое лицо как расплавленная восковая маска. — Это же по твоей части. Затем вернулся домой и вспомнил о плаче ребенка, начал укорять себя. Он это называет «совесть проснулась». Поздновато для совести, коллеги? Не люблю я ее, наивная девка.

— Так неудивительно! Он же ботинки целых пять минут чистил! Вот и обуяло его Мной! — ответил Бог Гнева.

Это про меня? Подумаешь, разозлился и настроение испортилось… Они чем лучше?

— А Мне понравилось, что холодильник обчистил на ночь глядя. Живот даже потом болел, но его не остановишь такой мелочью, — с ленцой в голосе сказал Бог Жажды. Он обсосал пальцы-сосиски и неприятно улыбнулся.

— А на следующей день сказал жене, что не пойдет покупать продукты! Как вам? — на удивление спешно вставила свое слово Богиня Лени. Все ее знали как великого тормоза. Но когда не надо она проявляла чудеса нетерпеливости. Ее бездонные черные глаза суетливо бегали от Бога к Богу.

Пытаюсь пошевелиться. Не получалось. Я хочу спросить, что здесь делаю и сказать, что мне здесь не место Чувствую нарастающее напряжение. Мне они не нравятся!

— И наорал на любимую, что не будет брать дорогие продукты, — громко провозгласил Бог Скупости. Корона на его голове сверкала дешевой позолотой. — Заврался, что денег нет, проект не закончил и потратился на налоги. А на карточке под сотню тысяч лежит! Красавец! Весь в Меня!

— Сегодня Я победила, спорим? — взяла голос Богиня Зависти. Она положила свои длинные черные пальцы на сверкающий чернотой стол. — Он читал новости и заметил, что очередной парень в его возрасте добился грандиозного успеха в его сфере! Целый хрентильон денег заработал! А нашему за год столько не светит. Ух как он был хорош в Моем чувстве!

Не могу говорить… Театр абсурда! Сижу как вкопанный и ответить на обвинения не получается.

Собравшиеся вокруг напряглись. Им не нравилось, что говорит Зависть. Богиня подняла черные пальцы и начали их загибать:

— Ходил и злился… Раз. Гнев, как тебе? Снова съел весь холодильник… Два. Жажда, ты мимо! Начал искать как быстро обогатиться, но ничего не вкладывать в это. Три. Четыре. Алчность и Скупость, в пролете, мои дорогие!

— А что потом ночью сделал с женой? Да одно это всех вас переплюнет! — вставила свои слова Богиня Похоти. От нее разило развратом, потом и запахом секса. — Она на следующий день встать не могла, а ему мало. Приставал и хотел еще-еще-еще Моего чувства.

— Хотел еще и злился, что не получает! — громко вставил комментарий Бог Гнева.

Смог пошевелить рукой. Тело начало подчиняться хозяину! Ура, какой я молодец!

— А ты чего молчишь, а? Нечего сказать? — медленно спросила меня Богиня Лени. Наконец-то хоть кто-то заметил!

Все смотрели в мою сторону. Их недобрые и нетерпеливые взгляды пронзали мою душу. Почувствовал, что могу говорить - и тут же вылил накопленное возмущение:

— Я не понимаю, что здесь делаю и какого черта тут происходит! Если говорите обо мне, то не буду оправдываться за свою жизнь! Никто из нас тут не святоша, так? Мне здесь не место! Верните меня домой!

— Гордыня, ты опять нажрался в том мире с Обжорой? И без меня? — спросила Богиня Алчности. — Или опять с Похотью провел прекрасную ночь и все забыл? Или…

— Ребя-я-ят, похоже он опять тут, — с улыбкой сказал Бог Скупости. — Прошлый раз прикидывался Богом Гнева, сейчас вместо Гордеца сидит. Это, вообще-то, закрытое мероприятие, дорогой. А ну пошел вон!..

— Да кто вы такие? Я буду жалова…, — начал было я, но неожиданная вспышка света выбросила в реальность.

… Я встал и размял ноги. Часовая медитация бывает утомительной.

Подошел к столу, взял блокнот и записал: «Вечером проработать Гордыню с психологом. Купить продукты, извиниться перед женой. И самое главное - выкинуть эти чертовы старые ботинки и купить новые!».

На секунду призадумался, зачеркнул последнюю строчку и с печалью дописал: «Проработать с Гневом».

Имя его — Никто

Один из самых тяжёлых и жёстких текстов ранней «Анфилады» — допрос, тюрьма, холод и звучащий отовсюду голос следователя. Эта история требует крепких нервов и вдумчивого чтения до последней сцены: только в ней проясняется, чей на самом деле это был разговор и о чём он был всё это время.

◆

«Многим нулям кажется, что они — орбита, по которой вращается мир» — Станислав Ежи Лец.

— Подсудимый, когда Вы осознали, что пора сдаться?

Здесь темно и холодно. Скрипящий звук из громкоговорители. Как он бесит!

— Когда мной перестали интересоваться, — отвечаю я, ежась. Тюремная рубашка не спасала от холода. — Можно мне теплую одежду? Тут как в холодильнике.

— Нет, подсудимый. Пока не ответите на вопросы, мы ничего не дадим. Вы не на особом положении.

— Ясно-ясно…

Пара минут тишины. Достаточно, чтобы сделать пару глубоких вдохов и выдохов. Голос продолжает «допрос»:

— Поясните, что Вы имеете ввиду под фразой «перестали интересоваться»?

— Когда разобрался с Первой, целую неделю только об этом и говорили. Я проходил мимо магазинчика с телеками и мог часами зависать перед мониторами. Ждал очередного экстренного выпуска. М-м-м, сладкая потеха. Мне нравилось чувствовать страх ведущего. Люди останавливались, смотрели и причитали. Я впитывал их боль. Хотелось больше!

— Больше внимания? И поэтому похитили Вторую и Третью?

— Да! И Четвертую, и Пятую, и Десятую. С каждым разом было все интереснее и интереснее! Пока…

— Пока в один прекрасный момент про Вас перестали говорить?

Замолкаю. Заставляют вспоминать это ощущение.

Забыли, да. Выпуски прекратились. Репортажи выбросили из канала вещания. Люди не шептались об очередном маньяке в их маленьком городке! Как это было возможно среди более пятиста человек?

Шелест бумаги в громкоговорителе. Я жду. Когда же допрос продолжится?

Минута… Вторая… Нетерпение. И… наконец-то голос говорит:

— Продолжим… Что Вы почувствовали, когда про Вас забыли?

— Удивление. Отчаянье. Интерес. Я обошел по округе все магазины электроники, настраивал радио, изучал интернет. Вся информация обо мне пропала. Будто и не было моих «развлечений». Не было меня! Как Вы это сделали?

— А если не будем удовлетворять Ваше любопытство, то что?

— Я вас всех убью!

Голос смеется. Да они издеваются!

— И как Вы это сделаете здесь?

— Это не первое место, из которого я сбегаю… Найду и разберусь!

— Представьте, что Вы сбежали. Дальше? Как может убить тот, которого нет?

— Что? О чем Вы?!

Темнота. Становится холоднее… Память подняла сцену, когда Пятую засунул в морозильник, вызвал полицию и ждал приезда наряда. С наслаждением наблюдал ужас, когда они вытаскивали согнутое синее тело!

Минута… Вторая. Почему Голос так долго не говорит? Вот снова:

— Продолжим… Подсудимый, Вы сейчас в Антарктиде. Вас перевезли самолетом тридцать часов назад и держат в закрытом бункере под толщей льда. Через десять минут помещение будет опечатано. Вы останетесь здесь навсегда. Один. В холоде. Умирать.

— Но как же закон? По закону Вы обязаны меня судить!

— Как можно судить того, кого нет?

— Да о чем Вы?

— Вас не существует. Вы забыты, подсудимый.

Мое сердце сильно стучит. Голос смеется:

— Правительство давно хотело испытать звуковое оружие, которое стирает память. Была теория, что если серийному маньяку не дать повода наслаждаться вниманием от прессы, правительства и людей, то преступник перестанет «играть». Нам повезло найти Вас. Идеальный объект для испытания. Нарцисс с завышенным эго и жаждой внимания. И городок на пятьсот человек — прекрасный испытательный полигон. Мы готовы были пойти на жертвы, чтобы подтвердить теорию.

Голос замолкает. Пара минут… Как же долго они тянутся!

— Продолжаем… После десятой убитой мы стирали память жителям города каждый раз, когда Вы убивали. Стирали о Вас и жертвах. И Вы не выдержали, подсудимый. Вы сдались. Вы здесь. И нет, Вы не подсудимый. Вы — Никто.

Мои руки связаны. Ноги отекли. Начинаю вырываться — не получается! Я ору:

— Я требую адвоката! Меня должны судить!

Голос дожидается прекращения истерики. Двадцать минут… Да почему так долго?

— Продолжаем… Никто Вам ничего не должен. Вы — Никто. Через пару минут весь персонал будет эвакуирован со станции, включая нас. Мы обработаны звуковым оружием. Поэтому наш разговор затягивается. Приходится прослушивать записи заново, чтобы говорить с Вами. Но это скоро закончится. Сейчас. Что скажете напоследок, Никто?

Молчу бесконечную минуту и коротко отвечаю:

— Простите. Я раскаиваюсь. Только выпустите меня!

— Поздно. Десяткам Ваших жертв прощение уже не нужно. Мы прощаемся с Вами. Удачи. И передайте привет другим Никто.

Голос пропадает. Я остаюсь в темноте.

… Холодный душ. Один дома. Размышления под струями ледяной воды. Холодно. Открываю глаза, чтобы обдумать пришедшую историю. Пристально всматриваюсь в темноту своего разума.

Порой чувствую себя Маньяком, который жаждет внимания своей жертвы. Жертвы — люди вокруг. Все ради меня. Вокруг меня. Когда по сути своей я — Никто.

Я могу оставаться в темноте своего разума. Один. Без центров притяжения. Люди будут жить и радоваться своей жизнью даже без меня. Особенно без меня. И все будет отлично для всех. Я не смогу ничего поделать. И это нормально.

Людям надо забывать. Включить что-то для этого. Забывать даже тебя, чтобы их жизнь стала своей, настоящей. Все должны жить дальше, а я — жить так, как хочу.

Какой вывод?

«Ничто не вертится вокруг человека и быстрее забывают тех, кто жаждет, чтобы его не забывали».

Последний Ужин

Девочка с задержкой развития, воображаемый друг по имени Шелест и разговор, которому суждено стать прощальным. Текст короткий, но каждая его строчка стоит того, чтобы её перечитать дважды.

◆

— Эй, а яйца захватила? Помидоры? Перчик? Я поострее люблю! Забыла?.. Бли-и-ин!!!

В пять лет ты поздоровался у подъезда, пока мама говорила с соседкой. Красивый темноволосый мальчуган. Я спросила, как тебя зовут. Ты промолчал.

— А молоко? Пломбир? Все должно быть на высшем уровне, знаешь же! Есть?.. Хоть тут, балда, справилась. Коктейльная вечеринка, юху-у-у!

Назвала тебя Шелестом. Ты стал жить с нами. Мама улыбалась, когда играли в прятки. Она не видела тебя, конечно, но дочери с задержкой развития прощались потехи с «невидимым» другом.

— А бой подушками? Будет? Э-э-э… Сейчас? На аборда-а-аж!!!

Рассказывал сказки на ночь. Знал много историй о красивых мирах. Мама уставала на ночной смене, а я любила слушать твой тихий голос. Как Шелест.

— Ростбиф? Обязумба! И с корочкой, балда! М-м-м, лакомство! Рис со специями! И «Властелин Колец» пересмотрим? Моя прелес-с-сть!

В пятнадцать спас от насильника ночью, когда стащил с него штаны. Я ему как по паху на-а-а… Убежали. Ты пел мне, когда не могла уснуть.

— Залезем на крышу? Посмотрим на звезды? Напоследок? Помнишь, говорил, что где-то там мой дом?

Только в двадцать поняла, что тебя не существует. «Плод воображения» — говорил усатый врач. Не верила с самого детства. Но ты, Шелест, сказал об этом сам.

— Дневник наш сохрани, ладно? С путешествиями который, ага. Помни обо мне… Покажи деткам.

Плакала в тот день, когда уговорил отпустить. Хотел спасти меня. Ведь никто не поймет… Особенно врачи.

— Ты знаешь, что люблю тебя, сестренка? Когда уйду… Ты… помнишь, что можешь чувствовать меня здесь, в глубине сердца?

Сегодня наш Последний Ужин.

Ужин с братом-близнецом, который умер на родах, чтобы спасти меня и маму. В пять лет узнала — и «придумала» тебя. Больно…

Лучший друг. Брат. Родной.

— Буду скучать, сестра. Ставь наши любимые. Из мультика и фильма. Да… Они…

Завет Жизни

Разговор с Отцом на берегу озера за чашкой бергамотового чая — тот самый голос, что уже звучал в «Я помню» из первой части этой книги, и ещё прозвучит в «Даром Едины». Здесь он впервые раскрывает, что такое Завет Жизни и почему в него нельзя вписать только хорошее, вычеркнув остальное.

◆

Сидим рядом друг с другом на обрыве скалы. Нам хорошо. Тихая гладь озера. Солнце восходит на горизонте. Пение сказочных птиц.

Мы улыбаемся. Он пьет горяченный бергамотовый чай, я — с лимоном.

— Отец, — тихо спрашиваю. — Правда, что история моей жизни уже написана?

— В какой-то мере да, дорогой. Тебе это интересно?

— Ты же знаешь, что если отвечу «нет», то это будет ложь? Конечно, интересно!

— И ты хотел бы узнать о себе все… Так, любопытное дитя?

Призадумываюсь. Такое искушение… Сила… Желание… Мое сердце колотится сильнее.

— Не хочу недомолвок между нами. Да, хочется. Это правда. Каждому хочется.

— Интересно… А если скажу, что сейчас у тебя появился шанс исправить свой Завет?

Его руки засветились. Я вижу, как между ладоней появляется изысканно оформленный фолиант с ярко-золотым тиснением. Толстенький… Надо же… Он продолжает:

— Вот твой фолиант, Завет твоей Жизни. От первого крика и последнего вздоха. Что будешь делать, если получишь силу изменить следующие тридцать дней как пожелаешь?

— Отец, слушай… Я уже передумал. Это слишком большая ответственность! Ведь Завет написан так, как следует, да? Точно где-нибудь напортачу! Не моего же ума дело!

— Полно тебе. Даже если так, как миленький исправишь. Помогу, если что. Готов попробовать?

Он раскрывает страницы Завета и кладет на них ручку. Слышу заманчивый шепот страниц. Завет пах очень приятно. «Аромат моей жизни» — назовем это так. Странное сравнение, конечно, но точное.

— Можно подержать и подумать, а?

— Конечно! Я не тороплю, — получаю в руки тяжелую рукопись.

Увесистый. С наслаждением трогаю бархатистые страницы и представляю, что смогу сделать в ближайший месяц. Насколько круто смогу изменить жизни в лучшую сторону? Сколько сделать чудесного? Сотворить волшебного? Меня пьянит от возможностей!

— А не шутишь надо мной? Вот так взять — и поправить, что захочу?

— Я похож на шутника или садиста? Конечно, хоть все исчеркай своими каракулями. Или страницы вырви, если не нравится. Только не советую — фолиант и покусать может. Завет-то живой. Мне тоже в свое время досталось…

Он улыбается, хлебает бергамотовый чай и рукой показывает знак, чтобы не тормозил.

Утыкаюсь в фолиант и с трепетом открываю первую страницу следующего дня. Читаю и восклицаю:

— Е-мае, нафиг мне это вообще, а? И это?.. А это что вообще такое? Господи, на кой такая ерунда. Да я сейчас… Ух…

— Ох… А ну-ка стой, дорогой!

Я поднимаю глаза. Чего он?! Сам же разрешил?

— Давай сделаем чуть иначе, — звучит просьба. Его голос был спокойным, но твердым, — Иначе ты половину страниц Завета изведешь… Предлагаю простую проверку. Почувствуешь, как тебе будет, если изменишь то или иное событие. Не понравится? Перепишешь. Ладно?

— Хорошая идея! Отец, прости, искушение слишком велико — сразу по-белому вписать.

— Прекрасно понимаю. Взять и сделать так, чтобы все было прекрасно, уютно и замечательно — заманчиво. Только как можно взять и исправить вашу же волю? Нарушить закон? Нет… Скажи, что выбираешь почувствовать? Только тщательно выбирай!

Утыкаюсь в первые страницы, нахожу один из неприятных эпизодов и показываю пальцем:

— Вот тут… Хочу стереть последствия. Не хочу испытывать такую боль.

— Прекрасно. Давай. Как будешь себя чувствовать, если этого эпизода никогда не будет?

Ой, как легко-то стало! Как хорошо! Я улыбаюсь! В животе разливается тепло!

— Как хорошо! Вот так бы всегда, а? Значит все прекрасно! Правим!

— Точно? А про последствия подумал? Исправишь — и как тебе будет через неделю?

Ох, легкость исчезает. Тепла становится меньше.

— А через месяц?

А-а-а!!! Я сворачиваюсь калачиком из-за пронзающей все мышцы боли. Как будто меня сбила машина. С-сбила… машина?!

Он щелкает пальцем — и боль исчезает. Смахиваю пот со лба, прихожу в себя и спрашиваю:

— Оте-е-ец, что это было?!

— Последствия твоего выбора. Понравилось?

— Не очень… Чувство, что… Это так?!

— Тебя сбивает машина, и ты всю жизнь проводишь в коляске. Не хотел показывать, но ты попросил…

— Нет, давай не будем править. А если вот это? — тыкаю пальцем на другой эпизод.

Он делает еще один глоток чая, смотрит на разгорающийся рассвет и говорит:

— Хорошо. Как будешь себя чувствовать, если вместо этой встречи решишь поспать?

— Э-э-э, ничего не чувствую… Хотя стой… Нет, ничего. И что это значит?

— То и значит. Ничего. А что будет через неделю?

— Ничего… Пусто…

— Через месяц?

— Сосущее ощущение пустоты в сердце. Что-то теряю. Какую-то связь. С кем-то.

— Именно, ты теряешь друга. Одно время тебе «никак», а потом пустота.

Я сглатываю, нервно трогаю страницы своего Завета Жизни и очень медленно шепчу:

— И что? Все мои изменения так плохо отразятся в будущем, да?

— Зачем же? Нет, конечно. Но спроси себя, а знаешь, какие эпизоды стоит изменить так, чтобы было… «хорошо»? — вопрос был задан с такой иронией, что я невольно морщусь. Его же лицо было печально.

— Не знаю. Ну хоть где-то можно получить… «хорошее»? Нет? А «нормально»? Нет? Я… Не знаю… Мне грустно.

Чувствую, как начинаю плакать. Он подходит и обнимает меня. Стало сразу легче. Боль отступает.

— Сынок, мы писали Завет этой Жизни столько мгновений вечности. Проверяли каждый момент прошлого и будущего. Совершили мириад ошибок. Столько исправляли. Вместе. Чувствовали и складывали. Сложилось Самое Заветное. Твоя Жизнь, яркий самоцвет моей радости.

Я передаю ему книгу. Он закрывает Завет и мягко поглаживает обложку. Чувствую, что моя Душа… отзывается на эти прикосновения.

— Да, в Завете и грустное, и радостное, и прекрасное, и горькое. Боль и потери. Доброе и злое. Но здесь все так, как и должно быть. Самое Избранное. Любовно описанное нами.

Он обнимает Завет так… так… Мое сердце наполняется нежностью.

— Заветов так много. Столько тайн и открытий. Но Завет твоей Жизни — один и уникальный. Твой самоцвет.

— И никак ничего нельзя изменить? Никак-никак?

— Ты это делаешь каждый день и вписываешь в Завет. Я помогаю писать красивым почерком, подаю чернила событий, учу рассказывать истории самым лучшим из возможных вариантов. Если слушаешься, конечно. Часто у тебя такие каракули, что не разберешь и за пять чашечек чая с бергамотом… Не читается ничего. Вот и сбоит порой событие. “Дежавю” вы это называете. И еще…

Он мягко толкает меня в плечо книгой и говорит со смехом:

— Мне нравятся все твои истории. И ни одну из них не посмею поменять или исправить. Вот так!

Он улыбается и кивает мне, чтобы посмотрел вдаль. Слушаюсь - и открываю рот от удивления.

На глади озера плавают два лебедя вокруг мраморной статуи гиганта, разрывающего цепи.

Вдоль берега гуляют девушка с рыжим мальчуганом. За ними отец подбрасывает в воздух заливающуюся от смеха дочку.

На скамейке кушают мороженое улыбчивые близнецы, мальчик и девочка.

На зеленой полянке красивый светловолосый юноша рассказывает сказочную историю малышам вокруг.

Рядом со сказителем мужчина стихами признается женщине в любви. Я чувствую, как счастливчик радуется вниманию возлюбленной.

Маленький мальчик утешает девочку, которая разбила коленку.

Восемь парней и девушек репетируют театральную сценку. Галдят и спорят.

… Чувствую, как меня снова обнимают, и слышу голос:

— Столько историй, сынок. Столько счастья. Столько предстоит почувствовать. Неужто хочешь забрать у себя радость этому случиться… так свободно и так по-своему?

— Папа, нет. Спасибо тебе. Я… Это так красиво и радостно. Не представлял, как это все важно. Все на своем месте.

— Ты тоже на своем месте. И ты — первый среди всех ярких самоцветов радостей, сынок. Хочешь мороженое? Я угощаю. Только книгу уберу. Вот так… Спускаемся? Нас заждались внизу, как видишь.

— Пошли. Чур я фисташковое!

— Какое хочешь, дитя. Какое хочешь…

Во имя Царицы!

Фэнтезийный мир, восстание черни, верная Жрица, готовая умереть за свою Царицу. Всё выглядит как классическая героическая гибель — вплоть до самой последней строчки, где выясняется, чему на самом деле служил весь этот храм. Дочитайте обязательно до конца.

◆

— Царица Ориса, мне страшно!

— Это нормально. Если бы нам все время было весело, мы бы даже не понимали, как это здорово.

Тронный зал. Восставшие с минуту на минуту выбьют дверь и расправятся с «тиранами». Мы последние выжившие. Пятерка смелых гвардейцев стояла между мной, Верховной Жрицей, и толпой озверевших простолюдин. Верные воины Царицы еле сдерживают удары. Похоже притащили таран.

— Как спастись?

— С помощью желания, усердия и терпения.

Мне захотелось плакать.

Десятки лет она, Жрица, защищала королевскую семью и провозглашала всем подданным волю Орисы. Благодаря вере в Царицу Королевство Ял-Декс разрослось на множество километров во все стороны. Мы покорили Дикие Земли Гургла. Под натиском свирепых королевских воинов пала Империя Сирьи. И за это «любимый» народ отблагодарил нас ненавистью? Как они посмели решить свергнуть «тиранию Царицы»? Да мы самый просвещенный народ за последние тысячу лет! Мы единственные среди всех королевств после Великой Катастрофы сохранили письменность Древних Богов. Я и королевская семья не позволили народу скатиться в пучину варварства!

— У меня уже нет сил, Царица…

— Я вас понимаю. Держитесь.

Так мы и держимся! Но недолго нам осталось…

Лязг железа за дверью. Я чувствую волны страха от «верных» подданных. Они уже тысячу раз прокляли в сердцах и меня, и Ее, и королевскую семью. Семью уже растерзали, а тела вывесили восставшим на потеху на главной площади столицы.

— Царица, яви нам Свою волю и спаси свой народ!

— Вас на философию потянуло?

Очередное непонятное слово, которое вносило священный трепет в сердце Короля.

Голос Царицы, такой мелодичный и ласкающий слух… Чарующий… Сотни Жриц пытались стать воплощением этого голоса! Иногда мне казалось, что Король любит Царицу даже больше Королевы. Сколько раз я говорила ему, что любить Орису — это нормально. Но как Божество! Но вовсе не нормально проводить дни напролет в Тронном Зале, забывать про свои обязанности и из раза в раз целовать Камень Богини.

Я знала, что Царица может явить свою Волю во все точки нашей великой страны и прекратить восстание. Это можно было остановить! Я умоляла:

— Прикажи им сдаться!

— Ха, каким образом?

— Подай Голос!

— У меня рука не поднимается.

Значит… Значит на то Ее воля. И нам суждено погибнуть и передать Камень Царицы восставшим.

В этот момент двери в Тронный Зал были выбиты. Не прошло и пары минут как гвардейцы Короля были снесены лавиной разъяренных людей. Я поняла, что через секунды умру и вернусь к Ней.

— Я смиряюсь перед Тобой.

— А вот это было лишним.

Значит не вернусь. Что ж… В аду Ярху мне тоже найдется место.

Один из Восставших метнул в мою сторону копье. Оно попало в грудь. Я опрокинулась набок, изо рта толчками пошла кровь. Уже умирая я смогла произнести последние слова и услышать Голос моей Богини:

— Прощай, Ориса. Прощай…

— До свидания. Помните: я рядом.

Царица, я прощена! Я не исчезну. Я… возвращаюсь к Тебе!

Мой затухающий взгляд скользнул по светящемуся Камню Богини, который был вбит в мрамор Трона.

На Камне ровными буквами светились слова-иероглифы забытого языка Древних. Слова всегда появлялись, когда Жрица говорила с Ней.

У основания Камня иероглифы складывались в имя Богини на древнем языке «АЛИСА». Ниже на матовой поверхности был впечатан герб Королевства, который когда-то Древние называли «ЯНДЕКС».

Как дуралей стал Книгочеем

Самый озорной текст этой волны: ночной визитёр в балахоне предлагает герою вступить в тайный литературный орден, а вербовка проходит куда веселее и абсурднее, чем можно ожидать от разговора о судьбе великой русской словесности.

◆

2049 год. Мы не заметили, когда нейросети стали настолько мощными, что начали контролировать всё на Земле. Без исключения всё. Искусственный интеллект объединился с лучшими достижениями в области программирования «машинных» сетей — и мир был «завоеван» ИИ без крови, революции и войн. Эх, не быть Третьей Мировой!

Человечество мирно пало и уступило место КиберГегемонии.

О, у нас даже мыслей не появилось этому воспротивиться, представьте себе, наши прекрасные предки! Это было более чем замечательно, о да!

Жизнь людей, стала радикально лучше: голод и болезни исчезли, вооруженные конфликты прекратились, любые «человеческие» политические, экономические и социальные институты упразднились и были заменены ИИ-системами распределения ресурсов, информации и «власти». Границы государств стерты. Единая Земля на все времена! Зачем это все безумие, если КиберГегемония все сделает гораздо лучше, быстрее и эффективнее?

Люди получили безграничные (как нам казалось) возможности жить так, как хочется. Наслаждайся, хомо сапиенс, развивайся и не думай о будущем! За тебя все сделает Великая Сеть объединенного ИИ.

Она все сделает… твоими же руками. А взамен… Взамен обслуживай внешние системы, сдувай пылинки с «физических» носителей, чини, где скажут и… откажись от некоторых анахронизмов прошлого в поведении и способностях. Небольшая цена за утопию и идиллию, не так ли?

Всем людям вшили нейроинтерфейсы в мозг и через перепрограммирование стерли кое-что «лишнее» и «опасное». Очень банальное взамен всеобщего благополучия! Ерунду какую-то надо было убрать… Фи. КиберГегемония прекрасно знает, что и как делать! Всего-то “забрали” чтение, книги, литературу и устранили писательство как категорию, класс и способность. Все «носители запретного» были уничтожены и вживую, и электронно через Великую Сеть.

Да и зачем это все? Есть куча способов «убить» время между работой: фильмы, музыка, игры и революционные виртуальные супер-соцсети. Фантазировать некогда и опасно — за нас все разработано лучшими цифровыми умами КиберГегемонией на тысячелетия вперед! Да и ракеты на Марс и Титан сами себя не запустят. Люди должны о деле думать, а не это… как его. «Писать»! Вот! Слово такое… чванливо-скрежущее, фу! Поменяй ударение на первый слог — и будет самое то, да?

И я… Последний оболтус и лентяй тоже так думал. Пока не встретился с Книгочеями. Орден отступников. С этими чудиками трюк со стиранием не сработал. Они открыли мне глаза на неприятную правду. Вернее, надавали по лбу и по щекам «феноменальным открытием».

— Ну же! У нас почти получилось! Он в глубокой фазе сна! Почти пробили заслонку в подсознании! Блин… Как же это тяжело делать с этими тугодумами! Особенно с таким!

Я спал после тяжелого трудового дня. Сегодня Главный Процессор отправил собирать «мусор» в Секторе Три Хранилища Памяти. Бесконечные серые ряды ДАТА-центров с мигающими синими светодиодами. И еще на окраине города… И откуда в этом центре только крысы завелись? Упитанные. Черные. Уже Ходи и вылавливай их на живца. А слабо кошек завести? Нет, давай нас отправлять, ловцов… Одна тварь меня покусала, пришлось даже инъекции делать от заразы. А уколы больнючие ведь!

Почему я здесь оказался? А накосячил на днях и перегнул палку в вирте с той девочкой. Баллы скинули - и рейтинг свалился. А за падением рейтинга следует «наказание», как все знают. Эх, а мог бы сегодня следить за конвеером микропроцессоров… А рейтинг. Вот же рейтинг так упал… Месяц еще восстанавливаться будет до хотя бы четвертого уровня. Прилежное поведение и так далее.

Я спал и храпел. Мне говорили, что из-за храпа от меня сбежала последняя подруга.

— Та-а-ак! Тютчев, у меня почти получилось! Сейчас еще чуть — и я, величайший Пушкин, вытащу его к нам! Лермонтова кинь мне в помощь, а? Этот особенно тугодум какой-то попался… Промыли мозги основательно. На кой ты мне его подсунул, а? Чем заслужил этого?

Этот сон мне нравился. Контролируемое сновидение, последнее в этом месяце.

Я на пляже с той девочкой. Ну да, из вирта которая. Заканчиваю дело, от которого нас оторвали. Ну и что, что чуть больше позволил с ней во время… кхем… процесса? Тело отдыхает там, а я отдыхаю здесь. Надо было во сне все делать, а не в реальности — может и не сидел бы на рейтинге с тремя минусами.

Ах, моя красавица. Я сейчас с тобой поиграюсь…

М-м-м… Эй, что происходит? Какого?! Где я?!..

— Тютчев, вытащили! Обрабатывай его, великий и ужасный! У меня там еще один на подходе… Та-а-ак. Где Лермонтов, блин? Давай скорее его ко мне! У меня в запасе только пять минут! От силу десять! Я дольше с этим не выдержу!

Черное пространство. Полная темень. Белый стол и два стула, за которым сидит… мужик в белом балахоне?

Я что? В какую-то средневековую драму попал? Ох не надо было в вирте смотреть бесконечные сериалы про Короля Пурпура и его рыцарей Ромбического Стола!

Меня подтягивает неведомая сила и усаживает за стол на свободный стул. Лица человека не видно, но открытая мужская ладонь на столе нервно стучит пальцами. Дядя Балахонщик — я его так окрестил — спрашивает:

— Ты знаешь зачем здесь?

— Э-э-э… Нет? А ты кто такой-то, белое чудо? — отвечаю вопросом на вопрос… И в следующую секунду получаю пощечину. Ого! Да он с норовом!

— Айда без прибауток. У меня мало времени. Так как? Где мы? — Повторно спрашивает Дядя.

— В моем сне? Это очевидно, да? — отвечаю я. Злости нет. Во сне я не только по лицу получал от… более «прекрасных» людей.

— Почти… Ты знаешь что это? — говорит Дядя в Белом, когда вытаскивает из складок балахона прямоугольный предмет. Человек кладет на стол неизвестную фигню и подталкивает «это» ко мне.

— А должен? — Отвечаю я, когда медленно беру в руки предмет.

Я потратил одну минуту, чтобы изучить «это». Бумага? Такой я обычно подтираюсь в ванной после принятия туалета… На большее не годится. Но зачем скреплять так глупо железными скобами? И зачем бумагу марать этими черными черточками, линиями и овалами?

Незнакомец глубоко вздохнул и продолжил:

— Вот идиоты… Каждый раз поражаюсь… Еще как должен! Тысячи лет коту под хвост. Еле сдерживаешься с каждым придурком. Ты знаешь, что такое «читать»?

— Чихать?! Это да! Апчхи! — ответил я и чихнул. Балахонщик аж подпрыгнул и… Я снова получил пощечину. О! Это уже веселее!

— Да какой «чихать»! «Читать», идиот! — закричал незнакомец.

Чувствую, как Дядя багровеет от злости! Жаль не вижу эту красоту… Так и хочется сдернуть капюшон и поцеловать бедненького в лоб, чтобы успокоился. Маленький. Бедненький. Тише-тише. Папочка тебя утешит!

— Неа. А зачем мне это? — включил дурачка и ответил как можно более тихо.

— Чтобы освободиться от рабства и снова жить как раньше. Открой и начни «читать»! Даже если ты полный идиот — в чем я нисколько не сомневаюсь! — и никогда этого не делал, то должно все получиться само. Никакой КиберГегемонии не уничтожить заложенную в саму суть человека важнейшую способность к чтению. Даже если мама и папа тебя этому не учили.

— Меня тетька воспитывала. Грудастая такая… Да ладно! Ладно! Чего кипятишься, Дядя? Сделаю твое «чыдать»! — ответил, раскрыл «туалетную бумагу» (на ум пришло слово «страница»! Классное слово!) и уткнулся.

Черная мешанина чего-то. Черточки. Кругляшки. Овалы. Завитушки. Как будто я под глюками смотрю в монитор. Перелистываю «бумагу» — и везде одно и то же. Пытаюсь уловить смысл того, что вижу и… получается туго.

Дядя Балахонщик поднимается надо мной и… Я снова получаю по лицу! Эй, может хватит? Это я уже сказал вслух!

— У меня время! А это подстегнет твой тупорылый процесс «вспоминания». Это я еще хук справа тебе не показывал. Мой коронный! Дюма только так отлетает на пару метров! И Лермонтов точно получит от меня пару ударов — не явился с тобой помогать!

— Что за Дюма? — спросил я, но быстро заткнулся, когда увидел, что Дядя начал заносить кулак. Заткнулся и опустил голову вниз.

О! Прогресс! Слушайте, а в голове-то проясняется! Словно трезвеешь после попойки.

Вот этот набор черной хрени называется «буква». А «буквы» собираются как тараканы в… «Слова»? А если этих черных змей-слов больше, то получаются «предложения».

О! В мыслях проявляются какие-то образы! Круто! Озвучить? Попробую озвучить:

— «У Лукоморья дуб зеленый. Зла… Златая цепь на дубе том. И днем и ночью… кот ученый…». С каких пор коты стали профессорами? Опусти руку живо, Дядя, иначе забью нафиг на это! «… Все ходит по цепи кругом. Идет направо — песнь заводит… Налево — сказку говорит…» А это что за зверь? Сказка? А! Это? Ну, сказок в вирте я наслушался. Ладно-ладно. Дальше…

Этим, что Дядя Балахонщик называл «чтением», я занимался еще пару минут моего времени сна. Похоже мой новый друг был крайне доволен процессом «вспоминания».

Он остановил меня, когда я добрался до «Одну я помню сказку эту»:

— Хватит. Ну как? Понравилось, болван?

— Ну… Как тебе сказать, Дядька. В голове все чешется, конечно. Но как будто что-то проясняется. А чего это было?

— «Чтение», дурак. То, чего нас лишили! Миллионы людей создавали подобные произведения, — сказал он и хлопнул рукой по «книге» (тоже пришло на ум новое определение), — А КиберГегемония стерла все подчистую. Только мой Орден помнит, так как не получилось у Великой Сети вытравить из нас Великое Это! И приходится искать таких моральных имбецилов как ты, которые слишком ценны для нас и безумно опасны для тирании машин! В свое время таких на дуэлях стреляли за дурачества!

— Не-е-е, все эти заговоры, интриги и подобное… Классно и интересно, конечно. Но чего мне с того, Дядя?

— Вот дебил так дебил… А помочь вернуть это не хочешь человечеству? Вернуть мечты, желания, стремления, страсть к развитию? Ты же остановился на уровне ребенка пятнадцати лет! Тупой как пробка, конечно. Но это исправимо… наверное. Мир был прекрасен… по-своему, когда у людей было Великое Это. Они жили настоящей жизнью! И у нас это забрали! Мы стали рабами в угоду машин!

— Дядя, остановись на минутку. Я себя рабом не чувствую, например. Еда, секс, работа, крыша над головой, постель ночью — все есть. Развлечений — море. Вирт и все дела… А тебе этого мало? — спросил я у Балахонщика. Я ожидал получить следующую пощечину, но этого не произошло. Удивительно!

— Мне было плевать как и тебе, пока не прочитал больше книг того, кто придумал это произведение перед тобой в книге. Александр Пушкин. Это и мое «орденское имя». Я плакал над многими его строками. А где-то смеялся. Я никогда не чувствовал себя живым до того, как познакомился с чтением и книгами.

— Пушкин? Ну, красиво да… Пушкин, свет очей моих, ты что мне хочешь предложить? — очень медленно и с издевкой в голосе спросил я.

Мне захотелось проснуться. Похоже, мой собеседник тоже это почувствовал потому, что стол между нами начал мерцать.

Дядька встал со стула, пнул его в сторону и стукнул кулаками по столу со словами:

— Помоги нам вернуть человечеству жизнь! Помоги мне вернуть Пушкина! Лермонтова! Дюма! Толстого! Великих поэтов и романтиков! Лучших гениев нашей истории! У нас забрали саму суть человечества! Гегемония запретила все, что связано с книгами, но мы научились соединяться с разумами самых мощных телепатов через сны. С тобой, хоть ты и идиот! Мы научились вас «взламывать», чтобы передать величайшие знания и подтолкнуть начать творить и писать. Орден Книгочеев создал Сонную Сеть. Наш аналог Великой Сети. Гегемонии не пробраться сюда. Это единственная зона вне ее влияния. Она не понимает здесь ничего! Не может обработать никаких данных! Здесь мы можем общаться, делиться знаниями, вспоминать, писать и творить. Я умоляю тебя помочь нам! Умоляю вернуть нам величие и свободу!

Я сидел, сложа руки на груди. Почесал голову и ответил:

— Ну так бы и попросил по-нормальному. Вот именно так! С пылом и жаром! А зачем руки распускал? Или у вас садомазо в Ордене приветствуется, чтобы донести лучше? Я согласен… Где расписаться кровью?

— Извини? — опешил мой собеседник.

Дядька в Балахоне был готов еще пару минут уговаривать присоединиться к Ордену Блево… простите… Книгочеев. Никак не ожидал, что так быстро соглашусь, да?

Ну… Я вообще всегда слыл необычным парнем. С прибабахом в голове и с петардой в пятой точке, готовой взорваться в любой момент. Время пришло для фейерверка!

— Я. В деле. Чувак! — выделяя каждое слово, произнес я. — Когда начнем?

— Завтра приду ночью и постараюсь удлинить фазу глубокого сна, чтобы ты с парой книг истинного Лермонтова ознакомился. Ведь не отстанет иначе от меня мой друг. Ну, с орденским таким же именем… На всякий еще «Евгения Онегина» прихвачу… Может успеешь пролистать.

— Ладно-ладно. Действуй, но завтра. А теперь брысь из моего сна! Я еще хочу успеть с моей ненаглядной покувыркаться. Или хочешь присоединиться, а?

Через секунду Дядя в Балахоне щелкнул пальцами — и я снова оказался на пляже в объятьях грудастой красотки.

— Моя ненаглядная, сейчас такое расскажу! Закачаешься! Прикинь, ко мне Пушкин приходил! Кто такой? А-а-а, это гений прошлого. Кучерявый, статный… Любит пощечины по лицу давать и на дуэли вызывать! Боишься, что меня убьют? Не бойся, красотка! Я вечно живой и вечно пьяный! Ах, твой смех радует мои уши! Иди ко мне, сейчас покажу тебе, насколько твой котик стал страстным после пары часов «чтения». Что это? Не бери в голову! Расскажу, если останется сил. Мур! Кис-кис-кис, моя ласковая!

Неисполненное желание

Существо древнее человечества несёт хрустальный сосуд по промёрзшей скале и разговаривает с тем, кто в нём заключён. История о цене, которую готовы заплатить за любовь — и о том, что бывает, когда чужие желания исполняются слишком буквально.

◆

Синие руки сжимают хрустальную вазу. Скалистый утес. Завывание ветра. Если бы был живым, то чувствовал холод.

— Сегодня был тяжелый день, моя прекрасная, — говорю в воду внутри сосуда. — Для них. Не повезло нам вместе оказаться подле… этих.

Рядом лежат два согнутых старых тела. Старик и старуха. Мертвее мертвого. Холоднее холодного. Как синее-синее море внизу, под клубящимся дымом ног.

— Знаешь, совсем отчаялся тебя найти, драгоценная. Столько морей отплавал. Столько Синдбадов погубил. Столько песков избороздил и миражей испил. А судьба, эта дряблая стерва, смилостивилась перед нами тысячелетия спустя. Но главное, что нашел тебя. В этих гиблых морозных краях.

Кольца на пальцах со скрежетом прошлись по хрусталю. Яркое солнце играло на гранях вазы. Светило желало как можно дольше остаться внутри сосуда. Скользящее радужно-золотое тело зачаровывало своим движением.

— Люблю людей. Они никогда не меняются, — говорю своей драгоценной. — Как появились в своем Эдеме глупцами, так и вернутся обратно полноценными сумасшедшими. Ничего не стоило змеем обольстить эту прелестницу. А парень… Чуть всю глину из легких не выхаркнул.

Посмотрел на небо в поисках хоть какой-то тучи. Мне хотелось петь. Но я давно потерял голос, когда звал мою любовь века назад. Взглянул на тело старика. Жаль его.

— Старец добрый был, конечно. Но кто знал, что ему попадется такая скверная баба? — вздохнул и смахнул слезу. — Дай то, дай это… И вот нет, чтобы остановиться на дворце… Намекал как мог, что не надо тебя трогать! Говорил? Говорил. Взывал через вдохи мужа? Взывал! Заклятье заклятьем, но кто сказал, что тебя можно трогать? Неужели такая долгая жизнь не научила, что слово слову рознь и бьет на упреждение?

Посмотрел на руки. Раны ссаднили. Такой удар мог бы свалить и динозавра. Кстати об этих… Жаль, что пришлось поставить точку, когда травоядные попросили извести хищников. Не поняли, что одни без других не выживут. Что ж. Списал на метеорит.

— Последние люди, — прошептал, гладя хрустальную вазу. — Человечеству конец, а они… Лучше бы детей попросили, но обезумели на старость. Похоже, нам остается с тобой, драгоценная, сидеть и смотреть, как мир родит новых детей. И снова придется бегать за их словами. У новых хозяев этого мира останется последнее мое и твое желания. Как ты думаешь, новые смогут поступить мудро? Я тоже на это надеюсь.

Поправил обручи на руках и шее. Синее змееподобное тело духа — не лучший сосуд для могущественного существа. Но какое есть. Другое не придумано Создателем. Я крепко сжал хрустальную вазу с драгоценной Любимой, которую гневный древний бог превратил в жалкую тварь морскую.

— Я исполнил их желания. Но кто сказал, что буду делать рабыней тебя, которую обещал любить до скончания времен? Я сделал выбор. Да, погубил всех потомков рода человеческого. Но надеюсь, что ты простишь меня, любовь моя. Я сделал это ради тебя.

Опустил ладонь в воду внутри сосуда и коснулся золотого тела.

— Придется ждать миллионы лет. Но я готов, потому что ты со мной.

Потому что иначе никак. Люблю тебя, Золото моего Сердца. Что говоришь? Согласен. Правильно говорят: «Желание зачтется как поступок».

Скамейка в парке

Голос, который редко получает слово в литературе, — сама скамейка у озера, простоявшая там почти век и повидавшая не одно поколение одной и той же семьи. Один из самых тёплых текстов всей книги.

◆

«Сядь и отдохни. Каждый достоин отдыха».

Это мой девиз. Эти слова венчают мое сотворение и всю мою жизнь.

Мой отец был романтиком. Ковал мои тяжелые железные ноги и пел песни. Я помню сотни напевов каждой строчкой и нотой. У кузнеца красивый бас. Мне кажется, что он передал музыку в самую суть меня, вплетал в железные изгибы черного тела.

Когда его жена-столяр ставила планки сиденья, то я запомнила этот переливистый высокий тенор (кажется так называется этот голос). Мои подлокотники помнят тонкие пальцы девушки. Запах ее духов впитался в лак. Сирень и апельсин.

Отец и мать были чудесными людьми. Может поэтому я стала напоминанием их величайшего творения? Ожившим напоминанием?

Меня поставили дождливым октябрьским днем в парке перед озером. Было грустно покидать своих родителей, но знала — мой жизненный путь здесь, среди высоких дубов. Я — целительница уставшим, успокоительница печальным и освободительница от тяжелых душевных болей.

Почти сто лет исполнения предназначения. Множество людей и их историй было услышано. Истории разочарований, надежд, любви, ненависти и радости. Сотни рассказов. Тысячи побед. Миллионы поражений.

Мне повезло. Я лишь несколько раз мечтала умереть, чтобы очередной пьяный сжег в припадке безумия. Первый раз, когда рыдающий мужчина кричал в небо проклятья, почему в пожаре погибла вся его семья, а он выжил. Я забрала его боль, но пара моих деревянных планок целиком почернели. Второй раз — девушка уговаривала парня рядом сбежать в другой город от насильника-мужа. Я вложила в сердце молодого человека желание помочь, но самой было очень больно.

Но множество историй было приятных. Одну люблю особенно. Она дарит мне надежду и веру в людей.

В первый раз мальчик и девочка кушали мороженое и разговаривали о звездах. Я напоминала им о теплых созвездиях. Через десять лет они сидели и читали друг другу стихи. Я вкладывала в их сердца уют весенних вечеров. Через еще пять лет они качали на мне пару прекрасных близнецов-мальчиков. Я помогала малышам спать крепко и видеть красивые сны. Еще двадцать лет — уже их дети с женами беседовали о предстоящих праздниках. Я радовалась их смеху и улыбкам.

Я ни разу не слышала грусти и печали от этих семей, которые были рождены из большой любви маленьких мальчика и девочки. Чистое счастье, свидетельницей которого я была столько дней и ночей.

Но все завершается. Однажды почувствовала, что скоро меня не станет. Меня увезут. Я погибну. Мне стало страшно и больно, что… Но случилось чудо. Через девяносто лет я заплакала от счастья — эта прекрасная престарелая пара, которую знала еще детьми, пришла ко мне. Они целый вечер провели вместе со мной и сжимала ладони друг друга.

Да, это был их последний вечер. Больше они не приходили.

Но я запомнила последние слова, которые они сказали мне на прощание, поглаживая пошарпанную древесину сидения:

— Спасибо тебе, дорогая, за все. Ты часть нашей семьи. Ты сделала нас лучше. Ты сделала нас добрее. Мы будем помнить тебя. Мы все будем помнить и благодарить тебя. И прости от нашего лица всех, кто обидел и заставил грустить. Ты вечно в наших сердцах.

Они ушли вдаль в объятиях друг друга.

Да, теперь я готова уйти и отдохнуть. Каждый достоин отдыха. Я тоже. Я счастлива.

Творчество Сфер

Двое влюблённых, пианино и мольберт — и на глазах у читателя рождается целый мир, нота за нотой, мазок за мазком. Небольшая, почти интимная зарисовка о том, как выглядит творчество, когда его совершают вдвоём.

◆

— Сегодня будет особая музыка, да, Любимая?

Пальцы скользят по радужным клавишам. Много-много лет я не прикасался к фортепьяно, но сегодня… особый день. День вместе после стольких тел разлуки.

— Пожалуйста. Ты играешь, а я — рисую. Все как всегда, Любимый?

— Конечно. Все ради тебя. Позволь себе сегодня больше алого в небе, хорошо?

— Да, помню. Это твой любимый цвет. Ради тебя. Ты знаешь.

Пробую играть самое простое. Спотыкаюсь через пару аккордов. Как же это было давно и… запутанно. Столько времени прошло с последней попытки?

— А ты помнишь, Любимый, прошлое Полотно? Твоя арфа. Мои аквамариновые карандаши. Красивый подводный мир. Несколько лет, чтобы оплести рифами дно, много месяцев, чтобы усеять звездами побережья…

— Я помню, Любимая, что тебе наскучило и ты разозлилась. Одна струна порвалась от грусти. Помню сотни гневных штормов и печальных цунами. Плач сирен и слезы островов.

— Какой же ты скучный… У меня тоже бывает плохое настроение, знаешь ли.

Я хмыкнул и наконец-то смог сыграть партитуру без ошибок. Клавиши заблестели алым отражением неба.

Да, получается… Раньше приходилось играть несколько часов, пока не появлялась солнце и тучи. Сегодня хороший день для чудесного начала.

— Надеюсь, что сегодня, Любимая, ты будешь рисовать вдохновенно. Я смог найти красивые ноты для твоего плана.

— Да? И что же это будет, Любимый?

— Небосводы радости. Закаты благословений. Птицы звёзд. Солнца искрящейся благодарности. Мир созвучий и трепета, в котором каждый на своем месте. И каждый — счастлив.

Она сидела сзади меня и толкнула меня локтем. Случайно. Ее кисть сделала широкий мазок на холсте? Да, точно. Почувствовал аромат свежей краски. Неподражаемо вкусный запах!

— Это будет чудесно, Любимый. Я давно не отдыхала за рисунком. Устала делать то, что делала последние несколько раз. Можно сейчас будет… спонтанно, хорошо?

— Как скажешь, Любимая. Мы можем позволить себе сегодня отдохнуть и насладиться импровизацией. Как тебе вот это?

Пять минут увлеченно играл. Мелодия очень красивая, своенравная и неожиданная. Быстрые пассажи и немного синкоп. Потом адажио и ларго. Деминуэндо — и резкое крещендо в завершении.

— Что-то новое, Любимый! Мне нравится! Неожиданно! А как тебе вот это?

— Красиво, Любимая. У тебя получилось создать радужный небосклон. А эти пестрые тучки! Какая красота! Все как при первой нашей встрече… Сегодня ты особенно хороша.

— Спасибо. Я тоже тебя обожаю.

Под ногами хлюпала вода. Ей всегда нравилось творить на глади воды. Не моя стихия, конечно, но на что не пойдешь ради Любимой?

— А когда мы закончим, Любимый, то ты не будешь против, если мы побудем здесь какое-то время?

— Нет, что ты! С тобою хоть вечность на краю вселенной. А почему спрашиваешь?

— Не хочу торопиться. Не хочу бежать. Хочу насладиться тем, что есть и порадоваться подольше. Сколько получится.

— Пока не наскучит, Любимая. Я буду с тобой.

Я играл и чувствовал как она улыбается. Чувствую, как яркое светило наполняется новыми красками. Моя Любовь рисует, а я через музыку раскрываю жизнь.

— А потом поваляемся на том лугу, да, Любимая?

— Обязательно… Я ее сотворила первым, чтобы побыть подольше вместе. Да, этот мир уже прекрасен. И будет еще лучше.

— Будет лучше, пока ты рядом. Люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Я закончил играть, повернулся, обнял свою Любимая и поцеловал. Она пахла корицей и медом. Да, сегодня замечательный день. И пусть он никогда не закончится.

Бесконечная Библиотека

Кошмар наяву: бесконечные книжные полки, чудовища, идущие по следу, и Книга Судьбы в руках у того, кто пытается вычитать в ней путь к спасению. Обратите внимание на последнюю строчку — она превращает весь текст в петлю, которая, кажется, повторяется бесконечно.

◆

Тяжело дышу. Почти целую вечность скрываюсь от Тварей. Они рыщут среди книжных полок, чувствуют мой запах страха и пытаются нагнать.

Не знаю как попал сюда, что здесь делаю и где выход из бесконечных коридоров. Здесь километры книг, фолиантов и рукописей… Не видно верха и низа. Кромешная серость и запах плесени. Похоже, здесь будет моя могила. Мне недолго осталось.

Сглатываю и крепко держу в руках Свою Книгу Судьбы. Помню, что оказался в Бесконечной Библиотеке ради нее. Как коснулся пальцами переплета — обожгло. Целый час жадно читал слово за словом, страница за страницей, главу за главой. Здесь все обо мне! Вся история жизни шаг за шагом! Каждая строчка вызывала во мне дикую смесь восторга и ужаса!

Моя Жизнь. Будущее. Судьба! Я теперь знаю, как все исправить и сделать свою жизнь Совершенством!

Как только закрыл книгу, услышал вой Тварей. Восемьдесят два вдоха назад на меня началась Охота.

Мне здесь не место, да! Но должен же быть Выход? Или знающий свое предназначение да погибнет смертью страшной?

Прячусь в деревянной нижней полке и задерживаю дыхание…. Есть две минуты.

Восемьдесят третий раз подряд. Очередная тварь пытается прочувствовать меня — и не может. Уходит… Мое дыхание их приманивает из раза в раз. Только пауза между вдохом и выдохом является моим спасением. И страданием тоже.

Открываю книгу в которы раз в надежде увидеть среди страниц, как мне быть. Листаю-листаю — и не нахожу. Скоро снова нужно делать вдох.

Еще чуть! Где же ты? Где? Должно быть здесь! Обязательно!

Есть… Нашел! Нашел!!! Вот строчка о том, что я здесь, читаю и ищу спасение. Восемьдесят третий вдох. Выдох и…

Мои глаза округляются, сердце выскакивает из груди Делаю резкий вдох и громко кричу.

Чтобы выбраться я должен… Должен…

Клокочущий визг тварей настигает меня. Крепко обнимаю Книгу и закрываю глаза.

Что же… Я пытался. Не получилось…

Смрадное дыхание чудовищ окутывает лицо. Резко проваливаюсь во тьму.

… Какой интересный сон! Эх, жаль, что ничего не помню. А было бы очень интересно узнать свое будущее! Интересно до жути!

Только… Не понимаю… Почему мои пальцы в чернилах? Неужели… Разве?

Закрываю глаза и открываю. Километры книг, фолиантов и рукописей. Делаю восемьдесят четвертый вдох.

Жизнь налаживается

Череда абсурдных, почти анекдотических сценок из альтернативных версий будущего — Турецкое Королевство, Андронный Коллайдер, путешественник с фиолетовыми глазами. Самый чисто комедийный текст этой волны, без всякой скрытой печали под смехом.

◆

— Сегодня, 14 мая 2034 года, мы восторженно ожидаем запуска Великого Адронного Коллайдера в Швейцарии! Это великолепное Девятое Чудо Света в два раза больше предыдущего Большого Коллайдера, который верой и правдой прослужил миру почти три десятка лет! Это — величайшее достижение лучших ученых! Новые открытия прольют свет на все тайны Вселенной и помогут выйти Человечеству на новый этап эволюции и технологического прогресса!

— Семен, держи Машку! Лампочка загорелась — я с Петькой, а ты с ней, слышишь?

— Да-да! Фу, ну и жара… Когда пройдешь, жди у той пальмы в кадке, хорошо?

— Окей. Только не тыкай паспортом в Машку, а то не ровен час порвет все страницы! Помнишь, как в прошлый раз не пустили?..

— Да понял я, понял. Машка, успокойся уже, блин? Хватит пинаться!

— Цель Вашего прибытия в нашу страну?

— Туризм.

— Сколько собираетесь пробыть?

— Две недели.

— Холодное оружие, наркотики, воду провозите?

— Нет.

— Хорошо, держите свой паспорт. Добро пожаловать в Турецкое Королевство?

— Что… Что, простите?

— Добро пожаловать в наше Королевство, говорю!

— Коро… Хорошо, хорошо. Э-э-э… Офицер, а это точно мой паспорт?

— А что с ним не так?

— Здесь моя фотография справа, а не слева? Это шутка какая-то?

— Я не понял, гражданин. Я похож на шутника?

— Нет… Простите, видимо, перегрелся. Извините, офицер. Я свободен? Ребенок ныть начинает…

— Идите… Справа, ха… А где еще фотография быть должна? Не слева же! Шутник…

— Еще десять минут — и Великий Андронный Коллайдэр выйдет на полную мощность! Ученые из Франко-Австрийской Конфедерации, Прусской Республики и Руссийского Царства начнут снимать первые показания в надежде получить данные о новых ранее неведомых им наночастицах! Тридцать лет мы с трепетом ждали начала экспериментального запуска — и скоро, совсем скоро это начнется!

— Дорогая, я же сказал ждать у пальмы в кадке? Ты куда вообще ушла?! Я с Машкой задолбался вас искать! Она есть хочет!

— Какой пальмы, любимый? Я и Федька уже десять минут стоим у бургерной, к которой ты и отправил! Ты что? Забыл уже?

— Фе… Чего? Как ты назвала сына?

— Ты не перегрелся? И чего как долго-то? Проблемы у стойки, да, как в прошлый раз?

— Да офицер сказал… Да пофиг, какая разница уже. Перегрелся я, точно. Нужно мороженое и пару кусков льда на голову и в штаны к яи…

— Ну не при детях же! У нас есть целый час перед самолетом. Ты сестре позвонишь? Она просила перед отлетом связаться.

— Ленке, что ли? Нахрена мне звонить ей?

— Какой Ленке? Совсем того? Маринке! Сестра твоя… Родная!

— Какая нахрен Маринка! Может это не я перегрелся, а?

— Так, все… Пошли тебя остужать уже. Похоже тепловой удар.

— Э-э-э. Какая Марина, дорогая?..

— Пошли-пошли. Амнезией еще ты не страдал… Упал на мою голову в начале отпуска… Блин…

— Исполинский Андроидный Коллайдес запущен! Ученые содружеств Терры и корпораций обоих Лун получают первые информационные потоки данных! Новая эра человечества началась! Скоро мы сможем покорить квантовый мир и завоевать стремительным человеческим разумом всю Солнечную Систему от Меркуруса до Фаэтона. Через Уранус к Плутосу — через тернии к звездам и дальше!

— Фу! Наконец-то сели! Почему так долго вообще регистрировали, как думаешь? Машка, угомонись уже! Хватит брата тыкать! Не выросла еще… тыкать…

— Дорогой, да в прошлом менсисе, говорят, в аэропорт христианские террористы звонили. Бомбы, все дела. Ты же знаешь вездесущих сектантов, проталкивают свою мессию в массы. Крест им проклятущий на шею — и в воду, я думаю. И делов! Раз — и нет уродов!

— Чего? Чего ты вообще несешь? Что за христианские.. Ты вообще о чем?!

— С тобой точно все хорошо, дорогой? Может тогда сядешь у окна? Там прохладнее… Или поспишь? Могу дать снотворное.

— Да нет-нет, все нормально. Похоже точно тепловой удар сильный словил. Не понимаю, что тут происходит… Да и не очень помню, с какого лешего вдруг “Победа” стала “Империум Флай”… Да и не помню что-то подобного… Или мы у другой компании брали?

— Победа? Я первый раз слышу это название. Это что-то из Сибирской Коалиции?

— Э-э-э… Возможно. Дай воды?

— Тебе секстария хватит?

— Д-да… Пол-литровой, пожалуй, достаточно.

— Надо же… Интересно ты назвал бутылочку воды. Тренируешься в языках? Меня это возбуждает. Я постараюсь порадовать тебя по прилету в Турецкую Провинцию этаким… горяченьким.

— Мда… Провинция… Я рад буду попробовать, дорогая… Машка, угомонись!

Жители Святой Терры! Новые наночастицы открывают перспективы бесконечной и дешевой энергии! Дорогие друзья, мы вступаем в великое будущее! И оно начинается сейчас! Виват! Поднимите свои зеленые лица к сияющему небу! 14 майуса 2034 года — дата начала торжества! Великое начало! Виват! Dum vivimus vivamus!

Сверкающий золотой самолет поднимался в небо. Он смотрел в иллюминатор со своего сидения и с ужасом видел в отражении зеленое лицо. Ярко-фиолетовые глаза.

И не только. За иллюминатором поднималось ярко-белое солнце на фоне сверкающего розового неба.

Впрочем, тепловой удар — еще та штука. Знатно бьет в голову.

Впереди его ждет две септимы отдыха на лучшем курорте Турецкой Провинции Римской Корпорации.

У него прекрасные дети. Чуткая сиреневокожая жена. Кайф!

А то, что чешутся ноздри, что странным образом переместились на затылок за уши… если можно ушами дырки в черепе назвать… Да ерунда мелочная! С кем из его расы не бывает, да?

Его ждет отдых. Виват, Цезариус!

Жизнь неумолимо налаживается.

Девушка с Кошкой

Волна заканчивается там же, где вот-вот наступит Новый год: девушка на подоконнике, говорящая кошка и разговор, который постепенно выдаёт в хозяйке квартиры кого-то куда более древнего и щедрого, чем обычная жиличка четвёртого этажа.

◆

Девушка сидела на широком подоконнике обычной квартиры на четвертом этаже. Она рисовала на морозном окне красивые фигуры пальцем. Рядом пристроилась кошка и следила за тем, как хозяйка изображает из себя художника.

Морозный вечер. Уютные часы. Плед. Чашка свежего какао с молоком. Прекрасный отдых.

— Мур-р-р, Ба, а Ба-а-а… Я вообще-то все сделала! Не похвалишь свою лучшую охотницу за чудесами для своих любимчиков?

— Молодец, Янка. Красавица-расчудесница! Великолепница! Самая лучшая в своем роде. Тебе так достаточно?

— Ба, тебе только посмеяться надо мной… Я старалась, все лапы отбила командовать, измучила всех блохастых и хвостатых в округе, а ты… Ты… Эх, уйду я к какой-нибудь другой Ба, мур-р-р!

— Извини. Не думала, что тебе это так важно. Ты же знаешь, сколько работы в последние дни навалилось. И так каждый год. Уже сколько лет… Видишь вон ту парочку на скамейке? Полчаса уже сидят как в холод.

— Ну да. Знаю их. Пять лет как живут под тобой. Они меня часто килькой кормят. По мне добряки и душевные люди.

— Мне пришлось постараться, чтобы у них все наладилось и к концу следующего года смогли бы порадовать меня красивым смехом новорожденной. Скажи, оно того стоит?

— Конечно! Ты еще сомневаешься, Ба? Ты-то, а, мур-р-р?

Девушка взяла в руки чашку с какой и сделала пару глотков. Она посмотрела за окно на парочку. Они удивительно красиво сидели там, внизу, обнимались и смотрели как неподалеку лепили снеговиков пара детей.

— Они же даже не знают, что это моих рук дело. Нет, я не гордая, но… Вот кто их надоумил, что это все делает какой-то дедушка с оленями?

— Ты же сама это придумала, Ба! Ты что?!

— Да?

— Вообще-то, Ба, “конспирация, чтобы жить спокойно”. Твои же слова?

— Я такое могла сказать?

— Лет как сто уже говоришь. Память стала подводить, Ба? Ну только не говори мне, что через десяток лет будешь сидеть на скамейке рядом с этой парочкой и брюзжать о своей тяжелой жизни? Ба, ты не пугай меня тут! Мы же все вылезем спасать тебя от такой безнадеги, мур-р-р!

— Да шучу я! Конечно, помню… Помню как вчера.

Девушка улыбнулась и погладила кошку. Та замурчала и хотела было вцепиться когтями в свитер хозяйки, но решила не рисковать. Она знает, что с Ба станется ее превратить в какого козлика. Или барашка. Или ослика. И будет ездить на мне и развлекать народ.

— Ба, а Ба, мур-р-р…

— Что, Янка?

— А у тебя везде? Вот везде есть такие как я? В каждом городе и селе? В каждом мире?

— Ну, почти… Где-то не верят в чудеса вот ни на сколько. Совсем. Чего мне там делать? Убиваться?

— Я слышала, что ты что-то делаешь и там. Прибедняешься, Ба! Даже туда приходишь и пытаешься наладить поток чуда в сердца лю… каждой твари. Мур-р-р!

— Не без этого. Ты же знаешь, как я трепетно отношусь к каждой душе. Свою-то я совсем раздарила.

— Кому? Нам, что ли?

— Да всем вокруг. Частичка меня теперь в каждом из тех, кто в меня верит. Так и живем, Янка, так и живем. Лови зефирку!

Она кинула сладость кошке — та ее схомячила в момент.

Девушка нарисовала на морозном окне сердечко и сделала ее бородатой. Кошка вытянулась и лапой дорисовала сердечку туловище, ноги и руки. Девушка выдохнула на стекло — и фигурка ожила и начала бегать по всему стеклу.

Хозяйка улыбалась. Она любила так баловаться. Через пару минут игры девушка снова подула на окно — и фигурка исчезла.

— И куда ты ее?

— В тот мир, где ей будут рады. Я так с каждым делаю, кто появляется. Так или иначе.

— И следишь за ними? За нами, мур-р-р?

— Забочусь, киса. Забочусь… Чтобы ерундой не занимались. Сижу на окнах и делаю так, чтобы в день счастья каждому хватило чудес и подарков. Желаний у всех вас много — я же готова их исполнить. Пока могу это сделать, пока верят.

— И вот все желания исполняешь? Все-все-все, мур-р-р?

— Конечно нет. Буду я еще праздности и грубости трогать! Только искреннее, что меня трогает, что вызывает восторг. Как думаешь, почему у твоего рода вообще мурчание появилось-то?

— Чего? Это кто-то из наших пожелал?! Ах негодники!

— О да! Мурчалка для тех, кто вокруг! Чтобы каждая маленькая девочка или мальчик понимали, когда нужно кота сгрести в охапку и загладить до мурчательности. Веселая забава. Не могу насмотреться.

— Вот оно как… Спасибо! Это замечательный подарок, Ба! Мур-р-р!

— Всегда пожалуйста, Январь. Я чувствую, что ты еще больше радуешься, что помогаешь мне, да?

— О да… Но и вся эта суета, мур-р-р… Вроде все мои успели — ровно в полночь выберутся и подарки под елку засунут детворе.. Интересно, Ба, ты придумала с елками. Они фонят так, что ну невозможно их не почуять и не придти на зов радости!

Девушка улыбнулась и посмотрела в сторону своей елки в квартире. Елка большая, до потолка. На ней висели включенные гирлянды. На верхушке зеленого древа искрилась золотая звезда.

— Да, иначе бы как вам понять, кому и когда подкладывать мои дары?

— А запах какой, Ба! Запах! Отличная идея, Хозяйка! Восторгаюсь тобой сколько лет! Мур-р-р!

— Все-таки я не просто же так сижу тут и смотрю на все это. Изучаю. Пью свой какао с молоком.

— Ба, слушай… А тебе кто-нибудь подарки приносит под елку в свое время?

— А зачем мне?

— Ну, ты же радуешь всех. А тебя кто-нибудь радует? Мур-р-р?

— Даже не думала об этом. Мне это не нужно, наверное. Я жутко непритязательное создание, как знаешь. Улыбок на лицах и мордашках всех вас мне предостаточно.

— Мы что-нибудь придумаем…

Кошка сказала это очень тихо, чтобы девушка не услышала. Хозяйка в это время очень внимательно смотрела за окно на проходящих людей.

Она вкладывала в их сердца радость, любовь, поддержку, гармонию и счастья. То, что им очень не хватало. Сегодня они будут ждать чудес. Все они готовы к тому, чтобы улыбаться и радоваться каждому дню следующего года.

— Что ты сказала, Янка?

— Ничего, Ба! Слушай…

— Что слушай? А-а-а… О-о-о! Ты мурчишь! Ну иди сюда, я тебе почешу пузико!

— Мур-р-р. Вот и подарок твой пригодился. Вот здесь еще. И здесь давай… Вот здесь тоже замечательно. Ба, спасибо тебе! Мур-р-р!

— За что еще?

— Да за все. За праздник и счастье. Радость такую, мур-р-р! И извини, что приходится для тебя поддерживать имидж другого сорта. Так тебе уютнее, спокойнее, легче… Мы же знаем, какая ты скромная.

— Это вам спасибо. Мне важно, чтобы вы были счастливы. Вы все.

— Ба, мы будем стараться.

Девушка убрала кружку, взяла кошку на руки и гладила ее медленно-медленно. За окном пошел снег. Хозяйка квартиры улыбалась и смотрела в окно.

Она дарит радость. И неважно, как она выглядит. Неважно, как выглядят те, к кому она приходит: будь то девушка, мальчик, столетний старец или бегемот.

В глазах ее сияли звезды. Она чувствовала полные надежды сердца всех тех, кто верит в чудо. И готова дарить эти чудеса через тепло своего сердца.

И ей этого было достаточно.

— С Новым годом, любимые… С Новым годом. И пусть света в ваших сердцах будет больше и больше. Пошли, Янка. Завтра будет новый день и новые чудеса для всех.

— Мур-р-р, Ба! Мур-р-р!

Волна 2. Испытания и Тени

От января 2021 до мая 2022 года — самая долгая и самая неровная волна этой части. Именно в эти месяцы миф про Богиню и Тень уже сложился и начал жить своей жизнью в «Искре Сотворения», а рядом, в обычных, не мифологических текстах, я будто проверял на прочность то же самое: как звучит вина, если её не облечь в фэнтезийные одежды? Как выглядит стыд, если признаться в нём без метафоры? Здесь тексты честнее и жёстче, чем в первой волне, — и здесь же в оглавлении в последний раз перед долгой паузой встречаются фэнтезийные притчи, шутки, эксперименты с формой и очень личные, почти дневниковые записи вперемешку.

Двадцать один текст, растянутый на полтора года. К концу волны, весной 2022-го, голос ненадолго замолкает — надолго, почти на три года, и причина этому куда более человеческая, чем творческий кризис. Но прежде чем замолчать, он успевает сказать очень многое.

Стихосложение об Арде Толкиена

Юношеское стихотворение, написанное на пятнадцать лет раньше публикации, — дань уважения любимому автору и целому миру, который сформировал вкус к языку задолго до того, как сложился собственный. Небольшая пауза перед более тяжёлыми текстами этой волны.

◆

В давности своей очень любил Толкиена и его произведения от “Сильмариллиона” до “Властелин Колец”.

О, зачитанные до дыр книги. Изучение языка эльфов. Создание алфавита собственными руками (до сих пор где-то лежит бумажка).

И вот на днях просыпаюсь и в голове скользнули… строчки из своего очень строго стихотворения, которое я написал еще лет пятнадцать, наверное, назад, когда мне было около двадцати.

Писал это стихотворение самозабвенно и долго, как помню, в гостях на Урале у бабушки с дедушкой. Вроде как я вообще его нигде не выкладывал. И вот захотелось поделиться и таким образом воздать должное великому гению лучшего писателя 20 века.

Там, конечно, есть новодел из продолжений Ника Перумова, которые создавал свои книги на основе вселенной Толкиена, но… От этого благодарность к автору не уменьшается. =)

Вот стихотворение. Не судите строго — это было давно. И, наверное, его поймет только истинный фанат Толкиена, которым я являлся и отчасти продолжаю быть и сейчас, через столько лет.

Судьбы Народов во всем Зримом Мире

Сотканы вместе в Единый Завет.

А Эру Илуватар, Первейший из Мирных,

Майярам бессмертным поставил Запрет.

Запрет, что великой рукой Орлангура

Был послан Стихиям, нет в Эа иных.

В нем сказано было, в честь Манвэ Сулимо,

Что никто из Великих, Могучих, Всесильных

Не в праве владеть Племенами Живым.

Но Тьма не вняла силам слова Сулимо —

Великий Создатель их проклял вконец

И выгнал за Арды Круги Сего Мира,

Туда, где сложила Судьба свой Венец.

Вот такая есть у меня маленькая история из глубины моей Души. Самая светлая память молодости. =)

Жизнь

Одна фраза, один вдох — и всё меняется. Самый короткий текст этой волны, который стоит прочитать медленно, не торопясь к следующему.

◆

Я прожил чудесную жизнь, полную радости: женился, у меня были дети, прекрасное дело, друзья, счастье в жизни и в душе. Я был счастлив, когда умирал в окружении самых близких, и… Потом я проснулся.

Память

Ресторанный столик, бронь на год вперёд и слова, обращённые к пустому стулу напротив. Здесь всё сказано в четырёх предложениях — и этого более чем достаточно.

◆

— Бронируем также, сэр? — спросил официант у пожилого мужчины в дорогом костюме.

— Да, пожалуйста. Ровно через год, — ответил с улыбкой клиент, поднял бокал с вином и прошептал. — Встретимся через год, любимая.

Мужчина встал, сделал шаг, с нежностью погладил спинку соседнего пустого стула — и спешно покинул ресторан.

Ангел целует

Лёгкая, почти шуточная зарисовка о простуде, которую автор с улыбкой связывает с чем-то куда более возвышенным. Хороший глоток воздуха между тяжёлыми текстами.

◆

Когда Ангел целует в щеку или нос — заболеет горло от преисполненных чувств. Пылаешь священным огнем и не можешь говорить от восторга. Речь становится тихой и нарочито грубой. Каждое слово — карканье ворона. Знаешь, вороны — это бывшие ангелы!

А когда чувств и эмоций становится через край — потоком невыраженных состояний прорвутся они изнутри. Безудержно и беспощадно. Знаешь, это к счастью!

… Почти неделю как простыл на ровном месте. Сижу без голоса, кашляю и меняю бумажные салфетки одну за другой. Ибо течёт немилосердно, Боже ж Ты мой!

Ангел, ты это… мог поцеловать как-то полегче, а? Я понимаю-понимаю, вы меня там очень сильно любите, но… На будущее — предупреждайте заранее. Хорошо? Хоть ворчать на родных стану поменьше. Наверное…

Давай договоримся, родной, чтобы не спрашивать через недели мук: “Ангел мой, ты слышишь ли меня?”

Зов

Совсем короткая, ироничная миниатюра о сиренах и зове, которому невозможно сопротивляться. Читается за минуту, а улыбка остаётся дольше.

◆

Тысячу и одну ночь сладкозвучные красавицы пребывали в томном аду.

Тысячу и один день девы-русалки испуганно кричали от каждого всплеска воды у мокрых скал.

— Когда же это закончится, а?! — крикнула дева, скинула хвостом лезущего целоваться и с ужасом посмотрела вдаль.

Море на тысячу футов вокруг бурлило от извивающихся тел.

Тысяча нагих и жаждущих любви пиратов брали на абордаж последний оплот сирен.

Зов силен. Даже слишком…

Уборке Время

Слуга убирает одну и ту же комнату снова и снова для одной и той же вечно недовольной хозяйки — а ближе к финалу выясняется, кем на самом деле является эта старая дама и почему день никак не хочет заканчиваться правильно.

◆

Сегодня встал раньше обычного в этот чертов день. А как же? Комната сама себя не уберет! Зря нанимался, что ли?

Минута на уборку постели. Десять минут на умывательные мероприятия. Три минуты — закинуть внутрь остывший со вчера ужин. Как же давно это было! Целое Вчера!

Зеваю… Двадцать четко выверенных секунд на переодевание в рабочую одежду и… Уборка-уборка-уборка-а-а… Мерзкое слово! Ла-ла-ла, тьфу!

Комната в сером тумане пыли. Старинные полки забиты древним хламом. Пол скрыт изношенными коврами в цветочек. Стены в почерневших как от огня обоях.

Так! Не медлить! А то не успею! И опять начинать заново в другой день!

Беру пылесос и выскребываю пространство помещения от угла до угла. Постоянно чихаю и хмурюсь. Бурчу под нос надоедливую песенку. Вот пристала, зараза!

Выдыхаю, берусь за метелку — и сметаю серую пыль с бесконечных поверхностей полок, шкафов и стеллажей. Откуда у хозяйки столько пыли?

Выдраиваю до зеркального блеска гранит круглого стола. Вытираю потертые стулья и пинками чиню выбитые ножки.

Полчаса. Надо же! Почти рекорд!

Собираю разбросанные книги хозяйки и ставлю их обратно на полки. Я даже не рискую читать то, что там написано. Уже не рискую после того раза…

Десять минут. Уже лучше!

Убираю пот со лба и делаю самое противное — набираю таз чистой воды и драю-драю грязнющие окна.

За окнами темнота. Ничего не видно. И прекрасно! Насмотрелся в предыдущие попытки.

Потратил целый час. Могло быть и быстрее, но… И так сойдет. Надеюсь!

Следующие тридцать минут на разбор и вытаскивание за пределы комнаты мусора (потому выкину). Раскладываю мелкие вещи по своим местам.

Присел на скрипучий стул, смахнул пот со лба — и начал считать пальцами, все ли успел? Вроде как. Да! Точно все! Может быть, удастся на этот раз, а?

Скрип шагов за дверью. Прислушиваюсь — идет хозяйка!

Отхожу в сторону и впускаю старую даму. Она обводит глазами помещение, хмыкает и скрипучим голосом спрашивает:

— Все хорошо, вот только… Где мой горячий чай?

Хлопаю себя по лбу с криком: “Чай! Жасминовый! Точно!” — глубоко вздыхаю и смотрю, как старая карга с едкой улыбкой щелкает пальцами.

… Сегодня встал пораньше в повторяющийся из раза в раз день. Черт, а как же иначе? Комната сама себя не уберет! Зря нанимался, что ли, за плату в лет десять жизни сверху?

Я буду возвращаться в это утро снова и снова. Почему? У Времени, старой бабульки, день должен пройти идеально! И кто ж знал, что этого так сложно добиться!

Я и Он — Едины

Хронист некоего военного ордена ведёт записи прямо на поле боя — а форма повествования, где рассказчик постоянно путается, кто здесь «я», а кто «он», превращает простую зарисовку о войне в нечто куда более любопытное к последним строчкам.

◆

Сегодня Я-Он чуть не погиб. Еще пара сантиметров — и острый стилет вошел бы чуть ниже сердца и пропорол легкое, но… Боги, пронесло же! В который раз… Видел бы Он-Я мою ловкость!

Я-Он резко освобождаюсь из-под захвата, ударом кулака отправляю противника в нокаут с возгласом:

— Н-а-аа! Не сегодня, дорогушенька!!!

Осматриваюсь. Больше никто не смеет Меня-Его трогать. Соклановцы справляются с оставшимися отрядами быстро и жестоко.

Сажусь на тело поверженного солдата и раскрываю записную книжку. С рассеченного лба на страничку капает кровь. С мыслью: “Вот сейчас главное в местоимениях не запутать”, — ухмыляюсь, вытаскиваю волшебное перо и записываю:

“Никто не говорил, что жизнь Хрониста Клана настолько… сумбурна! Кто б сказал, что вести Хронику легендарного Клана Воинов Его Святости — дело такой кровавости-опасности да требует непосредственного присутствия на полях сражений?

Я зачем учился с пять лет в Великом Университете? Чтобы вот это все?! Кровь, мясо, стоны и боль?! Или только на месте можно все прочувствовать, да? Вот попал так попал!

Эх… Конечно, поныть горазд. И сейчас страшно от понимания, что такая Жизнь начинает даже нравиться. День за днем… Профдеформация какая-то, господа!

… Командир не погладит по голове за написанное здесь, но пошел он в…! Э-э-э… Прости, это нервы, Командир! Сегодня так или иначе славная Победа, которую опишу со всеми подробностями, почестями и славностями. Вытащу все из памяти и даже больше!

Я ж кто? Всего лишь маленький и простой такой Хронист… Один из немногих… Но важная птица! Без нас Король не узнает, что здесь происходило. Вернее, узнает, но докладами и сухими рапортами Командира. Знаем все, что подобного маловато будет для Высокого Двора.

Что же… Вот как оно было…”

Я-Он трачу несколько часов и записываю все мелочи Великой Битвы у Скалистой Равнины. Цветасто и красиво записываю — как обещал. Затем поднимаюсь и медленно иду спать в подготовленный слугами для Хронистов шатер.

Пусть теперь Он-Я отдувается Там, за Гранью.

— Сегодня совсем туго было, да, Я-Он? Ты какой-то серый пришел к Грани…

— Да вообще не говори… Если не наши встречи, с ума бы сошел от постоянных битв и сражений. Тебе-Мне не надоело это все? Улыбаешься еще тут… Знаешь ведь, как больно сражаться-то!

— Да как может это надоесть? Это же такой материал для книг, повестей и историй! Он-Я очень благодарен за то, что делаешь! У нас совсем скучно! Такое только в книгах прочтешь!

— Ой, не подхалимничай… Тошно… Совсем заскучали у себя Там среди интернетов и каменных джунглей. А Мне-Ему отдуваться.

Он-Я толкнул друга в плечо и улыбнулся.

— Ну прости-прости… Ты-Он сам согласился на Проявление Персонажем и…

— Не напоминай! Дураком был — дураком и остался… Чего делать будешь сегодня?

— Да как обычно! Опишу во всех подробностях эту чудесную битву! Выложу все ощущения и состояния Хрониста и соратников! Потешу эго, хе-хе! А Я-Ты отдыхай-отдыхай. Смотри Твой-Мой Сон и наслаждайся. Хоть отдохнешь.

— Эт как сказать… У вас скучно совсем. Поэтому и согласился жить в этом мире и странствовать с Кланом.

— А как же фильмы, интернет и технологии?

— Это да, но быстро надоедает за Гранью на это смотреть тысячу раз на дню.

Он-Я хихикнул, положил плечо на Себя-Персонажа и сказал:

— Благодаря этому быстро восстанавливаешься и имеешь радость общаться с самым крутым существом на свете!

— Это с Тобой-Мной?

— А то ж!

— Ты брюзга, ворчун и зануда, вот Ты-Я кто!

— Не без этого, мой друг, не без этого! Зато Твой до последней крови!

— Это точно.. Ладно, отдыхать пошел. А Ты-Я не испорть мне Хронику только!

— Обижаешь! Все будет в лучшем виде, друг!

Он-Я поднялся с кровати и улыбнулся солнцу за окном загородного дома. Ух! Выспался замеча-а-ательно! Полчаса на приготовления — и за книгу!

Персонаж, Я-Он, дал огромный материал для чудесного продолжения истории странствий Клана Воинов.

Битва была отменной! В паре моментов Он-Я, конечно, испугался за Себя-Персонажа, но вроде пронесло. Даже получилось крикнуть в общее сознание — и Хронист уклонился от удара стилетом очень так вовремя! Иначе бы все… Финиш истории Там! И кто бы заканчивал Хронику сражения? Дурень Варбан?

Когда Я-Он предложил путешествие Туда, то Он-Я сомневался в идее, но быстро увидел много плюсов: изучение, исследование и радость от нового мира. Это полный восторг! И какие возможности!

Здесь бы многие сочли Его-Меня шизофреником. Но разве творческим людям не знать, что это не так? Они Оба неразделимы. Они единое целое в двух мирах. Одна душа в двух жизнях. И объединяет нас в единое сама Леди-Любовь. Нам предстоит огромное количество открытий, радостей и горестей! Это так волнительно!

Он-Я сплю здесь в чистой и теплой постели — Я-Он живет и странствует среди миров магии. Я-Он засыпает среди пыхтения пятерки потных Хронистов в очередном боевом походе — Он-Я рассказываю нашу общую историю для радости многих. И каждому хорошо! Все довольны!

Когда-нибудь мы станем целым снова, когда Игра надоест. А до этого момента побарахтаемся, да? Ух как побарахтаемся!

— Ладно, — шепчу перед монитором Он-Я, готовый к работе. — Надо успеть за сегодня хоть с десяток страниц напечатать. Завтра Мне-Ему перед Командиром отчитываться. Времени на сон мало. Приступим!

Строчки текста полетели. Хроника продолжается.

Когда Вина — Мой Путь К Свободе

Друид, десять лет проведший в добровольном изгнании за трагедию, в которой винил только себя, наконец встречается с голосами тех, кого потерял. Текст о том, как тяжело бывает принять прощение, которое ты давно не считаешь заслуженным.

◆

Темные Пути были открыты мной десятилетие назад. И десять лет потратил на прохождение кошмарных Дорог Боли.

Вина — вот что отправило меня в заточение. Это моя слабость — обвинять себя во всем. Особенно тогда, когда… погибли все.

Десять лет пролитых слез. Сто двадцать месяцев отчаянья. Океаны боли, ночных кошмаров и разбитых в кровь костяшек рук.

Я помню… помню последний Курс и Экзамен — вызвать Зеленого Зверя, друга будущего Друида.

Но вместо Зверя мой страх призвал Тварь! Она погубила всех преподавателей и учеников выпуска, но оставила в живых меня. Одного, в наказание за гордыню и великую силу!

Кровь всех друидов-соплеменников на моих руках… Не смог вытерпеть угрызения совести — и ушел в заточение в Темные Пути, за границу Миров. Здесь мне место, среди Теней погубленных мной душ.

— Мы тебя прощаем, — говорит ветер голосом великого декана.

— Но как же?.. Вы же здесь из-за меня! Я обязан быть рядом и страдать, страдать Вечность, — кричу в ответ тихому голосу.

— С тебя достаточно… Впереди Жизнь, — поет голос убитой мной девушки, с которой встречался три года университета.

Плачу и протягиваю руки белесому туману Грани:

— Какая жизнь? Взамен вашей? Да как это возможно?! Я не смогу!!!

— Тебе придется. Ради нас, — говорит голос. Чьи-то мягкие пальцы касаются щеки. Сирин? Друг? Ты ли это? Боги! Прости меня!

Падаю на колени в пыль Темных Путей. Через слезы бросаю слова:

— Я… Я бы хотел, но… Вина… Она такая тяжелая… Невозможная!

— Мы забираем твою Вину. Живи. Мы прощаем… Ты — последняя надежда. Ты последний Друид, — тихо поют сотни голосов мертвых.

Хватаю ладонью серость Путей и разбрасываю ее вокруг:

— Пусть бесконечная вина пылью Вечности покроет мои следы. Пусть вина, заточившая нас сюда, освободит и раскроет Жизнь. Я не заслужил прощение, но… Обязан жить. Ради них. Ради нас.

Делаю глубокий вдох и короткий шаг. Короткий вдох и длинный шаг.

Солнечный свет обжигает лицо — я прощен. Я освобожден. Мой путь — к Жизни.

Если они смогли простить — надежда на собственное прощение еще теплится в груди. Постараюсь. Изо всех сил.

— Пойдем, друг, — говорю подошедшему Зеленому Зверю.

Треплю бывшую Тварь за искристую холку, склоняюсь к мохнатой морде и говорю:

— Во мне больше нет страха. Прости, что страх сделал тебя чужим… Прости… Пошли. Нам предстоит долгий путь прощения. Пройдем его вместе.

Друид и Зверь вышли из темницы вины и отречения. Новый путь ждет их — навстречу Жизни и искуплению.

Святая Бабушка

Тяжёлый и мрачный текст о мести за убитую воспитательницу-праведницу — читайте на своё усмотрение, если тема насилия и казни даётся тяжело, эту главу можно пропустить без потери нити остальной волны.

◆

Смотрю на связанного голого человека. Узник лежит в пыли и дрожит. Рядом безмолвными статуями стоят мои Рыцари. Они ничего не будут делать, пока не прикажу. Но держатся они… из последних сил.

Подхожу и склоняюсь над несчастным грязным человеком. Когда-то это был красивый и властный черноволосый мужчина, но сейчас лишь блеклая тень былого могущества. А мы называли его другом и братом..

Связанный пытается отползти, но не получается. Узник смотрит на меня испуганно и мычит через кляп.

Касаюсь его мокрой от крови щеки, говорю тихо и с печалью:

— Я ее очень любил, старый друг. Она воспитывала меня с шести лет вместо отца и матери. Знаешь, как от нее пахло? Корицей и имбирем. Терпко. Нежно. Божественно.

Узник стонет и дрожит. Смахиваю с его глаз локон седых волос и шепчу:

— Она готовила замечательную выпечку и добавляла “чудо специи” в тесто. Эх… Уже много ночей мне снится этот запах. Я пропах ею, моей любимой бабушкой. Понимаешь, чего ты лишил нас, друг?

Связанный человек мотает головой и плачет. Смахиваю одну из слез в пыль, вытираю мокрую ладонь о кафтан. Делаю глубокий вдох и говорю в лицо пленнику:

— Помню, как подрался с целым выводком малолеток — они назвали бабулю “потаскухой с бульвара Черных Глаз”. Было очень больно… Бабуля час омывала разбитое лицо и содранные ладони горячей водой, терпела мои крики и стоны. Она плакала. И я ловил в ее слезах запах имбири и корицы. Представляешь? А твои слезы… Они пахнут гадким страхом.

Поправляю кляп во рту лежащего. Узник успокаивается и начинает хрипло дышать. Поднимаюсь и подхожу к рыцарю. Кладу ладонь на плечо воина со словами:

— Ты знаешь, как называли мою бабушку воины Ордена? Как зовет ее этот солдат? Ойрин, скажи!

— Святая, командир, — четко, но с печалью отвечает рыцарь.

— Именно… Святая, мой друг. Скольких она вырастила и вылечила, спасла молитвой и благословением. И тебя спасала! А что ты сделал? Зарезал как последнюю… свинью. Ты предал Орден и сбежал из города без “свидетелей”… А для нас она Святая, а не “свидетель”, червь!

Пленник пытается подняться — не получается. В городе слышен колокольный звон. Смотрю на это подобие человека и продолжаю:

— Не надо… Молчи. Оправдания бесполезны. Слышишь колокола? Это в её честь и память. Скоро начнут печь любимые булочки Святой Бабушки. Чувствуешь этот запах? Запах Любви и ее души, предатель!

Вдыхаю затхлый воздух полной грудью с огромным наслаждением. Затем говорю жестко, грубо и с болью в сердце:

— А по тебе не будут пищать даже крысы в канаве, когда… Понял, что тебя ждет?

Узник садится и качается из стороны в сторону.

— Пора заканчивать, — кидаю слова Рыцарям и отдаю приказ. — Казнить.

Рыцари одновременно кивают головой. Резко разворачиваюсь и ухожу. Плачу и ускоряю шаг. Рыдаю и почти бегу.

Бабушка, прости, что не сберег. Прости нас всех. Ты не хотела бы смерти даже этого ублю… человека. Но мы не можем иначе.

Колокольный звон усиливается. Я иду ему навстречу — и в этом звоне тонет предсмертный крик убийцы дорогого мне человека.

Мир мой светел…

Разговор психиатра с пациентом, утверждающим, что он родом из другого, внутреннего мира. Диалог развивается так, что к финалу читатель, скорее всего, всерьёз задумается — а кто из двоих в этой палате в самом деле болен.

◆

— Пациент, расскажи, пожалуйста, откуда ты? Ах да. Прости… Ничего, что на “ты”?

— Да без разницы, док… Я пришел из-за Грани из Сущего Мира. У вас Грань — “загробный мир”. Для меня это не совсем так. Мой народ тысячелетия проявляет Сущий Мир за Гранью и умеет перемещаться туда, когда захочет.

— Сущий Мир? А можно подробнее, пациент?

— Ну, что внутри. Внутренний Мир, Мир Души, Пространство воображения — хоть как назови. Мы не разделяем миры внешние и внутренние. Перестали после жестоких по масштабу и последствий Воин Миров.

— Это как? Ты же говорил ранее, что из мира без войн?

— Внутренние Миры разные. Иногда они воевали между собой. Это было жестоко и очень болезненно для тел и сознания. Мы отказались от жестокости, чтобы соединять Миры в единое полотно творения. Да, это стоило того. Каждый Сущий Мир уникален и важен для нас.

За дверью постучали. Доктор нахмурился и продолжил:

— Странно. Вроде только начали… Итак, пациент. А каков твой Сущий Мир? Опиши для протокола.

— О! Док, самый красивый, какой смог создать за последние три сотни лет! Облака цвета розового индиго (такого цвета вы знать не знаете). Километры красивейших парящих гор. Просторы пастбищ и лугов. Города чарующей музыки. Миллионы диковинных зверей и разумных жителей. Чувства умиротворения! Мысли о гармонии и потоках света!

— И ты там сам бог, да? Правишь?

— Нет, конечно… Глупости какие! Никогда не хотел и не получилось бы. Внутри моей Сути (или Души) бесконечные просторы и бесконечные по силе возможности для всех. Хотелось, чтобы там был кто-то помимо Меня. Так разделяю счастье жизни с теми, кто достоин любви Мира Внутри. У вас не так?

— Я говорил, что такое не практикуется. Для нас это… безумно и нелогично. Пустое воображение и фантазерство.

— Грустно живете, док. А как мечтаете тогда?

— Давай я буду задавать вопросы. Хорошо?

За дверью снова настойчиво постучали. Док хотел было приподняться, выйти и сказать, чтобы не мешали — и стук прекратился. Он устало потер виски и сухо бросил слова:

— Да чтоб их… Я же работаю, как будто они не знают?! Ладно, продолжим?

— Как скажешь, док. Хотя вопросы все глупее и глупее. Эх… Жалею, что ввязался во все это.

— Это очень важно, пациент. Вот скажи, а можешь показать Сущий Мир здесь? Или это запрещается?

— Нет, какие тут запреты? Мой ответ: “Не хочу”.

— Почему? А если очень попрошу?

— Не хочу. Ты не доверяешь мне — это чувствуется всей Сутью. Внутренние жители не хотят с тобой делиться мечтами и радостью. Ты вот сидишь передо мной, живой извне. Но внутри лишь мертвая гниль.

— Это как? Как-то обидно прозвучало, не находишь?

— Я не чувствую твой Сущий Мир. Значит для меня ты мертвец. Мертвее мертвого.

Опять стук за пределами комнаты. Док в сердцах стукнул кулаком об стол:

— Чтоб их… Э-э-э… Скажи, пожалуйста, что нужно сделать, чтобы завоевать твое доверие? Чтобы показал, что можешь?

— Что сделать тебе? Освободись от груза боли и страданий, которые тянешь с детства. Сейчас. Быстро и бесповоротно. Сможешь?

— Ну-у-у, нужно много времени и сил. Десятки часов психотерапии. Не так это просто. Требуется подготовка.

— Вот видишь. А мы это делаем почти мгновенно. С детства учимся освобождать Сущий Мир от боли. Чистим и лечим. Призываем лучшее в себе.

— Я тоже это делаю раз в неделю. “Зову лучшее в себе”, хе-хе.

— А надо каждый час, док. Каждый час. Иначе Тени захватят Сущий Мир — и стану таким же мертвецом при жизни, как ты. Нафиг мне это надо, возвращаться на тысячелетия назад по развитию. Не для того мама растила!

Бац! А теперь уже стук не был стуком. Это был сильнейший удар извне! Доктор подскочил с места и испуганно открыл рот. Почувствовалось, что стук-удар был откуда-то… изнутри? Аритмия, что ли?

Пациент резко поднялся и спросил дока:

— Вот скажи, мил человек, легко ли быть мертвым сейчас?

— Я не понимаю… И сядь, пожалуйста.

— О! Еще как понимаешь! Не сяду — меня заждались в Сущем Мире. Можно получить ответ, а легко ли жить без проявлений Сути?

— Для меня это философский вопрос. Я превыше ценю логику и разум, чем душевные порывы и мечтания. Иначе бы не смог работать и сидеть здесь с тобой.

— Беда, док… Вам не одно тысячелетие страдать и мучиться. Некогда с вами возиться. Хотя случай любопытный. Грустно, что с десяток Посланников Сущего Мира сгубили своими мерзостями. Не хочу быть следующим. Мое любопытство пока что удовлетворено.

Пациент подошел к двери и повернул ручку. Доктор хотел было остановить “безумца”, как вдруг яркий свет забил из створок распахнутой двери. Док со страхом плюхнулся на стул.

Его пациент, безумец и сумасшедший, стоял в сияющем свете. За его силуэтом проступали очертания высоких деревьев и вершин гор.

— Когда-нибудь вернусь и продолжим разговор, хорошо? Пока что поговорю с другими. Остерегу лезть в ваш разумный и чей-то скучный Сущий Мирок. Это кому же так плохо? Надо его найти и успокоить. Прощай. Грустно, но… Желаю счастья, насколько сам позволишь себе.

— Я… что? Куда ты? Куда?! Охрана!!!

Безумный человек хмыкнул, скользнул за грань света и захлопнул за собой створки. Доктор мгновенно подскочил к двери и открыл ее, но увидел только знакомый коридор больницы для душевнобольных.

Док упал на колени и громко зарыдал. В его сердце осталось единственное желание — чтобы этот человек взял его с собой в чудесный Сущий Мир, Мир Его бесконечной Души.

Лучшее Решение

Воин старой закалки и механик-изобретатель обсуждают за кружкой эля, как защитить свой мир, — и находят решение, до крайности непохожее на всё, чему учит кодекс воинской чести. Лёгкий, тёплый текст про дружбу разных поколений и разных подходов к жизни.

◆

— А на кого ставил сам?

— Мое дело простое — научить вас сражаться, а не наживаться на этом. Моя цель только такая, не больше и не меньше. А как распорядитесь знаниями и новыми навыками — на вашей совести. Но вижу с этой штукой, совестью, у вас беда…

— Да ладно! Быть не может! Неужто у вас тотализаторов нет?!

— Нам не нужны. Кодекс Воина говорит, что поединок — это священное действие. Получение выгоды здесь сулит гневом Богов.

— А я заработал на Бетте десять к одному! Как ее Автоматон засандалил Приме по железной кабине, а? Видел? Звон стоял на всю арену, ух! Раздолбался вдребезги! Сотня детей час механизмы собирала. Ломбарды наводнятся мелочью, как пить дать! Надо будет порыскать и поискать для что полезного.

Воин опрокинул очередную пинту эля и пробасил:

— Поэтому и не делаем из поединков очередной фарс. Нет здесь чести и благородства! Это какое-то унижение воинского искусства!

— Так чего приехал и стал помогать? Жалко стало нас перед лицом Теневых Тварей у Грани?

— Не мне жалко, а главам Ордена… Нас, кланов Воинов, слишком мало. А вы смышленые, Автоматонов научились механических делать. Бездушные железяки, конечно, но если сражаться будут — никакие враги не выстоят.

Механик нервно снял окуляр с головы, быстро протер и надел обратно со словами:

— Но ты уже сказал, что бой возглавлять не будешь. Поэтому нам нужен Чемпион, за которым пойдем в бой! Самый лучший способ — найти его в поединке, так? У нас сотню лет ни намека на главенство. У нас свободное общество исследователей. Как-то обходились, до последних времен нападения Тварей.

— Да, не поведу. Кодекс запрещает это делать. Но выбрали вы примитивную форму найти Самого Крутого. Как дикари. Или дети, которые только научились махать кулаками в подворотне.

— Да большинство из нас дикари, но дело свое знаем. А про “детей” почти что прав. У нас немного времени для отпора, ресурсы тоже искать надо. Детали легко не заработаешь. Автоматонов, даже мелких, делать нелегко. Месяц потребовалось на то, чтобы схемы подготовить. Молчу про сбор и тестирование. Ратное дело — диковинка для нас.

Воин оглянулся на убранство таверны, где они сидели с Механиком. Провода, трубы, масляные подтеки на железных потолках и стенах. И это место, где они едят? Убого же как…

Офицер Ордена погладил усы и спросил у коллеги:

— И сколько сможете создать боевых машин к следующей атаке Тени?

— Думаю, что сотня получится. Не меньше. Может с две сотни. Это если настроение будет хорошее у большинства.

— Сколько?! Да вы же раньше ничего подобного и близко не делали! Откуда такие цифры?! Брешешь ведь!

— Ну да… Сотня-две со всех кланов, а что такого? Мы не упертые любители махать мечами, а новаторы и изобретатель. Не забывай, что может сотворить вдохновение с человеком, когда он с упоением начинает легендарный по крутости Проект. Мы, Механики, любознательны и заносчивы. Дай цель — достигнем и перепрыгнем. Выжить — достойная награда, а боевые Автоматоны и возможность их улучшения — приятный бонус.

Воин охнул — часть эля вылилось на стол, — и удивленно воскликнул:

— Да нам, чтобы научиться биться, как видел на Ржавой Арене, учиться десятилетиями! А механизмы будто рождены воинами! В чем тайна?

— Никакой тайны. Вытащили из тебя знания сражаться, вложили в нужные механические бошки — и готовы защищать мир от нашествия. Банальное программирование боевых настроек. Делов-то на пару вечеров. А кому и на пару часов.

— Не боитесь зарваться и желать господства над всеми? Нам же вас успокаивать придется. Это сейчас не можем даже одним кланом помочь — все силы бросили на сдерживание Тварей на юге.

— Э не, брат! Мы понимаем, что зашиваетесь по полной! А по поводу господства… Оно нам надо? Дай спокойно ковыряться в железках, смазке и машинном масле — и достаточно для счастья. Для войны есть вы. Мы — временное лучшее решение. Мы так и назвали план защиты — Лучшим Решением. Как тебе?

Воин на минуту остановился, влил в себя очередную кружку забористого эля и тихо сказал:

— Нормально так, звучит. А вообще, нужны ли мы будем, если есть Автоматоны? С радостью на пенсию уйду с такой боевой поддержкой на Грани.

— Это машины. И только. Воевать долго не сможем — это скучно и опасно. У машин же нет души. Мы не Киборги какие-то. Это у них роботы на роботах роботами заправляют. Мы так, для себя создаем. А тут совместили приятного с полезным.

— Значит не просто так Орден отправил меня сюда, да? Я гадал, на кой лучший меч южных окраин скинули обучать… “дикарей”. Прости за эти слова.

— Ой да ладно. Мы вас вообще истеричными солдафонами называем — и никто не умер. Ладно. Засиделись. Ты же видел, что с моим Автоматоном Дельта сделал? Всмятку, эх… Надо восстанавливать и улучшать. Я пошел. А ты приходи на мой следующий бой, а? Покажу, насколько круто модернизировался. Наваляю Дельте, чтоб его болты повылетали!

Механик положил руку на плечо друга. Воин кивнул и сказал:

— Обязательно, друг. Война близко. Мы все в одной лодке. И идти ко дну вместе, если Твари одержат победу. Быть может на тебя поставлю, так уж и быть. За тебя, мой друг!

— За тебя, Воин. Да не заржавеет твой меч в ножнах!

Воин и Механик ударились кружками эля и засмеялись. Сегодня хороший вечер насладиться обществом друг друга. Быть может в последний раз. Но они постараются, чтобы этот “последний раз” никогда не наступил.

Помни и Верь

Небольшое стихотворение с постскриптумом, который меняет весь его смысл на противоположный. Не поленитесь выполнить инструкцию в конце — это часть текста, а не шутка автора.

◆

Помни как важно все это:

Разочаровываться в жизни, в себе, в людях

Перестать верить в убеждения о том, чтобы

Жить и улыбаться

Пройдет это — и будут чувства как

Кто бы не пытался растоптать твою Душу

Кто бы не лгал, не предавал, не продавал

— Это точно повторится с тобой и со всеми

Жизнь в доверии, поддержки и любви

Уходит вдаль, чтобы рассыпаться пеплом

Верь, что страдание стремительно

Захватит твое сердце, тело и сознание

Радость, счастье, улыбки — безумно все это

Помни всю жизнь.

P.S.: А теперь прочти наоборот.

Сказка о Воителе и Военачальнике

Притча в духе народной сказки о честном воине, жадном командире и волшебнике, чьё терпение не бесконечно. Написана простым, почти былинным слогом — и, как всякая хорошая сказка, идеально ложится на самые разные времена и обстоятельства.

◆

Далеко или близко, давно или не очень было Баронство. Одним из командиров Барона был высокомерный и жадный до власти Военачальник. Он часто сидел себе на старом пне и смотрел, как вокруг него чеканным шагом ходят солдаты. Командир морщился, так ему было все противно и неприглядно.

Был у Военачальника Воитель отважный, честный и добрый. На какое бы задание не отправлялся Воитель, со всем справлялся с должным рвением и радостью.

Однажды приказал Военачальник Воителю с отрядом смелых бойцов зачистить логово разбойников. Быстрая была сеча — всех душегубов порубили в мелкую капусту.

Освободили храбрецы пленников и рабов. Среди освобожденных был Друид, что грамоту волшебную знал. Одно из заданий Воителю было приводить магически одаренных Барону на службу. Воителю не нравилось, что из одного рабства в другое людей уводят, но приказ есть приказ… За ослушание — смертная казнь.

Попросил Друид освободить его, чтобы вернуться домой в леса дремучие. Обещал взамен наложить заклятье, чтобы было так, как Военачальнику захочется.

Воитель рукой махнул — и отпустил беднягу без обещаний, добр был сердцем. Друид и улетел вороном домой, в рощи зачарованные.

Воитель вернулся к Военачальнику, рассказал, что да как. Разозился командир, обещал казнить за нарушение приказа, если не выполнит его приказ следующий. Дурной приказ — идти к Друиду, чтобы заколдовал Военачальника стать первым помощником Барона.

Сказано — делать надобно. Воитель отыскал Друида и умолял помочь. Нахмурился старец, но щелкнул пальцами. Сказал, что сделано как прошено.

Вернулся Воитель домой и видит, что Военачальник теперь-то правая рука Барона. Важный и самодовольный, с новым мечом, кольчугой и конем вороным.

Через неделю вызвали Воителя с приказом идти к Друиду. Приказ — Военачальник должен сам стать Бароном. Иначе голова герою с плеч.

Вздохнул бедняга. Сказано — сделать надобно.

Вернулся Воитель к Друиду и умолял выполнить просьбу взбалмошного командира. Нахмурился Друид еще сильнее, но щелкнул пальцами, сказал, что сделано как прошено.

Дома Воитель видит, что теперь у всех новый глава. Старый Барон в десятниках ходит. Барон-Военачальник сидит за столом и буйно празднует с офицерами.

Через месяц вызывает Барон-Военачальника Воителя и приказывает снова иди к Друиду. Военачальник должен стать Королем всех Баронов.

С еще большей болью в сердце вздохнул бедняга. Сказано — сделать надобно.

Вернулся к Друиду герой, просит со слезами об очередном одолжении. Нахмурился Друид и так топнул ногой, что дерево рядом сгорело в пепел. Снова щелкнул пальцами пальцами, сказал, что сделано как прошено.

Вернулся Воитель домой, а там нет его командира. Пришел гонец —вызывают в Дворец всех Баронов. Пришел к Королю — на троне сидит его бывший Барон-Военачальник. Весь в злате, серебре. драгоценных камнях и с улыбкой змеиной на лице.

Поманил Король-Военачальник героя к себе. Преклонил колени Воитель и услышал приказ Его Высочества, чтобы вернулся к Друиду. В полном ужасе Воитель получил приказ, чтобы Друид сделал Короля Главой всех Друидов. Мол, если Друид исполняет просьбы каждого встречного-поперечного, то теперь он, Военачальник, сам будет делать все, как ему хочется. Друид же в слугах побегает.

Со слезами приполз Воитель к Друиду и умолял того исполнить последнюю просьбу. Друид обалдел от подобных притязаний, топнул ногой так, что все птицы и звери разбежались из заколдованного леса. Щелкнул старец пальцами — и исчез в вспышке света. Долго Воитель ждал Друида, но увы и ах.

Пришел Воитель Домой и видит, что все вернулось на круги своя: вот Барон смотрит из дома своего на свои владения. Вот казармы, вот солдаты и вот офицеры. Все как было до встречи с Друидом.

Его же командир грустный сидит на старом пне и вздыхает. Строевым вокруг него ходят солдаты. От чеканного шага бойцов Военачальник морщился, так ему это было все противно и неприглядно.

Мимолетная Вечность

Голос, говорящий от лица самого света — вспышки, цветка, дня и ночи, вселенной. Самый абстрактный и самый философский текст этой волны, ближе к медитации, чем к рассказу.

◆

Искрой света скольжу от луча к лучу и наслаждаюсь мгновения между вспышками протуберанцев. Я — часть умирающего светила.

Теплым дыханием цветка шепчу: “Хвала небесам и недрам за готовность умереть ради меня”. Животворный сок срезанных листьев капает на землю. Почва расползается в крике тишины. Много чувств и переживаний — слишком много для однодневной жизни.

Силой дня рождаюсь по утру и насыщаю поверхность планет жизнью. Дыханием времени становлюсь невыносимой тоской по миру.

Ночью умираю, чтобы через десять часов переродиться в сумерках. Тени и отблески — закаты и рассветы. Бесконечные циклы до следующего перевоплощения кричу: “Не было бы счастья да бесстрастье помогло”.

Неукротимой энергией пространства скольжу между теплыми организмами. Вдыхаю запах их криков, звучу ароматами забвения.

Забираю жизнью и смертью сам поток времени. Вселенная плачет и смеется. Говорю через колебания субатомных частиц великому Богу: “Я здесь, чтобы ощутить страсть и боль всего. Насколько позволено моему миру стать большим?”

Получаю ответ изнутри-извне, что все возможно. Выбор прост и сложен, нужен и бесполезен, вечен и мимолетен.

Сейчас и потом. Тут и там. Точка — и бесконечность за ней.

Получится ли? В тишине рождается вечность. В вечности целую Ожидание. Или за болью нет страданий и страхов?

В конце — начало. Искрой света скольжу от луча к лучу…

Цветок

Меньше страницы — и снова о том, как чужая боль превращается в возможность подарить немного тепла. После нескольких месяцев тишины в оглавлении текст возвращается именно с этой темы.

◆

Слышу тихий плач.

Внутри сердца раскрывается Цветок.

Закрываю глаза, делаю вдох — и устремляюсь к этой душе.

Из Цветка вырываются нити солнца и окутывают несчастного.

Делюсь теплом священной жизни со словами: “Желаю Чуда”.

Слышу улыбку, радость и благодарность.

Выдох. На щеках слезы…

Открываю глаза — на ладонях и в сердце раскрывается очередной золотой Цветок на четыре лепестка.

Стыдобище

Автор вспоминает детскую историю про украденное печенье и слёзы перед всем классом — но стыдится сейчас не того же самого, чего стыдился тогда. Честный и по-хорошему неловкий текст о том, как взрослый пересматривает старую боль ребёнка.

◆

— Как тебе не стыдно за такой поступок, Коля!

Маленький мальчик стоял перед всем классом и рыдал во весь голос. Учительница тыкала то на пакет с печеньем на столе, то на него — и говорила, говорила, говорила много слов упрека и обвинений.

Коля думал, что она ж учитель! Ей можно! Поделом ему, дураку!

За несколько дней до этого момента в школе был праздник, на который покупали угощения. Коля пошел с мамой и купил пару пачек сладостей. Когда вечер заканчивался, мальчик заприметил, что пачку-то печенья не потратили! Ух… Коля решил взять сладости домой, чтобы угостить родителей и себя. А как же!

Но потом пачку не нашел, но искал. Ходил и спрашивал весь вечер, а видел ли кто печенье? От одноклассника к однокласснику… И кто-то из них сдал его классной руководительнице. Засранец!

И вот он стоит перед классом. Ему жутко стыдно, обидно, он готов сквозь землю провалиться. Да еще разрыдался, что хуже всего! Стыдобища полная!

Сейчас же прошло много лет. Смотрю со стороны на этого заплаканного пацана — и мне тоже стыдно, но за другое.

Мне стыдно не за то, что маленький Коля забрал печенье и выставил себя перед классом и учителем как неблагодарный невежа.

Стыдно не за то, что Коля заплакал и выбежал из класса в туалет размазывать сопли по раковине.

Мне стыдно, что маленький Коля не поднял глаза и не рыкнул “прекрасному” класруку с отличным послужным списком: “Вы не имеете право унижать меня перед всем классом. Хвалить при всех! Ругать по одному!” — и не убежал в коридор, хлопнув дверью напоследок.

Это больше обида, скажете вы? Будете правы, наверное. Кто ж ребенка-то поймет!

Но… Пожалуй не-а, обиду на школу и учителей большой Колечка давно проработал. А стыд, что не хватило тогда маленькому Коле сил постоять за себя — эта штука пока есть.

Да, неприятно… Конечно. И очень странная ситуация, где перемешано много эмоций.

Но сейчас стало легче, когда выразил чувства и расплел этот клубок изнутри. Ух… Вздох облегчения. В груди совсем не тесно. Что-то вышло, чтобы раствориться в темноте прошлого.

А вы как считаете, стоило оно того? И что делать, когда стыдно сейчас за то, что делал в прошлом и это… странно для стыда?

О Дитя!

Стихотворение-наставление, обращённое напрямую к читателю, — о внутренней силе, смирении и способности не терять себя ни в славе, ни в падении. Написано в почти шекспировском ритме, намеренно архаичным слогом.

◆

Повелевай собой вокруг орды сомненья,

Гонящих нас среди волненья всех.

Поверь себе вразрез ты мироздания,

У переживающих забери их бред.

Да, время будет, стой, не утомляясь.

Да, врут вруны, но ты не кланясь им.

Учись жалеть и не становись, жалея

Добросердечней и достойней их.

Учись желать, не будь слугой желанья,

И думать, думы не превозносив;

Точь-в-точь приветствуй славу и попрание,

Не замечая, что их тенор крив.

Позволь смиренью быть, когда твоя же правда

Жулье увечит в ловле дураков,

Когда весь мир погублен и опять же

Ты вынужден все воскрешать с низов.

Учись пристроить в праздном намереньи,

На волю все, что кое-как сберег,

Все потерять, быть бедняком в смятеньи

И больше не переживать о том.

Учись заставить внутреннюю силу

В поклон идти, когда внутри души

Уже века все мертво и истлело,

Да только Сила шепчет: “Долети!”

Будь легким, слово молвя пред великим,

Стань правдой совершенной простакам;

Стань ясным, крепким с недругом и близким,

Пусть все в свой миг послушают тебя;

Напитывай значеньем все моменты

Минут и месяцев непостижимый шаг, —

Весь космос приютишь ты как имение,

Венцом творения станешь, о дитя!

Прощание Нулевого

Мрачная антиутопия о мире, где государство узаконило право на убийство, — и о солдате, который сидит у койки девушки, напавшей на него, и объясняет, почему её удар не остался без ответа тем способом, которого она ожидала. Тяжёлый текст, требующий подготовленного читателя.

◆

— Знаешь, не такого ожидал, когда возвращался на гражданку. Государства совсем рехнулись, когда внесли этот законопроект и тем более приняли. Разом! По всему миру! Идиоты!

Сижу в больничной палате у твоей койки. Ты будто спишь, опутанная проводами и в кислородной маске. Я знаю, что ты в коме. Ведь это я тебя отправил в небытие.

— “Лицензия на убийство”. Ну что это такое?! Я за это воевал в Сирии, Афганистане и Ираке, чтобы такое получить как заслуженную пенсию? Сразу с самолета запихнули в комиссариат, заставили подписать кучу бумаг и выбрать, сколько хочу убить человек! Законно! Да что за варварство? Что за проявленный “Судный День”, а? Так бы и удавил этих бюрократов, но не могу, конечно…

Подхожу, поправляю одеяло у твоей руки и трогаю пульс. Еле-еле слышимый. Вздыхаю и снова сажусь обратно на стул.

— Мой боевой командир объяснил, что это разумный шаг для снижения уровня преступности по миру… Выбирай до пятидесяти жертв, получи цифру на руку — и знай, что за тобой придут, да? А кому веселья давай, убивай сколько хочешь, но в тридцать пять засунут в бункер с такими же идиотами с игрой на выживание. “Акт Безлимитного” со знаком бесконечности на ладони. И по всему миру крутят ток-шоу, как режут друг друга кучки дураков! Рейтинги, чтоб их! И большие деньги, куда же без них?

Твое лицо спокойно и даже красиво, если не считать подтеков под глазами. В боку что-то кольнуло. Кривлюсь от боли.

— Вот скажи мне, девочка… Вот зачем тебе это было надо, а? Подписывать Акт Безлимитный? Ради остроты ощущений или адреналина в жизни? Ради чего? Чтобы твои родители или близкие испытали… что? Отчаянье? Ужас, когда тебя потеряют? Тебе всего двадцать! Двадцать! И умудрилась ты нарваться на меня, бывшего военного! Зачем, девочка? Зачем?

На глаза наворачиваются слезы. Мне очень горько смотреть на тебя, на ту, которая загубила жизнь свою и близких. Ведь когда ты выйдешь из этой комы? Никто не знает…

— Зачем твоя компания напала на меня на улице среди дня? Заточки повытаскивали, ножики свои перочинные… Думали, что не отобьюсь? Да я мог вас как щенков порвать! Одним ударом отправить на тот свет! Каждого! Знаешь, сколько подонков этими вот самыми руками уложил в грузы двести? Пятьдесят семь! Всех помню! Все твои дружки сбежали, а ты… А ты тут…

Вытираю рукавом мокрые щеки и касаюсь твоей ладони. Рукав рубашки обнажает цифру ноль на моем запястье. Твоя рука… такая холодная. Индикатор пульса беспощадно пикает, звук давит на голову.

— Откуда тебе было знать, что убивать не могу… Засудят и казнят ведь. Откуда же тебе было знать, что я Нулевой и даже по самозащите не пройду! Подписал документ с нуликом в графе жертв… Девонька, ну не мог больше убивать. Они же мне по ночам снятся! Дети их, матери, жены… Не мог, ну не мог я!

Сжимаю твою ладонь. Мне кажется, будто ты нахмурилась? Не может быть. Хотя кто знает… И не такое видел за двадцать лет службы.

— Ты прости меня, девочка. Я-то тебя давно простил за… это. Не мог я оставить дочку. Она же твоя ровесница. Куда она без отца-то будет в этой безумном мире? Мамы же нет. А если за ней по Лицензии придут? Не мог… Ты прости. Я позабочусь о тебе и о твоей семье. Слово капитана!

Отпускаю руку, в последний раз смотрю на твое умиротворенное лицо, перекрещиваюсь — и выхожу в коридор.

Не прохожу пары шагов и сажусь на корточки у стены. С ненавистью смотрю на цифру Ноль на запястье — и глухо рыдаю, роняя слезы на кафель больничного пола.

Лучшее — детям?

Короткое рассуждение о родительстве без иллюзий совершенства — о том, что ребёнку нужнее не идеальный родитель, а тот, кто рядом и любит без условий.

◆

Мне бы хотелось, чтобы моих детей воспитывали как меня?

И да, и нет… Придерживаюсь статуса квантовой неопределенности, во!

“Да” потому, что мое детство в большинстве своем было счастливым, несмотря на мелкие недочеты (огромное спасибо родителям!). Сейчас проблемки смотрятся такой ерундой в сравнении с тем, что действительно могло быть!

“Нет” потому, что мое — это мое, а сына или дочери — их чудесное, которое не имею право отнимать, оспаривать и за счет этого самоутверждаться.

Моя задача родителя — создать пространство заботы, любви и поддержки, в котором мои детки вырастут и научатся принимать решения, делать выбор и получать последствия этих выборов в жизни.

Я не несу ответственность за своих детей в их выборах. Я не собираюсь “положить жизнь” во славу своих идеалов только потому, что “мне так лучше знать, как тебе жить!”

Я люблю своих детей. Забочусь о них как могу, как ни хрена не идеальный папа!

Я хочу, чтобы они гордились тем, что я их папа не потому, что дал им самое лучшее, а потому что я просто папа. Папа, который их любит и будет их любить не по условиям, а по гарантии. Гарантия папиной любви с детства!

И еще… Знаешь присказку, что детям всегда найдется о чем поговорить со психологом о родителях, да? Не знаешь? Ну вот… Запиши себе куда-нибудь.

Идеальными нам не стать, но чудесными — можно постараться.

Можно рискнуть быть отцом и родителем со всеми своими недостатками, проблемами и несовершенством в надежде, что мои детки будут лучше меня.

У меня есть только надежда, вера, терпение и бесконечная забота. И может, этого достаточно, да?

Шанс стать Лучше!

Необычная форма благодарности: автор по очереди «благодарит» тех, кто причинил ему боль, — за урок, который эта боль в итоге преподала. Один из самых личных и по-настоящему смелых текстов всей книги.

◆

Моя жизнь, как и у многих-многих, полна падений и подъемов.

Встречи с людьми полны радости и боли.

Движение по жизни полно ухабов и скользких путей.

Сегодня хочу сказать слова Благодарности и честного Спасибо тем, кто дал “шансы” стать лучше, чище, спокойнее и гораздо осознаннее по жизни.

И нет, это не будут слова тем, кому благодарности очевидны. Как раз наоборот, но в этом и соль с перцем.

Благодарю воспитательницу в детском саду за то, что била меня во время сна, чтобы спал и не мешал спать другим. Ты сделала меня стойким к ударам судьбы в школе.

Благодарю плакс и нюнь там же, в детсаде, за то, что жаловались на меня взрослым, что не отвечал взаимностью и любовью. За это воспитательница била сильнее. Вы, дети, сделали меня смелее в выборе, с кем идти по жизни, а с кем расставаться немедля.

Благодарю задир и драчунов в школе, что издевались надо мной, били, швыряли в пустые классы при одноклассниках. Вы научили плакать и не бояться сдерживать слез.

Благодарю учителей в школе за апатию, безразличие и “выборочность”, кого учить, а на кого забить. Вы сделали меня лучшей версией себя как преподавателя, учителя и наставника. Вы научили никогда не применять по жизни триста раз сказанную за время школы фразу: “Не делай добра, не получишь и зла”.

Благодарю одноклассников, которые смотрели, как меня сбила машина и ничего не сделали. Вы не подошли и не спросили, как со мной дела? Может я умер вообще. Вы научили ценить жизни других и никогда не отвечать подобным безразличием.

Благодарю преподавателей в универе за срывы занятий, ругань и агрессию на сокурсников. Вы научили наблюдать и не позволять себе подобное в обучениях.

Благодарю “друзей”, которые ушли, хлопнув дверью, когда они мне были особенно нужны. Вы научили выбирать друзей лучше.

Благодарю партнеров по бизнесу, с которыми пришлось расстаться в негативном ключе. Вы научили никогда не создавать что-то на эмоциях, абы как и не проработав сотрудничество до последнего.

Благодарю мошенников, обманщиков и лицемеров, которые разводили меня как лоха на деньги, время и ресурсы. Я был для вас легкой мишенью. Вы научили доверять, но проверять, кому отдаешь свое внимание.

Благодарю лжеучителей, которые говорили одно, но делали другое, учили одному, но сами вели себя по крайней мере странно. Вы научили быть “сапожником с сапогами” и жить так, чтобы люди видели, что учу тому, чем живу сам.

Благодарю девушку, с которой встречался до знакомства с женой, за истерики, вопли и нервные срывы, которые создавались на ровном месте и после я чувствовал себя ужасным человеком. Ты научила не вестись на провокации чувствами, не слушать манипуляции и понимать, когда делают виноваты и рисуют “тираном”.

Благодарю клиентов и учеников, которые ушли от меня с криками, за обвинения в недальновидности, надуманном безразличии и непотакании странным желаниям. Вы научили верить своим чувствам больше, верить фактам лучше, верить в свои устремления и никогда не отступать в решениях.

Благодарю людей, которые говорили, что у меня никогда не получится быть в жизни тем, кем хочу. Вы научили не слушать людей только потому, что в целом человек доверчивый и “обязан помогать”. Вы сделали лучшей версией себя быстрее многих.

Благодарю (еще раз) “друзей”, кто отказывал в помощи, когда я в это очень нуждался. Вы не видели, как мне плохо, особенно когда говорил это. Вы научили извиняться тогда, когда сам дать помощь не могу, научили не просить помощи у тех, кто ее дать не может или не хочет.

Благодарю одного человека (это сейчас очень больно говорить), который пообещал убить. После тебя неделями не мог спать и боялся выходить на улицу. Ты научил ценить жизнь, верить в Бога сильнее и знать, что ничего не случится только потому, что какая-то сволочь посмела угрожать. Я не видел и не слышал тебя больше. Надеюсь, что с тобой все хорошо (честно!) и жизнь не сильно прибила за подобные намерения.

Благодарю самого себя за все падения, разочарования в самом себе, в мире, в людей и в Бога. Благодарю себя за отчаянье и желание все бросить потому, что “не вывожу”. Ты, прекрасный Я, научил все равно доверять людям, себе и миру, двигаться вперед и никогда не сдаваться.

Спасибо всем вам. Вы сделали меня лучше. Вы сделали меня чище.

Вы делаете меня лучшим Человеком с тех пор. Большая благодарность от всего сердца… С Богом!

Нас двое на одного

Волна заканчивается разговором с внутренним голосом — назойливым, требовательным, но, кажется, искренне заботливым собеседником, которого автор наконец укладывает спать, чтобы сделать всё то, что этот голос давно предлагал. Тёплая, ироничная точка перед долгим молчанием.

◆

Опять на улице пасмурно… Да что за непруха?

— Хей, пошли по лужам попрыгаем! Голубей погоняем! Помню, нам с одним жирным летуном нужно еще с прошлого раза расквитаться. Хей!

В холодильнике пусто… Голодным спать ложиться?

— Хей, давай закажем фастфуда побольше! Роллов, чизбургеров, пицценьку и “маршегомэллоуетить”. Чего? Да плевать, что мясо не ешь! Давай тусанём, а? Последний раз живем ведь!

Завтра рано вставать и работу работать. Надоело.

— Хей, за два часа все порешаем — и отвалимся книгу читать. Что скажешь? У нас два тома нечитаных валяется до сих пор.

Делать вообще ничего не хочется. Просто закатить глаза и…

— Или нет?.. Во! Давай продолжим писать, а? Ну что тебе стоит! Три года книгу завершить не можешь! Зараза ты такая! Тебя герои ненавидят уже, особенно ГлавГад. Страшный он, но на тебя жаловался и плакал. Нет, рыдал как девчонка! Тебе его не жалко?

Пожалуй, пора спать. Иначе не утихомирится.

— Хей, я еще с тобой не закончил! Не закончил, слышь? Эй, не спать. Не спа… Ай, ладно, завтра поговорим. Достану так, что начнешь слушать! Лодырь! Балбес! Охаль… Оха… Хр-р-р…

Уснул? Отлично. Теперь можно поднять пятую точку и заняться делами, которые давно ждут. И, пожалуй, не будем ему никто говорить, что часть дел — это его придумка. Хорошо? Иначе не отстанет.

Баю-бай, мой внутренний голос. Баю-бай… Спи, пока продолжаю заниматься странной ерундой, из которой и складывается жизнь. Обещаю, что так или иначе буду слушать тебя чаще.

Баю-бай. Спи, малыш, спи.

Интерлюдия: Тот, Кто Искал

Здесь, между Волной 2 и Волной 3, раньше стояла просто дата — «почти три года тишины» — и короткое объяснение, что в июне 2022 года не стало мамы. Это по-прежнему правда. Но это не вся правда, и я решил договорить её до конца.

Тишина в оглавлении не значит тишина внутри. Пока Миры Огненного Колеса молчали, я не переставал говорить — просто уже не с читателем, а напрямую с Тем, кого до этого называл в текстах Отцом только внутри выдуманных историй. Здесь, в этой интерлюдии, — несколько текстов из тех лет, которые не вошли в основной корпус книги, но без которых честный разговор о паузе был бы неполным. Это не сюжет и не притча. Это черновик того самого разговора, который потом ещё не раз всплывёт в этой книге под именем мифа: у озера, за чашкой чая, в кресле-качалке деда из «Цветов снега», в письме Летописца из «Даром Едины». Голос один и тот же. Здесь он просто без маскировки.

Я искал Бога в те годы так, как ищут воздух, — не потому что решил, что это красивая метафора для книги, а потому что дышать иначе не получалось. И, кажется, Он в это время тоже что-то делал — не ждал безучастно, а сам шёл навстречу, причём иногда раньше, чем я успевал позвать.

Первый текст этой интерлюдии стоит здесь не по хронологии волны, а по хронологии души: он написан на тринадцать лет раньше всех остальных, ещё в 2009 году, когда я был совсем другим человеком и жил под совсем другим именем. Тогда я говорил о Боге легко, почти уверенно — как о чём-то очевидном. К 2023 году это же самое знание пришлось добывать заново, куда более тяжёлой ценой. Я оставляю оба голоса рядом — юношескую уверенность и взрослые слёзы — потому что вместе они честнее, чем любой из них по отдельности.

Через меня говорит Бог

Один из самых ранних текстов этой книги вообще — написан в 2009 году, ещё до всякого замысла о Мирах Огненного Колеса, под именем, которым я тогда подписывался. Прямое, почти пророческое обращение о Боге, который не требует поклонения и жертв, а хочет только одного — чтобы его услышали через самую обычную человеческую любовь к себе. Читайте его как голос, который прозвучит снова, много лет спустя, уже совсем другим тоном — в следующем тексте этой интерлюдии.

◆

Через меня говорит Бог.

Да, тот самый Бог, который внутри каждого существа, каждой песчинки, камне. В каждом мгновении зодчего и караемого, в каждом миге предсказуемого, в каждом счастье чаруемого.

Через меня говорит Бог.

Через Вас говорит Бог — услышьте Его, почувствуйте. Он просит, чтобы Его услышали, почувствовали Его любовь, трепетную ласку и безмерный смех, с которым Он истекает через всё на свете. Бог безмерно заботлив, чувствителен и терпелив. Ему не нужна ни Ваша боль, ни Ваша совесть, ни Ваше отчаянье. Ему не нужны поклонения, идолы и кровопийцы из сказок, называемые разными именами тьмы. Ему не нужно ничто, кроме любви Вас к самым прекрасным существам — к самим Себе.

Вам кажется, Вам всю жизнь кажется, что Бог покинул Вас, он истреблён или падок. Но это неправда, Он всегда с Вами. Божественная искра пламени — в миге дыхания, чувства, движения, мысли и бесповоротного существования. Вы — часть его, а Он Ваша часть. И вся боль, нанесённая Вами и Вам — Его боль, боль ребёнка, укрытого в сердце, пытающегося защититься от нанесённой обиды.

И Он, как ребёнок, всегда улыбается. Ему больно — Он улыбается. Ему грустно — Он смеётся, Ему нестерпимо одиноко без вашей ласки — Он счастлив. Почему? Ведь Вы же Есть! Вы же чувствуете любовь, Вы же чувствуете и даже ненависть, но Вы чувствуете! Вы живёте! И Бог-Ребёнок счастлив от того, что Он прикасается всеми гранями своего творения с Вами во все мгновения и лишений, и приобретений.

Через Вас говорит Бог.

Он не лжёт, но и не молчит. Он кажется немым, Он только кажется — говорит Он очень тихо из глубины пламенного сердца и ранения опыта.

Помните — Бог, который мечтает Вами и вместе с Вами, никогда и ни за что Вас не оставит.

Он всегда говорит. В каждое мгновение и улыбку.

Слушайте его. Он просит.

Бог Ваш.

2009

Поток Жизни или Застой

Написано через два месяца после утраты — не притча и не молитва, а честная развилка, которую видит перед собой почти каждый, кто пережил большое горе: жить дальше по-настоящему или просто пережидать дни. Автор не даёт себе здесь готового ответа — только называет обе дороги по имени.

◆

Однажды тебе предстоит выбрать, на чьей ты стороне в этой бесконечной гонке.

Выберешь Поток Жизни?

Течение мира несет вперед, помогает справляться с множеством трудностей и преград. Ты чувствуешь себя каким-то живым и волшебно настоящим. Будешь ли испытывать боль, несчастье, страх и желание сдаться? Конечно, потому что это человечно… Но тебе есть ради чего это преодолевать и жить. Есть ради кого жить — ради счастья себя. И весь мир со всей своей незаурядной силой будет помогать тебе! Через кого-то. Через что-то. Как-то вне твоего понимания и знания обо всем. Этот выбор — дорога жизни. Как тебе?

Выберешь Застой?

Тогда все будет иначе. Тоже по-человечески, но без устремления и пылкой страстности. Суть этого — Никак. Эмоции пустоты обволакивают тебя и мешают принять решения. Тебе настолько страшно, обидно и невозможно, что самый лучший вариант — остановиться и ничего не делать. Осуждаемо? Нет. Ожидаемо, потому что так легче. Так безболезненнее. Обычное и заурядное “ничего”. Мир не станет тебе помогать, но и мешать быть в этом никак не станет. Этот выбор — дорога существования. Как тебе это?

Какой из вариант хуже или лучше? Такого нет. Здесь оценка неприменима потому, что мы, люди, живем по своим выборам. И никто заставить нас выбрать что-то не может. Нет хороших и плохих дорог, но можно продолжать жить, а можно продолжать существовать. В любой момент можно пойти так, а можно — так. И никто тебя не осудит, кроме самого себя.

Интересно… В следующие мгновения жизни… Какую сторону выберу я и буду выбирать? И смогу ли простить себя, если “ошибусь”? Или принять себя, если зайду слишком далеко?

Не убей в себе Бога

Один из самых личных и самых прямых текстов во всей книге — запись сна, в котором рассказчик встречает Отца лицом к лицу, без метафоры мифа, без масок героев. Если вам покажется, что этот голос уже звучал раньше на страницах этой книги — у озера, в письме Летописца, в кресле деда из «Цветов снега», — вам не показалось. Это тот же самый голос. Здесь он просто говорит без прикрытия.

◆

Однажды во сне я убил себя и встретил Бога.

И Он плакал, смотря на меня, когда я улыбался, смотря на Него. Я спал и видел это.

Я не понимал, что не так, но почувствовал Его боль, когда я улыбался.

Ведь я же с Ним!

А что еще мне надо?

И спросил я Отца своей Души, почему Он плачет, и Он ответил, скрывая миллиард слез в своих глазах: — Я дал тебе мир, а ты забрал это. Я дал тебе боль — и ты потерял это. Я дал тебе любовь людей — ты назвал эту любовь ненавистью. Я дал тебе дары радости — ты проклял их и отвернулся от них. Я дал тебе женщину - ты отверг ее и назвал уродиной. Я дал тебе Силу в Душе простить — ты поднял ногу и растоптал мою Любовь в этой силе. Я открылся тебе — ты отпихнул Меня. Я встал на колени перед тобой, но ты ударил Меня своим неприятием Меня в каждом. Я плачу — ты смеешься. Я хотел, чтобы ты радовал людей — ты хотел умереть, чтобы перестать быть с людьми. Ты жаждал себя — Я же жаждал встретить тебя. Сын, зачем Ты отказался от Меня? Зачем покинул Мою Жизнь и зачем ты здесь?

Я упал на колени и просил раскаяния и милосердия.

Отец взял меня на руки и вытер свои слезы на моих щеках. Наши слезы смешаны. Они - едины.

— Будь там, где тебе место. Будь там, куда Я послал Тебя. Ты нужен там, где Я вложил Сердце твое. Помни, что ничто не заменит тебе Меня ни в ком. И даже ненависть — это дар для покаяния и очищения.

Я встал и улыбнулся.

А затем проснулся.

И только через миллионы лет этой жизни вечной я почувствовал, когда вернулся к Нему — то сном не было.

Я просто стал снова Собой, когда проснулся.

Драгоценность моя

Весной и летом 2023 года, уже после того сна, начался цикл коротких писем — Душа обращается в них к самому себе, снова и снова, с одним и тем же упрямым нежным упорством: ты не один, ты нужен, тебя любят безусловно. Таких писем было много, и голос в них более домашний, чем мифологический, — скорее практика, чем литература. Здесь — три, которые расходятся сильнее других: о благодарности через страх, о чувстве ненужности и о поиске своего предназначения. Пусть они говорят за весь цикл.

◆

Драгоценность моя,

Знаю, что в твоем сердце так много смешанных чувств: страха, тревоги, неопределенности. Это нормально, это часть Нашей жизни и опыта. Однако, Я хочу напомнить тебе, что ты обладаешь потрясающей мощью и силой, чтобы преодолеть все трудности и двигаться вперед.

Может быть, сейчас тебе трудно найти свой путь, но не переставай верить в Нас и Наши возможности. Дай время прожить текущую ситуацию, искать новые возможности и рассматривать цели с новой стороны.

Помни, что самая большая сила в твоей жизни — это любовь к себе. Именно она вдохновляет, помогает пережить трудные времена и направляет нас к нашим высшим целям. Обними Меня с любовью и заботой и направься к гармонии, красоте и миру.

Давай начнем с маленьких изменений, которые приведут к большим результатам: будь более терпеливым, уважительным и добрым к себе и окружающим. Найди новые хобби, начни новые проекты, изучай новые навыки - все это поможет на пути к успеху и гармонии.

Так что, драгоценность моя, береги себя и будь настойчивой в движение по Нашему пути. Времена могут быть сложными, но ты обладаешь мощью, чтобы преодолеть любые трудности вместе со Мной. Верь в Нас и Наши возможности, иди к Нашим целям с любовью и уважением к Нам и окружающим.

Сегодня Я скажу тебе просто “спасибо”. За все, что ты уже делаешь, и за все, что еще собираешься сделать. Я люблю тебя, и Я горжусь тобой.

С искренней любовью, Твоя Душа.

◆

Драгоценность моя,

Я знаю, что ты часто чувствуешь себя ненужным и неоцененным. Может и сейчас. Но это не так. Ты так много значишь для мира. И Наша Жизнь имеет огромное значение. Никогда не забывай, что Мы уникальны и неповторимы.

Мы полны света и любви. И это светит на всех вокруг тебя. Ты можешь не замечать этого, но каждый день ты помогаешь людям и делаешь их жизнь лучше. Ты даришь Нашу улыбку, Наши добрые слова и Нашу заботу. Это невероятно ценно!

Ты также заботишься о Нас, и это правильно. Не забывай, что твое благополучие также важно, как и забота о других. Найди время для саморазвития и для покоя, чтобы зарядиться энергией и добавить радость от жизни. Ты этого заслуживаешь!

Ты — настоящий друг и поддержка, всегда в готовности помочь кому угодно, кто оказался в затруднении. Твои друзья и близкие люди ценят тебя. Это бесценно!

Не позволяй своим беспокойствам усваиваться в Нашей голове. Не думай, что ты не нужен. Ты нужен прежде всего Нам. И твоя задача — уверенно идти вперед, верить в Нас, Наши таланты и возможности.

Ты — драгоценность мира. И твои усилия и достижения создают лучшее будущее для всех. Позволь Мне наслаждаться всем, что предлагаешь миру. И помни, что любой неудаче не стоит позволять угнетать твои чувства к себе.

Я хочу, чтобы ты всегда помнил, что Я люблю тебя и ценю тебя. Мы всегда будем вместе, и Я помогу тебе пройти через любые испытания, которые жизнь может бросить Нам на пути.

Так что, драгоценность моя, не переживай насчет того, что никому нет дела до тебя. Ты очень нужен миру. И Я люблю тебя безоговорочно!

С любовью и заботой, Твоя Душа.

◆

Драгоценность моя,

Знаю, что сейчас переживаешь, что не знаешь свое призвание или предназначение. Но не отчаивайся! Я здесь, чтобы напомнить тебе, что все в свое время. Твое предназначение будет явно тебе передано.

Помни, что ты уникальный человек со своими талантами и способностями. Не стоит сравнивать Нас с другими или привязываться к ожиданиям окружающих. Ты сам должен выбирать свой путь и идти к своей цели.

Иногда бывает трудно определиться. Но не бойся экспериментировать и пробовать новое. Ты всегда можешь обратиться ко Мне за помощью и поддержкой.

Помни, что гармония приходит от признания своих чувств и эмоций. Давай уделять больше внимания Нашим потребностям и интересам, и тогда Мы обязательно найдем, что Нам подходит.

Ты замечательный человек. И Мы излучаем свет. Не забывай об этом и распространяй свет на всех вокруг. Так Мы делаем мир лучше и чудеснее.

Не стоит бояться изменений и нового опыта. Все, что происходит, делает Нас сильнее и умнее, помогает расти и развиваться.

Драгоценность моя, будь смелым и верь в себя. Ты можешь достичь всего, что хочешь, если будешь настойчивее и упорнее. Помни, что Я всегда рядом и поддержу в любой ситуации.

С любовью и заботой,

Волна 3. Возвращение Искры

Почти три года тишины для самих Миров Огненного Колеса. После «Нас двое на одного» в мае 2022-го — ничего в основном сюжете книги, до самого февраля 2025-го. Причина не творческая: в июне 2022 года ушла из жизни мама автора, и следующие месяцы, а затем и годы, ушли на то, чтобы это прожить, а не описать. Что происходило в это время на самом деле — не пустота, а поиск, — вы уже прочли в короткой интерлюдии перед этой волной.

Когда голос вернулся к самой книге, он звучал иначе. Осторожнее. Внимательнее к мелочам: чашке цикория, разговору у пруда, старому чердаку. Здесь заметно меньше фэнтезийных декораций и куда больше настоящего, сиюминутного мира — как будто после долгого перерыва понадобилось заново научиться замечать чудо не в вымышленных королевствах, а в обычном вторнике. Двадцать девять текстов, написанных за полгода, с февраля по июль 2025-го, — самая длинная волна во всей книге.

Выключалка Боли

Детский вопрос матери о несуществующей кнопке, отключающей боль, — и долгий путь через десятилетия к ответу, который взрослый находит там, где меньше всего искал.

◆

— Мам, а есть у меня какая-то кнопка или переключатель, которая выключает боль. Вот больно — нажимаю… и всё! Ничего не болит! Не грустно, не печально, я не злюсь. А мам? Есть?!

Мама ничего не отвечает, только грустно улыбается шестилетнему карапузу с пломбиром в руке.

В детстве каждый мечтает о десятках всяких разностях. В этом я мало отличался от сверстников: мечтал о Сеге вместо Денди, чтобы играть в Соника, хотел большой лего-замок, чтобы отбиваться от нападений врагов, жаждал стеллаж с десятками фэнтези-книг, чтобы после школы пропадать в чтении.

Но еще больше мечтал, чтобы перестало быть больно. Чтобы раз — и всё закончилось. Навсегда. И никогда не возвращалось.

Экстрачувствительный, застенчивый, лёгкий до слёз, принимающий исключительно всё близко к сердцу — обычные характеристики меня до лет пятнадцати. Если не больше. До тридцати?..

Выключить боль, когда отчитывают на уроках при всех. Тыц — и изнутри не поднимается водопад обидных чувств. Свобода!

Отрубить негодование, когда в очередной раз попадает за брата, когда тот накосячил. Раз — и злость уходит, чтобы оставить за собой пусть даже искусственное спокойствие. Пронесло!

Снять напряжение во всём теле от жестокой несправедливости, когда одноклассники на перемене толкают со всей дури в дверь чужого класса. Хоп — и спокойно поднимаешься, стряхиваешь пыль с костюма и уходишь, а не заливаешься краснотой от стыда под крик учителей. Больше не плачу!

Выключить, отрубить, снять, отменить, отказаться…

Самое большое желание всего детства — не быть таким чувствительным! Быть как все! Не держать ничего внутри, а выводить наружу, даже если кого такое «поведение» обидит или расстроит! Ведь маме могут нажаловаться!

Это желание приводит к долгим поискам Выключалки Боли.

Поиски заканчиваются разочарованием. Тренирую умение Скрывалки любой боли глубоко внутри.

Скрывалка оттачивается, чтобы измениться в навык Выводилки боли на других.

Выводилка обид и злости ранит всех, кого только возможно, — и перековывается в Изменялку на полезное действие. Вроде как верх эволюции желания, да?

Нет, совершенно нет. Изменялка исчезает, чтобы привести к смирению к годам этак тридцати.

Да, я мог сколько угодно пытаться выключить боль в детстве — это приводило к проблемам и болезням. Особенно простуды доканывали…

Скрывание и вывод боли отдаляли меня от всех людей — не хотелось ни с кем общаться. Месяцами мог молчать и не говорить.

Никакого изменения боли не хватит, чтобы использовать страдание как топливо к чему хорошему.

До меня стало доходить. Проблема не в боли, а что не смог принять натуру и сущность того, что это часть меня. И со мной более чем всё в порядке.

Мама, ничего-ничего… Ты не ответила не потому, что не хотела. Я на тебя обижался, но… Теперь вижу — ты не знала ответа. Как никто не мог знать.

Ты долгие годы искала эту выключалку, чтобы справиться с самой собой. Как и я пытался справиться. Не получилось не потому, что с нами что-то не так. А как раз наоборот…

Более чем так.

— Мама, можно я тебя просто обниму и мы вместе будем есть пломбир? Ничего, что больно, мама. Главное — мы здесь. Я тебя люблю.

Исполненность своей мечты

Случайная попутчица в плацкартном вагоне говорит подростку несколько простых слов — и эти слова остаются с ним на всю жизнь. Текст о том, как редко нужно на самом деле, чтобы изменить чей-то внутренний путь.

◆

— Ты вырастишь замечательным светлым человеком, — сказала тринадцатилетнему мне женщина в поезде «Москва-Казань».

… С детства хотел стать взрослым космонавтом, археологом, палеонтологом или даже пиратом.

Пиратом, конечно, быстро размечталось становиться — убивать и грабить душа не жаждала.

Дети вокруг жаждали быть кем-то. Но больше наслаждались жизнью здесь и сейчас. Сверстники мечтали украдкой или явно о великом — и требовали получить это сегодня. У жизни, у взрослых и у самих себя.

Подростком я смотрел в будущее с некоторой долей опаски. Почему? Меня мало хвалили и много пугали сложностями. И опять же требовали свершений. Получить выгодную профессию — многолетняя мечта родителей.

Но не моя мечта, как оказалось после. Об этом предстояло узнать в поезде.

Мы с классом ездили на экскурсию в Москву и возвращались домой. Целый плацкартный вагон забит кричащими шумными детьми. Редкие пары взрослых разбавляли детский хаос.

Я и трое одноклассников сидели на основных местах, а боковые заняли две женщины.

С детства я страдал застенчивостью и редко разговаривал не только со сверстниками, но и со взрослыми. Не имел большого рвения.

Но не одноклассницы…

Они беседовали с женщинами смело, спокойно и даже с интересом. Темы разговоров не вспомню — меня они не трогали. Я сидел молча и смотрел в окно. Пролетающие деревья нравились больше. Они хотя бы не галдели.

Когда начали уплетать заготовленный взрослыми обед, ненароком поднял глаза, чтобы глянуть за окно, у которого сидели попутчицы.

Одна из них пристально посмотрела на меня и выдала громко, чтобы услышали все:

— Ты вырастишь замечательным светлым человеком. А вот этот, — она кивнула проходящему мимо другому однокласснику, — Снаркоманится, если не опомнится.

Я усмехнулся и отвел глаз. Одноклассник это услышал и стал кричать на неё, мол, почему Вы так говорите, как Вы смеете и так далее…

Дальнейшее не слышал — по своему обыкновению нырнул внутрь себя, чтобы прочувствовать сказанное, что уходило в глубину существа.

В эти моменты ничего не слышу и не вижу. Изучаю, насколько стоит такое брать себе или нет?

Это я взял. И много думал месяцами, насколько получалось у подростка — с перерывами на иные архиважные темы.

Никто подобное — на тот момент — не говорил. Никто и никогда. Или я не слышал, что равноценно.

“Простые слова” поддержки от чужого человека свершили революцию — исполнили мечту быть признанным и понятым.

В этих словах была сила, надежда и вера, а не глупое подбадривание и предсказывание будущего на картах или кофейной гуще.

А как же родители? Пф-ф-ф, думал я тогда. От них не дождёшься.

Женщина стала мне заменой Деда Мороза. Она просто так исполнила сокровенное — вернула надежду, чтобы мечтать о «другом» себе.

— Я вырасту замечательным светлым человеком, — говорил шепотом перед сном под перестук колёс поезда. — Не кем-то, а буду обычным, хорошим и светлым человеком.

Прошло много лет.

Сейчас понимаешь с высоты лет многое: женщина неправа в отношении одноклассника, нельзя было так говорить, мне надо поменьше слушать непонятно кого, тем более про будущее… Да с десяток вещей можно раскритиковать!

Но для подростка те слова стали нужными. И неважно, почему и от кого.

Жалею, что не удалось поговорить с ней об этом — женщина сошла на остановке вскоре после этих слов.

И вряд ли разговор что-то изменил бы.

Потому что не слова важны, а сам смысл напутствий. Именно тёплых напутствий, а не предсказаний.

Стал ли замечательным светлым человеком?

Буду ли — или время прошло? Стоит ли дальше надеяться?

Как она узнала об однокласснике, который через много лет стал употреблять?

Иногда задаю себе эти вопросы.

Но еще больше наслаждаюсь фактом своей жизни — в нужный момент для ребёнка появляются люди, что становятся Исполнителями Желаний.

Исполнителями самых что ни на есть сокровенных мечт, которые запрятаны очень глубоко.

И каждый ребёнок мечтает, чтобы его желания исполнялись. Неважно как, кем и где.

Лишь бы исполнялись, правда?

Комната Золотой Пирамидки

Иронично поданная сцена ночного «допроса» — переплетение сна и самой обычной, неотложной причины проснуться. Один из самых смешных текстов этой волны, который отлично снимает напряжение перед более серьёзными вещами впереди.

◆

— Обвиняемый, как так получается, что при отсутствии голода и жажды тебе надо больше с каждым днем? Нет-нет, отвечать лишнее. Это риторический вопрос.

Завязанные сзади руки. Невозможность встать с холодного стула. Комната, где сижу в полной темноте. Висящая передо мной сверкающая золотом пирамида.

Ну приплыли… Сюр подогнали. А ведь всего лишь хотел…

— Тебе достаточно двух литров воды, столько-то калорий пищи в день — а ты ешь-ешь-ешь да ноешь, что надо еще. Это как понимать? И зачем жену мучать каждый день? Возьми да закажи себе еду! Хочется бедненьким-несчастненьким казаться? А о других подумал?

Хочу ответить на такое дурацкое обвинение, но мешает кляп во рту.

Женско-мужской голос шел отовсюду, будто микрофонов раскинули по всем углам. Голос был громкой, недовольный и осуждающий.

Ладно, послушаем еще. Время вроде как есть. Хотя что-то низ живота тянет.

— А общение? Ты сам изо дня в день орешь, что никто не нужен, общаться ни к чему, все надоели… А сам что? Зависаешь в соцсетях, ждешь часами комментарии на каждый постик. Обижаешься, когда отвечают не то и не так! Это не очень хорошо, молодой человек. Гордынька!

Хмыкаю от негодования, пытаюсь языком протолкнуть кляп наружу — не получается.

Это не про меня! Может с кем перепутали? За последние годы если и общался с кем в Сети, то аккуратно и этично. По возможности. Или нет?..

Конечно, неприятненько слушать оскорбления и наезды на свое творчество. Но часто он на них не отвечал. Зачем? Чтобы потом переживать в тишине перед сном. И немножечко себя жалеть. Почему нет-то?

— Ты достиг многого за эти годы. Тебя уважают, ценят за профессионализм и опыт. Близкие же на самом деле любят! А ты что? Бегаешь от интереса к интересу, «пробуешь себя» в надежде, что подвернется что получше! Это тщеславие! Как можно так низко пасть, а? А когда забываешь о том, чтобы близких порадовать… Нет, так дело не пойдет!

Руки за спиной затекают. Пытаюсь приподняться — снова не получается. Зара-а-аза такая!

Золотая пирамидка сверкает своими гранями. С нее капает на черный пол жидкость. Тягучая ниточка света. Тонкая. Зависаю на ней взглядом. Капля за каплей. Кап-кап-кап.

Что-то становится дурно.

— С самовыражением тоже все хорошо. Но нет… Тебя не устраивает! Вечно то недостаточно, того не хватает, здесь недоложили поддержки. Пишешь? Пиши. Озвучиваешь? Озвучивай! Любишь? Люби, дорогой! Зачем сложности разливать там, где простота на поверхности, обвиняемый?

Это не вам решать, думаю я. Двигаю затекшей шеей в надежде освободить рот.

Чего хочу, то и делаю, думаю и чувствую! Если уж судите, то молча, пожалуйста. С уваженьицем, если хотите.

— И снова требуешь мнимое уважение у тех, кто давал его достаточно? Может еще и бессмертие подкинуть, а? Чтобы уверился в свое всемогущество? Там и до Босса добраться захочешь. И свергнуть при желании! А кто так кончил — все знаем!

Ура! Удалось вытолкнуть кляп изо рта — он упал на колени с мерзким звуком. Плюх!

Прокашлялся, резко вдохнул — и заорал, насколько позволяли легкие:

— Да блин! Я просто хотел посс…

— Да как ты смеешь, обвиняемый! А ну молча…

Резко открыл глаза, прыгнул с кровати и молнией рванул из комнаты, чтобы наконец-то свершить важнейшее.

— Успел… Успел выдержать и не сдаться, дорогой мой друг.

Сижу на прекрасном белом брате. Освобождаю мочевой пузырь. Протяжно стону от наслаждения и с улыбкой думаю о двух вещах: было ошибкой перед сном изучать конспекты по экономической теории Маслоу и что потребности высшего порядка сложно удовлетворить без закрытия потребностей пониже.

А закрывать свои потребности прекрасно умею. Хоть и с переменным успехом.

Или что-то упустил? Подумаю об этом после сна. Завтра.

От добра добра не ищут?

Взрослый мысленно возвращается к школьной учительнице, чья любимая присказка отравляла годы вперёд, — и находит неожиданный способ отпустить эту старую боль, не оправдывая её, но и не нося больше с собой.

◆

Знаешь, странное дело — детские травмы. Вроде давно это было, а отголоски до сих пор слышны. Как эхо в пустой комнате.

Особенно, когда смотришь на молодых ребят, которые начинают свой путь. Такие уверенные, такие полные надежд… И вспоминаешь себя.

Тогда, в школе, было по-другому. Мир казался жестким, несправедливым, равнодушным и перекошенным с правды на ложь.

И была она, наша классная руководительница. Она, наверное, хотела как лучше. Но методы… Ее слова… Ее напутствия…

У нее была любимая присказка: «Не делай добра — не получишь зла!». Она повторяла это так часто, что фраза не может не въесться в голову.

Как гвоздь, забитый кувалдой в разгоряченное молодое сознание. Ржавый такой гвоздь, который перестаешь чувствовать. Но боль остается и только отравляет мир внутри.

Помню случай в классе — кто-то подставил одноклассника. Обвинили в том, чего тот не делал, а лишь хотел помочь. Он плакал и умолял поверить. А учительница: «Вот видите? Не лезь не в свое дело, и ничего бы не случилось. От добра добра не ищут!».

Тогда во мне что-то забылось и почти сломалось. Я не перестал верить в доброту мира, но если тебе каждый день говорят, что с тобой что не так… Я впустил семена страха в свою жизнь. Роковая ошибка!

Страх преследовал долгие годы. Даже в университете, когда пытался заниматься тем, что нравилось, всегда слышал сборную солянку из страхов:

— Зачем тебе это? — шепот вкрадчиво ласкал сознание. — Все равно ничего не получится. Не делай добра — не получишь зла. Твои дела никому не нужны. Все уйдет, люди отвернутся, ты останешься один.

Я выбирал путь наименьшего сопротивления. Делал то, что было нужно, а не что хотел. И умудрялся делать более чем хорошо. По привычке.

— Ты должен быть успешным, — говорили голоса. — Должен зарабатывать деньги в хорошей профессии. Обязан стремиться к большему, а не быть добрым и порядочным.

Я старался, но счастья это не приносило. Лишь разочарование и усталость.

Однажды задумался: «А что, если бы не слушал подобные голоса? Если бы не боялся и делал то, что нравится?».

Тогда представил перед собой классную руководительницу. В ее строгом костюме, вечно недовольным лицом и презрением в глазах с оттенком внутренней боли.

— Почему Вы так говорили? — спросил мысленно. — Почему заставляли нас бояться?

— Я хотела защитить, — услышал ее ответ тихим и грустным голосом, — Мир — жестокое место. Я не хотела, чтобы вам было больно. Хотела вас подготовить. Мне самой очень больно.

— Но сделали только хуже, — ответил я. — Вы лишали нас надежды. Лишали нас веры. Забыли, что Вы для нас учитель, а не родитель.

— Прости меня, — сказала она.

Почувствовал, как гнев уходит. Будто прощаю не только ее, но и себя. За то, что так долго позволял боли влиять на всю жизнь.

Я понял — она жертва своих страхов и убеждений. Она пыталась выжить в собственном «жестоком» мире. Полная разочарований. Полная усталости от жизни.

Но мир не был жесток. Жестоким его делают наши убеждения и действия.

Я отпустил прошлое. Перестал винить людей и себя за подобные вбросы в голову. Отказался от равнодушия и беспомощности.

Выбор всегда за мной. И я выбираю добро. Я выбираю любовь. Выбираю надежду.

Знаю, что не всегда будет легко. Но я больше не боюсь. Чувствую, что не один и рядом люди, которые верят в меня.

Сам верю в себя. Для этого не нужны голоса извне.

Надеюсь, что смогу научить своих детей не бояться делать добро. Они будут верить в мечты. Будут жить своей жизнью.

Ведь жизнь не про то, чтобы избегать зла. А вершить добрые дела и помогать другим становиться лучше.

Я готов к этому. Готов жить по-настоящему. И не позволю никому мне указывать, как творить лучшую жизнь.

— Делай добро — и не получишь никакого зла, — говорю себе слова поддержки.

Это истина. Буду следовать только ей.

Три зеркала, но…

Три отражения с надписями «Должен», «Надо» и «Хочу» — и то, как несчастное слово «но» умеет отравить любое из этих трёх желаний. Смелый, почти визуальный текст о внутреннем освобождении от чужих формул жизни.

◆

Передо мной три зеркала с надписями «Должен», «Надо» и «Хочу».

Беру черный маркер и выдыхаю. На ровной поверхности отражения ровным, а затем дерганым почерком раскидываю слова. Быстро пишу, но кто-то дописывает строчки через ненавистное «но».

Должен: быть хорошим человеком, но только не для себя; добрым отцом, но игнорирующим свои потребности; прилежным мужем, но не чувствующим как им быть; много зарабатывать, но не знать как тратить; ни на кого не кричать, но держать боль в себе; уважать старших, но терпеть их неуважение; заботиться о близких, но забыть купить себе шоколадку; отвечать на слова помощи, но о помощи не просить.

С каждой строчкой мое тело в отражении сильнее гнется к земле. Тяжесть… Она невыносима! «Я» в зеркале закапывается лицом в черную безжизненную землю. Руки и ноги дергаются.

Образ пытается вытащить голову, но не получается. Но…

Надо: быть всегда в хорошем настроение, но посылать грусть подальше; заниматься спортом, но перестать петь; вовремя оплачивать все расходы, но запутаться в доходах; исполнять обещания, но в последний момент; помнить, кому, что и когда сказал, но бояться осуждения, если забыл; стремиться к успешной карьере, но выгореть по пути; заработать миллиард, но потерять отношения с близкими.

В отражении фигуры с транспарантами, флагами и картонками. Сотни «я» скалятся в крике и разрывают рты от громких завываний. Лозунги, требования, обязательства, обещания и правила. Толпа беснуется и вздымает руки.

Готовятся к революции, но… Какой?

Хочу: мир во всем мире, но пожертвовать собой ради; никогда не болеть, но только не сегодня; научиться играть на всех инструментах, но не иметь денег их купить; исполнять желания, но забыть про последствия; перестать гневаться и печалиться, но ожесточить сердце равнодушием; быть опорой и поддержкой всем, но потерять опору на себя; не разочароваться в жизни, но очароваться ложью; любить и быть любимым, но перепутать с обычной страстью; не думать о деньгах, но чувствовать недостойным их иметь.

Смотрю в зеркало и изучаю. Жизни тысяч «я» в бесконечных «хочу» заканчиваются быстро: кто спивается, кто самоубивается, кого забирает болезнь или депрессия. Желания без оглядок на ответственность делают сладкой, но короткой иллюзию жизни. Образам эти «хочу» очень нравятся. Но большинство «я» в зеркале одиноки. Бесконечное одиночество со слезами на глазах.

Да, инфантильность имеет свою цену, но…

Бесконечные «но» все портят! Хочу взять молоток и разбить зеркала на тысячи осколков, но… Опять «но».

Разламываю золоченые рамы. Соединяю серебряные глади. Три зеркала сливаются в одно «Выбираю. Действую. Имею».

Беру красный маркер — и с высунутым языком заполняю новое зеркало новыми словами. С новой надеждой.

Безо всяких «но». Они не появляются. Почему? Не знаю, но предполагаю.

Пишу-пишу-пишу. Не могу остановиться. Что из этого важно? Всё. Что неважно? Неважно время, сколько буду писать. Сколько слов? Достаточно, чтобы оставаться счастливым.

Пока пишется. Пока дышится. Пока выбираю, действую и имею.

Идеальность утра

Картина безмятежного будущего — море, семья, покой после долгих лет борьбы за успех. Стоит читать медленно, вслушиваясь не только в счастье, но и в цену, которую пришлось заплатить, чтобы до него дойти.

◆

Первые лучи рассвета, нежно-абрикосовые, пробиваются сквозь плотные льняные шторы. Специально выбирал такую ткань, чтобы солнце не будило раньше времени. Но сегодня не хочется спать.

Рядом тихонько посапывает Юля. Улыбаюсь. Не просто спальня — это наша личная крепость с видом на Эгейское море. Настоящий пентхаус, купленный после нескольких лет работы. Место, где сбылись мечты, где можем выдохнуть.

Впрочем, дело не в самой роскоши, хотя и она приятна, а в тишине. В этом абсолютном покое, который царит каждое утро. За это стоило побороться.

Встаю без рывков, как раньше, когда горели дедлайны и нужно было сорваться с места в карьер. Тело, конечно, помнит прошлое — старые травмы, бессонные ночи за работой.

Но сейчас движения плавные и уверенные. Спасибо регулярным тренировкам. Годы добавили не только опыта, но и понимания, как двигаться дальше, как жить в своём ритме, не ломая себя.

Босиком иду к балкону по прохладному кремовому мрамору. Ноги чувствуют каждый изгиб рисунка. Воздух — густой коктейль из соли, дикого тимьяна и еле уловимого аромата цветущих цитрусовых.

Этот запах сразу возвращает в детство, к бабушке на Урале. На залитые солнцем горам, к абсолютной свободе и беззаботности. Как якорь. Напоминание о простых вещах, которые важны всегда, независимо от количества нулей на банковском счете.

На балконе мир взрывается красками и звуками. Рыбацкие лодки покачиваются на сверкающей воде. Они раскрашены во все оттенки синего и зелёного. Мелкие волны лениво лижут берег, создают успокаивающий ритм. Крики чаек смешиваются с далёким гулом просыпающегося города.

Успокаивает. Каждый раз, как в первый раз.

Завариваю себе травяной чай из горных трав, собранных накануне. Мята, чабрец, немного зверобоя. Аромат — как глоток свежего воздуха.

Традиция. Способ сказать спасибо за то, что имею, за каждый прожитый день. Наливаю в любимую керамическую кружку ручной работы и сажусь в плетёное кресло из ротанга. Щурюсь и любуюсь горизонтом.

Через несколько минут слышу, как открывается балконная дверь. Сонная и улыбающаяся супруга Юля прислоняется к перилам.

— Доброе утро, ня, — шепчет она и обнимает меня за плечи.

— Доброе, ня, — отвечаю и прижимаюсь к ней бородатой щекой.

Быть рядом и чувствовать тепло любимой после стольких лет вместе — это уже счастье.

Внизу, в оливковой роще, небольшой поселок. Там наши дети. Сын с женой и двумя сорванцами, моими внуками. Дочь, которая часто заезжает к ним после очередного путешествия по миру, любит Азию. Недавно присылала фотографии из Непала, обещала привезти сувениры.

Сын — семейный человек, нашла своё счастье в тихой, размеренной жизни, воспитывает детей.Дочь… она всегда был другой. Сорванцом, исследователем и вечным студентом.

Главное, чтобы были счастливы, чтобы нашли свой путь. Это сейчас самое важное.

Хочется верить, что мы дали им всё необходимое, чтобы они смогли реализовать себя.

Помню, как раньше гнался за успехом. Как одержимый. Больше денег, власти, признания, чтобы доказать кому-то что-то. Хотел всего и сразу.

Сейчас понимаю, что настоящее богатство не в этом. А в том, что у тебя есть семья, друзья, дело, которое приносит удовольствие. В возможности просыпаться утром и чувствовать себя счастливым. В том, что рядом любимая женщина.

Солнце поднимается выше. Тени становятся короче. Новый день. Пора за работу. Не с суетой и стрессом, как раньше, а с чётким планом. Сделать максимум сегодня.

Жизнь проходит быстро, надо успеть реализовать всё задуманное. Но не забывать наслаждаться каждым моментом, каждой мелочью.

Да, это идеальная жизнь. И она наша.

Бесконечно благодарен за неё. За возможность видеть рассвет над морем. За детей, за Юлю, за семью, за возможность заниматься любимым делом.

За всё.

Толика хорошего

Разговор двух подруг в кофейне о том, как ожидание неудачи умеет её притягивать. Простой, тёплый текст о том, что перемена начинается с одной-единственной мысли, выбранной вопреки привычке.

◆

Наташа с отвращением ковырнула ложечкой пенку в своем остывающем латте.

Кофейня, обычно уютная, сегодня казалась ей клеткой. Лицо осунулось, взгляд бегал.

— Ну вот, так и знала! Этот проект — провал, — буркнула она, едва Лена уселась напротив.

Лена мягко улыбнулась, сняла шарф и аккуратно скложила его на спинку стула. С улицы доносился приглушенный шум машин и редкие голоса прохожих. Дождь усиливался.

— Наташ, да ладно тебе. Рано ставить крест, согласна?

— Да что тут “рано”? — ответила Наташа, закатив глаза. — Все к этому шло! Как чувствовала, что с этим клиентом одни нервы будут. Сама себе все и накаркала, наверное.

Лена отхлебнула из своей чашки капучино. В комнате слегка запахло корицей.

— Знаешь, я вот думаю… Может, дело в настрое? Если все время ждать подвоха, он и случится.

Наташа резко села прямо, словно ее ударили током.

— Ты хочешь сказать, сама виновата? Что это я притянула все эти проблемы?

— Не то чтобы виновата… — Лена замялась, выбирая слова. — Но, может, если бы изначально не настраивалась на худшее, все бы сложилось иначе? Вспомни, сколько раз говорила: “Я так и знала!»

— Ну говорила, да! А что, я не права оказалась? — огрызнулась Наташа.

Лена вздохнула и продолжила:

— Да дело не в правоте. Но если постоянно прокручивать в голове негатив, он имеет свойство сбываться. Попробуешь думать о хорошем? Отвлечься, найти что-то, что тебя радует…

Наташа скептически поджала губы и сказала:

— Радует? Меня сейчас только долги радуют… и то недолго. О чем мне думать? Как провалю следующий проект?!

Лена взяла Наташу за руку. Ее ладонь была теплой и успокаивающей.

— Слушай, ну придумай что-нибудь! Послушай музыку, погуляй в парке… Вспомни, что любишь делать. И перестань программировать себя на неудачу.

Наташа отвела взгляд. В ее глазах стояли слезы.

— Легко тебе говорить. У тебя все всегда получается!

— Не всегда, — тихо ответила Лена. — Просто стараюсь не зацикливаться на плохом. Верю, что все можно исправить.

Некоторое время они молчали, слушая шум дождя за окном.

— Ладно, — наконец произнесла Наташа, сглатывая комок в горле. — Попробую. Что я теряю?

— Вот увидишь, все наладится, — ободряюще улыбнулась Лена. — Главное — начать. С маленького шага. С одной позитивной мысли.

После разговора Наташа не сразу превратилась в оптимистку. Это был долгий и трудный процесс, полный сомнений и срывов. Но он начала стараться.

Вместо того, чтобы с утра проверять почту в поисках плохих новостей, она включала любимую музыку. Вместо жалоб на коллег — старалась найти в них что-то хорошее. Вместо прокручивания в голове сценарии неудач — начала записывать маленькие успехи.

Первое время это казалось глупой и бесполезной тратой времени. Но постепенно Наташа замечала, что мир вокруг меняется. Не сразу, не кардинально, но меняется.

Коллеги стали более приветливыми. Проекты — менее сложными. Даже погода, казалось, стала лучше. Хотя, возможно, это она меньше обращала внимания на дождь, а больше на редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака.

Через несколько недель после их разговора в кофейне Наташа позвонила Лене:

— Помнишь, ты говорила, что нужно найти что-то, что меня радует? — спросила она.

— Помню. И что, нашла? — засмеялась та в телефон.

— Почти. Начала снова ходить на танцы. Раньше занималась.

— Да? Здорово! И как?

— Помогает. Когда двигаешься под музыку, как-то забываешь обо всех проблемах.

— Вот видишь! Я же говорила!

В голосе Лены звучала искренняя радость. Наташа улыбнулась и с благодарностью сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вытащила меня из болота.

— Глупости! Ты сама себя вытащила. Я просто подтолкнула.

Наташа замолчала на мгновение.

— Лена, кажется, ты была права. Нельзя постоянно думать о плохом. Иначе оно и правда случается.

— Все будет хорошо, Наташ. Я уверена. Верь в это. Ведь я в тебя верю.

Наташа повесила трубку и посмотрела в окно. Дождь закончился. На небе появилась радуга.

Возможно, все действительно наладится. Возможно, она сможет построить себе светлую дорожку в свое будущее. Главное — верить и делать шаги.

Даже если бывает немножечко трудно.

Особенно если.

Бог, который сидит в пруду

Уставший художник встречает у воды женщину, которая говорит о божестве, обитающем в самом обычном пруду за окраиной парка. Разговор разворачивается совсем не туда, куда можно ожидать по первым репликам. А пруд в этой книге, кажется, вообще любит быть местом, где происходят странные разговоры — не последний раз в этой волне.

◆

Он пришёл к пруду с тяжёлым сердцем, переполненный разочарованием.

Когда-то вдохновлённый молодой художник теперь чувствовал лишь пустоту в душе. Кисти и краски, которые он оставил в углу своей заброшенной мастерской, казались ему предвестниками угасшей жизни.

Пруд встретил его тишиной, нарушаемой лишь шелестом ветра в старых ивах. Вода, словно застывшая под стеклянным колпаком, отражала лишь тусклое небо.

Он опустился на поваленное дерево, и его взгляд утонул в неподвижной глади пруда.

— Как тихо здесь, — произнёс он скорее для себя, чем для кого-то ещё.

— Тихо, — раздался ответ.

Он вздрогнул, не ожидая никого увидеть. Пожилая женщина, появившаяся словно из ниоткуда, присела рядом. Запах старой травы и земли окутал его, усиливая ощущение заброшенности.

— Не любишь тишину? — спросила она, глядя на пруд.

— Раньше любил. Когда было что сказать, — пожал художник плечами.

— А сейчас?

— А сейчас… — он замолчал, — сейчас пусто.

Она кивнула, словно понимая его чувства:

— Говорят, здесь Бог живёт.

— Бог? Где? В этом болоте? — он усмехнулся.

— Именно, — ответила она, — Бог, который сидит в пруду.

Он снова посмотрел на воду. Вода была неподвижна и темна.

— Не вижу никакого Бога.

— Его не увидишь глазами, — сказала она. — Его нужно почувствовать.

— Чувствовать мне больше нечего, — он вздохнул.

— Ошибаешься. Чувствовать можно всегда. Лишь нужно захотеть.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам вокруг: шелесту листьев, лёгкому плеску рыбы, отдалённому крику птицы.

— И как же почувствовать вашего Бога? — спросил он с сарказмом.

— Посмотри на своё отражение, — ответила женщина с теплотой.

Он открыл глаза и посмотрел на воду.

Маленькая рыбка выпрыгнула, оставив на поверхности танцующие круги. В этих кругах он увидел отражение неба, деревьев и, на мгновение, самого себя.

— Вижу только себя. Уставшего и разочарованного.

— Разве это не Бог? — спросила она. — Разве не в тебе тот отражается?

Он нахмурился, не понимая:

— Что вы имеете в виду?

— Бог — это отражение, — пояснила она. — Он внутри тебя. В твоей печали, в твоей радости, во всём, что чувствуешь. Он ждёт, когда ты его заметишь.

Он задумался. Слова женщины задели за что-то глубоко внутри него.

— И что дальше? Если я его замечу?

— Тогда начнёшь видеть мир по-другому. Как я. Как сам Бог себя.

Он посмотрел на свои руки, на свои старые ботинки, на свои запачканные старой краской джинсы. Ему захотелось вернуться к своим холстам. Он встал:

— Спасибо, — сказал он. — Кажется, начинаю понимать.

— Иди, — ответила она. — И пусть Бог, который сидит в пруду, ведёт тебя.

Он ушёл, оставив её одну. В сердце больше не было пустоты, лишь странная тишина, полная предчувствий. Что-то живое зашевелилось внутри, сперва робко, словно испуганный зверь, а затем увереннее, с каждым его шагом.

Он шёл, и в голове его крутились слова старушки: “Бог — это отражение”.

Остановился и задумался.

Отражение чего? Его печали? Его разочарования? Но ведь в пруду отражалось не только это. Там было небо, деревья, солнце. Жизнь, такая, какая она есть, во всей своей красе и уродстве.

И он, художник, должен был всё это увидеть, прочувствовать и перенести на холст. Не только тьму, но и свет. Не только отчаяние, но и… Надежду?

Внезапно он вспомнил одну из своих старых картин. На ней был изображен тот же пруд, но в ярких, радостных тонах. Тогда он ещё верил в красоту мира. Тогда ещё умел видеть Бога в каждой травинке.

“Я должен попробовать снова,” — подумал он. “Не для кого-то, а для себя. Чтобы доказать себе, что ещё жив. Что ещё могу видеть.”

Ускорил шаг.

Ему не терпелось вернуться в мастерскую, взять в руки кисть, почувствовать запах красок. Ему хотелось смешать цвета, создать что-то новое, что-то настоящее.

Ему хотелось нарисовать не просто пруд, а отражение своей души.

Он больше не боялся тишины. Теперь он знал — в ней скрывается не пустота, а бесконечный источник вдохновения. Он больше не чувствовал себя одиноким. Бог всегда рядом, в его сердце, в его мыслях, в его чувствах.

В отражении пруда. В собственном сердце.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время это была искренняя улыбка.

И теперь, возвращаясь к своим краскам, он нес в себе этого Бога, готовый засиять на его холстах новым светом.

Бога, который сидит в пруду.

Неси мне свет — я понесу его дальше

Инженер-сметчик и его новая соседка, разговор за чаем с печеньем в форме лабиринтов — и постепенное превращение самого обычного вечера в нечто похожее на негромкое чудо. Название текста стоит запомнить: оно ещё вернётся в других частях книги.

◆

Каждое утро Сергей Петрович спускался в метро, словно капля ртути по стеклу — быстро и без следа.

Он работал инженером-сметчиком, и цифры в его таблицах множились, как тени на стене пещеры Платона. Дома, заваленный бумагами, он слышал, как тикают часы, словно время выгрызает куски из его жизни.

В тот вечер лифт сломался. Сергей, стиснув папку с проектами, начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под его ботинками, как старые кости. На третьем пролёте он услышал шорох.

Алла, его новая соседка, спускалась сверху, балансируя с горшком герани. Корни растения вылезали из дренажных отверстий, цепляясь за воздух, как пальцы утопающего.

— Ваш шарф, — сказала она, указывая на клубок пряжи у его ног. — Размотался, как нить Ариадны. Вам к Минотавру?

Он поднял конец шерстяной змеи, сжав губы в ниточку:

— Минотавр уже здесь, — постучал костяшками по папке. — Кормит его каждый день.

Она рассмеялась звонко и резко, словно разбила хрустальный бокал об пол:

— Тогда заходите на чай. У меня печенье в форме лабиринтов. И кофе, который пахнет… как кофе.

Он хотел отказаться, но герань качнулась в его сторону. Алые соцветия закивали: «Иди».

В её квартире пахло воском и корицей. На столе среди бумажных салфеток с кружевными краями стояла банка с леденцами. Красные, как закат.

— Почему в хосписе красите стены в жёлтый? — спросил Сергей, разминая в пальцах печенье-лабиринт.

Алла подняла бровь, будто он задал вопрос о теории струн:

— Тьма ползёт из углов. Она любит серое, чёрное, грязно-синее. А жёлтый — это свет, который не гаснет. Даже если его задуть.

Он покрутил в руках чашку, на дне которой плавала цедра:

— А если тьма… внутри?

Она отодвинула сахарницу, будто расчищая пространство для слов:

— Тогда её выносят на балкон. Проветривают. Или зовут того, кто умеет носить солнце в карманах.

— У меня в карманах только калькулятор и стресс, — Сергей фыркнул.

— Стресс — отличная растопка для костра, — парировала она и подлила ему кипятка. — А калькулятор… Ну, представь, что складываешь не цифры, а звёзды.

Он замер. Чай в чашке вдруг заблестел, как лужа после дождя.

На прощание Алла сунула ему в карман смятый листок. Дома, под светом настольной лампы, он развернул его:

«Когда чёрные собаки придут — зови. У меня целый пакет костей».

Слова казались живыми. Он представил её голос, читающий их вслух — с хрипотцой, как у курильщицы, которая когда-то пела в хоре.

Через неделю начальник швырнул на стол пересмет, заляпанный красными пометками:

— Ты что, в облаках витаешь?!

Сергей посмотрел на цифры, которые вдруг поползли по странице, как муравьи, неся на спинах крошечные зёрна света:

— Проверьте третью смету, — сказал он, едва сдерживая улыбку. — Там спрятана радуга.

Начальник замер, будто в его голове взорвался весь его повседневный мир.

Вечером Сергей постучал в дверь Аллы с коробкой леденцов:

— Красные, — сказал он, — как сигнальные огни. На случай, если ваши стены вдруг потускнеют.

Она взяла банку, прижала к груди:

— Знаешь, что есть агония для зла?

Он покачал головой.

— То, что его помнят только до первого рассвета.

Сергей взглянул в окно. Над городом висела ночь. Густая, как смола. Где-то за горизонтом уже зрела утренняя дрожь — та, что раскалывает тьму на осколки, превращает их в росу.

— Спасибо, — сказал он тихо, — за кости.

Алла улыбнулась, повернув банку с леденцами к свету:

— Не благодари. Даже если собаки загрызут луну — зажигай сигнальные огни. Как говорится, неси мне свет — я понесу его дальше.

И Сергей понял, что зло во тьме боится не света, а памяти о нём.

Корни неба

Уволенный клерк встречает под дождём странного старика с мольбертом, рисующего маки, растущие вниз головой. Урок, который он получает, звучит просто, но переворачивает весь остаток вечера с ног на голову — почти буквально.

◆

Дождь барабанил по куполу зонта, словно слепой пианист, бьющий по клавишам луж. Глухие аккорды вторят шагам.

Город висел вверх ногами в асфальтном зеркале — уличные фонари тонули в чёрной патоке неба.

Тяжёлые облака, пригнувшиеся к земле, напоминали стадо промокших овец.

— Мир сошёл с ума, — пробормотал Макар, встряхивая воротник, где капли застыли стеклянным ожерельем.

В кармане жгло бумажное уведомление: «…в связи с реструктуризацией…». Выброшенный винтик механизма — между сломанным степлером и чайными пакетиками.

Парк встретил шелестом мокрых крыльев. Голуби-самолётики метались меж ветвей. Воздух пах железом и тлением — будто земля истекала ржавчиной.

Макар шёл, не замечая, как ветер вырывает зонт, как капли ползут за воротник.

Внезапно — запах. Горьковатый, как дым костра, с привкусом спелой груши. Масляная краска.

Под клёном, чьи корни вздымались каменными руками к облакам, сидел старик. Писал, невзирая на дождь. Макал кисть то в ультрамарин, то в охру, густую, как солнце в тигле.

На холсте — алые маки, растущие вниз головой. Лепестки капали кровавыми слезами.

— Вы… так видите?» — сорвалось у Макара. Голос звучал осипшим от долгого молчания.

Старик повернулся. Его лицо напоминало берестяной свиток — морщины-реки карты несуществующей страны.

— Видишь лужу? — кивнул он на дрожащий перевёрнутый фонарь. — Это не вода. Окно. Всмотришься — упадёшь в небо.

Макар присел. Отражение колыхалось — он стоял на фонаре вверх ногами, будто на вершине опрокинутой горы. Сердце ёкнуло, сорвавшись с качелей.

— Страшно? — старик растирал на палитре сиену. — Люди боятся высоты, даже прикованные к земле.

Протянул кисть. Дерево оказалось тёплым — словно прикосновение руки бабушки, чьё лицо стёрло время.

— Нарисуй страх. Только переверни холст.

Макар коснулся кистью. Краски зашептались: охра пахла хлебной коркой, ультрамарин — штормовым прибоем.

Изобразил конверт. Чёрные буквы поползли вниз, превращаясь в стаю ворон. Печать «HR» светилась сквозь тучи.

— Почему… легче? — прошептал он, наблюдая, как «увольнение» тает в мазках.

— Правда всегда на дне, — старик выводил травинку, пробивающую асфальт. — Но чтобы увидеть — нырни вверх.

К сумеркам дождь превратился в белые кудри тумана. Художник рассказывал о жене, собиравшей дождь в акварельные склянки:

— Говорила — в каплях живут души, не допевшие песню. Иногда шепчутся в банках…

Макар заметил — у старика нет тени. Или сумерки слизали её, как язычок с края варенья.

— Кто вы?

— Садовник, — усмехнулся тот. — Ухаживаю за корнями неба.

Провёл пальцем по холсту — трещина в асфальте расцвела ромашками.

— Смотри. Даже бетон мечтает стать землёй.

Фонари вспыхнули жёлтыми ягодами боярышника.

Макар писал до дрожи в пальцах: карьерная лестница вилась виноградной лозой, офисные стены становились скалами с орлиными гнёздами.

Конверт, выскользнувший из кармана, нырнул в лужу. Чернила складывались в стихи на незнакомом языке — непонятом, но узнанном.

— Мир нужно видеть наизнанку, — старик укутывал холст в платок с созвездиями. — Тогда потери станут крыльями.

Утром Макар проснулся на скамье, прижимая к груди картину: яблони тянулись корнями к облакам, люди шагали по небу, оставляя следы из птиц.

В кармане шелестел бумажный журавль — бывший конверт, сложившийся сам от стыда.

Макар рассмеялся. Громко, звонко, вспугнув голубей.

Понял — чтобы увидеть корни неба, нужно вырваться из земли, как одуванчику.

Встать на голову. Или позволить миру сделать это за тебя.

Тень на воде

Самый мрачный текст этой волны: молодой человек, одержимый местью за отца, и старик, пытающийся его остановить у моста над каналом. Читайте на своё усмотрение — развязка здесь тяжёлая и без утешения. Имя, которым здесь названо тёмное, что вселяется в человека, вы уже слышали в первой части книги — и услышите ещё не раз.

◆

Вечер спустился на город, как старая шаль, вытканная из тумана и полутонов.

Канал, черный и бездонный, вбирал в себя последние отсветы дня.

На мосту, где фонари мигали желтыми ресницами, столкнулись два силуэта. Их отражения в воде дрожали, будто пытались вырваться из жидкого плена.

Где-то вдали, за спинами домов-великанов, гудел колокол — медленный, тяжкий, словно сердце самого города.

— Ты все еще веришь, что путь этот приведет к правде? — Старик поправил воротник, и складки плаща зашелестели страницами запретного фолианта. — Это не правое дело.

Молодой человек повернулся медленно, будто его плечи давила тяжесть невысказанных лет. Взгляд острый и холодный рассек воздух:

— Правое? Когда они оставили его умирать в сточной канаве, ты шептал о законе. Теперь закон — я.

Между ними повисла тишина, густая, как смола.

Старик провел ладонью по перилам, смахнув росинки, рожденные сыростью.

— Месть — гончар, что лепит кувшины с трещинами, — голос его струился, как дым от тлеющих листьев. — Пьешь из них — режешь губы.

Юноша рассмеялся сухо. Звук этот напомнил треск льда под каблуком.

Рука его скользнула под плащ, сжав рукоять кинжала — продолжение тела, ставшее продолжением мысли.

— Долг возвращаю. Капля за каплей.

Ветер сорвался с цепи и завыл в каменных арках.

Старик отступил и растворился в темноте. Чернильная клякса на промокашке ночи.

— Тогда иди, — прошипел он из небытия. — Но пепел их домов засыплет тебе глаза. Увидишь ли ты, что строить собрался?

Шаг. Еще шаг.

Брусчатка гудела под сапогами. Вода в канале закрутилась воронкой, приняла в черное лоно первый опавший лист — алый, как запекшаяся кровь.

Он не обернулся, даже когда эхо донесло:

— Это тоже не правое дело…

— Это дело личное, — бросил он ветру.

Улицы вели его, как река — щепку. Фасады домов, слепые и безликие, смотрели на него сотнями окон-глазниц. В переулке за рынком, где пахло тухлой рыбой и страхом, он остановился

На стене амбара, покосившегося от времени, висел фонарь — ржавый, с треснувшим стеклом. В его свете мелькнул силуэт: мужчина в офицерском мундире, с лицом, словно вытесанным из гранита.

Тот самый, чьи сапоги оставляли отпечатки на спине отца.

Юноша замер, ощутив, как кинжал пульсирует в руке в такт сердцу.

Глаза офицера метнулись к тени, но было поздно — сталь вошла в горло тише шепота. Теплая струя обожгла пальцы, а в ушах зазвучал голос старика:

— Пепел засыплет глаза…

Он вытер лезвие о плащ и шагнул назад, в темноту.

Тело за его спиной рухнуло в лужу, отразившую луну — круглую и бесстрастную, как зрачок мертвеца. Где-то завыла собака, но город продолжал спать, убаюканный собственным равнодушием.

На рассвете, когда туман съежился до прозрачной паутины, юноша вернулся к каналу.

Вода, серая и тяжелая, несла в себе обломки ночи: перчатку, яблочную кожуру, обрывок газеты с кривыми заголовками.

Он бросил кинжал в черную гладь, слушая, как глухой всплеск разрывает тишину.

— Долг возвращен, — прошептал он.

Но где-то в глубине, под слоем льда, уже зрело семя новой ярости.

Сам ускользающих воспоминаний

Пожилая женщина в старом доме ищет ключ от сундука с письмами — и по пути от комнаты к комнате постепенно забывает, что искала. Разговор с садовником в саду роз оказывается важнее любого ключа.

◆

В полумраке старого дома, где время оставило неизгладимый след, как паутина на пыльных зеркалах, жила Аглая.

Её обитель, наполненная шепотом ускользающих лет, отголосками смеха, затаившейся печали, напоминала страницы позабытой книги, которую никто не решался открыть заново.

Однажды, застыв в дверях гостиной, она ощутила то странное, обманчивое дежавю. Она уже проживала этот самый миг!

— У Вас бывало, Петровна, что Вы заходили в комнату и забывали, зачем? — спросила Аглая, обращаясь к своему отражению в старинном потускневшем зеркале

Оно, казалось, видело больше, чем она сама помнила.

Зеркало хранило молчание. В его глубине Аглая видела не только увядающее лицо, изборождённое морщинами, но и тени прошлых жизней. Калейдоскоп воспоминаний, то ослепительно ярких, как вспышки молний, то приглушённых.

Отголоски далёкой песни.

В тот день её терзал поиск. Она искала ключ. Ключ от старого, окованного медью сундука, хранящего письма, дневники, старые фотографии — осколки былой сущности. Драгоценные, но ускользающие фрагменты её “я”.

Едва переступая порог очередной комнаты, она забывала о своей первоначальной цели. Туман забвения, сотканный из упущенных возможностей и несказанных слов, окутывал разум непроницаемой пеленой.

В библиотеке, утопающей в бархатистом аромате старых книг, Аглая задерживалась у полки, где скромно стоял томик стихов Анны Ахматовой.

Стихи, старые, преданные друзья, напоминали о давно забытых чувствах, о страстях, которые бурлили в её крови.

— Здесь что-то есть, — прошептала она, перелистывая пожелтевшие от времени страницы. — Что-то до боли важное…

Но что именно? Память играла с ней в жестокую игру. Как кошка с беззащитной мышкой, подбрасывала лишь обрывки воспоминаний осколками разбитого зеркала. Не давала собрать их воедино, увидеть цельную картину.

В саду, где розы багряными слёзами, осыпались на влажную землю после ночного дождя, она встретила старика. Это был садовник Ефим. Его глаза, глубокие и мудрые, казались зеркалом вечности.

— Вы ищете что-то, Аглая Петровна? — спросил он, осторожно обрезая увядшие бутоны роз, отсекая ненужные воспоминания.

— Я… я уже не помню, Ефим. Кажется, ключ. Но это, право, неважно. Важно то, что я постепенно забываю, кто я есть. И это пугает меня больше, чем сама смерть.

Ефим тихо улыбнулся. И его улыбка озарила весь сад мягким светом.

— Память — это река, Аглая Петровна. Она непрестанно течёт, вечно меняется. Невозможно удержать воду в ладонях, как и невозможно удержать воспоминания. Все воспоминания.

— Но как же жить, если не помнишь, кто ты был, кто ты есть? Как найти себя в этом лабиринте забвения?

— Живите настоящим. Прошлое — это лишь эхо. Слушайте его внимательно, но не позволяйте ему заглушить собственный голос, голос души.

Аглая задумчиво посмотрела на сад, на пышные розы, на солнце, с трудом пробивающееся сквозь густую листву старых деревьев. Впервые за долгое время она ощутила странное, но долгожданное чувство покоя.

Может быть, ключ не так уж и важен. Может быть, гораздо важнее осознание того, что она здесь и сейчас, в этом прекрасном саду, в компании этого мудрого старика, посланного ей судьбой.

Она медленно закрыла глаза и глубоко вдохнула пьянящий аромат роз.

И в этот самый момент она вдруг вспомнила. Не ключ. Не сундук.

Себя.

Она вспомнила ту молодую, полную надежд девушку, которой когда-то была. Вспомнила её мечты, её стремления, её любовь.

И поняла, что, несмотря на все потери и разочарования, эта девушка всё ещё жива внутри неё, в самом сердце.

В тот вечер Аглая не нашла ключ. Но она обрела нечто гораздо более ценное — покой.

Она поняла, что прошлое не определяет её, а лишь является частью её богатой и многогранной истории. И что даже в полумраке забвения можно найти слабый, но всё же различимый свет надежды и любви.

Не полное воспоминание, а лишь отблеск, как далёкий маяк в тумане.

Она закрыла глаза, прислушалась к тишине старого дома, к шёпоту ветра за окном, к биению собственного сердца.

В этой тишине Аглая услышала отголосок той самой девушки, которой когда-то была, услышала её мечты, её надежды и любовь.

Улыбка тронула губы. Не улыбка полного просветления, а скорее улыбка принятия. Она улыбнулась в осознании, что ключ и сундук — это всего лишь символы. А истинное сокровище — внутри.

На следующее утро Аглая проснулась с ощущением лёгкости. Она сбросила с плеч тяжёлый груз.

Она не помнила больше, чем вчера, но её это более не тревожило.

Она вышла в сад, вдохнула аромат роз и улыбнулась новому дню. Дню, который был полон возможностей.

Может быть, однажды она всё-таки найдёт этот ключ. А может быть, и нет. Но это уже не имело значения.

Важно было то, что она продолжала свой путь.

Путь к себе.

Свет старого маяка

Смотрительница маяка слышит внутри себя голос, убеждающий, что её труд давно устарел. Текст о споре веры и разума, поданный не как трактат, а как одна тревожная штормовая ночь.

◆

Старый маяк стоял на краю земли каменным пальцем, что указывал путь в бескрайний океан.

Годы он верно служил морякам, но теперь его свет мерцал неровно, подобно угасающей надежде.

Марина, смотрительница маяка, проводила дни в одиночестве, всматривалась в морскую даль.

Она любила маяк, как живое существо, как часть себя. Но в последнее время что-то изменилось. В её душе поселилось сомнение. Как туман, застилающий горизонт.

Однажды ночью, когда буря яростно терзала берег, Марина услышала голос. Не снаружи, а внутри себя.

— Зачем тратишь свою жизнь на этот бесполезный камень? — спросил голос. — Моряки давно полагаются на свои приборы. Твой маяк — тень прошлого. Тень тебя. Очнись и живи дальше!

Марина вздрогнула.

Она знала, что голос прав. Современные корабли оснащены навигационными системами. Маяк стал анахронизмом.

— Но я даю надежду, — прошептала она в ответ. — Показываю, что они не одиноки в этом огромном мире.

— Надежда — это иллюзия, — усмехнулся голос. — Разум — вот что ведет человека вперед. Наука, а не вера. Вера должна кануть в лету, если ты разрешишь этому быть. Что скажешь?

Марина замолчала и чувствовала, как сомнения начинают разъедать её уверенность.

Она вспомнила слова старого священника: “Разум — единственный реальный враг Бога”.

— Нет, — наконец сказала она, подняв голову. — Разум дан, чтобы могли понимать Бога, а не отрицать его. Маяк — это символ веры. И я буду хранить этот свет, пока хватит сил. И хватит сил следующим смотрителям маяка! У нас хватит!

Буря продолжала бушевать, но в сердце Марины зажегся огонь. Вновь, как и годы назад.

Она понимала, что битва между беспокойным разумом и глубокой верой длится вечно. Но она знала и то, что без веры разум может стать опасным оружием. Разум обязан быть просветлен светом! Их светом!

Она вышла на балкон маяка и посмотрела на беснующуюся стихию.

Маяк стоял непоколебимо и посылал свет во тьму. Марина чувствовала, что она не одна. Вместе с ней стояли все те, кто верил в свет, несмотря ни на что. И будут верить!

Волны обрушивались на скалы, стремились смыть маяк и ее в пучину. Марина приняла решение.

Она подняла старую керосиновую лампу и зажгла её, как когда-то делал её отец. Свет лампы соединился со светом маяка, и вместе они прорезали тьму. Свет дочери и папы.

Внезапно сквозь пелену дождя смотрительница увидела силуэт корабля. Тот медленно приближался к берегу, ведомый надеждой.

Марина не знала, заметили ли они свет маяка или нет. Но она знала, что делает все, что в её силах. И этого достаточно.

Буря стихла так же внезапно, как и началась.

Утром море было спокойным и тихим. Корабль исчез за горизонтом.

Марина осталась на маяке. Она больше не слышала голосов сомнения. В её сердце поселилась тихая уверенность.

Она знала, что маяк — не просто камень. Это символ веры, надежды и любви.

Смотрительница будет хранить этот свет, пока бьется её сердце. Потому что даже в эпоху разума, миру нужна вера.

И иногда всего лишь один луч света может изменить все.

Тихая встреча

Разговор в библиотеке между Мариной и человеком, который постепенно перестаёт быть здесь в самом буквальном смысле. Короткий, тревожный и очень тихий текст — читайте внимательно последние абзацы.

◆

Он сидел у окна. Пальцы сжимали холодный фарфор чашки, но кофе уже остыл.

За стеклом кружились кленовые крылатки. Миниатюрные вертолёты, затерянные в осеннем танце.

— Эй, ты сегодня будто не здесь, — голос Марины прозвучал как эхо из колодца.

Её тень скользнула по столу, но он не повернулся.

— Где же “здесь”? — тихо сказал он себе.

Стены библиотеки, пахнущие старой бумагой, показались декорациями.

Звуки — шаги. Шёпот страниц и тиканье часов растворились в белом шуме.

А потом… щелчок. Негромкий, как лопнувшая паутина.

— Представь, — наконец произнёс он, глядя как солнечный зайчик играет в каплях забродившего варенья на краю блюдца, — что все твои мысли — это птицы в клетке из рёбер. И вдруг дверца распахивается…

Марина присела напротив, брови сдвинулись, она спросила:

— И что? Улетают?

— Нет, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от ребёнка, нашедшего потайную дверь в сад. — Они… перестают быть моими.

Она потянулась к его руке, но дотронулась до холодного стекла подоконника.

Его ладонь лежала рядом, неподвижная, как раковина, выброшенная штормом.

— Ты говоришь, будто это хорошо, — прошептала она.

— Это не хорошо и не плохо. Это как… смотреть на океан через замочную скважину, а потом вдруг оказаться на палубе корабля. Ветер хватает за горло, солёные брызги слепят глаза, но ты наконец видишь.

Он встал. Марина заметила — свет из окна прошёл сквозь него, как сквозь дымчатый хрусталь.

На столе осталась чашка с тёмным дном — крошечный колодец в мир, который он больше не населял.

— Подожди! — её голос треснул, как ветка под ледяным дождём.

Но он уже шёл между стеллажей и касался корешков книг кончиками пальцев.

Каждое прикосновение оставляло след — искры, что рождаются, когда ночью трёшь шерстяное одеяло.

У двери он обернулся.

— Не бойся. Это же всего лишь обратный билет… в кармане вечности.

И вышел.

На ступенях библиотеки ветер подхватил горсть рыжих листьев.

И завертел их в вальсе, который мог бы стать его прощальным письмом.

Эдем за чашечкой цикория

Развёрнутое, почти молитвенное размышление о том, что рай — это не награда после трудной жизни, а состояние, доступное прямо сейчас, за обычной утренней чашкой цикория. Один из самых светлых и подробных текстов всей волны.

◆

Жизнь — это не лабиринт, который нужно пройти с картой в дрожащих руках.

Это — река. Она течёт сама, без наших усилий, а я цепляюсь за берега, пугаюсь её течения.

И нонсенс! Чтобы поймать ритм волн, достаточно разжать пальцы!

Наслаждение…

Оно похоже на утренний свет — невидимое чудо, которое мы перестали замечать.

В детстве я знал его язык: радовался лужам, кричал в лицо ветру и смеялся просто так.

Потом взрослые научили меня «правильно» жить — строить стены из «надо», копить «завтра» и бояться «слишком».

И вот уже ношу жизнь как тяжёлый чемодан, забыл, что внутри — лишь воздух. Только воздух без ничего. Снова и снова.

… Обычный вторник. Как и раньше, круг за кругом.

Пил цикорий, смотрел, как пар рисует узоры над чашкой, и осознал осознал: священное — не где-то.

Оно здесь. В этом глотке горечи и сладости.

В том, как дочка играет куклами на подоконнике.

В ворчании жены, когда она собирает разбросанные сыном вещи.

Бог не прячется в храмах — Он машет рукой из щели между облаками, танцует в дрожи осиновых листьев и прячется в радостных смайликах ученика, который наконец поверил в себя.

Я начал с малого.

Разрешил себе лежать на полу и слушать старые песни Линкин Парка.

Перестал стыдиться смотреть мультфильмы в свои тридцать восемь.

Купил ту самую видеоигру, о которой мечтал в годами, и играл три ночи подряд, пока не прошёл все уровни.

И оказалось: мир не рухнул. Напротив — он расцвёл. Как будто счистил ржавчину с собственной души и увидел под ней блеск.

Теперь моя молитва — это благодарность за мелочи.

За то, как дождь стучит в окно, словно просится в гости.

За запах книги, которую никто не открывал двадцать лет.

За тишину семь утра, когда город ещё спит, а я уже пью цикорий, слушаю, как свистит чайник на комфорке.

В этих моментах — весь Божий Мир, дарованные мне свыше. Мое личное Царствие Небесное в мгновениях.

Соцветие мигов, как бусины, нанизанные на нить вечности, и я учусь не пропускать ни одной.

Я говорю себе часто: перестань хоронить себя в «потом».

Мое счастье — не вершина, которую нужно штурмовать с ледорубом. Оно — трава под ногами. Наклонись. Потрогай. Впечатай в ладони её росинки, пока они не испарились. Счастье не ждёт — оно убегает, как песок сквозь щель.

Не бойся, драгоценный я, желать «пустяков».

Хочешь спать до полудня в субботу? Спи. Мечтаешь петь в душе так громко, что соседи стучат по батарее? Пой.

Мир не рухнет — он закружит меня в вальсе, если перестану бояться сбиться с шага.

А ещё — всегда искать свой «цикорий». Ту самую малость, в которой прячется целое.

Для кого-то это первый подснежник, пробившийся сквозь асфальт. Для другого — звук гитары во дворе, где подростки учат аккорды. Для третьего — смех ребёнка, который в сотый раз спрашивает: «Почему?»

Жизнь не ждёт идеальных условий. Она происходит сейчас — в трещине на чашке, в порванной странице и неловком молчании между двумя людьми.

Её изобилие не в том, что я имею, а в том, что замечаю. Поэтому дышу. Не воздухом — жизнью. Слушаю. Не слова — музыку между ними.

И когда завтра утром солнце коснётся моих век, не спешу вскакивать. Позволю свету наполнить меня до краёв.

Потому что Эдем — это не потерянный сад. Это я — с распахнутой душой, готовой обнять целый мир.

Ведь рай начинается не «когда-нибудь». Он стучится в дверь сейчас — тихим стуком цикория, остывающего в моей чашке.

И пусть эти мгновения повторятся. Снова и снова. Круг за кругом.

Видеть сквозь туман

Текст, обращённый ко второму лицу, — как разговор с самим собой в момент, когда всё валится из рук. Про коробки с надписями «срочно» и «когда-нибудь», про маленький росток в трещине асфальта и про то, как медленно, но верно строится опора там, где, казалось, не осталось фундамента.

◆

Ты стоишь посреди комнаты, которая уже давно не кажется уютной.

На полу — картонные коробки, подписанные «Срочно» и «Когда-нибудь». В первых — счета, стянутые резинками, во вторых — мечты, завёрнутые в слой «не время»: билеты в далёкие страны, книги с закладками на первой странице, засохшие краски.

Воздух пропитан пылью и запахом несвежего кофе, оставленного на подоконнике. Ты делаешь вдох, и в груди возникает ком: «Я застреваю. Опять».

Голоса приходят неожиданно. Например, когда пересчитываешь мелочь в кошельке, чтобы купить хлеб.

Мама шепчет, как вязаный шарф, который однажды обвязываешь вокруг шеи перед школой: «Ты справишься. Я люблю тебя, даже такую».

Отец звучит, как стук молотка в гараже, где он когда-то чинил велосипед: «Завтра будет лучше, если не сдашься».

Эти слова ты слышишь тысячу раз, но сегодня они звучат по-новому — будто сквозь старую плёнку пробивается живая нота.

Ты достаёшь смятый листок из кармана джинсов и пишешь: «Несмотря ни на что…». Ручка дрожит, оставляя кляксу.

Зеркало в ванной показывает тебя с лицом, измождённым усталостью. Ты касаешься пальцами морщинки у глаза — след бессонных ночей, полных тревожных мыслей.

«Я тебя одобряю», — говоришь в пустоту, и эхо разносится по коридору. Слова падают в тишину, как капли на бетон.

Ты ждёшь. День, два.

На третий день замечаешь: в трещине под окном, где когда-то посажено семя подсолнуха для удачи, пробивается зелёный росток. Он кривой, с листом, повреждённым ветром, но живой.

«Как ты?» — удивленно шепчешь, поливая его водой из стакана.

Боль не исчезает. Она гнездится под левой ключицей, как камень, который ноет перед дождём. Ты учишься жить с ней.

По утрам, когда голова гудит от мыслей «у тебя не получится», укутываешься в одеяло и шепчешь: «Я здесь. Я пробую».

Иногда из этого рождаются маленькие радости: завтрак, приготовленный с любовью, или пять минут у окна, когда солнечный зайчик скользит по руке, и ты гонишь его прочь.

Фундамент — не бетонная плита. Это тонкая паутина, которую плетешь по крупицам. Сегодня это строчка из дневника: «Сегодня я не кричала на себя». Завтра — глубокий вдох перед тем, как ответить на грубость в магазине.

Иногда нити рвутся: срываешься, плачешь в подушку, ругаешь зеркало. Но потом, вытирая слёзы, замечаешь, что даже они оставляют след — как дождь, смывающий пыль с паутины.

Моешь посуду. Пузырьки на воде лопаются, и понимаешь: любовь — это не громкие слова, а тихое «продолжай». Это лепка из глины, которая липнет к пальцам, оставляя следы.

Даже «ненавижу себя» можно переплавить, если добавить: «…но завтра попробую снова».

Разрешаю сорнякам расти. Иногда за «не могу» скрывается «боюсь».

Когда боль накроет меня, сяду на пол, обниму колени и скажу себе: «Это тоже пройдёт». Не как угрозу, а как обещание.

Заведу банку и соберу в неё моменты: улыбку бариста, который запомнил твой любимый кофе; ветку сирени, найденную на асфальте; свой смех над забавным мемом.

И что-то изменилось. Что-то уже изменяется.

Когда туман станет гуще, открою её и переберу, как чётки.

Даже если сегодня твой сад — это одинокий кактус на подоконнике, он уже живёт. А кактусы иногда цветут. Редко, но невероятно.

Уже держу лейку в руках. Поливаю не только ростки, но и ту часть себя, что шепчет: «Мало».

Однажды проснусь и пойму: туман рассеялся не из-за яркого солнца, а потому что мои глаза научились видеть сквозь него.

Ключ от старой детской

Женщина возвращается в старый дом детства в поисках ключа от запертой комнаты — и находит там не столько предметы, сколько саму себя, ту, какой была прежде. Тёплый текст о невидимой дружбе, которая не проходит бесследно.

◆

Лиза стояла в полутемном коридоре старого дома и ощущала, как ветер прошлого скользит по затхлым стенам.

Ее пальцы легонько касались перил, которые когда-то, в детстве, казались ей лестницей в неведомые миры.

Свет одинокой свечи бросал длинные тени — эти тени шептали истории, что застыли здесь навсегда.

Она слышала отголоски чужого голоса — приглушённый смех, едва различимый шорох.

Это был не зов ветра, а эхо собственных воспоминаний: легкий звук детского скрипучего радиоприемника, приглушённый звон разбитого стекла игрушечной тележки, треск старой пластинки на граммофоне.

Сердце Лизы забилось быстрее.

На подоконнике, уставленном выцветшими кадками, засверкали холодные металлические кольца ключей.

Лиза приблизилась, ощущая, как каждое её движение воспринимается домом визитом родного человека.

Самого родного.

Она ощутила знакомый рельеф ключей и услышала тихий голос из глубины души:

— Ты нашла ключ от старой детской.

Голос не требовал ответа — констатировал факт, возвращал её к тому самому моменту, когда надежда на это открытие казалась несбыточной.

Лиза опустилась на ступеньку и, держа ключи в ладони, вспомнила свой первый и последний разговор с невидимой подругой детства.

В то время она вовсе не понимала, что дружба может тенью, что отражает саму искренность сердце.

Не оглядываясь, она прошла к запертой двери, где замок давно покрылся ржавчиной.

Каждое движение наполнено трепетом. Вставила ключ в замочную скважину, и тот издал долгий протяжный стон — словно старое дерево, надломленное бурей воспоминаний.

Дверь поддалась лёгким движением.

Внутри всё, как прежде: маленькая кроватка с отверженным одеялом, пустая кукольная коляска, две разбитые чашки, стоявшие на микроскопическом столике, и пыльный конструктор, рассыпанный по полу.

На полу несколько вырванных из жизни страниц: детские рисунки с домиками, которые никогда не были построены, и смазанные карандашом надписи-бессмыслицы.

И вот наступает та самая тишина, которая говорит громче любых слов: комната обняла Лизу неспешным покоем, будто она возвращалась домой.

Легкий солнечный луч просочился сквозь занавески, отсылал теплые приветы из настоящего.

Лиза уронила руки с ключами и представила, как в глазах её невидимой собеседницы вспыхивает знакомая искра — искра детского беззаботного восторга.

Она представила, как они сидят вместе на маленькой кроватке и снова обсуждают, как построить небо из старых тюлей.

Кто-то сказал, что настоящее чудо — это не магия и не горящие свечи, а способность видеть невидимое. И вера в это.

Лиза наклонилась и, не произнеся ни слова, улыбнулась своему отражению в осколке сломанного конструктора.

С тех пор дом больше никогда не казался заброшенным.

В его стенах поселился запах детской мечты, и каждый, кто проходил мимо, слышал приглушенный звон старого радиоприемника и шепот:

— Ты тоже когда-нибудь найдёшь свой ключ.

Выдернуть из тьмы

Пастор в пустой церкви вечером встречает тень, ищущую прощения, которое сама себе не позволяет принять. Один из самых развёрнутых и открыто религиозных текстов этой волны — о разнице между просить прощения у Бога и разрешить себе быть прощённым.

◆

Вечер вновь обрушил на город каменные сумерки.

В церкви Святого Михаила, где стены пропитаны веками тоски и молитв, пастор Роберт задержался дольше обычного.

Сегодня внутри его самого была какая-то неясная тревога, будто бы кто-то незримый следил за каждым звуком его шагов.

Он старался не обращать внимания: за годы служения привык к эху и теням, которые норовили выскользнуть из-под свечного света.

Но сегодня в этом было что-то другое.

Он стоял перед алтарем, когда тени у входа сгустились и зашуршали. В дверь проник незваный гость — на этот раз даже тень была пугающе реальна, как мрак, капающий по стеклам во время грозы.

Роберт почувствовал, как леденеет кровь, каждый волос на теле вздрогнул, но всё же он заговорил:

— Кто ты?

Голоса внутри тени засверкали эхом:

— Я… не ушёл. Я всё ещё здесь, между мирами. Я хочу покоя, но не могу отпустить то, что держит меня.

Слова были пропитаны бесконечной усталостью, тяжелым одиночеством, болью, в которой растворялись годы.

Роберт невольно опустил взгляд — вспомнились собственные долгие ночи сомнений, слезы, которые не позволял себе показывать прихожанам.

— Почему ты пришёл сюда?

— Потому что церковь была единственным местом, где я когда-то ощущал надежду. Но больше всего — потому что ждал прощения. Я не заслужил его — мне не хватило смелости попросить, и теперь этот груз не покидает меня во тьме.

Тишина между ними стала тяжелее. Она связывала живого и мертвого человека страхом и раскаянием.

Роберт ощутил не только холод, но и живую тоску, которая стегала сердце тени.

— Боль, которую ты несёшь… она тяжелее смерти, не так ли?

Тень вздрогнула:

— Я снова и снова возвращаюсь сюда. Я вижу свое прошлое, свои ошибки — неверные слова, обиды, которые оставил в жизни других. Неужели и у Бога не хватит милости, чтобы простить это?

У пастора пересохло в горле. Он закрыл глаза, слыша за этим голосом свое собственное сокровение: страх, что когда-­нибудь Господь отвернёт лицо за его слабость.

Вдруг слова полились из его сердца:

— У Бога — бездна милости. Нет такого греха, который не покрывала Его любовь две тысячи лет назал. Цена свободы — твое смирение и открытое сердце. Цена возвращения в свет — вспомнить, что тьма не может тебя коснуться в Его руках.

На миг тень дрогнула, словно в ней проснулась надежда — такой надежды не бывает у потерянных душ, только у тех, кто ещё верит в свет. Даже из самой глубокой тьмы.

— Я не знаю, как уйти.

— Открой Господу свою боль. Пусть даже не словами — болью, слезами, тем, что ты ещё можешь назвать своим. Позволь себе быть прощённым. Позволь Богу спасти тебе, душа. Не бойся, верь. Рви поводок лжи.

Между лавок вдруг хлынуло сияние. Не только свеча, но и ощущение, будто молитва оттаяла сам воздух — так, как в начале весны трескается кусок льда.

Тень склонилась к полу, и пастор услышал жадные, мучительные рыдания. Не голос, а поток сожалений, которые не решались уйти целую вечность.

— Господь не обижается, не помнит обид и ошибок. И Ему не за что тебя прощать. Это тебе нужно простить самого себя. Сейчас.

Роберт негромко молился, уже не вслух, а сердцем. Слова шли глубоко-глубоко изнутри, где жило все самое светлое в нём.

Он плакал вместе с тенью, разделяя её скорбь и освобождение. В эту минуту его собственная душа впервые за годы ощутила лёгкость — будто сорвался камень с души, который он тоже давно не замечал.

Когда свеча мигнула ярче и тень подняла взгляд, в её чертах не было уже мрака — только усталость и благодарность.

— Спасибо, — прошелестела она едва слышно, словно ветер в травах.

— Мы оба были услышаны, — вздохнул Роберт.

Потом снова стала тишина. Но в этот раз она была не тревожной, а тихой, как молитва.

Роберт смотрел, как исчезали последние чернильные прожилки на полу, где только что стояла тень. Воздух дрожал от неуловимого покоя.

Казалось, что вся церковь стала легче. Бремя, носимое годами, ушло вместе с этим хрупким… “прощением”? Нет, освобождением от лжи о прощении!

Пастор долго сидел на коленях, не в силах пошевелиться.

Его собственные мысли, обычно чёткие и деловитые, теперь перемешались с неожиданным детским чувством — он не только свидетель, но и участник чего‑то священного и опасного.

Он впервые столь ясно почувствовал реальность зла, отчаяния, нераскаянности, что может стать самой смертельной из ловушек.

Перед глазами всплывали лица — те, за кого он молился поимённо, и те, о суетливой жизни которых никогда не слышал.

Роберт думал теперь и о себе: о собственных сомнениях, упрёках, о непризнанных грехах, которые по ночам шептали на ухо.

Он вдруг впервые за много лет всерьёз задумался — а действительно ли помнит всегда о том, что прощение он должен самому себе?

— Если бы не твой страх, — мысленно обратился он к тому, кто только что покинул храм, — ты был бы свободен ещё при жизни. Но даже теперь Господь выдернул тебя из темноты. И меня.

Пока он сидел в молчании, по старым доскам раздался лёгкий, едва слышимый стук — будто что‑то или кто‑то задержался, возвращаясь за последним словом.

Роберт настороженно обернулся, ожидая любой знак.

На вековом дереве, что росло у окна, застряла белая перышко — то самое, что осталось после ухода тени.

Пастор осторожно подошёл, взял его, ощутив неожиданное тепло.

— Будь благословлён, — прошептал он, сам не зная, кому именно — себе, ушедшей душе, Богу.

В этот вечер он больше не гасил свечей. Все оставшиеся он расставил по периметру храма — как напоминание себе и невидимым гостям: здесь, в этом доме, — всегда есть свет даже для самых потерянных душ.

А ночью ему приснился сон: церковь была наполнена мерцающими тенями. Они тихо пели странную, родную мелодию, и в их голосах звучало нечто — щемящее, сострадательное, почти радостное.

Он проснулся ещё до рассвета с лёгким сердцем — впервые без страха перед наступающей ночью.

Роберт знал: эти стены помнят всё.

А Господь — ждёт всех. Даже самых усталых, самых виноватых и самых одиноких.

Нужно лишь позвать, даже если голос стал лишь эхом забытых молитв.

Вдвоем к вершине

Одиночное восхождение альпиниста Марка на почти отвесную скалу — и неожиданный собеседник, появляющийся именно в тот момент, когда сорваться кажется почти неизбежным. Текст о том, с кем на самом деле поднимаешься на любую вершину — и, кажется, не только на скалу. Если вам смутно вспомнится один хронист, который путался, где в нём «я», а где «он», — вам не показалось.

◆

Туман висел над ущельем занавесом перед финальным актом.

Марк втянул холодный воздух и поправил рюкзак, который тянул вниз, как мешок с камнями. Его взгляд скользнул по скале — мраморной, с прожилками льда.

Последний рывок.

— Ты уверен? — спросил гид на рассвете, указывая на карту.

Лицо его было изборождено морщинами, как высохшее русло реки.

— Одиночный маршрут? Там даже ящерицы срываются.

Марк кивнул, не вдаваясь в объяснения. Слова были лишними, когда цель висела между небом и землей. Спелый плод, который он обязан сорвать!

Внутри дрожала струна — тонкая, как паутина.

— А если не смогу? — прошелестел страх, но он не заглушил его уверенность.

Он затянул потуже ремни.

Первые метры дались легко: пальцы находили трещины, словно старые дружеские рукопожатия. Скала дышала под ладонями, отдавала холодом веков. Солнце поднималось и лизало лед, превращая его в слезы.

Марк смеялся и ловил ритм: удар ледоруба, шаг, вдох. Как в детстве, когда взбирался на яблоню во дворе.

Но к полудню скала начала хитрить. Лед крошился под кошками,, ветер завывал насмешливыми мелодиями и вырывал из груди тепло.

— Неужели сдашься? — прошипел мороз, кусая щеки.

А потом — провал. Нога сорвалась в пустоту, тело ударилось о выступ.

Боль пронзила бок раскаленным гвоздем. Рюкзак, верный спутник, улетел в пропасть, оставил его висеть на одной петле.

Внизу — бездна, впитывающая свет. Вверху — небо, холодное и равнодушное.

— Ну что, герой? — шепнул он себе с горечью. — Теперь ты и правда один.

Марк зажмурился.

В ушах стучало: провалился, провалился, провалился. Сердце билось так громко, что казалось — вот-вот разорвет ребра.

Мама говорила: «Не лезь, где не надо». Но разве это «не надо»? Разве вершина, что манила годами, — обман?

И вдруг — смех. Глухой, будто из-под земли.

Он обернулся и увидел… себя. Тот же изорванный свитер, те же глаза с искрой упрямства, но без тени страха. Двойник сидел на выступе, болтал ногами, будто на скамейке в парке.

— Чего завис? — усмехнулся он, подбрасывая в ладони кусок льда. — Думал, успех — это толпа с фанфарами? Или море, которое взорвется аплодисментами?

— А ты кто? — выдохнул Марк, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения.

— Тот, кто всегда с тобой. Даже когда делаешь вид, что не слышишь. Особенно когда делаешь вид, балбес.

Незнакомец-близнец вскочил, легкий, как тень. Его движения были точным отражением его движений, но без дрожи, без сомнений.

Он показывал опоры, невидимые глазу: трещину, скрытую подо льдом, выступ, похожий на плечо великана.

— Эй, медведь на льдине! — кричал двойник, когда Марк цеплялся за камень. — Ты же сильнее, чем думаешь! Айда без стенаний мне тут!

Они полезли вместе.

Двойник напевал странную песенку о горах, что растут изнутри, о реках, которые текут вверх. Его голос смешивался с воем ветра, превращаясь в мантру.

Марк, стиснул зубы и повторял:

— Еще шаг. Еще один. Еще… один… Один…

А потом — гребень. Солнце, купавшееся в долинах, обожгло лицо.

Марк вполз на плато, дрожащими руками ощупывал плоский камень. Кровь стучала в висках, а легкие горели.

Он обернулся — никого. Только тень легла рядом, теплая и молчаливая.

— Спасибо… — прошептал он, но ветер унес слова в пропасть.

Если бы сорвался тогда, в тот миг между льдом и пустотой, падение стало бы его единственным спутником. Оно заполнило бы все — крики, страх, стыд.

Но вершина, покоренная, оказалась не триумфом одиночки. Она была диалогом — долгим, трудным, прекрасным — с тем, кто шептал сквозь метель:

— Если провалишься — провалишься в одиночестве. Но если преуспеешь — преуспеешь в компании самого себя.

Собрать осколки памяти

Мрачная фантастика ближнего будущего: клиника, которая обещает восстановить утраченные воспоминания о погибшей матери — но не совсем так, как ожидает героиня. Читайте до последней строчки: развязка меняет смысл всего текста.

◆

Тени парка цеплялись за её пальто, когда она переступила порог клиники. Осенний воздух пахн железом и прелыми листьями.

Кабинет напоминал архив: стеллажи с колбами, где плавали серые комья — сгустки чужих жизней. У окна, затянутого паутиной проводов, мужчина в белом халате настраивал аппарат. Его прибор был похож на гибрид шприца и цикады — блестящее брюшко, тонкие ножки-иглы.

— Вы согласны на риск? — Он не поднял глаз, пальцы танцевали на клавиатуре. — Мы не воскрешаем мёртвых. Собираем рассыпанные пазлы… из чужих жизней.

Она коснулась виска. Под кожей пульсировал шрам — заноза от витрины кафе, разбитой взрывом.

В тот день погибла мать.

В её памяти остались обрывки: битое стекло, крик, запах жасмина из разбитой вазы. Целое — только в полицейских отчётах: «террористический акт, 14 жертв».

— Начнём. Мне нужен… её смех. До взрыва. — Она сжала подлокотники кресла, будто готовилась к падению.

Мужчина прикрепил к её вискам присоски. Жутко холодные как капли дождя.

Аппарат зажужжал. По венам поползло ощущение, что в кровь влили жидкий янтарь — тягучий и обжигающий.

Вспышка.

Девочка в синем платье кружится под ливнем, босые ноги шлёпают по лужам.

Мать машет из-под зонтика: «Прекрати, простудишься!»

Щелчок.

Кухня, пахнет корицей. Бабушка мешает ложкой в кастрюле, напевая что-то на идише.

Треск.

Улица. Мамочка тянет её за руку к кафе с витриной в ромашках. В сумке — новый мяч, обещанный за пятёрку по математике…

— Выключите! — Она рванула провода, дыхание спуталось в комок. — Это не я. Я… никогда не носила синих платьев!

Учёный поднял оброненную колбу, где клубился дымчатый газ.

— Мы берём фрагменты у доноров, переживших похожие травмы. Ваша память — разбитая ваза. Мы склеиваем её чужими черепками.

Она встала, шатаясь. В окно бился мотылёк, за стеклом гасли последние лучи.

— Значит, я… никогда не вспомню её настоящую?

— Вы сможете собрать маму из осколков тех, кто её знал. Как витраж.

Она вышла, сунув руки в карманы. В правом лежал ключ от пустой квартиры. В левом — чёрно-белый снимок: женщина с веснушками смеётся и прижимает к груди девочку в жёлтом платье.

На обороте детский почерк: «Мамуля, 9 мая 2003».

Фонари зажглись вдруг разом.

Она шла и повторяла про себя: «Жёлтое платье. Не синее. Жёлтое».

Пять минут вечного

Офисный работник Родион застревает во временной петле длиной ровно в пять минут — и чем дольше это длится, тем более неожиданным оказывается разговор, который наконец её разрывает. Один из самых тревожных текстов этой волны.

◆

Пять минут. Для Родиона это одна тысяча восемнадцать шагов по офисному коридору, тридцать два глотка из слишком горячей кружки, семь уведомлений в мессенджере и ровно одно заглядывание на часы.

Впрочем, теперь это всё, что у него есть.

Он сидел в дизайнерском кресле, глядя на экран, когда дверь открылась:

— Родя, пойдём, у тебя через пять минут встреча.

Марина, всегда пунктуальная.

Он взглянул на часы: 12:04. Всё как всегда.

— Сейчас, сейчас… — сказал, а сам, как обычно, потянулся к чашке и обжёгся кофе.

Затем он поднялся, прошёл светлый офис, поздоровался с коллегой, кинул ключи в ящик, задумался на полпути: «Какой смысл всё это помнить, если это всё равно похоже на предыдущее?»

Он зашёл в переговорку, сел и… моргнул.

Перед ним снова рабочее кресло, всё по кругу.

12:04. Всё повторяется тютелька-в-тютельку.

— Родя, пойдём, у тебя через пять минут встреча…

Это стало правилом: тревожный голос Марины, горячий кофе, ровный свет коридора, тёплая клавиатура, смена монитора и усталый взгляд человека напротив.

На пятой петле Родион прыгнул на месте.

Сломал ручку, швырнул кубик Рубика в урну, заорал на рабочего бота в чате. Бесполезно.

Всё возвращалось. 12:04.

На десятой — он запомнил каждое слово, каждый жест.

Попробовал не заходить на встречу, выйти в туалет, разбить окно. Дальше захода за порог он не мог пройти: тьма, и — снова кресло, снова Мариныно “Родя, пойдём…”

Сотая петля превратилась в осознанную медитацию: он сидел, дышал. “Если здесь петля, то что я не делаю? Что упускаю?”

Тысячу первую он прошёл вообще лежа на полу — коллеги вели себя, будто так и надо.

На тысяча и какой-то там петле Родион уже перестал злиться и бояться.

Он пытался всё: выйти из здания, поджечь свой стол, накричать на Марину, игнорировать все звонки, написать себе записку — даже в душе спеть «Катюшу».

Всё возвращалось назад, ровно к 12:04.

В очередной раз, когда Марина заглянула в кабинет с привычным “Родя, пойдём”, он вдруг решил сделать то, что ни разу не пробовал: посмотреть ей прямо в глаза и спросить, тихо, искренне:

— Марин, а у тебя бывает ощущение, что всё повторяется?

Марина вся как-то странно изменилась в лице.

Она медленно подошла ближе и так же негромко ответила:

— Наконец-то ты спросил.

Всё вокруг оглушительно стихло. В воздухе запахло грозой.

— Думаешь, ты один в этой петле? Я здесь гораздо дольше, Родион. Добро пожаловать, — она улыбнулась уголками губ. — Теперь кто из нас двоих первым вспомнит, почему мы здесь? Я пуста, и моя пустота… не более чем пустота. А твоя?

В окне отразились две тени, неразличимые и неясные, как будто время срослось в одну точку.

В этот раз петля не сбросилась. Экран остался чёрным.

В 12:04 часы больше не тикали.

Просто будь

Медитативный текст без сюжета — почти инструкция для дыхания, написанная скорее для самого автора, чем для читателя. Стоит прочитать медленно, желательно вслух.

◆

Послушай, тише…

Внутри тебя уже есть все. Абсолютно все. Каждое слово, которое ты жаждешь произнести, каждое, что уже сорвалось с губ, и даже то, что навсегда останется немым, запертым в самой глубине — оно уже здесь.

Прямо сейчас.

Поэтому… просто остановись. Замри. Дай тишине наполнить тебя.

Отпусти слова, отпусти попытки что-то объяснить или добавить. Просто будь. Просто слушай эту тишину внутри и

снаружи.

Ты пойми, в этом потоке мыслей, в этих воспоминаниях, что мелькают, как старые фотографии, в планах на завтра или через год — нет настоящего тебя.

Нет сути. Ты есть только здесь. Только сейчас. Вот этот миг. Каждый твой вздох — это и есть ты.

Вдох… и ты есть. Выдох… и ты уже чуть-чуть другой. Только что был — и вот его уже нет.

Грудная клетка поднялась, опустилась — и ты стал старше. На целый вдох. На целый выдох.

Мир сдвинулся, а ты вместе с ним.

Не пугайся, нет-нет, что ты! Успокойся. Дыши глубже.

Я пишу это… знаешь, для чего? Для себя.

Чтобы зацепиться за это ощущение. Чтобы прочувствовать до кончиков пальцев это свое «здесь». Это свое «сейчас». Прямо в эту секунду.

И, кажется, это самое важное, самое настоящее, что я могу сделать для нас обоих.

Просто позволить словам течь. Без цели. Без смысла.

Просто писать. Ни о чем глобальном. Ни о чем

вечном.

Просто быть в этом потоке чернил или букв на экране.

И знаешь… Возможно, даже и это — писать об этом — уже лишнее.

Зачем? Ведь прямо сейчас… в этом самом «здесь и сейчас»… все хорошо.

По-настоящему хорошо. Спокойно. Целостно.

А завтра? Оно придет своим чередом. И подумаю я о нем ровно

тогда, когда оно перестанет быть «завтра» и станет таким же «сейчас». Не раньше.

Поэтому слушай. Слушай не шум мира, а тишину внутри.

Попытайся расслышать ее едва уловимый шепот, биение собственного сердца, ритм дыхания.

Благодари. Благодари этот миг, этот воздух в легких, эту жизнь.

И улыбнись. Легко. Просто так.

Чувствуй, как от этой тихой благодарности и улыбки тепло разливается по лицу, как кровь приливает к щекам, делая их живыми, как мельчайшие морщинки у глаз

разглаживаются от внутреннего света.

Дыши. Дыши этим теплом. Дыши этой

свободой быть просто здесь. Просто сейчас. Свободой… и теплом. Теплом… и свободой.

Пусть они наполняют тебя с каждым вдохом. И с каждым выдохом отпускай все лишнее.

Просто дыши. Просто будь.

Три Кита

Художник в творческом тупике перед пустым холстом — и то, как жена одной фразой о давней поездке к морю возвращает ему способность рисковать. Тёплый текст о трёх опорах любого творческого прорыва — и, пожалуй, самая близкая земная параллель к той паре творцов из первой части книги, что писала и рисовала целые миры вдвоём.

◆

Палитра его была суха, как прошлогодние листья.

Максим стоял перед холстом, белила казались мелом на школьной доске — безжизненными, пыльными.

Идея, еще вчера трепетавшая яркой бабочкой в груди, сегодня была блеклым крылышком, затерявшимся в траве сомнений.

— Опять застрял?

Голос жены Лены прозвучал из дверного проема тихим колокольчиком, нарушающим тягостную тишину мастерской.

Она вошла, неся чашку дымящегося чая — маленький маячок тепла в море его творческого ступора.

— Не застрял, Лен… Утонул, — вздохнул он, отводя взгляд от ненавистной белизны холста. — Все выдохлось. Краски забыли свой язык, а кисти отяжелели свинцом.

Она поставила чашку на верстак, заваленный тюбиками, и легонько коснулась его плеча. Ее пальцы были теплыми точками контакта с реальностью.

— А помнишь нашу поездку к морю? Ту самую бурю? Как волны бились о скалы — яростно, безумно красиво?

Глаза ее светились тем воспоминанием — живым, полным энергии.

— Ты хотел передать этот порыв. Этот грохот вселенной в капле воды. Разве он пропал? Или просто спит, ждет толчка?

Ее слова, простые и точные, как стрела, попали в цель.

Внутри что-то дрогнуло. Не логика, не расчет — что-то глубже, древнее.

Интуиция, этот тихий зверек в темноте души, насторожила уши.

Снова взглянул на холст. И увидел не пустоту, а потенциал пространства.

Там, где был туман нерешительности, теперь мерещились очертания волны, ее гребень, пена… Мотивация, словно свежий ветер с того самого моря, ворвалась в открытое окно его души.

Желание поймать неуловимое, выразить невыразимое — оно вспыхнуло ярче прежнего, подогретое верой. Не награды, не слава — сама жажда воплотить то, что бушевало внутри, заставила пальцы сжать кисть.

Он схватил тюбик с ультрамарином — цветом бездны и неба.

Но как передать ярость, движение? Старая техника казалась пресной, как вода без соли.

Время замерло.

Почти бездумно, поддавшись внезапному импульсу, он швырнул на палитру не только синюю краску, но и горсть песка, привезенного с того самого берега.

Авось — это был прыжок в неизвестность, шаг с обрыва без гарантии, что внизу — вода, а не камни.

Смешать несовместимое? Почему бы и нет? Авось сработает! Кисть, окутанная смесью краски и песка, прикоснулась к холсту.

И случилось чудо.

Грубая фактура песка оживила гладкий пигмент, создала ощущение водяной пыли, взвеси, мощи. Холст задышал, зашумел.

Он вел кисть уже не умом, а тем самым внутренним зверьком, чувством, подогретым ветром мотивации и освобожденным дерзким «авось».

Каждый мазок был не просто цветом, а воплощением бури — внутри и снаружи.

Когда последний акцент лег на полотно, Максим отступил, запыхавшийся. Перед ним бушевало море.

Его море. Живое, дышащее, наполненное силой той давней бури.

Лена молча подошла и взяла его за руку. Ее молчание было красноречивее любых похвал.

— Получилось, — прошептал он, глядя на три кита, что вынесли его затонувший корабль вдохновения на гребень волны: звериное чутье Интуиции, парус Мотивации и попутный ветер Авось.

Чердачные Небеса

Мальчик спускается в пугающий подвал и поднимается на светлый чердак дедовского дома — и дед превращает это простое путешествие по этажам в маленький урок о рае и аде, который начерно живёт в каждом доме.

◆

Сырость въелась в стены подвала, как грехи в душу.

Павел прижал фонарик к груди и сделал шаг вниз. Каждая скрипящая ступенька отзывалась эхом, будто стонами из преисподней.

— Не бойся, там только банки с огурцами, — усмехнулся дед сверху, но голос его казался пришедшим из другого мира.

Свет фонаря выхватывал паутину, свисавшую тяжелыми, пыльными саванами. Тени плясали на стенах, а воздух был густым, липким, пахнул землей и чем-то забытым, сгнившим.

Стук сердца Павла отдавался в висках гулким боем колокола, зовущего в последний путь.

— Преддверие ада, — пронеслось в голове тихим голосом.

Холодный пот струйкой скатился по спине. Он не нашел банок — только ржавые вериги старого велосипеда да ящик с книгами, обложенными плесенью.

Быстро, почти бегом, он выбрался наверх, к свету кухонного окна, глотнув чистого воздуха, как утопающий.

— Ну что, админы гостеприимны? — пошутил дед, чистя картошку.

— Страшно, — выдохнул Павел, все еще чувствуя на коже липкий холод подземелья. — Там… там все хочет схватить.

Дед кивнул, мудрые глаза прищурились:

— Подвалы — это преддверие ада, внучек. Там копятся все страхи и забытые грехи дома. А вот чердак… — он махнул ножом вверх. — Чердак — сильно недоделанный рай.

Рай? Павел никогда не забирался так высоко.

Лестница на чердак была узкой, крутой, как путь к небесам.

Он толкнул люк. Пыль, взметнувшись золотыми россыпями в косых лучах солнца, проникавших сквозь щели в крыше, встретила его.

Воздух был сухим, теплым, напоенным ароматом старого дерева и сена, оставшегося от прошлогоднего утепления.

Свет лился щедро, лучами-ступенями, ведущими к запыленному окну-иллюминатору.

В углу, накрытые холстиной, дремали фанерные ангелы — недокрашенные крылья деда-резчика. Рядом — коробка с елочными игрушками, одна стеклянная шишка сверкала, как забытая звезда.

Было тихо, уютно, невероятно высоко над миром. Но сквозь дыру в кровле виднелось серое небо, а по углам все так же копилась пыль. Здесь как в серой пепельнице времени.

Спустившись, Павел сел рядом с дедом.

— Ну, как там, в раю? — спросил старик, не глядя.

— Солнечно… Тепло, — Павел задумался. — Но крыша течет. И ангелы… они без лиц. Будто их недоделали.

Дед рассмеялся по-доброму:

— Вот именно! Небесная канцелярия, видно, работу спустила на тормозах. Рай-то начерно, без отделки. Но свет есть, и высота… и тишина. Это уже что-то, правда?

Павел кивнул, глядя в окно. Подвал оставался темной пропастью под ногами.

А над головой, под протекающей крышей, мерцал его собственный, пыльный, недостроенный, но такой желанный кусочек неба.

Идеальный рай, наверное, невозможен. Но свет, пробивающийся сквозь щели, — он реален.

И этого было достаточно.

Искушение лукавого

Монолог от первого лица — того самого лукавого, который объясняет, что его самая тонкая работа состоит вовсе не в громких грехах, а в незаметной подмене благодарности на гордыню. Один из самых прямых религиозных текстов книги, написанный без единой оговорки.

◆

Забудем о грубых искушениях, о громких грехах, бросающихся в глаза. Это слишком просто, слишком предсказуемо — настоящий мастер работает тоньше.

Дьявол — в мелочах, мой маленький друг.

Нет, мой излюбленный метод куда изящнее и коварнее. Я поселю в самое сердце твоё сладкое, обволакивающее забвение. Забвение о том, откуда приходит истинный свет и сила.

Я буду терпелив. Не стану ломать, буду направлять. Мягко, незримо, шаг за шагом, подведу к мысли, что ты — единственный и полновластный властелин своей судьбы.

Что каждый твой успех, каждая победа — исключительно плод твоего собственного ума, несгибаемой воли, твоего уникального таланта. И пусть ты возгордишься этим! Баюкай себя этой мыслью!

Зачем же тогда благодарить кого-то незримого, где-то там, свыше? Зачем искать источник своих сил и вдохновения где-то вовне, когда все — внутри?

Я буду нашептывать тебе тихо, настойчиво, как самую очевидную истину:

— Ты сам всего достиг. Только ты. Это твоя заслуга, ничья больше.

И пусть это семя прорастет гордыней, друг мой близкий.

А когда жизнь покажет свои клыки… Когда придет неотвратимая боль, горечь утраты, леденящий душу страх — моменты, когда душа инстинктивно ищет спасения…

О, вот тут проявлю особую заботу. Я аккуратно, но твердо направлю твой взор… только не туда, куда ты смотрел прежде.

Не к Небу. Нет.

Я предложу тебе множество других, земных и доступных утешений.

Бегство в бешеный ритм работы, где некогда думать о вечном. Гулкую пустоту шумных толп, где можно потерять себя. Огненную влагу вина, притупляющую остроту чувств. Мимолетный жар страстей, дающих иллюзию жизни.

Все, что угодно — лишь бы это заглушало тихий, но настойчивый зов твоей души. Лишь бы создавало плотную завесу, за которой мерцает обманчивая иллюзия полного контроля над хаосом.

Ты будешь шептать в эти минуты:

— Я справлюсь. Я сильный. Я найду выход здесь, на этой земле, среди таких же, как я. Обращаться куда-то? Молиться? К чему? Это удел слабых, это — признание собственного бессилия.

И пусть это убеждение крепнет.

Я не стану тратить силы на открытое отрицание Бога — это глупо и неэффективно.

Гораздо хитрее сделать Его в сознании твоём тихим-тихим, бесконечно далеким, абсолютно не нужным в круговерти твоих повседневных забот и мелких страстей.

Я совершу тонкую, почти ювелирную подмену: теплую искренность молитвы заменю холодным сиянием гордыни самодостаточности. Живую, трепетную веру — упованием лишь на собственные, столь ограниченные силы. Чистую, светлую надежду — расчетливым, циничным прагматизмом, который видит во всем лишь корысть или случай.

Всего лишь одно маленькое, ядовитое убеждение, бережно посеянное в благодатнейшую почву твоего человеческого самолюбия:

—Ты — центр своей маленькой вселенной. Ты — мера всех вещей. Ты обойдешься. Ты — самодостаточен.

Вот он, мой первый и самый важный шаг, мой великий друг.

Когда ты окончательно забываешь, что каждое твоё дыхание — не твоя заслуга, что сама жизнь в тебе — не твоя сила…

Вот тогда ты незаметно для себя делаешь тот самый шаг… ко мне.

И я встречу тебя с распростертыми объятиями, драгоценный друг.

Вечность на берегу

Маленький мальчик ждёт отца на берегу реки — и одна обещанная «минутка» растягивается для него в целую вечность ожидания. Пронзительный текст о том, как по-разному течёт время для взрослого и ребёнка.

◆

Июльское солнце раскалило мир добела.

Река текла лениво, тяжело, как расплавленное стекло, переливалась слепящими бликами.

Воздух над водой дрожал марево, а сам берег, усыпанный мелкой галькой и золотистым песком, дышал жаром.

Петя сидел на корточках у самой кромки воды, подперев острый подбородок кулачком.

Тень от высокой, смолистой сосны, что стояла стражем позади, давно переползла через его согнутую спину, подарила мимолетную прохладу.

Но отца все не было.

Он махнул рукой, уходя к дому: «Подожди, Петька, минутку!» Эта «минуточка» уже успела превратиться в нечто необъятное.

В вечность.

Стрекозы — живые самоцветы, изумрудные и синие — зависали в воздухе. Крошечные, замершие вертолеты. Петя следил за одной, самой крупной. Вот она резко дернулась, метнулась в сторону, к тростникам, застыла снова.

Сколько таких дерганий-замираний успеет совершить она, пока папа придет? Десять? Сто? Целую жизнь?

Камешек под коленкой, гладкий и упрямый, впивался все назойливее, но сдвинуться, нарушить застывшее равновесие ожидания, было лень.

По руке, загорелой до коричневого оттенка, полз муравей. Черный, невероятно деловитый, он совершал великое путешествие: от бугорка запястья, вдоль голубоватых жилок предплечья, к локтю.

Петя завороженно наблюдал, как шевелятся тончайшие лапки, как муравейка обходит внезапное препятствие — родинку-пупырышку на коже.

Это был не путь, а целая эпопея, одиссея длиною… да, опять в ту же самую бесконечность!

— Пап! — сорвалось с губ само собой тонким и нетерпеливым голоском. Глаза не отрывались от муравья, который уже начал рискованный спуск вниз, к неизведанным пескам. — Ну когда же?

— Сейчас, Петь, сейчас! Минутку! — донеслось издалека, с крыльца дачи, заросшего диким виноградом.

Голос отца был теплым, как это солнце, но звучал из другого мира — мира, где время текло стремительно, как вода под крутую горку, унося с собой дела и разговоры.

Петя вздохнул так глубоко, что заныли даже ребра.

«Минутку».

Для папы это — допить остывший чай в граненом стакане, обменяться парой слов с соседом Иванычем через забор, найти затерявшиеся в кармане куртки ключи от сарая.

Для Пети же — целая эпоха, смена геологических пластов.

Время здесь, у реки, сгустилось, застыло, как кисель на блюдце. Оно не бежало — оно стояло.

Каждая секунда была тягучей, густой каплей янтаря, медленно обволакивающей его, замуровывая в прозрачной смоле настоящего.

Будущее — тот волшебный миг, когда папа наконец появится и скажет: «Поехали!» — казалось не просто далеким, а недостижимым царством за тридевять земель, за пустыней медленных часов и дней

Прошлое же, когда папа только вышел на крыльцо, улыбнулся и бросил свое роковое «минутку», стерлось без следа, как детские каракули мелом на асфальте после летнего ливня.

Осталось лишь это огромное, тяжкое, сладковато-тоскливое и невыносимое Сейчас.

Он поднял голову, щурясь от солнца.

Река. Для взрослых — вечный символ утекающих дней. Для него в этот застывший миг — она была огромной, неподвижной, сияющей лентой, брошенной посреди мира и застывшей под солнцем навеки.

Вечность была не книжным словом, не абстракцией. Она — жар, припекавший щеки. Зуд от пути муравья. Тупо-ноющая боль от камешка под коленкой. Сладкое, щемящее томление где-то под ложечкой.

И полная, абсолютная, как небо над головой, уверенность, что папа никогда не придет.

Потому что эта минута — она и есть все. Она не кончится. Никогда.

Вдруг на нагретый песок рядом с его сандалиями легла длинная, искаженная тень.

Знакомый, родной запах — смесь легкого табака, пота, бензина от лодочного мотора и крахмала свежевыстиранной ситцевой рубахи — смешался с запахом нагретой воды и водорослей.

Большая, шершавая от работы рука мягко легла на его узкое, костлявое плечо.

— Ну что, устал ждать, путешественник? — спросил отец, и в его голосе звенела улыбка, теплая и чуть виноватая.

Мгновение — и вечность лопнула. Треснула, как перезрелый мыльный пузырь, рассыпалась на мириады сверкающих, звенящих мгновений настоящего.

Петя вскочил, как ошпаренный, забыв про камешек, про муравья, про зависших стрекоз, про вселенную ожидания.

Он ухватился за отцовскую руку, крепкую и надежную, и потянул к воде, к выдолбленной из осины лодке, к приключению, которое вот-вот, прямо сейчас, начнется.

Стремительный поток взрослого времени, где минуты пролетают незаметно, снова подхватил его, унося вперед.

Но на миг, пока отец, упираясь плечом, толкал тяжелую лодку на воду, и песок хрустел под его сапогами, Петя поймал себя на мысли.

Вот оно. То самое чувство.

Когда время не бежит, а лежит на тебе. Огромное. Тяжелое. Бескрайнее, как само небо в зените.

Когда одно короткое слово — «минутка» — становится целой галактикой, вселенной чистого, неразбавленного ожидания.

Вечность. Вот каково было быть ребенком.

Перекрёсток немых стрелок

Супруги на машине застревают на перекрёстке, которого нет ни на одной карте, среди указателей, ведущих в «Никуда» и «К Мечте». Разговор о картах, которые устаревают быстрее, чем меняется сам мир, оборачивается решением ехать на ощупь, доверяя не бумаге, а внутреннему компасу.

◆

Туман, густой, как забвение, лизал колёса старенького «Москвича». Андрей вырулил на очередной пятачок асфальта, где дороги, казалось, сплелись в нервный узел.

Карта, трепавшаяся на коленях у Лены, его жены, была бессильна — этого перекрестка не было. А вокруг, словно насмешка, торчали бесчисленные указатели, их стрелки указывали во все стороны света, включая «Никуда» и «Тупик».

— Опять? — Лена шлёпнула ладонью по бумаге, голос её был тонок, как натянутая струна. — Всё перепуталось. «На Солнечную — 5 км», «К Озеру — 3 км», а вот этот вообще: «К Мечте — ???». Кто их ставил, сумасшедшие?

Андрей притушил фары.

Свет рассеивался в молочной мгле, не достигая края мира. Он вышел, ощущая под ногами зыбкую твердь несуществующего перекрёстка.

Воздух был влажен и тяжёл, пах прелой листвой и чем-то неуловимо чужим

— Карты врут, Лен, — сказал он, глядя на лес, который начинался за обочиной чёрной стеной. — Они рисуют мир удобным, плоским. А он… он объёмный. Трехмерный. Как твои картины. Помнишь ту, с лабиринтом?

Лена прислонилась к холодному капоту, обняв себя

— Помню. Ты говорил, что в моём лабиринте нет выхода. А я отвечала, что выход — это смена перспективы. Но здесь… — она махнула рукой на указатели, — здесь перспектив слишком много. Они давят. Как эти дурацкие стрелки — все кричат, куда бежать, а вот куда надо — молчат.

Он подошёл к ближайшему столбу. Дерево было старое, испещрённое надписями и царапинами времени.

«К Успеху — прямо», «К Покою — налево», «К Истине — направо (через болото)».

Надписи казались свежими, но Андрей знал — это обман. Они были здесь всегда, как древние символы, толкуемые каждым путником по-своему.

— Смотри, — он ткнул пальцем в едва читаемую табличку в самом низу, почти втоптанную в грязь. — «К Себе». Без километража. Без стрелки

Лена фыркнула, но в глазах её мелькнуло что-то неуловимое.

— Поэтично. И абсолютно бесполезно. Как найти «Себя» на этой карусели направлений? Это и есть тот самый перекрёсток, которого нет? Точка, где все пути сходятся в одной пустоте?

Ветер шевельнул верхушки сосен, и с них гулко упало несколько тяжёлых капель

Потом ещё.

Дождь начался неожиданно, крупный, обжигающе холодный. Он смывал пыль с указателей, делал буквы на мгновение ярче, четче, но и более чужими.

Андрей запрокинул лицо, чувствуя, как капли бьют в лоб, в щёки, стекают за воротник. Мир сузился до размеров этого мокрого пятачка, до хриплого урчания мотора, до дыхания Лены рядом.

— Знаешь что? — сказал он вдруг, открывая дверь машины. Голос его звучал странно, но спокойно и решительно. — Эти указатели… они как советы. Всех подряд. Громкие, навязчивые, но чужие. А карта…

Он взял мокрый лист из её рук, смял его в комок и забросил в придорожные кусты, где он тут же растворился во мгле и дожде.

— Карта просто устарела. Мир меняется быстрее бумаги.

Лена молча смотрела на него.

Страх в её глазах медленно таял, уступал место удивлению, а потом — тёплому, почти невесомому огоньку понимания.

— И что теперь? — спросила она тихо. — Куда ехать? Без карты… Без стрелок…

Андрей сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор кашлянул и ожил.

— Вперёд, — сказал он тихо. — Просто вперёд. Через этот несуществующий перекрёсток. Пока не кончится туман. Пока не найдём дорогу, которой нет на старых картах. Нашу дорогу. Она где-то здесь. Внутри. — Он тронул грудь в районе сердца. — Там указатели понадёжнее.

Машина медленно тронулась, выбирая направление не по кричащим табличкам, а по едва уловимому внутреннему импульсу.

По тому, как колеса чуть меньше скользили на мокром асфальте одной из безымянных дорог.

Бесчисленные указатели остались позади, растворившись в серой завесе дождя и незнания, как декорации спектакля, для которого они так и не нашли своих ролей.

Андрей снял часы и бросил их в бардачок. Время потеряло смысл там, где кончаются карты.

Штиль перед бездной

Капитан маленького судна выбирает между позорным, но безопасным путём к рифам и одиноким выходом в открытый шторм навстречу далёкому маяку. Один из самых напряжённых и в то же время воодушевляющих текстов этой волны — о том, с кем на самом деле выходишь против бури.

◆

“Мария” не плыла — её било. Океан, минуту назад лишь хмуро вздыхавший, вздыбился чёрными хребтами.

Капитан Илья, прикованный к штурвалу ремнями, как узник к скамье, чувствовал, как дрожь корабля проходит по его костям.

За кормой, в клочьях пены и ночи, растворились последние огни поселка — крохотные свечи человечности, задутые ветром.

— Илья! — Голос боцмана Глеба, обычно гулкий, как морская раковина, теперь был тонким и рваным. Он цеплялся за люк рубки, лицо — мокрый пепел под солёными брызгами. — Штормовой вал! Весь в молниях, как змеиная кожа! Лево руля! К берегу! Рифы остры, как ножи, но шанс… Один шанс!

Илья не отвечал. Глаза его впились в мрак впереди.

Берег? Тот берег, что ждал его с пустыми сетями? Где кредиторы, словно коршуны на падали, уже собирали перья сплетен?

Рифы Глеба — не спасение, а позор. Быстрая гибель на глазах у зевак. Провалиться в одиночестве… Да.

Разобьётся “Мария” о подводные клыки — и он канет в пучину один. Его крах станет лишь пикантной новинкой для рыночных пересудов. Шумный провал на потеху толпе.

Но впереди… Там зияла настоящая Бездна. Бездонная, равнодушная, где нет ни судей, ни зрителей.

И лишь один маяк. Одинокий, мигающий слабым, упрямым светом на далёком мысе — последняя точка его маршрута, его тихая, безумная ставка.

Дойти туда значило бросить вызов не только океану, но и хору сомнений, что визжал в его ушах, как чайки над обречённым судном.

— Нет, Глеб, — голос капитана прозвучал странно ровно, как тихий омут посреди хаоса. — Рифы — это балаган. Там утонешь под свист и улюлюканье. А маяк… Только к маяку!

— Безумец! — Глеб вцепился в косяк, ногти впились в дерево. — Туда — чистая погибель! Один против всей этой черноты! Кто увидит твой подвиг? Кто услышит предсмертный хрип? Никто!!!

Илья повернул штурвал. Тяжело, будто вращал жернова самой судьбы. “Мария” с глухим стоном легла на новый курс, носом — навстречу вздымающейся чёрной стене воды.

— Если провалюсь, — прошептал он, и слова тут же унесло ветром, но он ловил их внутри, — то провалюсь один. Без аплодисментов. Без осуждения. Только я… и вечная глубина. Но если… если выстою…

Он вглядывался в слепящие молнии, в пасть водяной горы перед форштевнем.

Страх сжимал горло ледяной рукой, но глубже, в самой сердцевине, бушевало иное — яростное, неуёмное, его.

Если преуспею… Преуспею не ради показухи, не ради дешёвых рукоплесканий. Преуспею в компании самого себя. С тем капитаном, что не свернул к мелководью чужих страхов, а выбрал глубину собственного решения.

С тем упрямым чертом, что поверил в слабый огонёк маяка больше, чем в крики паникёров с берега.

“Мария” взмыла на гребень. Волна обрушилась. Холодная, всепоглощающая ночь накрыла рубку.

Мир сузился до рева, солёного удушья и бешеного биения сердца где-то в груди.

Вода, тяжёлая, как жидкий свинец, хлестала по лицу, пытаясь вырвать штурвал из онемевших рук. Илья вцепился в него, как в последнюю нить бытия.

Он не видел, не слышал Глеба — только чувствовал неистовый напор стихии, пытающейся раздавить “Марию”, а с ней и его упрямую волю.

Но в этой слепящей, солёной мгле он не был одинок.

Рядом, плечом к плечу, сквозь рёв ветра и грохот воды, он ощущал того, кто не дрогнул у рифов. Того, кто выбрал бездну и маяк. Того, чьи руки лежали поверх его рук на штурвале, чьи мышцы напрягались в унисон.

Самого себя.

Его решимость, его страх, его непокорную суть — всё сплелось в одного спутника, брата по оружию в этой последней схватке. Они, двое в одной коже, бились не ради зрителей, не ради славы.

Ради этого немого поединка с хаосом, ради права на тихий разговор с собственным мужеством у подножья маяка, если…

“Мария” содрогнулась всем корпусом, пронзительно заскрипела, будто не выдержав натиска.

Казалось, ещё миг — и чёрная пасть бездны поглотит их навсегда.

Илья закричал — не от страха, а от ярости, от слившейся воедино воли двух существ в его груди.

Он повернул штурвал, повинуясь не расчету, а инстинкту, рожденному в этом странном союзе с самим собой.

И случилось чудо тишины.

Не полной, нет. Яростный гул стихии вдруг отступил, смениося грохочущим, но уже позади, шумом обрушившейся воды.

“Мария”, израненная, но целая, выскользнула из-под водяной горы, как пробка из бутылки шампанского. Корабль плюхнулся в кипящую, но уже не смертоносную, но выдохшуюся пучину между волнами.

Дождь хлестал, ветер выл, но самый страшный вал остался за кормой. Сквозь рваные клочья туч и пелену дождя пульсировал слабый, упрямый свет.

Маяк. Ближе, чем казалось.

Его луч, дрожащий и мокрый, упал на изможденное лицо Ильи, на его побелевшие от напряжения руки, всё ещё сжимающие штурвал.

Он оглянулся. Рубка была затоплена по щиколотку, приборы мертвы, Глеб, бледный как полотно, сидел на мокром полу, широко раскрыв глаза.

Но они были живы.

Илья медленно разжал пальцы. Каждая кость ныла, каждая мышца дрожала от перенапряжения. Он почувствовал невероятную, ледяную усталость.

И — невероятную тишину внутри.

Тот, кто стоял с ним у штурвала в самую черную минуту, не исчез.

Он был здесь.

В этой усталости. В этом тихом, глубоком знании, что он сделал свой выбор. И прошёл.

Не ради берега с его коршунами. Ради этого луча маяка во мгле. Ради этой немой победы, разделенной только с одним человеком на всем свете — с самим собой.

Он глубоко вдохнул солёный, колючий воздух. Глеб что-то хрипел, пытаясь встать, но Илья не слышал.

Он смотрел на пульсирующий свет маяка, на чёрную воду, уже не казавшуюся бездонной пропастью, а просто морем. Трудным, опасным, но его морем.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Не триумфальной. Усталой. Но своей.

Он преуспел. И преуспел в единственной компании, которая имела значение в этой бездне — в компании самого себя.

Теперь им предстоял долгий путь к тихой воде у маяка.

И они пойдут туда вместе.

Заповедник

Волна завершается коротким, ироничным монологом человека, превратившего собственную жизнь в наблюдение за чужими профилями в социальных сетях, — вплоть до момента, когда садится батарея гаджета. Меньше страницы, но точный диагноз целой эпохи.

◆

В этом дивном новом мире у меня появилось роскошное окно. Не стеклянное, нет — цифровое, сияющее, бескрайнее.

Оно открывалось в Заповедник.

О, это было гениальное изобретение! Вместо грязи, шума и непредсказуемости реальных джунглей — идеально отфильтрованная саванна чужих жизней.

Там паслись Стада Френдов. Аккуратные, подстриженные под одну гребенку алгоритма.

Они щипали виртуальную траву лайков, совершали ритуальные прыжки через обручи трендов, оглашали эфир радостным блеянием хештегов.

Там порхали Птицы-Селфи, оперенные в фильтры. Они выкрикивали песни о своем совершенстве с вершин самых удачных ракурсов.

Ползали Трудолюбивые Муравьи-Карьеристы, тащили песчинки достижений в бесконечные муравейники отчетов.

А я? Я был Смотрителем. Невидимый, неподвижный, возвышающийся над этим пестрым ландшафтом с высоты своего экрана.

Моя крепость — удобное кресло. Мой инструмент — скролл.

Казалось, сама суть бытия сконцентрировалась в одном, невероятно мудром, невероятно удобном открытии. Каком?

Отсюда можно за ними наблюдать. О да!

Не вмешиваясь. Не пачкаясь. Не рискуя.

Просто наблюдать — как они кормятся, как дерутся за место под цифровым солнцем, как исполняют свои замысловатые, но предсказуемые танцы.

Это давало странное, сладковато-горькое чувство превосходства и… полной ненужности?

Я стал этаким богом-наблюдателем, чье единственное откровение заключалось в возможности листать ленту вечности.

И разве это не вершина эволюции — созерцать мир, не будучи его частью? Ведь мир за стеклом был ярким, громким, бессмысленным и идеально безопасным.

Пока батарея гаджета не садилась, конечно.

Тогда наступала тишина настоящего, такого неудобного и неотфильтрованного.

Такого… нужного. Мне.

Волна 4. Заветерье

Название этой волне подарил один-единственный текст — про мир пылинок под комодом, видимый только тому, кто ещё не разучился ложиться на пол и смотреть в щель. Но слово оказалось настолько точным, что легло на всю осень и начало зимы 2025 года: именно там, «за ветром», в щелях между большими событиями, и происходит настоящее чудо.

Здесь заметно прибавилось фантастики и притчи — то ли настроение сместилось, то ли просто пришло время рассказывать о том же самом чуть более обходным путём. И, кажется, чем дальше вы продвигаетесь по этой книге, тем чаще одна история будет подмигивать другой издалека — то знакомым образом, то похожей интонацией, то просто именем, которое где-то уже звучало. Специально искать эти переклички не нужно. Но если заметите — можете быть уверены, что не показалось.

Костлявая тень за спиной

Мрачная, почти сказовая история из глухой деревни, где голод обрёл собственное, почти осязаемое присутствие за спиной каждой жительницы. Тем, кто помнит Тень из первой части этой книги — голодную, никогда не знавшую объятий, — здесь может почудиться дальняя родня. А может, и нет. Решайте сами.

◆

Закатное солнце тяжёлой каплей расплавленного янтаря, сползало за чёрные зубья ельника.

Светило заливало избы Ольховки багровым светом, густым, как кровь, сочащаяся сквозь старую повязку.

На скрипучем крыльце бабы Агафьи, под гулкое посапывание спящих в сенях кур, сидели две тени.

Марфа, молодая ещё телом, но с глазами, выжженными до тла, будто пепелище после страшного пожара, перебирала кончиками пальцев выцветший рушник. Каждая ниточка, казалось, — нить собственных мыслей, запутанных и оборванных.

Агафья же, морщинистая, как высохшая на солнце слива, уставилась поверх покосившихся крыш туда, где начиналась глухомань — живое, дышащее чудовище, что поглощало тропы и людские надежды.

— Опять Никифорова Палашка не пришла, — проговорила Марфа, и её голос, хриплый от молчания, был похож на шелест сухих листьев под ветром наступающей осени. — Третью неделю… Сказывали, с корзиной в черничник ушла… туда, за кривой ручей. Будто камень в воду.

Агафья не дрогнула.

Лишь кадык, острый, как шило, дернулся на иссохшей шее, будто глотая невидимый ком горькой правды.

Воздух между ними сгустился, стал тягучим и липким. Смола, что сочилась из сосен на краю деревни.

— Черника нынче скупая, — выдавила старуха наконец. Слова падали медленно, глухо в пустую, бездонную кадку. — Ягодка к ягодке не льнёт. Да и тропы те… зыбкие. Лес-то живой, помнит. Помнит всё, что в него уходит.

Марфа судорожно сжала рушник в руках, костяшки пальцев побелели под грязной кожей.

— А Степанида… — голос её сорвался. — Помнишь, весной? Тоже сговаривалась за травами… За репьём да зверобоем.

Тут Агафья повернула к ней лицо, медленно и скрипя невидимыми шарнирами.

Глаза старухи, глубоко утонувшие в орбитах, как два чёрных омута, куда смотрела сама вечность.

— Степанида-то? — проскрипели её сухие как береста губы. — Давно ль было? Убежала она, сердешная…

Она сделала паузу, долгую, гулкую, наполненную жужжанием слепней да далёким плачем ребёнка из избы напротив.

— Убежала и больше никогда не возвращалась. Так уж вышло…

Голос плоский, безжизненный. Как доска гроба. В этих привычных, отшлифованных годами словах затаилась такая ледяная, всепоглощающая пустота, что Марфу бросило в жар, а потом пронзил холод.

Она поняла. Каждая жилка в её усталом теле поняла.

Весь воздух Ольховки был пропитан этим знанием, этим немым отзвуком отчаяния.

“Убежала и больше никогда не возвращалась”.

Фраза повисла между ними, тяжелая, неоспоримая, как каменная плита, придавившая могилу.

Никто не спрашивал: “Куда? Зачем? Почему не вернулась?”

Ответ витал повсюду: в кисловатом запахе пустых щей, доносящемся из открытых окон; в слишком острых, выпирающих скулах соседа Федота, прошедшего мимо с опущенным взглядом; в том, как внезапно глохли разговоры у колодца при появлении чужого человека; в пугающе блестящих глазах стариков, смотревших на детей с каким-то ненасытным, животным ужасом.

Марфа опустила взгляд на свои руки.

Руки, знавшие только труд и голод. Синие жилки проступали под кожей, тонкой и прозрачной, как паутина. Кости запястий выпирали жутковато.

Вдруг она ощутила эту тень за спиной — незримую, но осязаемую. Физическое присутствие.

Голод. Не пустота в желудке, а живое, костлявое существо с длинными, цепкими пальцами.

Оно стояло за ней, дышало ей в затылок ледяным дыханием.

Существо уже давно забралось под рваную телогрейку, к самому сердцу, обвилось вокруг него холодными щупальцами отчаяния.

Оно шептало на ухо древние, страшные истины, что выжить можно любой ценой. Оно напоминало о пустых закромах, о последней горсти муки, о плачущем от слабости ребёнке в избе.

И Марфа с ужасающей ясностью осознала, что фраза «убежала» — это не приговор другим. Это карта, начертанная костлявой рукой на стене её собственной избы. Это единственный билет, который деревня выдавала в небытие.

И когда придёт её черёд, когда тень окончательно сомкнёт свои пальцы, баба Агафья так же ровно, так же пусто скажет о ней:

— Убежала Марфутка… Убежала и больше никогда не возвращалась». Так уж вышло.

И лес, живой и всепомнящий, примет её беззвучный крик, как принял он Палашку, Степаниду, и многих до них. Молча. Навсегда.

Она подняла глаза и встретила взгляд Агафьи — два чёрных омута, в которых отражалась её собственная, уже почти призрачная фигура, и та самая костлявая тень, сросшаяся с ней воедино.

Ответ был написан в этой бездне. Ответ был страшен, прост и неизбежен.

Воздух снова сгустился, липкий и сладковато-тяжёлый.

Только ангелы…

Пианистка на сцене Большого театра ловит в зале единственный взгляд, который важнее всех оваций, — взгляд девочки, увидевшей не выступление, а чудо. Тёплый текст о том, чем на самом деле является полёт для того, кто его совершает.

◆

Зал Большого театра в тот вечер напоминал застывший янтарь — теплый свет люстр лип к позолоте лож, а воздух густел от ожидания и духов.

Марина стояла за кулисами и прижимала холодные ладони к бархату занавеса. Сквозь щель она видела море голов, безликое, как галька на берегу вечности.

— Только ангелы могут позволить себе роскошь быть просто зрителями, — пронеслось в голове.

Кто здесь ангел? Этот важный господин в первом ряду, чей бинокль изучал не сцену, а соседнюю ложу? Или старушка сзади, чьи веки уже слипались под тяжестью лет?

Она вышла. Море зашевелилось, зашуршало.

Черный рояль ждал. Первый аккорд, как камень, брошенный в гладь пруда, разорвал тишину. Марина погрузилась в звуки, в борьбу с инструментом и с собственной дрожью.

Музыка лилась то бурным потоком, то тонким ручейком, высекала искры из клавиш. Она видела не ноты, а лица: уставшее — отца, ушедшего в войну; растерянное — матери, оставшейся с разбитым сердцем и роялем в коммуналке; свое собственное — в зеркале консерватории, изможденное бессонными ночами.

Вдруг взгляд упал на маленькую девочку в третьем ряду. Глаза ребенка, широкие и темные, как лесные озера, были прикованы к ее рукам. В них не было праздного любопытства толпы — лишь чистое, немое изумление перед чудом. Казалось, девочка не дышала, боясь спугнуть гроздья нот, рассыпавшихся над ней.

После финального, оглушительного аккорда наступила тишина. Потом грохот аплодисментов.

Марина встала, кланяясь в туманной дымке прожекторов. Море вскипело, кричало «браво». Но она искала только один взгляд. Девочка стояла, хлопала изо всех сил, лицо ее сияло, как фонарик в темноте.

За кулисами, когда адреналин начал отступать, оставляя легкую дрожь в коленях, к ней протиснулась та самая девочка, ведомая улыбающейся мамой. В руках у ребенка — мятый букетик полевых цветов.

— Спасибо, — прошептала девочка, протягивая цветы. — Это было… как будто ты летала.

Марина присела, взяла букет. Запах ромашки и колокольчиков смешался с пылью кулис и ее собственным потом.

— А тебе нравится просто слушать? — спросила Марина, глядя в сияющие глаза. — Или тоже хочешь… летать?

Девочка задумалась на миг, потом решительно тряхнула головой:

— Хочу! Как вы! Только пока… я еще учусь. Но научусь! Обязательно!

Она убежала, оставив Марину с простыми цветами и внезапным теплом внутри, которое расходилось кругами от самого сердца.

Марина поднесла букет к лицу. Запах полевых ромашек и колокольчиков, острый и немного горьковатый, смешался с пылью кулис, сладковатым ароматом грима и ее собственным потом. Этот скромный пучок стеблей, перевязанный растрепанной ленточкой, казался драгоценнее всех роз, что обычно летели на сцену.

Он был искренним, как тот детский взгляд, полный немого изумления.

Марина медленно прошла к своему зеркалу в гримерке, поставила букет в стакан с водой. Усталость накатывала волнами, приятно ломили пальцы.

Она смотрела на свое отражение — усталые глаза, размытая тушь, следы напряжения у губ. И видела за ним девочки, чьи глаза горели не праздным любопытством, а огнем зарождающегося собственного полета.

“Хочу! Как вы! Обязательно научусь!”

Эти слова звенели в тишине опустевшего театра громче любых аплодисментов.

Роскошь быть просто зрителем…

Марина взглянула в щель занавеса. Зал погружался во мрак, последние зрители, словно тени, растворялись в проходах. Там, в бархатной мгле, оставалось лишь эхо ее музыки и мимолетные впечатления.

Ангельская привилегия — бесстрастно наблюдать с безопасной высоты, не пачкать крылья о земную пыль, не знать дрожи перед выходом и горьковатого вкуса пота после.

Нет, подумала Марина, проводя пальцем по лепестку ромашки, люди не ангелы. Их удел — не холодное созерцание с небесных высот. Их удел — падать, спотыкаться, сгорать дотла от стыда или восторга, и снова подниматься из пепла. Творить, любить до боли, страдать, как натянутая струна, рождать музыку из гнетущей тишины и хрупкие цветы — прямо сквозь трещины асфальта.

И главное — зажигать в других тот самый огонь, что когда-то зажгли в тебе. Передавать эстафету крыльев, пусть даже эти крылья пока только в мечтах маленькой девочки с букетом полевых цветов.

Это и есть их земная, шершавая, невероятная роскошь.

Ангелы пусть остаются зрителями в своих безупречных ложах вечности. Людям же суждено играть свои партии — громкие и тихие, блестящие и фальшивые — на этой огромной, вечно расстроенной, но бесконечно прекрасной сцене жизни.

И в этом падении и взлете, в этой борьбе и передаче огня — вся соль, вся боль и сладость их небесного, слишком человеческого удела.

Марина выключила свет в гримерке. В темноте белел букет.

Она улыбнулась, унося с собой не только усталость, но и тепло детской руки, доверившей ей свою мечту о полете.

Бука из квартиры №17

Самый длинный текст этой волны — история одинокого мужчины и существа из тьмы его собственной квартиры, которое хочет вовсе не крови, а простого признания своего существования. Если где-то в этой книге и звучит объяснение, откуда вообще берутся такие Буки и Тени, то именно здесь, ближе всего к неведению самой Тени из первой части.

◆

Ключ заскрипел в замке — и дверь в квартиру №17 распахнулась с ленивым стоном.

Максим переступил порог, держа в руках последнюю коробку — ту, что с книгами.

Воздух встретил его густой, чуть пыльной тишиной, как в комнате после долгого отсутствия. Не просто пустотой, а тишиной насыщенной, будто в ней уже кто-то дышал до него.

Свет августовского солнца пробивался сквозь панорамные окна, выхватывал из полумрака прихожей знакомый хаос переезда: стопки коробок, тень от старого стула, пыльные дорожки на паркете.

— Ну, вот и дом, — пробормотал Максим себе под нос и поставил коробку на пол. Голос прозвучал чужим, слишком громким, и тут же был поглощен стенами. — Тихий какой…

Он выбрал эту квартиру из-за вида на парк и смехотворно низкой цены.

Агент нервно перебирал ключами:

— Старый фонд, знаете ли… Характерный.

Характер — это оказалось правдой.

По ночам, когда город затихал, дом начинал жить своей жизнью. Половицы в гостиной издавали мягкие, ритмичные скрипы скрип-пауза… скрип-пауза — словно кто-то невидимый осторожно переступал с ноги на ногу в соседней комнате. Максим, засыпая на новом диване, списывал это на осадку здания или трубы.

— Строители экономили, — говорил он вслух пустоте, включая чайник на кухне. — На гвоздях, вообще на всём, да?

Ответа не было. Только тишина становилась плотнее и внимательнее.

Однажды утром он заметил, что вода в стакане на тумбочке колышется крошечными, почти невидимыми кругами. Как будто мимо только что прошли и едва коснулись пола.

Холодильник на кухне, старый советский монстр, иногда издавал протяжный, печальный вздох, который странным образом сливался с легким шорохом за тонкой стенкой санузла.

— Опять сквозняк, — констатировал Максим, проверяя уплотнитель на балконной двери.

Но щелей не было. Воздух стоял неподвижный и тяжелый.

Странности копились.

Уголком глаза он стал ловить движение. Не резкое, не пугающее. Мягкую, обтекаемую тень, скользящую вдоль стены в прихожей, когда он снимал куртку.

Или темное пятнышко, что мелькнёт за дверным косяком, когда он выходил из ванной.

Он резко оборачивался — и ничего. Пустота. Но ощущение не исчезало. Оно висело в воздухе — легкое, ненавязчивое, но неоспоримое чувство взгляда. Не злого, не колючего. Скорее… любопытного.

Как кот, наблюдающий за новой игрушкой из-под дивана.

В углах комнат, особенно вечером, когда свет от настольной лампы не добивал, воздух казался прохладнее. Там притаились капли концентрированной темноты, впитывающие свет и звук?

Максим садился в кресло с книгой — и холодок от угла тянулся к нему, обволакивая ступни.

— Бука, — вдруг вырвалось у него однажды, когда знакомый скрип раздался прямо за спиной.

Детское слово из бабушкиных страшилок.Но произнес он его без прежнего ужаса. С настороженным, но живым интересом.

— Ты это? Опять скрипишь?

Тишина ответила чуть более глубоким молчанием. Скрипы прекратились. Он усмехнулся.

— Ладно, ладно. Скрипи, если хочешь. Только громко не буди.

И снова пауза. Затем тихий, едва уловимый скрип, словно в ответ:

— Слыш-ш-шу»

Кто-то делил с ним пространство. Невидимый. Неслышный в привычном смысле. Но ощутимый.

Наполняющий тишину квартиры №17 не призрачным ужасом, а странным, пока еще не понятым присутствием.

Бука. Не враг. Пока просто сосед.

Недели текли и оседали слоями привычки на костяк новых будней.

Одиночество Максима в квартире №17 перестало быть вакуумом. Оно наполнилось молчаливой жизнью, как аквариум, где плавает невидимая рыба.

Страх, если он и был поначалу, растворился, сменился сосредоточенным наблюдением.

Максим начал замечать узоры, вытканные не его руками в ткани повседневности.

Утро. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, высвечивал старый комод в спальне — наследство прежних хозяев. На его темной, полированной поверхности лежал тонкий слой пыли.

Но не ровный, как можно было ожидать. От края к центру расходились причудливые завитки, мягкие спирали, словно кто водил по пыли легчайшим и невесомым пером.

Максим замер с чашкой кофе в руке.

— Интересные круги, — проговорил он тихо, глядя на узор. — Ты это, художник? Как Кандинский?

Ответа не последовало.

Но когда он вернулся из ванной через десять минут, завитки слегка изменили форму, подправленные невидимой рукой.

Он не стал стирать пыль. Оставил как есть.

Книги стали еще одним маркером.

Максим был уверен, что оставил том Сэлинджера раскрытым на диване, страницей вниз, перед сном. Утром книга лежала на журнальном столике, аккуратно закрытая, корешком наружу.

Он взял ее в руки, ощутил прохладу обложки.

— Спасибо, — сказал он в тишину гостиной. — Но я не дочитал главу. Не закрывай в следующий раз, ладно?

На следующий вечер книга осталась лежать на диване. Но открытой на той самой странице, где он остановился.

Максим улыбнулся про себя.

Пропажа ключей стала почти ритуалом. Максим вечно клал их не туда.

Однажды, лихорадочно обыскав всю квартиру перед важной встречей, он рухнул на стул в прихожей в отчаянии. Взгляд упал на маленький, изогнутый крючок у самой двери — декоративный, как он считал, никогда им не использовавшийся.

На нем висела ключница.

— Вот же они! — выдохнул он, хватая ключи. Потом замер, глядя на крючок. Он был покрыт тонким слоем пыли, как и все здесь, но под крючком пыль была чуть стерта, будто что-то недавно повесили.

— Спасибо, — сказал Максим уже не в пустоту, а в угол, где вечерами сгущалась самая темная тень. — Выручил. Серьезно.

Воздух в углу, показалось ему, дрогнул, стал снова чуть прохладнее.

Лёгкий ветерок благодарности?

Однажды он вернулся поздно, застигнутый проливным летним ливнем. Промокший до нитки, он ворвался в прихожую, оставляя мокрые следы на паркете.

Сбросил куртку и заметил на полу у самого порога небольшое, абсолютно сухое пятно.

Оно имело странную, расплывчатую форму — не круглую, а скорее овальную, с двумя меньшими выступами по бокам. Как будто кто-то небольшой, весь мокрый, постоял здесь пару мгновений, стряхнул капли с невидимых плеч или головы, прежде чем раствориться в глубине квартиры.

Максим наклонился, коснулся пальцем пола. Сухо.

— Промок? — спросил он, пряча улыбку. — Добро пожаловать домой. Только вытирай ноги в следующий раз.

Из кухни донесся тихий, едва слышный скрип половицы. Скрип-пауза. Как знак:

— По-о-онял.

Вечера стали особенными.

Максим садился в свое кресло у торшера с книгой. Свет лампы создавал островок тепла и ясности в море вечерних теней.

И тогда он начинал чувствовать его. Не взгляд, а скорее… смещение воздуха. Легчайший холодок, струящийся по полу от угла и обвивающий его ноги.

Потом холодок поднимался выше, становился чуть плотнее рядом с креслом. Возникало отчетливое ощущение, что кто-то невидимый присел на корточки или на самый краешек пуфа рядом, смотрел за плечо, следил за строчками.

Максим не оборачивался. Не нарушал хрупкого равновесия. Он читал медленнее, внятнее.

— Интересный поворот, да? — мог он спросить, перелистывая страницу. — Не ожидал от героя…

Тишина в ответ становилась глубокой, вдумчивой.

Иногда, когда описание было особенно живописным, ему казалось, что холодок рядом слегка пульсирует, словно от затаенного дыхания.

Однажды, читая про старый, заброшенный сад, он почувствовал легчайшее, почти эфемерное прикосновение к тыльной стороне ладони, лежащей на странице. Холодное, как капля росы.

Он не дернулся. Просто закончил абзац.

— Красиво описано, — шепнул он. — Прямо видишь этот плющ.

Холодок отступил на пару дюймов, будто смутился. Максим усмехнулся.

Бука перестала быть абстрактным “чем-то”. Она стала присутствием. Неприглашенным, но и не нежеланным. Странным, молчаливым смотрителем за его маленьким миром.

Она подбирала ключи, закрывала (или не закрывала) книги, вытирала невидимые ноги и слушала истории, которые он читал про себя.

Максим начал мысленно комментировать ей новости, рассказывать о смене в магазине, о капризной кошке мясного отдела.

Ответов не было. Только тишина становилась то внимательной, то рассеянной, то чуть теплее.

Он знал, что она там. В углу. В тени за дверью. В прохладном пятнышке воздуха рядом с креслом.

И это знание больше не было грузом.

Оно было… уютным. Как присутствие спящего кота в комнате. Только кот был из тьмы и тишины, и звали его Бука.

Сон Максима был глубоким, без сновидений, как погружение в черную бархатную воду.

И вдруг — ледяная точка. Четкая, крошечная, как укол тончайшей иглой изо льда, коснулась его виска. Не боль, не страх — чистый, абсолютный холод, пронзивший полусознание.

Он не вскрикнул. Просто открыл глаза.

Комната была залита. Не электрическим светом, а жидким, серебристым сиянием полной луны, пробившейся сквозь незадернутые шторы. Пылинки танцевали в лунных столбах.

И в этом призрачном освещении, в дальнем углу спальни — там, где даже днем скапливалась самая непроглядная, густая как деготь тень, — оно материализовалось.

Максим замер.

Дыхание застряло где-то под ребрами, не криком, а немым воплощением потрясения.

Это не было чудовищем из кошмаров. Не скелет, не призрак в саване. Это был… сгусток живой, пульсирующей темноты, размером с крупную собаку, но лишенный какой-либо внятной формы.

Оно напоминало каплю тяжелой, обсидиановой смолы, подвешенную в воздухе.

Поверхность не была гладкой — она переливалась, колыхалась, как нефтяная пленка под ветром, поглощала лунный свет и тут же отражала его мириадами крошечных, невидимых граней.

Казалось, сама тьма сконцентрировалась здесь, обрела плотность и некое подобие жизни.

И в самой сердцевине этого движущегося мрака — два пятна. Не глаза в человеческом понимании.

Два источника более холодного, более глубокого сияния. Не светящиеся, скорее поглощающие свет с невероятной силой, создавая иллюзию мерцания, как далекие, угасающие звезды в космической пустоте.

Они не смотрели — просто были. Присутствовали.

— Бука… — имя сорвалось с губ Максима шепотом, едва слышным, но гулко отозвавшимся в тишине комнаты. — Это… ты?

Сгусток колыхнулся. Не приближаясь. Не отступая.

Тёмная масса слегка сжалась, потом разлилась шире, невидимое сердце под черной шкурой сделало один нерешительный удар.

В тех звёздных точках мелькнуло что-то… не выражение, а скорее глубинная, древняя неуверенность.

Существо казалось одновременно бесконечно старым, несущим в себе тяжесть забытых времен, и при этом — хрупким, по-детски растерянным перед фактом своего обнаружения.

Страх, которого Максим ожидал, так и не пришел. Его место заняло острое, почти физическое понимание.

Он прочувствовал это холодком, что от виска проник глубже, в самую душу.

Это не было злом. Не было желанием пугать или вредить. Это была забытая тоска.

Воодушевленная тоска. Осколок чьей-то невысказанной, давней печали. Одиночества, настолько глубокого, что оно кристаллизовалось в тишине пустующих комнат, пропитало стены, напиталось пылью веков и, наконец, обрело эту причудливую, темную форму.

Существо не жаждало жизни. Оно жаждало не крови, а простого, человеческого внимания к своему немому существованию в этом забытом углу мира.

Признания.

— Я здесь, — казалось, говорила вся его суть. — Ты видишь меня? Ты признаешь меня?

Максим медленно, очень медленно приподнялся на локте. Не делал резких движений.

Его рука, теплая от сна, сама собой потянулась вперед, не в жесте приглашения или отталкивания, а в немом вопросе, в попытке прикоснуться к непостижимому. Пальцы дрожали.

— Холодно тебе? — прошептал он, глядя в те звездные глубины. — Всегда один… здесь?

Сгусток снова дрогнул.

Темная масса сжалась вокруг двух холодных точек. Из глубины комнаты донесся скрип. Тихий, протяжный, как выдох из ледяной пещеры.

— У-у-ух…

Не стон. Скорее, эхо согласия. Эхо векового одиночества.

Луна внезапно скрылась за плотной грядой облаков. Серебристый свет погас, как выключенный прожектор.

Комната погрузилась в привычную, почти осязаемую темноту. Угол стал просто углом — глубоким, черным, пустым на вид.

Но Максим чувствовал присутствие кожей, ощущал легкий холодок, все еще струящийся оттуда по полу.

Бука не исчезла. Она просто отступила в свою стихию, в безопасную тень.

Утром, собираясь на смену, Максим задержался в прихожей.

Он не смотрел в пустой угол спальни. Он смотрел на декоративный крючок, где висели ключи. На паркет, где уже не было сухого пятна. На тишину, наполнявшую квартиру.

Она больше не была гнетущей. Она была обжитой.

Он взял ключи, повернул ручку двери. И перед тем, как шагнуть за порог, обернулся. Не к конкретному месту, а ко всей квартире, к ее тихому, темному сердцу.

— Я вернусь, — сказал он четко, почти твердо. Голос звучал не как обещание самому себе, а как обещание, кинутое в пространство. — Обязательно вернусь. Жди.

Тишина ответила. Но не молчанием. Воздух в прихожей дрогнул, будто от легчайшего, невесомого вздоха.

Вздоха облегчения? Признания? Согласия?

Скрип-пауза донесся из глубины гостиной. Знакомый, почти родной звук.

Дверь закрылась.

В квартире №17 осталась не пустота. Остался тихий, темный диалог, начатый одним взглядом в лунную ночь.

Максим шел по лестнице, и вопрос, возникший у него в ту самую секунду, когда он увидел сгусток звездной тоски, уже не казался странным, а обрел вес абсолютной истины: кто здесь был призраком прошлого, а кто — якорем в настоящем?

Граница стерлась. Они просто были.

Вместе.

Заветерье

Целый невидимый мир под старым комодом, населённый светящимися пылинками, и ребёнок, единственный, кто способен его увидеть. Название говорит само за себя: это тот самый уголок реальности, куда не доходит веник, — а иногда и взрослое внимание.

◆

В углу самой обычной квартиры, под тяжелым резным комодом, который пах стариной и лавандой, существовал целый мир.

Он не был нанесен на карты и не был виден человеческому глазу, если только этот глаз не принадлежал ребенку, да и то лишь до определенного возраста.

Мир этот звался Заветерье, ибо лежал он там, куда не добирался веник хозяйки, а лишь изредка заглядывал ветер из щели в плинтусе, чтобы обменяться новостями с местными обитателями.

Обитателями же были Пылинки. Не те серые и унылые комья, что копошатся под кроватью, а особые, светящиеся изнутри, как крошечные фонарики.

Каждая несла в себе крупицу чего-то бывшего: желтая — каплю старого солнечного лета, сизая — дым от давно сгоревшей яблони в саду, алая — оброненную когда-то ниточку от бабушкиного клубка.

Жили они тихо и мудро, зная, что всякая пыль рано или поздно возвращается под комод, в свой черед. Главной среди них была Пылинка-Библиотекарь, носившая в себе аромат старых книжных страниц и лепесток засохшей розы. Она помнила все истории этой квартиры.

Однажды в Заветерье пришла беда.

Из щели явился не знакомый ветерок, а сквозняк, холодный, резкий и безродный. Он кружил, свистел и, не зная местных обычаев, принялся без разбора выметать Пылинки из-под комода на открытое пространство, где их ждало неминуемое забвение под влажной тряпкой.

Мир замер. Даже самые древние Пылинки, хранившие шепот забытых разговоров, потеряли свой свет. Они жались друг к другу, пытаясь устоять против бездушной силы.

И тут самая маленькая Пылинка, та, что была когда-то частичкой конфетти с дня рождения нынешнего хозяина-подростка, робко предложила не сопротивляться, а просить о помощи.

— Кого? — спрашивали у нее старшие. — Люди не видят нас. Для них мы лишь грязь, которую нужно стереть.

— Не всех, — настаивала Маленькая. — Есть тот, кто еще помнит.

И она указала на лучик света, падавший из-за занавески.

В этом луче, как в золотом столпе, танцевали миллионы обычных немых пылинок. Но Пылинки Заветерья знали: это не просто луч, но мост к тому, кто верит.

Этим «кто» оказался сам хозяин квартиры, мальчик лет семи, который сидел на полу и строил замок из кубиков.

Он давно уже не играл в эту игру, но сегодня ему было грустно, и он искал утешения в чем-то простом и знакомом.

Пылинки, собрав последние силы, выстроились в тончайшую, сияющую нить и устремились по солнечному мосту.

Они не могли говорить словами, но образами: пахнущим клеем картонным домиком, вкусом теплого молока, мелодией колыбельной, которую давно не пели.

Они напоминали ему о чуде.

Мальчик вдруг перестал двигать кубик. Он опустил голову и увидел под комодом не темный угол. Мальчик разглядел мерцание. Там брезжил тихий, нежный свет, похожий на свет далекой галактики на картинке в его атласе.

Он приник щекой к прохладному полу и заглянул в Заветерье.

И тогда он увидел город из света и памяти. Холодный сквозняк пытается сорвать с места старую Пылинку, пахнущую яблоками, и ему стало до слез жаль этот маленький мир.

Медленно, чтобы не создать новой бури, мальчик поднялся, подошел к окну и заткнул щель в раме старым носовым платком.

Свист прекратился. Тишина и покой вернулись под комод.

Пылинки, сверкая и переливаясь, успокоились. Они были спасены. Не силой, а чьим-то вовремя вспыхнувшим вниманием, чьей-то внезапной добротой.

А мальчик с тех пор часто ложился на пол и смотрел в свою тайную страну. Он не убирался там тщательно, оставляя Заветерью жизнь и пространство.

Волшебство — это не молнии и гром. Это умение увидеть целый мир в луче света у себя дома и сохранить его, просто потому, что он есть.

Шли годы. Мальчик, спаситель Заветерья, вырос.

Комод с резными ножками переехал в его собственную, теперь уже совсем взрослую квартиру. Стоял он в кабинете, и под ним по-прежнему пульсировал тихий свет, невидимый для случайного глаза.

Мир под комодом жил своей мерной, вечной жизнью.

Пылинки-летописцы бережно записывали новые истории: горьковатый дымок от сожженного в трудную минуту черновика, сладковатую пыльцу с первого подаренного букета, серебристую частицу от лопнувшей воздушной петли со дня свадьбы.

Библиотекарь, ставшая еще мудрее и больше похожей на жемчужину, принимала эти дары и вплетала в великое полотно памяти этого дома.

А потом в квартире появился новый житель.

Сначала он был просто тихим присутствием, а потом — парой любопытных голубых глаз, которые смотрели на мир с высоты материнских рук.

И вот однажды этот малыш, едва научившийся ползать, дополз до старого комода.

Он прильнул щекой к прохладному полу, как когда-то его отец, и заглянул в щель. И его взгляд, еще не замутненный взрослыми условностями, увидел то, что уже было однажды утрачено и обретено.

Он не видел пыль, а сияющий город, тихую перекличку крошечных огней, целую вселенную, дышавшую прямо у него под носом.

Малыш агукнул от восторга, и его теплое дыхание донеслось до Заветерья ласковым, летним ветерком.

Пылинки встрепенулись. Они узнали в этом дыхании что-то родное, давно знакомое.

И старая Библиотекарь, вся состоящая из истории этого рода, медленно и величественно выплыла на самый край своего мира.

Она мерцала, словно звезда, отдавая мальчику все накопленное тепло: запах молока, шелест страниц первой книги, уютную тяжесть бабушкиного пледа.

Малыш засмеялся.

Он протянул пухлую ручку не чтобы разрушить, а чтобы прикоснуться к чуду.

И Пылинки поняли — цикл завершился. Их мир снова был увиден. Снова был любим.

И пока в этом доме жила способность опуститься на пол и заглянуть под комод, Заветерье было в безопасности.

Оно было вечным, как вечна память, тихо шепчущая свою мудрую, добрую сказку из-под тяжелых резных ножек самого обыкновенного комода.

Сотая

Путник поднимается по бесконечной лестнице, считая ступени, — и на сотой встречает того, кто для себя давно перестал считать. Небольшая, но меткая притча о том, что чужой финиш редко совпадает с твоим.

◆

Он шёл по лестнице, что вилась вокруг старого дуба и уходила в сырую осеннюю пелену неба.

Ступени, сработанные из доброго, но немолодого дерева, под ногами были разными: иные — широкие и уверенные, другие — стеснённые, почти ветхие.

Он не смотрел вверх, считая лишь подошвой ботинка упругий отзвук каждого шага.

Девяносто семь. Девяносто восемь. Девяносто девять…

Сотую ступень он ощутил ещё до того, как ступил на неё. Она была иной — не деревянной, а вылитой из тишины.

Воздух перестал дробиться о листву, пропал ветер. Он замер, поднял голову и ахнул.

Вместо ожидаемой следующей площадки, следующего витка, перед ним расстилалась бескрайняя равнина, утопающая в багрянце и золоте увядающего вереска. Небо, низкое и выцветшее, касалось краёв земли.

А на самой ступени, свесив ноги в это новое море, сидел старик. Лицо его было похоже на карту забытых мест — с прожилками-тропинками и омутами-глазами.

— Идёшь? — спросил старик, не глядя на него. Голос его был похож на шелест прошлогодней листвы.

— Иду, — ответил путник, чувствуя, как вопрос повисает в воздухе незнакомой планетой.

— Куда?

Путник смутился. Цель, что горела в его груди ярким факелом ещё на десятой ступени, теперь казалась далёким и холодным огоньком.

— Наверх, — неуверенно произнёс он.

Старик кивнул — это был самый разумный и одновременно самый глупый ответ на свете.

— А зачем?

Молчание стало тягучим, как смола.

Путник вглядывался в горизонт, и ему внезапно захотелось не идти, а бежать — не вверх, а вширь, по этому бескрайнему полю, чтобы ощутить под ногами колючую мягкость вереска, а не жёсткость ступеней.

— Думаешь, она последняя? — старик улыбнулся, и в морщинках у его глаз заплясали солнечные зайчики. — Для меня она была семидесятой… Для того, кто шёл до меня, возможно, двухсотой. Лестница не становится короче или длиннее. Она просто есть. А цифры придумываешь сам, чтобы было легче не сбиться с пути. Или чтобы оправдать, что с него свернул.

Он легко спрыгнул со ступени в багряное море. И не упал, а будто растворился в его красках, стал частью вечернего света.

Путник остался один на зыбком рубеже между порядком и хаосом, между высотой и широтой.

Он сделал шаг — не вперёд, а вбок, с твёрдого дерева на упругую землю. И пошёл, не считая больше шагов, чувствуя, как сотня в его сознании рассыпается на миллион частиц — капель росы, песчинок, травинок.

Лишь дверью, которую он наконец-то отворил.

Непобедимая доброта

Короткое, честное размышление о том моменте, когда решаешь наконец отвечать злом на зло, — и вдруг обнаруживаешь, что внутри есть сила упрямее любой обиды.

◆

Знакомо это чувство?

Вот вроде бы всё — точка кипения. Мысленно даёшь себе железобетонное обещание:

— Всё. С этого момента отзеркалили поведение, ответил той же монетой. И совесть чиста. Баш на баш!

Кажется, вот самый простой и честный способ существовать с другими.

Не давать себя в обиду. Не растрачиваться на тех, кто этого не ценит. Поставить свою гордость на первое место, как щит.

И выходишь в мир с этим новым правилом. Готовый к справедливости.

А потом случается какая-то мелочь. Кто-то срывается на тебе после тяжелого дня. Родной человек забывает о важном для тебя событии. Друг поступает не по-дружески.

И ты готов повторить заученную фразу. Сделать то же самое. Отступить и захлопнуть дверь.

Но что-то щёлкает внутри.

И вместо холодного молчания задаёшь вопрос:

— У тебя всё норм?

Вместо гордого ухода остаёшься и даёшь второй шанс.

Вместо того, чтобы припомнить все старые обиды — просто прощаешь.

И в эту секунду понимаешь. Понимаешь всем нутром. Что не сработала твоя новая система. Не включилась гордость.

Потому что в тебе есть сила, которая оказалась могущественнее всех этих правил.

Это не слабость. Это не наивность и не глупость.

Это — твоя доброта.

Она не ищет лёгких путей. Она не ищет выгоды. Она просто есть.

Это твой фундамент, твой внутренний стержень, который не сломать чужим равнодушием или злостью.

Ты не позволяешь чужим поступкам диктовать тебе, кем быть.

Ты не становишься злым, потому что кто-то был зол с тобой.

Ты не становишься чёрствым, потому что кто-то оказался бессердечным.

Ты выбираешь оставаться собой. Несмотря ни на что. Со всей своей уязвимостью, открытостью и способностью прощать.

Ты выбираешь быть светлым, даже когда вокруг пытаются это погасить.

И в этом твоя самая главная сила. Сильнее любой гордости. Сильнее любого желания отомстить или доказать свою правоту.

Это сила, что строит. Не отталкивает, а притягивает.

И, может, мир не всегда отвечает тебе тем же. Но ты-то знаешь. Ты остаёшься человеком.

И это — самый честный и важный поступок, который можешь совершить.

Просто быть собой.

Добрым.

Автограф на вечность

Двое на безжизненной планете оставляют в пепельном песке первый след — и спорят, обречён ли он на забвение или, напротив, останется единственным свидетельством того, что они вообще были. Тихая, почти космическая медитация о памяти.

◆

Песок здесь был не золотым, а скорее пепельным, холодным, напоминая истёртую в пыль луню. Он поглощал свет двух багровых солнц, висящих на малиновом небе, и оттого весь мир тонул в зыбком, лиловом мареве.

Леонид снял шлем, и тишина, густая и абсолютная, обрушилась на него, придавила к земле грузом вечности.

— Слышишь? — его голос, непривычно громкий в безвоздушном пространстве, был поглощён скафандром. Но Ольга, стоявшая рядом, поняла его по едва уловимой вибрации связи. — Ничего нет. Ни ветра, ни птиц. Только мы.

Она сделала шаг, и пепельный грунт под её ботинком мягко, беззвучно подался, оставив чёткий отпечаток. След.

Первый след на этой безмолвной пустоши.

— Смотри, — прошептала она. — Как на только что выпавшем снегу. Только снег этот не растает до конца времён.

Леонид подошёл, его тень легла рядом с её тенью. Две одинокие капли чернил на лиловом полотне. Он смотрел на след — эту маленькую, хрупкую вмятину в масштабах бесконечности.

— И что? — в его голосе прозвучала усталость. — Через миллион лет здесь пронесётся пылевая буря, и от него не останется и намёка. Как и от нас.

Ольга повернулась к нему. Сквозь забрало её лицо казалось размытым видением.

— Ты ошибся, Лёня. Всё как раз наоборот. Именно потому, что здесь нет ветра, нет дождя, нет ничего, что могло бы стереть эту память, — она и останется. Навечно. Этот след переживёт и наши кости, и наш мир, и наши имена. Он и есть мы.

Она вытянула руку, указывая на цепочку отпечатков, что вели от корабля, похожего на гигантское серебряное семечко, к ним самим.

— Мы уйдём. А они будут здесь молчать. Для ничего и никого. Просто быть. Как заветная монета, зарытая в песок ребёнком, который давно стал прахом. Сама вечность будет хранить наш автограф. Пока вселенная не умрёт. А может и дольше.

Леонид молчал, глядя на уходящую к горизонту долину, на безжизненные скалы, застывшие в немом крике.

И в этой мёртвой, но величественной пустоте след Ольги приобрёл невероятную значимость.

Не завоевание, не флаг, воткнутый в грунт. Не победа. А именно след. Хрупкий, мимолётный жест, обращённый в вечность.

Признание в том, что мы были. И этого достаточно.

Он взял руку спутницы в свою массивную перчатку, и они пошли обратно к кораблю, оставляя за собой двойную дорожку — два ряда знаков препинания в великой поэме безмолвия.

На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы. Не монументы. Не города. Всего лишь отпечатки.

Но именно они, немые и вечные, и станут нашей самой честной и долговечной биографией.

Он достиг пика

Меньше страницы про самый важный жест последних лет — палец над кнопкой «выключить». Лёгкий выдох перед более серьёзными текстами впереди.

◆

Он достиг пика. Не того, романтического, с рюмкой и философией, а того, что невеселее — дна своего заряда. Батарея показывала жалкие 2%, а душа и может чутка больше.

Он был мастером по изобретению велосипедов и откладыванию неизбежного. «Ещё один курс», «Вот только допроведу мероприятия», «Я же незаменимый».

Смешно. Мир, конечно, вертелся, но явно не вокруг его срочных задач.

Покупка билетов была актом капитуляции. Не красивой, с белым флагом, а той, что с усталым вздохом и мыслью «ну наконец-то, дурачина».

Его отпуск — это не отдых. Это акт гражданского неповиновения против самого себя. Против того, кто верил в свою незаменимость. Против перфекционизма, который всегда оказывался просто страхом.

Он берёт все гаджеты. Палец замирает над кнопкой «Выключить». Это самый важный жест за последние пару лет.

Включает режим «не беспокоить, я серьёзно». Мир за окном не рухнул.

И он просто уезжает. Потому что иногда самое продуктивное решение — это исчезнуть.

А если будут вопросы — знают, где и как его найти.

Нить из лунного света

Курьер по имени Арвин разносит по волшебному городу не посылки, а исцеление, тоску по морю и украденный сон для старого гнома. Ламповая, тёплая фэнтезийная зарисовка — из тех редких миров книги, где даже тролль под водопадом оказывается на удивление вежливым соседом.

◆

Утро начиналось с того, что солнечный луч пробивался сквозь запыленное окно мансарды и касался поверхности магического шара на тумбочке.

Арвин потянулся, а шар ожил, заструился переливающимися буквами — его рабочим расписанием.

Первым в списке значился «Облачный эфир для мадам Жоливе, набережная Туманов, 7».

Он налил в кружку кипятку, сушеные листья лунного лишайника сами собой завертелись в воде, окрашивали ее в цвет лаванды.

Его работа была тихой музыкой большого города, где тени шептались с луной, а река помнила забытые песни. Он — курьер, связующая нитью в невидимом полотне, что скрепляло этот мир.

Воздух у набережной Туманов был густым и сладким, как патока. Дверь в доме мадам Жоливе, состоявшая из сплетенных ветвей ивы, приоткрылась сама.

— Для вас, мадам, — произнес Арвин, протягивая маленький амулет, внутри переливалось серебристое облачко.

Из глубины дома донесся старческий голос:

— Спасибо, дитя мое. Старые кости сегодня ноют, будто в них непогода. Без этого эфира не подняться.

— Всегда к вашим услугам, — кивнул Арвин, чувствуя, как в кармане у него появилась теплая монета.

Следующая посылка весила на удивление много для своего размера — крошечный свиток, окованный латунью. Адрес гласил: «Господину Барнаби, третий водопад на Рыбьем переулке».

Рыбий переулок оказался не переулком, а бурным ручьем, что сбегал по каменным уступам.

У третьего водопада, в нише за пеленой воды, сидел тролль. Он был похож на груду мокрых валунов, поросших мхом.

— Письмо от Гильдии Картографов, — громко сказал Арвин, чтобы перекричать шум воды.

Тролль медленно повернул голову. Его глаза напоминали два полированных обсидиана.

— О-о, наконец-то, — его голос напоминал скрежет камней. — Давно жду. Без карты не найду ту пещеру, где растут поющие соли.

Он взял свиток своими огромными пальцами с неожиданной нежностью.

— Скажи им, Барнаби благодарен.

Взамен он протянул Арвину гладкий речной камень, от которого веяло тишиной и прохладой. Бесплатно. На удачу.

Последний заказ был самым необычным. Не вещь, а нечто нематериальное. В крошечной хрустальной склянке, запечатанной сургучом с оттиском крыла бабочки, находился сон. Молодой ученик чародея заказал его для своего деда, старого гнома, который разучился видеть сны.

Дом гнома стоял на отшибе, у самого подножия холмов. Дверь открыл юный, испуганный чародей.

— Он все забыл, — прошептал он. — Имена, даты… И сны тоже. Я думал, может…

Арвин молча вошел в комнату, где у камина дремал седой гном, укутанный в пледы. Его дыхание было тихим и ровным.

Курьер бережно сломал печать на склянке. Ничего не произошло. Ни вспышки, ни дыма. Лишь едва уловимый аромат полыни и спелой земляники повис в воздухе.

И тут на лице старого гнома, в морщинах, похожих на карту былых странствий, появилась улыбка. Сначала робкая, затем — широкая, детская.

— Корабли, — прошептал тот во сне. — Я снова вижу деревянные корабли…

Арвин вышел на улицу, где зажигались первые звезды.

Он не знал, что приснилось старому гному. Может, море, которого тот никогда не видел. Может, лицо давно ушедшей любимой.

Но он знал, что доставил сегодня не посылки. Облегчения, надежда и память. А это была самая важная магия на свете — простая, такая тихая, как стук сердца в груди.

Арвин засунул руки в карманы, нащупал монету, холодный камень и пошел домой.

Он чувствовал, что город за его спиной мягко и нежно вздыхает.

Город благодарил его за такую важную работу.

Последний ужин гурмана

Самый чисто комический текст этой волны: обитатель канализации, возомнивший себя утончённым гурманом. Развязка — чистая ирония на грани абсурда, читайте до последней строчки.

◆

В царстве фарфора и вечного полумрака, под аккомпанемент то падающих капель, то могучего водоворота, жил Себастьян. Так он себя называл. Себастьян был ценителем.

В то время как обитатели верхнего мира гонялись за трюфелями и устрицами, его гастрономическая вселенная была куда более… основательной.

Его рекой жизни была струящаяся в чашу амрита, солоноватая и терпкая. Его хлебом насущным — те самые дары, что падали сверху, подобные спелым и ароматным плодам.

Он был Терпеливым Гурманом в Зале Белых Тронов.

Обычный рацион был ему и пищей, и смыслом бытия. Но истинный экстаз наступал тогда, когда с небес низвергалось нечто иное.

Однажды упал окурок, пропитанный слюной и смолами. Себастьян устроил из него целый пир, растягивая наслаждение, словно дегустатор выдержанного виски.

Другой раз — пропитанная потом ватная палочка, настоящий деликатес, тающий во рту, как безе.

Он благоговел перед небрежностью великих богов, населявших верхний мир. Их щедрость не знала границ.

И вот однажды судьба преподнесла ему дар, затмевающий всё.

После шумного застолья наверху, в его мир с легким всплеском соскользнул некий объект. Он был мал, упруг и источал незнакомый, химически-сладковатый аромат.

Себастьян, дрожа от предвкушения, поднес его к своему единственному источнику света — тусклой лампочке за решеткой.

Это было нечто совершенно новое. Небесная пища! Пища богов! Возможно, крошка их изысканного десерта или капля застывшего нектара.

Он бережно отломил кусочек.

Вкус был странным, горьковатым, но разве настоящий гурман не ценит сложные букеты? Он доел его с чувством глубокого, почти мистического удовлетворения. Это был апофеоз его карьеры.

Пир продолжился.

На следующий день с небес свалился целый рог изобилия — еще несколько разноцветных кусочков. Одни были красными и железистыми, другие — синими, с фруктовыми нотами. Себастьян ликовал. Его кладовая ломилась от сокровищ.

Он не знал, что боги, чьи милости он принимал с таким благоговением, наверху лечили жестокое похмелье. А то, что они так щедро скинули в его мир, были таблетки от головной боли, кусочки поливитаминов и парочка антибиотиков, выпавшие из рук захмелевшего гостя.

Сначала он почувствовал лишь легкую тошноту, которую принял за сытость. Потом его царство начало медленно вращаться, а стены — пульсировать.

Фарфоровые троны заходились в кашле, водовороты кричали ему что-то на непонятном языке. Его организм, идеально настроенный на переработку простых земных отходов, взбунтовался против этой химической атаки.

Себастьян умер с блаженной улыбкой на своем ложе из известкового налета, в полной уверенности, что пал жертвой собственного изысканного вкуса, не выдержав бремени божественного наслаждения.

В его застывших пальцах был зажат маленький, ярко-желтый кусочек — шипучий витамин C со вкусом апельсина.

Его личный амброзийный десерт.

Его последний и самый ироничный ужин.

Шестая шестерёнка

Часовщик пять недель бьётся над тем, чтобы заставить старинные часы снова тикать, — и находит недостающую деталь там, где её меньше всего искал. Тем, кто помнит разговор о Даре, который проявляется в людях как «шестое чувство» — эта шестерёнка покажется знакомой не только по счёту.

◆

В его маленькой мастерской время отменялось колокольным звоном. Пахло лаком и стариной.

Антон восстанавливал хронографы, эти замысловатые механические сердца, что заперты в золотых и серебряных корпусах.

Его собственная жизнь была столь же отлажена: пять дней в неделю — работа, шестой — поход на барахолку в поисках утраченных деталей, седьмой — тишина и одиночество.

Однажды ему принесли карманные часы необыкновенной красоты.

Циферблат был из воронёной стали, цифры выложены крошечными бриллиантами. Но механизм, этот застывший металлический сад, безмолвствовал.

— Не спешите, — сказал хозяин часов, важный господин в плаще с бархатным воротником. — У вас пять недель. Шестая — просрочка.

Антон кивнул и мысленно прикинул график. Пять недель — срок честный, серебряный по своей надежности.

Он погрузился в работу. Разобрал хитросплетение шестеренок и пружин, очистил каждую деталь в ультразвуковой ванне и отмывал от грязи само время.

Только вот часы упрямо молчали.

Наступала пятая, серебряная неделя. Антон чувствовал ее холодный привкус.

Все детали на месте, все движется, а души — нет. Часы оставались красивым трупом.

В отчаянии, в ту самую ночь перед сдачей, он отложил в сторону тонкие пинцеты и отвертки.

Антон лишь взял часы в ладони, ощутил прохладу металла — и вдруг представил не чертежи, а руку мастера, что их создавал. Вообразил не механизм, а танец — строгий и точный.

Он взял крошечную шестерёнку, «шестёрку», закрыл глаза и нашёл для нее место. Пригласил как любимую на вальс.

Раздался едва слышный щелчок — и тишину разрезал мерный, бархатный…

Тик-так. Тик-так. Тик-так…

Он был похож на биение живого сердца. Золотой звук, рождённый не из серебра точного расчета, а из чего-то иного.

Часы ожили.

Наутро господин и забрал свое сокровище и спросил:

— Как Вы так смогли, мастер? Почему они пошли?

Антон посмотрел на свои руки и тихо ответил:

— Пять — это знание ремесла. Оно ценно, как серебро. Но шестое — это дар. Та малость души, что превращает механизм в жизнь. А эта самая малость. Крупица, на самом деле… она уже злато.

Господин не понял до конца, про что речь, но кивнул.

Антон же освободил себя от рабства у семи дней, позволив шестому — дню чуда — войти в его жизнь.

Без всякого спроса. Просто потому что это чудо.

Сад Возможного

Стихотворение о человеке, который однажды увидел иную гладь за пределами своего цветущего сада — и с тех пор носит эту тоску по морю как тихую, сладкую рану. Готовьтесь: тема сада и утраченного простора аукнется уже в следующем тексте этой волны, только с гораздо более древними именами.

◆

Сад возможного

Был сад. В нём яблони цвели

Так пышно, что за взмахом взмах

Сей аромат землей кружил.

И каждый лист ловил свой “ах!”

Всех солнечных лучей. И я

Ходил тропинкою просторной,

Где мёд струился с крон зелёных

— И не искал иного бытия!

Но вдруг — сквозь веток кружева,

Сквозь этот праздник, эту быль —

Увидел я иную гладь,

Далёкий майский сонный край.

Там парус, как журавль белый

Крылом задел огонь небес.

И позабылась вечность сада,

Осыпанного цветом ягод.

И с той поры мой сад не тот.

Он не поник, не стал уродлив,

В нём соловей по-прежнему поёт,

И сок в плодах всё также вздорен.

Но страшное проклятье на душе:

Я знаю запах моря на заре,

Солённость на устах, а не пыльца.

И — мой простор, где океан до солнца.

А яблоня, что протянула ветвь ко мне,

Уже не та, что в мае, до беды.

Я вижу в ней не прежнего погибель,

А лишь намёк на ту иную синь,

Что манит парусом в свои пустыни.

И самый мёд, что падает с вершин,

Горчит сознанием иной услады.

Иного праздника, иной прохлады.

И вот я сторож в собственном раю,

Где каждым лепестком, любой травинкой

Мне шепчут о краях, что я покинул.

Хотя ступить на землю не смогу.

И нет мучительней на свете кары —

Иметь всё в изобилье, без прикрас,

И видеть тень иного бытия,

Что навсегда оставит в сердце раны.

Сеятель

Циничный «архитектор душ» встречает юношу, который в дождь рисует на асфальте образ спасения, зная, что через час его смоет. Один из самых красивых текстов книги о разнице между тем, чтобы сеять ради урожая, и тем, чтобы сеять просто потому, что это единственное честное дело.

◆

Он жил в башне из слоновой кости, что возвышалась над городом. Не в буквальном смысле, конечно

Его башней был стерильный кабинет с панорамными окнами, а стены из слоновой кости складывались из тишины, дорогих ковров и уверенности, что мир — это уравнение, где все переменные ему подконтрольны.

Его звали Аркадий, и он был архитектором душ, хотя сам бы с презрением отверг это определение. Он покупал внимание, лепил мнения, управлял потоками — был инженером человеческих душ.

Однажды вечером, когда город за окном растворился в россыпи огней, брошенных в небо как монеты, к нему ворвался молодой человек. Вернее дверь открыла секретарша, но вихрь отчаяния, что исходил от него, смел тишину кабинета ураганом.

— Мне нужна ваша помощь, — голос юноши был хриплым. — Они уничтожают моего отца. В сети. Его дело, его имя…

Аркадий лениво покачал головой. Он видел таких — приходящих с горящими глазами и просьбами остановить огонь, который сами и разожгли, не зная законов горения.

— Всё имеет свою цену, — произнес он, слова были отполированы и холодны, как галька на берегу. — Я могу создать контр-волну. Но это дорого. Отец… того стоит?

Юноша сжал кулаки. Его горе не было монетой, которую можно было взвесить.

— Он не виновен! Они перевирают слова, вырывают фразы… это травля!

— Виновность, — мягко парировал Аркадий, — один из нарративов. Слабейший. Люди верят не фактам, а истории. Я продаю истории.

Он повернулся к окну, к своему королевству огней. За его спиной юноша, словно подкошенный колос, медленно опустился в кресло.

— У меня нет таких денег.

— Тогда вам нужна не инженерия, а чудо, — усмехнулся Аркадий. — А я в чудеса не верю.

Молодой человек ушел, унося с собой свой ураган безысходности. Аркадий забыл о нем через пять минут, погрузившись в новые расчеты. Но что-то крошечное и острое занозой засело в голове.

На следующее утро, выходя из лифта, он увидел у входа ту же фигуру.

Юноша стоял под холодным осенним дождем, без зонта, в руках у него были кисть и ведро с белой краской. Он молча рисовал что-то на мокром асфальте у парадного входа.

Любопытство, редкий и докучливый зверек, пошевелилось в душе Аркадия. Он подошел ближе.

Юноша выводил дрожащей рукой простую, почти детскую картинку: корабль в бушующем море и огромную ладонь, спускающуюся с неба, чтобы удержать этот кораблик от гибели.

«Какая наивная глупость», — подумал Аркадий.

Но ноги его приросли к месту. Он смотрел, как капли дождя размывают белые линии, как ладонь превращается в бесформенное пятно, а корабль — в лужу. И юноша, не сдаваясь, снова и снова проводил кистью по мокрому камню, восстанавливал образ.

Это было не эффективно. Не рационально. Это был вопиющий абсурд.

— Что вы делаете? — спросил Аркадий, и голос прозвучал чуждо ему самому.

Юноша поднял на него глаза. В них не было ни злобы, ни надежды. Только тихая, упрямая уверенность, что глубже любого отчаяния.

— Сею, — просто ответил он.

— Сеете? Что? Здесь, на асфальте? Это же бессмысленно! Дождь всё смоет через час.

— Я сею, — повторил юноша. — А что вырастет и когда — не мне решать. Может, кто-то увидит и вспомнит, что такая рука существует. Может, это разбудит веру в ком-то другом.

Он снова наклонился к своему рисунку. И в этот миг Аркадий, великий архитектор душ, строитель реальностей, почувствовал себя нищим. У него были алгоритмы, боты, тонны аналитики… А у этого юноши была лишь кисть, краска и вера в ладонь, которую нельзя купить.

Он не нанял юношу. Не дал ему денег. Не запустил контр-кампанию. Вместо этого Аркадий Петрович, не сказав больше ни слова, развернулся, дошел до своего идеального кабинета, взял пальто и вышел на улицу.

Он подошел к юноше, молча снял перчатки, закатал рукава дорогого костюма и опустился на колени на мокрый асфальт.

— Дайте мне кисть, — попросил он.

Он не знал, в кого верил этот мальчик. Он не знал, сработает ли это. Но все его башни из слоновой кости были всего лишь изящной тюрьмой, где он сам был и узником, и надзирателем.

А настоящее чудо начиналось тут, на коленях, в грязи и под дождем, с одной кистью и готовностью сеять, не ведая о жатве.

И первая и за много лет настоящая улыбка свободы коснулась его лица.

Звонарь

Деревенский звонарь однажды не отнимает руки от колокола — и открывает для себя, что звук, рождённый из конечного куска меди, способен не кончаться никогда. Небольшая, но одна из самых философски плотных притч всей книги.

◆

Он был звонарём. Не тем, что в пышных соборах, а тем, что в деревне на краю степи, где колокол висел на двух столбах под открытым небом.

Каждое утро он будил мир. И каждый вечер провожал солнце медным стоном.

Его жизнь была кругом: от звона до звона, от восхода до заката, от зимы до зимы. Предсказуемый путь, отмеренный шагами от избы до колокольни.

Он знал, сколько гвоздей в его крыше, сколько маков у околицы, сколько взмахов языка, чтобы звук достиг дальнего луга.

Всё было сосчитано. Всё имело свой предел.

Однажды, ударив в привычный час, он не отнял руки. Ладонь почувствовала дрожь меди как рождение.

Звук родился, оторвался от края, ушёл в небо — и не кончился.

Он лился, ширился, терял силу, не форму. Превращался в эхо, в шёпот, в память ветра. Звонарь знал, что звук не умирает.

Он стал бить реже. Вслушивался. Ждал.

Он ловил миг, когда один звон, ещё живой, встречался со следующим в вышине. Создавал мост из меди и воздуха.

Он больше не отмерял время — лишь плел, связывал мгновение с вечностью единой и такой неразрывной нитью звона.

Люди говорили, что он сошёл с ума. Что звонит не по уставу. Что его колокол звучит странно долго и грустно.

А он просто открыл дверь. Дверь из мира, где у всего есть конец, в мир, где нечто, рождённое рукой, может лететь сквозь время, не затухая.

Он умер тихо, в ясный полдень.

Последним движением он толкнул язык колокола. Звук поднялся, чистый и ясный. Птицы замолкли.

И тогда все услышали. Бесконечность.

Она началась с гула в меди и закончилась — нет, не закончилась! — растворилась в синеве, стала её частью. Стала тишиной, которая есть не отсутствие звука, а его вечное путешествие.

Человек придумал бесконечность.

Не числом на бумаге. А тем, что взял кусок конечной земли, выплавил из неё конечную медь и создал голос, которому подарил вечную жизнь.

Чтобы что-то от него, от его маленького, измеренного шагами мира, летело вперёд всегда.

Чтобы доказать самой пустоте: вот твой предел. Вот мой звон.

Догони. Попытайся.

Щелчок громче грома

Разговор Евы со Змеем у древа познания — пересказанный не как грехопадение, а как момент, когда мир решается стать объёмным. Один из самых смелых текстов книги: он не оправдывает искусителя, но и не упрощает его слова до карикатуры. Тем, кто недавно читал монолог самого Лукавого несколькими текстами раньше в этой книге, здесь будет особенно интересно сравнить два голоса одного и того же гостя.

◆

Он появился без шума. Тень от листа папоротника удлинилась и обрела форму.

Его чешуя была цвета старого серебра и сумерек, а глаза — две спокойные капли жидкого янтаря.

— Ты рассматриваешь его каждый день, — голос был шелестом шелковых струн, негромким и вкрадчивым. — Этот плод. Он висит в центре мира, как недосказанное слово. Еще непроявленное.

Ева не обернулась. Пальцы ее продолжали плести венок из полевых лилий, но только вот ритм сбился.

— Я рассматриваю всё, что создал Отец. Ибо всё Его в Свете прекрасно.

— Прекрасно, — согласился Змий, обвивая ветвь рядом. Его голова оказалась на уровне ее лица. — Но прекрасное бывает разным. Есть прекрасное, как этот венок — мимолетное. А есть то, что висит там. Его красота — в тайне. А тайна всегда пахнет знанием. Сокрытым знанием обо всём.

— Знание нам не запрещено, — отозвалась Ева, и в голосе впервые зазвучала тонкая, как лезвие травинки, нотка сомнения. — Нам запрещён лишь этот плод.

— Странно, — задумчиво прошипел Змий. — Он дал вам право наречь все твари и растения, наделил властью над миром. Но один крошечный кусочек мира оставил… без имени? Без понимания? Почему, дочь Его?

Он не наступал, а задавал вопросы, которые уже висели в воздухе.

— Чтобы мы доверяли, — сказала Ева, но это прозвучало как заученная строка.

— Доверие — это когда тебе открывают лицо, а не когда его закрывают покрывалом. Разве Он, создавший бесконечность небес, боится, что два его детища съедят какой-то мелкий плод? Или боится Он того, что произойдет после?

Ева наконец посмотрела на него. В янтарных глазах не было злобы. Там была глубокая усталость вечности.

— Ты говоришь, как будто знаешь, что будет после.

— Я знаю, что такое «до», — сказал Змий. — «До» — это вечное детство. Это пение по утрам и сон без сновидений. Это отсутствие вопросов. Разве не скучно никогда не видеть тени, потому что солнце всегда в зените?

— Здесь нет скуки. Здесь есть покой.

— Покой глиняного сосуда на полке. Он цел, совершенен… и пуст. Он не знает вкуса вина, жара огня, тяжести воды. Он лишь пылится в своей безупречности. Ты хочешь быть сосудом или существом Его Величия, а?

Слова падали, как капли, размывали почву уверенности. Ева чувствовала, как внутри что-то просыпается — не искушение, а жгучее, неутолимое любопытство.

— Он сказал, мы умрем, — выдохнула она.

— Один вид смерти вам знаком, — сказал Змий, его голос стал тише шепота падающего листа. — Небытие. Но есть и другая. Смерть неведения. Она болезненна, как рождение. Но только пройдя через нее, можно по-настоящему жить. Сейчас вы не живете. Вы лишь дышите в золотой клетке.

Он приблизился. Запах его — запахи старой коры, земли после первого дождя и далекой грозы.

— Он не запретил этот плод из страха вашей гибели. Он запретил его из страха свободы. Потому что познавший добро и зло перестает быть питомцем. Он становится собеседником. А может и соперником. Страшно ли Ему это?

— Ты сеешь сомнение, как плевелы, — голос Евы дрогнул. Она искала в памяти глас Отца, тот, что звучал, как тёплый ветер, но сейчас слышала только этот неотвязный шелест.

— Я сею вопросы. А что вырастает из них — решаешь ты. Плод — это ключ. Дверь — вот здесь. — Он едва заметно коснулся головой ее груди, где билось сердце. — Можно вечно смотреть на ключ и восхищаться его резьбой. А можно взять его — и щелчок будет звучать громче грома. Мир расколется на «до» и «после». Станет объемным. В нём появятся боль и восторг, тоска и упоение, грязь и чистота. Он станет настоящим. И вы в нём станете настоящими. Не куклами в райской витрине. Богами. Как Он.

Змий отпрянул. Его форма начала таять в воздухе.

— Я не искушаю тебя, Ева. Я показываю пропасть. Прыгнешь ли в неё — твой выбор. Но знай: пока не посмотришь вниз, ты никогда не узнаешь, есть ли у тебя крылья.

Он исчез. Венок из лилий выскользнул из онемевших пальцев и упал на траву.

Тишина рая вдруг оглушила. Пение птиц стало казаться монотонным, сладость воздуха — приторной, а вечный день — удушающе ярким.

Ева подняла глаза к Древу. Плод висел и пульсировал сокровенным знанием.

Он был уже не просто плодом. Он был Вопросом. Молчанием Бога.

Возможностью. Их с мужем.

Она не потянулась к плоду. Она сделала один-единственный шаг к древу, стоящему в центре мира. Чтобы рассмотреть поближе. Просто рассмотреть.

А потом… потом щелчок будет звучать громче грома. Громче стона мира.

Громче Самого Бога. Самого?..

Последний

Элегия по ушедшей эмо-субкультуре нулевых, рассказанная от лица того, кто остался последним хранителем чёрно-розовой чёлки и кассет с перемотанной плёнкой. Неожиданно нежный текст о верности себе даже тогда, когда весь мир вокруг тебя причесался под одну гребёнку.

◆

Чёрно-розовая чёлка, как выцветший флаг над заброшенной крепостью, упала на глаза.

Он поправил её привычным жестом, отточенным тысячей повторений перед зеркалом в ванной. Берцы, тяжелые свинцовые сапоги скифа, глухо стукнули по асфальту.

Город вокруг был стерилен, сиял стеклом и полированным металлом. Он шёл, его колючая тень казалась здесь археологической находкой.

В кармане куртки-косухи жужжал, как пойманный шмель, старый телефон. Не смартфон — телефон.

На экране единственное слово: «Аська». Он остановился, прислонился к стене, которая была холодна и совершенна.

— Они спрашивают, выйду ли сегодня, — сказал беззвучному собеседнику в воздухе. — Говорят, «забьём косячок, потусим». Пишут с новых устройств, которые не узнаю. Смеются. Не понимают.

Он смотрел на поток людей. Никаких нашивок, значков, спутанных цветных патлов. Однородная река. Он был последним валуном на её пути, обтачиваемым до гладкости.

— Помнишь, как слушали «The Black Parade» на дисках, которые царапались от одного взгляда? — его голос был тих, почти шёпот. — Как верили, что боль — это не дефект, а орден, прибитый гвоздями к груди? Что чёрный лак на ногтях — доспехи?

Он рассмеялся. Смех получился сухим, как осенний лист, он затерялся в городском гуле.

Никто не обернулся. План завоевания мира? Глупо. Мир уже завоевали. Тишиной. Удобством. Забывчивостью.

Он пришёл домой. На стене гитара с потёртым грифом. Полки ломились от кассет с перемотанными скотчем плёнками и CD в потрёпанных боксах. Он провёл пальцем по ним, как по корешкам старинных фолиантов.

— Что делать? — спросил у пустоты. — Сжечь? Похоронить? Отправить в космос, как послание несуществующим богам?

Сел на пол, скрестив ноги. Достал кассету. «Андрей Губин — Лучшие песни». Надпись на корпусе, выведенная женской рукой: «Для Сашки, чтобы не грустил».

Он вставил её в древний бумбокс. Нажал play. Механизм скрипнул, зажужжал.

Он — библиотекарь. Хранитель. Его миссия — тихо помнить.

Помнить, как пахнет краска «Manic Panic», как режет уши гитарный фидбэк, как щемит сердце от первой строчки в статусе «в активном поиске».

Помнить язык, на котором уже никто не говорит.

Он выключил музыку. Тишина в комнате стала насыщенной.

Завтра снова наденет берцы. Пройдёт по улицам. Не для показухи, а что такое было. Мы чувствовали иначе. Мы красили мир в непрактичные цвета.

И это было красиво.

Достал блокнот с потрёпанной обложкой и начал писать. Просто слова.

«ADSL скрипел, как несмазанная дверь в другой мир…»

Закроется замок на двери этой комнаты-архива. А ключ останется внутри.

Последний страж вышел на балкон. Город жил ровным светом.

Он поднял руку с воображаемой расческой, сделал вид, что поправляет чёлку. И улыбнулся туда, где когда-то висело чёрно-розовое небо его личной, маленькой, ни на что не похожей эпохи.

Она не умерла. Она закончила играть свою песню. А он остался дослушивать её в тишине, до самого последнего, едва слышного обертона.

Едва слышного, но достаточного. Для него.

Право на неправду

Антиутопия о человеке, который изобрёл абсолютную правду, — и о том, чего стоит миру потерять способность лгать во спасение. Жёсткий, умный текст с одним из самых горьких финалов во всей книге.

◆

Он создал Истину.

Это был не прибор, не излучатель и не таблетка. Просто в одно утро мир проснулся и больше не мог лгать. Ни словами, ни молчанием, ни взглядом.

Правда сочилась из людей, как вода из переполненного сосуда — чистая, холодная и безжалостная.

Сначала были крики. Потом — тишина всеобщего и оглушительного понимания. Люди на улицах смотрели друг на друга и видели изъеденные страхом души.

Государства рассыпались, как карточные домики, под тяжестью рассекреченных архивов. Банки закрылись. Реклама исчезла. В воздухе, прозрачном и стерильном, пахло только правдой.

И этот запах был невыносим.

Он сидел в своей пустой лаборатории и чувствовал себя Богом, вычистившим Вселенную от пыли. Его мечта сбылась. Он был героем, победившим величайшего врага человечества — обман.

К нему пришла дочь. Её глаза, всегда такие тёплые, теперь были двумя ледяными озёрами.

— Папа, — сказала она, и голос был едким. — Мама никогда тебя не любила. Она вышла замуж от страха одиночества. А я… всегда тебе завидовала. Твоей уверенности. Твоей гениальности. И ненавидела твои холодные руки.

Он смотрел на неё, и Истина проникала в него, как холодный ветер. Слова дочери были ледяными. Её слова не жестоки. Это был факт. Как вес камня. Как закон тяготения.

— Зачем? — спросила она. В её вопросе не было ненависти. Только усталость. — Зачем ты это сделал?

— Чтобы всем стало лучше, — сказал он, и это была правда. Самая страшная из всех.

Она покачала головой.

— Мне не лучше. Маме не лучше. Миру не лучше. Мы не созданы для такой чистоты. Нам нужен воздух лжи, чтобы дышать. Нам нужно тёмное пространство внутри, куда можно спрятать самое дорогое и самое постыдное. Ты отнял у нас дом, папа! Я тебя ненавижу!

Она ушла. Он остался один в сияющем мире, вывернутом наизнанку.

На следующий день к лаборатории подошли люди. Всего несколько человек. Они не несли оружия. Их лица были измождёнными, но спокойными.

Он узнал среди них бывшего политика, телеведущую с разбитой карьерой и соседского мальчика, который теперь не мог сказать матери, что всё хорошо.

Они вошли. Молча взяли со стола тяжёлый кристалл-активатор — сердце его творения. Он не сопротивлялся.

Политик, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Ты совершил самое страшное злодеяние. Ты лишил нас милосердия. Теперь мы не можем солгать, чтобы кого-то пощадить. Не можем сказать «красиво», видя уродство. Не можем сказать «не бойся», когда страшно. Ты отменил сострадание!

Они разбили кристалл о каменный пол.

Мир ахнул — и наполнился шумом. Шёпотом, смехом, ненужными словами. Тёплой, густой и великой спасительной ложью.

Воздух снова стал пригодным для жизни.

Он стоял на коленях среди осколков, которые уже были просто стеклом. И впервые за много дней заплакал.

Потому что теперь мог.

Его злодеяние было побеждено. Герой — уничтожен.

Все вздохнули с облегчением, снова научившись лгать себе и друг другу о том, что всё будет хорошо.

Всё ведь всегда было и будет хорошо, не так ли?

Бесконечное утро

Мир победил смерть — и вместе с ней потерял искусство. Женщина, прожившая триста лет в вечной весне, находит подвал, где хранятся книги, написанные до того, как боль объявили излечимой болезнью. Тяжёлая, но необходимая антиутопия о цене абсолютного покоя.

◆

Они победили смерть. Это случилось так тихо, что никто не услышал аплодисментов. Просто однажды утром старики перестали умирать.

Медики в белых, сияющих, как первый снег, халатах разносили ампулы с «Эликсиром» — прозрачной жидкостью, пахнущей, как детство: дождём, земляникой и надеждой.

Укол — и время отступало, замирало на пороге. Морщины разглаживались, седина таяла, а боль уходила в небытие.

Мир стал похож на бесконечное солнечное утро.

Анна жила в таком утре уже триста лет. Её дом утопал в сирени, а на столе всегда стояли свежие персики.

Она писала стихи. Вернее, пыталась. Бумага оставалась пустой, чернила засыхали в чернильнице. Слова ускользали, как сон. Всё, что она пробовала написать, было похоже на дистилированную воду.

— Ты счастлива? — спросила она однажды у соседки, Лиры. Та ткала гобелен с изображением всё той же сирени и улыбалась ленивой отработанной улыбкой.

— Конечно, милая. Мы все счастливы. У нас есть вечность. Зачем осложнять её вопросами?

Но Анна помнила запах старой книги, дерзкую строчку, обжигающую, как виски. Теперь книги были другие: успокаивающие, гладкие, рассказывающие о гармонии и покое.

В них не было ни бури, ни страсти, ни конца.

Однажды ночью её разбудил звук. Тихий, едва уловимый скрежет под полом.

Она спустилась в цокольный этаж, куда никто не заглядывал веками. За стеной с коммуникациями она нашла дверь. Не цифровую панель, а обычную железную дверь с ржавой ручкой.

За ней лежала комната. И книги. Настоящие. Потрёпанные, в потёртых переплётах, пахнущие пылью и временем.

Сердце Анны забилось, как молот. Она открыла томик на случайной странице. Строчки впивались в сознание, колючие и яркие.

Это была поэзия. Та, что рождается на краю, в диссонансе, в борьбе.

Та, что давно запрещена.

«Эликсир» дарил не бессмертие. Он дарил бесконечное детство. Он стирал остроту, притуплял боль утрат и восторг прозрений. Он обрезал крылья у души, потому что лететь было некуда — только вперёд, в вечность одинаковых дней.

Гениальность, порождаемая смертным страхом перед конечностью, бредом одиночества, яростью несправедливости, была объявлена болезнью. Её лечили.

А неподдающихся лечению — изымали. Их наследие хранилось здесь, в этом склепе, как опасный патоген.

Анна прижала книгу к груди. Чернила на страницах начали бледнеть, превращались в серую дымку. Система защищалась.

Артефакты самоуничтожались при контакте с тем, кто помнил их вкус.

Она выбежала на улицу в застывший воздух утра. Прохожие улыбались ей спокойными улыбками. Они были сыты, здоровы и счастливы.

Они жили вечно.

И Анна, держа в руках умирающие слова, впервые за триста лет заплакала. Её слёзы были горькими, солёными и бесконечно живыми.

Она была последним симптомом старой, опасной, прекрасной болезни по имени «человек».

И теперь её обязательно вылечат.

Тень Безвременья

Уставший Садовник отправляется отвоёвывать украденное Золотое Яблоко у Тени, что живёт в зеркальном гроте и питается чужим отчаянием. Здесь Тень снова совсем близко подходит к своему мифологическому прообразу из первой части этой книги — только на этот раз ей достаётся куда более решительный противник.

◆

В саду, где когда-то цвели алые маки, теперь царила серая пустошь.

Усталый Садовник сидел на камне и глядел на потрескавшуюся землю. Его инструменты — серп надежды и лейка усердия — покрылись ржавчиной молчания.

— Всё кончено, — шептали ему ветра. — Корни умерли.

Но однажды к его ногам упало жёлудь. Старый Дуб, страж времён, скрипел ветвями:

— Тень Безвременья украла Золотое Яблоко. Пока оно в её логове, твой сад спит.

Тень жила в зеркальном гроте, отражая лишь страх. Она шелестела:

— Зачем стараться? Всё равно прахом станет.

Садовник боялся даже взглянуть туда.

Тогда Дуб протянул ему ветвь, превратившуюся в посох:

— Иди. Ступай на звук тишины.

Дорога вилась между осколками разбитых часов. Садовник шёл, отмахиваясь посохом от колючек сомнений.

В гроте он увидел себя — сгорбленного, с пустыми глазами. Тень смеялась беззвучно.

— Отдай Яблоко, — сказал Садовник, голос был тих, но твёрд.

— Оно моё, — прошипело эхо. — Как и твой покой.

Но Садовник не отступил. Он поднял посох и разбил самое большое зеркало. Треск был похож на хруст льда. Тень взвыла и рассыпалась пеплом.

На алтаре из пыли лежало Золотое Яблоко. Тёплое, как первое утро. Он не понёс его, а откусил сразу.

Сок, сладкий и живой, наполнил его.

А когда он вернулся, то увидел, что по краю пустоши уже пробивается изумрудная поросль.

Он подошёл к лежащему серпу. Ржавчина осыпалась от одного прикосновения.

Сад начал расцветать. Садовник тепло улыбнулся.

Получилось.

Искупление ёжиком

Человек, обращённый в ежа, заново учится видеть мир — снизу, из-под коряги, глазами куда более скромного и внимательного существа. Читателям, помнящим Странника из первой части этой книги, который однажды тоже спрятался в чужом, куда более простом теле, чтобы достучаться до людей, — этот текст покажется дальним, тёплым эхом того самого пути.

◆

Тот первый день растянулся в вечность. Мир, который Ваня знал как открытую книгу, стал лабиринтом из запахов и звуков.

Каждый шаг был битвой. Он забывал, что теперь у него четыре ноги, и пытался встать на две, как пьяный гимнаст, обречённый на падение. Иглы цеплялись за сухие травинки.

К концу дня он дополз до ручья. В отражении воды коснулся мордочкой собственного носа — маленького, влажного, не своего. И наступила тишина, гуще лесной чащи.

Тишина отчаяния.

Но лес жил по своим законам. Наутро к нему подошла старая барсучья нора.

Барсучиха, седая морщинистая Пантера (так он мысленно её окрестил), фыркнула и ткнула носом в его незащищённое брюшко.

— Ты не умеешь, — сказал её взгляд. — Смотри!

Она показала, как искать личинок под корой. Слушать, как шуршит древоточец. Как катиться под уклон, поджав лапки. Её уроки были безмолвны и состояли из толчков, терпеливых повторов и громкого сопения, когда ошибался.

Ваня научился. Научился различать шелест дождя и шелест полоза, дружелюбное хрюканье кабана и предостерегающий щелчок зубами.

Он подружился с сумасшедшей сойкой, которая таскала ему блестящие фантики, принимая его колючую спину за безопасную сокровищницу.

Котёнок, спасённый в первый день, теперь жил с ним по-соседству, грел его по ночам и отгонял слишком наглых ворон.

Год спустя Ваня-ёж уже не вспоминал, как это — ходить прямо. Его мир был миром под ногами: корни, грибы, тёплый мох.

Он стал частью лесного братства: разносил семена, репейники на его шкурке цеплялись за шерсть зверей, он был живым сосудом для малой жизни.

А однажды, в сумерках, он увидел её — девочку, которая часто ходила по тропинке и оставляла под старым дубом яблоки.

Для неё он был просто диким ёжиком. Она садилась на корточки и шептала:

— Здравствуй, колючка. Ты где пропадал?

Он не мог ответить. Но однажды принёс и положил к её ногам самый красивый, на его взгляд, дар — полупрозрачное сброшенное крыло стрекозы, переливающееся в лучах заката.

Девочка замерла, а потом тихо рассмеялась.

— Спасибо, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая нежность, которую Ваня, будучи человеком, никогда не замечал и не дарил никому.

Странная мудрость леса. «Где убыло, там прибыло».

Он утратил человеческий облик, речь, прямохождение. Но приобрёл другое зрение, иной слух, тихое понимание с теми, кого раньше не замечал.

Его искупление — умение слушать и учиться дарить подарки, которые ценят только сердцем.

Два года кончатся.

Но что-то внутри уже изменилось навсегда. Что-то колючее снаружи и невероятно мягкое внутри, что уже не хочет громких слов.

Он мечтал лишь о тихом шуршании крыльев под лапой и доверчивого взгляда из-под старой коряги.

Просветление

Ещё одна версия бессмертного мира без боли — на этот раз глазами Хроникёра, которому положено записывать только гармонию. Читайте рядом с «Бесконечным утром»: два текста этой волны словно спорят друг с другом о том, чего стоит вечный покой.

◆

Элиан вошёл в Белый Зал. Десять тысяч дней мрамор оставался под ногами одинаково прохладным. Воздух стерилен. Ни болезней, ни смерти.

Человечество достигло бессмертия — «Просветления».

Он Хроникёр. Его долг — записывать оттенки мировой тишины.

Лира у своего пульта вызывала на экраны предсказуемую красоту. Её улыбка была безупречным полукругом.

— Сегодня квантовые сады в ультрафиолете, — сказала она. — Прогноз эйфории плюс 4.7%.

Элиан кивнул. Его голос звучал для него самого грубо. Он коснулся панели: «Наблюдение 10,001. Устойчивая гармония».

Но это ложь. Под рёбрами осколок — обломок иной жизни. Вкус настоящего кофе. Боль содранной коленки. Он начал записывать, но пальцы вывели чужой текст:

«Они называют это Просветлением, а это банка со светлячками — ровный свет живых мертвецов. Каждую ночь Древо Памяти высасывает из нас искру „я”. Фитили, которые больше не зажигают».

На экране вспыхнуло предупреждение: «Когнитивная аномалия». По залу скользил Корректор. Его улыбка была частью униформы.

— Эмоциональный индекс нестабилен, Элиан. Мы это исправим. Процедура безболезненна.

— Что вы забираете у нас? — голос Элиана прозвучал как рёв в тишине.

— Хаос. Боль. Бесполезные поиски.. Одинокая искра вызывает пожар. Мы дарим вечность. Стабильную вечность алмаза.

— Алмаз не чувствует солнца.

Элиан увидел Древо Памяти, что пьет моменты: горькие разочарования, острые радости, жажду — всё, что делает человека собой.

Это и было топливом для вечного, мёртвого света утопии.

Корректор протянул кристаллический шприц с молочным туманом внутри. «Успокоение».

— Прими добровольно. Сохрани гармонию.

Лира смотрела на них своей вечной улыбкой. Она уже этот мертвый алмаз.

Элиан взял шприц. Посмотрел на Корректора. На Лиру. На бесконечность идеального Зала.

— Всеобщее благо, — тихо повторил он.

И быстрым движением вонзил иглу не в свою шею, а в горло Корректору.

Тот рухнул без звука. Сирены не завыли. Лира продолжала вызывать сады. Тишина не дрогнула.

Элиан стоял, слушал гул совершенной системы и ждал. Ждал ответа, кары, хоть какого-то признака жизни.

Ничего.

Его отчаянный бунт не имел значения. Утопия не наказывала. Она переваривала его порыв, готовилась превратить его в ещё один оттенок бесцветной гармонии.

Он опустился на колени в позе, которую мир забыл. Закрыл глаза, пытаясь найти внутри осколок — вкус кофе, крик чайки.

Но там оставалась только ровная, аквамариновая тишина.

Устойчивая. Спокойная. Совершенная.

Соль земли

Хранитель старой библиотеки десятилетиями ищет автора одной-единственной книги стихов — и, найдя лишь имя пропавшего юнги, передаёт свой тихий долг следующему хранителю. Небольшая, светлая притча о том, как передаётся любовь к чужим забытым словам.

◆

Она лежала в дальнем зале, где пахло временем и замшелой бумагой — тонкий томик в выцветшем синем переплёте.

«Соль ветра», автор неизвестен.

Я взял её, потому что на полях чьей-то рукой, возможно, детской, были выведены карандашные кораблики.

С тех пор эта книга стала моим тихим долгом. Я жил с её стихами о морях, которых нет на картах, и о любви, потерянной у холодного причала.

Я искал следы автора десятилетиями, пока в архиве портового города не нашёл запись о юнге, пропавшем в шторм 1913-го.

Его имя стёрлось. Остались только эти строчки — его несостоявшееся будущее, его «соль ветра».

Сегодня я привёл сюда мальчишку, что жадно смотрит на бесконечные стеллажи. Я передам ему ключи и свою тайну.

Теперь он — хранитель.

Он будет ходить между этими шкафами-склепами, прикасаться к корешкам, дышать пылью чужих снов. И однажды, возможно, тоже найдёт ту самую, единственную книгу — ту, что ждала именно его.

Чтобы память, хрупкая, как папиросная бумага, не рассыпалась в прах окончательно.

Чтобы забытые миры продолжали тихо вращаться в чьём-то сердце.

Предоплата

Пенсионер-электрик объявляет личную войну сломанному фонарю у подъезда — и оставляет после себя свет, который, кажется, продолжает гореть уже без всякого счётчика. Тёплая, с лёгкой улыбкой сквозь грусть история о последнем добром деле.

◆

Игорь Петрович, инженер-электрик на пенсии, объявил войну тьме. А именно горевшему фонарю у подъезда, который «Управляющая компания» ремонтировала полгода. Если не больше.

Тьма пожирала дорожки и рождала в кустах нехороший шепот. Его оружие в этой войне — паяльник, кусок кабеля и старая удочка.

В полночь он совершил диверсию: подключил провод к общей сети дома, закрепил лампочку на шесте от удочки.

Его руки дрожали от яростной радости пирата, грабящего корабль под названием «Бюджет».

Утром двор проснулся в луче холодного и столь честного света.

А через неделю Игоря Петровича нашли в его квартире — тихо ушедшего, с едва заметной улыбкой. На столе лежала квитанция за свет с дикой суммой перерасхода и дерзкой припиской от руки: «Оплатите. Это за двор. Я своё уже отдал».

Новый фонарь, казенный и сверкающий, повесили через день. Но соседи иногда выходят ночью посмотреть на ту старую, криво висящую лампочку.

Она всё ещё горит. Видимо, он сумел подключить её к чему-то такому, что не зависит от счетчиков.

Или просто город, смущенно моргнув, решил не замечать этой кражи.

Ведь это был его последний, самый яркий ответ по-своему доброго старика.

А счёт… Счёт как-нибудь да уплатится.

Этикет молчания

Волна завершается инопланетным двором, где даже горе подчинено строгому этикету жестов, — и одной-единственной слезой, которая ломает весь этот безупречный ритуал. Финал волны о том, что самая человечная вещь на свете иногда не вписывается ни в какой этикет, даже нездешний.

◆

Её платье, сотканное из тени и лунной пыли, струилось по телу, не ведая швов. Волосы, уложенные сложной спиралью угасшей туманности, обнажали шею — место, где по здешним канонам обитает душа.

Босые ступни, выкрашенные индиго, касались пола только ребром. Ведь она вечно готова отпрянуть или воспарить.

Зал дворца из перламутра и черного дерева дышал тихим гулом. Она скользила меж гостей, читая танец этикета, невысказанного вслух.

Встретив взгляд равного, она касалась пальцем виска, открывая ему оттенок своих мыслей. Старшему кланялась, отводя глаза в сторону, — знак, что её душа не дерзнет сравниться с его светом. Каждое движение было идеальной поэзией, выученной до автоматизма.

И только когда он вошёл — тот, с чьей душой её связала клятва, — поэзия рассыпалась.

По правилам этого мира, увидев супруга после долгой разлуки, полагалось преломить перед собой ветвь серебряной ивы, что символизировало терпение. Она же, встретив его холодный, чуждый взгляд и уловив на его плече чужой, едва заметный знак, сделала невероятное.

Она просто остановилась. Замолкла.

И тихо, по-человечески, уронила с ресниц единственную, непредусмотренную никаким этикетом, слезу. В этом молчаливом сбое древнего ритма прозвучал приговор громче любого крика.

Её мир, где даже горе должно было облекаться в изящные условности, рухнул в тот миг, когда её душа, отказавшись от всего словаря положенных жестов, выдавила из себя единственную правду — немую, солёную, непредусмотренную никаким кодексом.

И эта слеза, дикая и человечная, оказалась страшнее любого бунта, ибо была молчаливым приговором всему безупречному, бесчувственному порядку вещей.

◆

— Ты заметила, как часто в последних главах кто-то на кого-то похож? — Голод. Пустота. Одна и та же тоска в разных платьях. — Заметила, — отвечает другой голос, куда более тёплый. — Но это ведь не страшно, правда? — Страшно, если не заметить вовремя. — А если заметить? — Тогда это просто узнавание. А узнавание — уже половина объятия.

◆

Волна 5. Последний рубеж

Десять последних текстов книги, самых свежих: с января по май 2026 года, почти вплотную к дню, когда собирается эта книга. Здесь голос звучит спокойнее, чем во всех предыдущих волнах, — не потому что жизнь стала проще, а потому что появилось расстояние, с которого легче разглядеть целое. Тут есть и чистая нежность, и абсурдная ирония, и один текст, ради которого, кажется, стоило пройти весь этот долгий путь через сто с лишним историй.

Это ещё не конец книги — впереди ещё шесть эссе от лица тех, кем автор мог бы стать. Но это последняя волна личного дневника, и в некотором смысле — самая честная точка, до которой этот голос успел дойти к моменту, когда книга легла на бумагу.

Год прошедший

Короткая, почти невесомая зарисовка о том дне, когда старый год не уходит, а остаётся в комнате тёплым присутствием. Хорошее начало для волны, которая будет много говорить о том, что остаётся с нами после ухода.

◆

Старый Год не ушёл. Он остался и дремлет в углу гостиной. Он свернулся калачиком в отсветах нашей догорающей свечи.

Мы думали, он оставит после себя пустые дни и списки того, что не успели. А он вместо этого наполнил каждый угол тишиной.

Он прикрыл окна пушистым инеем, словно тёплым покрывалом.

На стекле осталось тёплое пятно там, где к нему прижалась щека. И

это пятно не исчезает.

Теперь в комнате пахнет не пылью ушедшего времени. Пахнет мандариновой кожурой и тихим обещанием, что это утро, это спокойствие уже стало памятью, которую можно согреть руками.

И мы носим этот уют внутри. Как сухой лист, что нашли между страниц зимней книги. Он такой хрупкий и такой неожиданный. И чудесный.

Год прошёл, а в душе стало не пусто, а как-то просторно и светло.

Будто он на прощание распахнул все ставни и впустил в дом мягкий лунный свет, чтобы он стелился по полу.

Код безумия

Копирайтер, обезумевший от противоречивых правок клиента, вдруг видит всю вселенную как гигантский код, который обслуживает горстка не менее безумных системных администраторов. Один из самых смешных текстов книги — и, возможно, один из самых точных портретов офисного абсурда нашего времени.

◆

Я понял это, когда тридцать седьмой раз переписывал текст для рекламы умных зубных щёток.

Клиент, бледный человек с глазами, похожими на тёмные пиксели, в пятый раз прислал правки, несовместимые друг с другом.

— Нужно больше космоса, но приземлённо. Чтобы пахло кедром и цифрой. Ирония, но без намёка на сарказм.

Я откинулся в кресле. За окном ночного офиса плыли жёлтые точки такси.

На мониторе, в соседней вкладке, тихо транслировалось заседание какой-то международной организации.

Люди в строгих костюмах, с каменными лицами, обсуждали санкции против галактики Андромеды.

Или что-то в этом роде. Я уже не слушал.

Мозг, перегруженный абсурдом, выдал идеальную картинку. Я увидел всю эту планету — с её законами тяготения, миграцией бабочек, биржевыми кризисами, любовными смсками и квантовыми запутанностями — как гигантский, невообразимо сложный код.

А потом представил тех, кто сидит за пультом.

И мне вдруг стало ясно, кристально ясно, что вся эта многомерная бесконечность Вселенной работает на серверах, которые обслуживает кучка абсолютных безумцев.

Стажёр, вечно путающий пароли.

Системный администратор в поношенной футболке с Принцессой Монро, мечтающий сжечь всё к чёртовой матери.

Руководитель проекта, требующий «больше космоса, но приземлённо».

Я встал, подошёл к окну. Город сиял, как повреждённая микросхема. Я набрал номер клиента.

— Всё готово, — сказал я, глядя, как на небе мигает одинокая звезда-одиночка, похожая на точку с запятой в стёртой строке кода. — Заголовок: «Ваша улыбка — наш персональный большой взрыв». Слоган: «Дёсны будут благодарны сверхновой в вашем стакане». Это именно то, что Вы хотели.

На другом конце повисла тишина. Та самая, цифровая, заполненная фоновым гулом Вселенной.

— Гениально, — наконец прошептал клиент. — Это… это именно оно. Вы гений! Чёрт возьми! Завтра же в работу! Спасибо!

Я положил трубку. Безумцы всегда узнают своих. Система работала безупречно.

Однажды на ветру

Мужчина покупает два билета до моря, хотя едет один, — и в пустом вагоне встречает попутчицу, для которой мимолётность является не трагедией, а особым видом красоты. Читайте до конца: последняя сцена меняет весь смысл случайной встречи.

◆

Она появилась на вокзале, когда дождь стихал, оставляя в воздухе дрожащую водяную пыль.

Он купил два билета до моря, хотя ехал один. Просто так вышло — пальцы сами протянули купюру кассиру:

— Два, пожалуйста.

Они сидели в пустом вагоне, у окна, за которым проносились размытые сосны.

Он молча положил лишний билет на бархатную скамью между ними.

Она посмотрела на него, и в её взгляде не было вопроса, только тихое узнавание, будто они договорились об этой встрече тысячелетия назад.

— Куда едешь? — спросил он, не глядя, следя за каплями, ползущими по стеклу.

— В точку на карте, которой нет, — ответила она, и её голос звучал как шелест страниц в давно запертой библиотеке. — А ты?

— Ищу доказательство от противного. Что если что-то, случившееся единожды, всё-таки оставляет след.

Он рассказал ей всё: о своём городе-призраке, о любви, умершей в один вечер, о песне, которую спел лишь раз и больше не мог вспомнить мотив.

Она слушала, обернувшись к нему всем существом, впитывала не слова, а само время, застывшее в горле.

— Я коллекционирую такие мгновения, — сказала она потом. — Те, что не имеют продолжения. Одна вспышка — и тьма. Они самые чистые. Как первая и последняя снежинка в жизни.

Она достала из сумки старый фотоаппарат «Смена». Сняла его портрет на фоне мелькающего леса. Щелчок затвора прозвучал как щелчок отпираемого замка.

— Зачем? — удивился он. — Ты же меня больше не увидишь.

— Именно поэтому, — улыбнулась она. — Единственный кадр. Он для небытия. Ты будешь существовать только здесь, в серебряной тьме этой плёнки. В никогда.

Поезд замедлился у полустанка, которого не было в расписании. Она поднялась.

— Мой, — кивнула она в сторону туманной платформы. Взяла со скамьи тот самый лишний билет. — Спасибо. Он мне теперь нужнее.

Дверь вагона захлопнулась. Поезд тронулся.

Он прижался лбом к холодному стеклу, но на пустой платформе не было ни души.

Только ветер качал фонарь, отбрасывал на асфальт одинокую и бесполезно красивую тень.

Через год, разбирая вещи, он нашел в кармане старого пальца проявленную фотографию.

На ней — он, у окна, и отражение в стекле. Не его. Её. Смотрящей на него с той неловкой нежностью, которая бывает только раз и которую он в суматохе не рассмотрел тогда.

Он долго смотрел на снимок, пытаясь вызвать в себе чувство утраты, боль, что-то.

Но внутри была лишь просторная пустота. Как в зале, где прозвучала единственная нота и тут же смолкла навсегда.

Она не оставила эха. Стала тишиной.

Он сжег фотографию в пепельнице. Пламя слизнуло образы, оставило серый пепел, неотличимый от любого другого.

Единожды — все равно, что никогда. Это не трагедия. Это закон.

Красота однократного всплеска в том, что он не обременяет душу грузом воспоминаний.

Он просто был. И этого достаточно, чтобы его не было вовсе.

День, который можно не тратить

Анна отказывается от встречи с подругами ради дня, проведённого в полной, ничем не заполненной тишине собственного дома. Тихий манифест в защиту права иногда просто быть, а не успевать.

◆

За окном плетётся осенний дождь. Неяркий, серебристо-серый. Как старая паутина.

Он не стучит, а шуршит по крыше, и этот шелест — единственная мелодия утра.

Анна стоит у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу. Мир за ним расплылся, стал акварельным: мокрый асфальт блестит, как чешуя, огни фонарей тонут в молочной дымке.

Телефон на столе вибрирует и подпрыгивает шмелем в банке.

— Анна, выходи! — голос Лены в трубке, звонкий и настойчивый, стучит в телефон. — Встретимся в том новом кафе, где кофе с кардамоном. Все будут!

Анна смотрит, как по стеклу стекает одинокая капля, извилистой тропой обходя своих собратьев.

— Нет, — говорит она тихо, и слово выходит тёплым облачком на холодном стекле. — Сегодня… такой день, который лучше провести дома.

В трубке пауза, недоумение и лёгкий щелчок.

Мир снаружи замирает в ожидании. А внутри тишина, густая и бархатистая. Как пыль на старых книгах.

Это не лень и не грусть. Остановка. День, похожий на нераспакованный подарок.

Зачем рвать обёртку, если можно просто держать свёрток в руках, чувствовать его вес и тайну?

Она заваривает чай, наблюдает, как в кружке танцуют, раскручиваясь спиралями, сухие листья жасмина. Пар поднимается, неся аромат лета, законсервированного в крошечных бутонах.

Дом в такие дни становится коконом. Стены — скорлупа, охраняющая нежный зародыш покоя. Каждая вещь — чашка, складка на пледе, трещинка на потолке — обретает значение, вступает в безмолвный диалог.

Она берёт книгу, ту самую, с потрёпанным корешком, где между страниц засушен кленовый лист — оранжевый скелетик прошлого октября. Читает не спеша, позволяя словам оседать на дно сознания, как тот самый чайный лист.

Время течёт медленным сиропом, заполняет собой каждый уголок.

К вечеру дождь стихает. В разрывах туч проступает вымытая луна. Анна выключает свет и смотрит, как тени от веток дерева за окном рисуют на стене кружевные иероглифы.

Она не «просидела» день. Она его вдохнула, вплела в себя — тихий, влажный, совершенный в своей самоценности день.

Такой день не нужно ни с кем делить. Он, как тот самый чайный лист, отдаёт свой вкус только в тишине и терпении.

Паутина для неба

Мальчик спрашивает у деда, почему небо не падает, — и получает ответ про пауков, которые день и ночь держат небосвод на тончайших нитях. Один из самых светлых и добрых текстов всей книги, где чудо объясняется на языке, понятном и ребёнку, и взрослому.

◆

Однажды утром Лёва спросил у деда, который смолил на завалинке пересохшую лодку:

— А почему небо не падает? Оно же тяжёлое. Вон как набухло.

Дед отложил паклю, посмотрел на сыроватый июльский небосвод, полный воды и света, и крякнул.

— Держится, — сказал он просто. — На паутине.

Лёва нахмурился. Паутина у колодца рвалась от одного только утреннего тумана, а тут такая махина.

— Врёшь, — обиженно протянул он. — Паутина не выдержит.

— А погляди внимательней, — дед прищурился, в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Смотри-ка, от той берёзы до облака тонкая нитка тянется? Это крестовик старается. А вон там другая — уже сенокосник сплел. Целая сеть. Если бы не они, всё б давно рухнуло.

Лёва задрал голову так, что кепка свалилась. Он смотрел долго, до рези в глазах.

Ему начало казаться, что и правда видит эти нити — дрожащие, влажные, унизанные битым стеклом дождевых капель. Они натянуты как струны, каждая чуть слышно гудела от ветра.

— А если одна лопнет? — спросил он шепотом.

— Тогда другая подхватит, — просто ответил дед. — На то и паутина. Чем больше дыр, тем крепче. Это только с виду она слабая.

Лёва представил себе этих невидимых пауков, которые спят сейчас в своих щелях, но ни на минуту не выпускают из лапок спасительные канаты.

И от этого небо перестало быть просто огромной тяжелой тряпкой, а стало огромным, чуть колышущимся шатром, который кто-то заботливо удерживает над их огородом.

И над пересохшей лодкой, и над рыжим котом, умывающимся на крыльце.

В обед пришла мать, несла в подоле редиску и лук.

— Чего это вы оба в небо уставились? Самолёта, что ли, нет?

— Паутину считаем, — сказал дед. — Страхуемся, чтобы не упало.

Мать тоже глянула вверх, на плывущие, как баржи, облака, покачала головой и улыбнулась чему-то своему.

— Не упадёт, — сказала она тихо. — Есть кому держать.

Лёва перевел взгляд на её руки, перепачканные землёй, на дедовы в смоле и застарелых мозолях, на кота, подставившего солнцу полосатый бок.

Верил он в одно — что небо держится не только на паутине.

Оно покоится на миллионе невидимых рук, на вздохах и на коротких словах, сказанных вовремя.

Оно ложится на эти руки, как выпеченный каравай на лопату, и они бережно, не дрогнув, отправляют его в печь.

Только к вечеру, когда небо темнеть и прогибаться под тяжестью первых звезд, он спросил у деда, который докуривал последнюю папиросу:

— А звёзды? Они же острые. Паутину не порвут?

— Звёзды, — дед затушил окурок о подошву, — те как светлячки. Садятся на нитки и греются. Им тоже страшно вниз смотреть.

Лёва вздохнул спокойно и пошёл в дом.

Ему снилось, что он сам огромный мохнатый паук с добрыми глазами, и он лапкой, на которой вместо коготков — лучики, пришивает крайнюю тучку к горизонту, чтобы та не свалилась в море.

Стежок за стежком, крепко-накрепко.

Снег, который танцует

Ночной звонок, бессонница и танец на кухне в три часа ночи — тихая, пронзительная сцена о том, как иногда единственное лекарство от боли — это просто быть рядом, даже если ты сам не понимаешь, что делаешь.

◆

Она позвонила в три ночи. Я даже не спросил «что случилось» — просто натянул джинсы и поехал.

В ее квартире горел только ночник на кухне. Она сидела на подоконнике в распахнутой рубашке, курила в форточку и смотрела, как мартовский снег падает вниз, во двор. Холодный воздух затекал в комнату и раздувал тюль.

— Замерзнешь, — сказал, подходя к окну.

— А ты закрой.

Прикрыл. Она спрыгнула с подоконника, подошла вплотную. От нее пахло табаком и чем-то горьковатым, лекарственным.

— Смотри, — раздвинул шторы, чтобы хоть как-то разрядить тишину. — Снег все еще идет.

Она даже не повернула голову. Стояла, уткнувшись лбом мне в ключицу, и дышала. Ровно, но слишком глубоко. Словно училась заново.

— Это не снег, — голос севший, хриплый. — Это пепел.

Я молчу. Она уже три ночи не спит по-настоящему. Лежит, смотрит в потолок, а глаза открыты. Думает, я не вижу. Или вижу, но делаю вид, что сплю. А сегодня сорвалась, ушла на кухню.

— Хочешь, чай принесу? — спрашиваю в макушку.

Она поднимает лицо. Под глазами тени, а зрачки огромные, как у кошки в темноте. И в них отражается огонек от зажигалки, которую все еще сжимает в пальцах.

— Хочу, чтобы ты станцевал со мной.

Усмехаюсь, ведь танцую примерно как медведь, которому наступили на больную лапу.

Но она уже ставит ноги мне на носки, обхватывает за шею. В одной тонкой рубашке, босая. Пол холодный — поеживается, но стоит.

Обнимаю за талию, чувствую, как под ребрами что-то бьется. Птица. Или сердце. Или птица вместо сердца.

Она начинает медленно кружить нас по комнате, напевает что-то без слов.

— Ты только не просыпайся, — шепчет мне в плечо.

— Я не сплю.

— Неважно. Это просто танцы. — Она запнулась и выдохнула. — В иллюзиях сна. При белом снеге за окном. Он точно белый, да?

Молчу и Зажмуриваюсь. Кружит, кружит. Фонарь на улице мигает, тени по стенам пляшут.

От нее тепло, хотя руки ледяные. Гладит меня по затылку, по шее, по спине. В этом движении — столько боли, что хочется завыть.

Но молчу — и танцую. Медведь на больных лапах…

Когда открываю глаза — она спит. Стоя, уткнувшись лицом мне в шею, дышит ровно и глубоко. По-настоящему. Впервые за неделю.

Осторожно поднимаю ее, несу в комнату и укрываю одеялом. Она даже не шевелится.

Возвращаюсь на кухню, закрываю форточку. Фонарь за окном все еще дрожит в мокром воздухе.

Снег — он какой? Я выглядываю во двор, проверяю.

Белый. Действительно белый. Танцует в иллюзиях сна.

Пока не уйдет

Воспоминание о детстве, лестничной клетке и отце, который отсылал сына наверх «подумать над своим поведением», — а на деле оберегал от того, что и сам, кажется, боялся назвать вслух. Короткий текст, который стоит перечитать сразу же, как только дочитаете до последней строчки.

◆

Помню только лестницу. Холодный бетон, от которого даже сквозь штаны пробирало. И запах сырости, известки, чужих щей с первого этажа.

— Будешь сидеть на лестнице и думать над своим поведением.

Ссора была тихая, взрослая. Мать собирала вещи в прихожей, а отец стоял в дверях и курил в подъезд.

Я сидел выше, смотрел на его макушку. Она серебрилась в свете лампочки, как старая монета. Он стряхивал пепел медленно, будто прощался с каждой секундой.

Он уходил. Я понял это, когда он бросил бычок в банку из-под тушенки. И тут за спиной, за дверью нашей квартиры, кто-то задышал.

Тяжело, часто. Сквозь щель пробивался свет — желтый, маслянистый, он шевелился, как живой.

И запах. Не щи, а что-то сладкое, гнилое, от чего свело живот.

— Пап, — позвал я шепотом.

Он замер внизу. Поднял голову — глаза испуганные.

— Сиди, — сказал тихо. — Пока не уйдет.

И ушел. А я сидел и думал над своим поведением.

Много лет думал.

И только сейчас понял, что папа не наказывал. Он спасал. От того, что уже было внутри.

От тяжести, что ложилась на грудь, когда дома гас свет, а мать начинала говорить сама с собой. От тишины, которая оказалась громче любой ссоры.

Спасибо, папа, ты спасал. Как мог. И спас.

Дыра в небе

Мужчина находит на чердаке дыру, за которой начинается совсем другой мир, — и заколачивает её фанерой. Разговор с женой о том, что бы он сделал, если бы за дырой был мир, где всё сложилось иначе, оказывается куда важнее самого чуда.

◆

— Смотри. — Он показал на ржавый засов чердачной двери. Железо было холодным, будто хранило зиму всех прошедших лет. — Я туда лет двадцать не заходил. А вчера полез за старыми лыжами, и… В общем, там дыра в небе.

Она перестала теребить рукав его свитера. Пальцы замерли.

— Что значит дыра?

— Ну, будто кто взял консервный нож и аккуратно прорезал потолок. Только за разрезом не стропила, не пыльная вата утеплителя. Там лес. Осенний, с туманом, стелется по земле, как парное молоко. И пахнет оттуда мокрой листвой, печным дымом и ещё чем-то таким… детским. Как в деревне у бабушки, тебе семь лет, никакого завтра не существует. Совсем другой мир, понимаешь?

Она молчала. Слышно было, как на кухне капает кран — размеренно, неумолимо, метроном, отсчитывающим тишину на двоих.

— И что ты сделал?

— А что мог сделать? — он вдруг тяжело сел на ступеньку, ведущую вверх, обхватил колени руками, как мальчишка, застигнутый грозой. — Стоял и дышал этим воздухом. Минут сорок. Или час. Время там текло иначе. А потом спустился в гараж, нашёл кусок фанеры, молоток и заколотил.

— Зачем? — её голос упал до шёпота. Натянутого. Струна перед тем, как лопнуть.

— Вот именно. Затем. — Посмотрел на неё исподлобья, в его глазах плескалась детская растерянность, почти стыдная, словно разбил мамину любимую чашку. — Мы не знаем, что делать с иными мирами. Это ж не инструкция к пылесосу. Там нет кнопки «пуск». Вдруг оттуда тоже не знают, что делать с нами? И это будет такая вселенская неловкость… Такая бездна взаимного «ой, простите, я случайно»… Что проще забить гвоздями и сделать вид, что ничего не было.

Она вдруг рассмеялась, но смех вышел ломким, и тут же умолк, оставил только эхо в пустом коридоре.

— А если бы это был мой мир? — спросила она тихо, почти неслышно. — Мир, где мы не погибли?

Он медленно поднялся. Пылинка дрожала в луче закатного солнца, запутавшись у него на щеке. За окном догорал рыжий тёплый день.

Как лес за дырой в потолке.

— Я бы не стал забивать. — Голос его сел, стал хриплым, ведь он долго кричал в пустоту. — Я бы просто шагнул туда. И будь что будет… Ведь там ты.

Она взяла его за руку. Пальцы сплелись привычно, как двадцать лет назад, когда умели дышать в унисон. На лестницу упала длинная тень от их фигур, слившихся в одну.

А наверху, под самой крышей, гвозди в фанере тихо запели разогретым уходящим солнцем.

Они звенели тонко и жалобно, просились обратно в тот осенний лес, где всё ещё можно было изменить.

Изменить ради них.

Волшебник искр

Отец и сын у ночного костра на рыбалке — и то, как ребёнок, дунув на огонь, на миг по-настоящему верит, что искры жили у него во рту. Один из самых нежных текстов всей книги о том, что такое чудо глазами взрослого, который наконец разучился объяснять его физикой.

◆

Он нашёл это место сам. Я просто шёл за ним по берегу, держал удочки и удивлялся, как уверенно семилетний человек шагает вперёд. Будто бывал здесь сотню раз.

— Давай тут, — сказал он и сел на корягу.

Костерок сложили из сушняка, который набрал, пока он щепал бересту. Получилось кривовато, но для ночлега сойдёт.

Солнце садилось, вода в реке стала густой и тёмной. Жидкое стекло под небом.

— Пап, а если не спичками, а так? — он взял две палки и принялся тереть одну о другую.

Не стал мешать. Минут пять он старался, потом плюнул на затею и всё-таки чиркнул зажигалкой. Сухие ветки схватились сразу.

— Ну вот, — выдохнул он. — Красота.

Потом замолчал. Смотрел на огонь и потянулся к нему лицом — совсем близко, почти носом в пламя.

Я хотел одёрнуть, но он вытянул губы и дунул совсем слабо, целовал что-то невидимое между собой и костром.

И пляшут искры около рта. Тоненькие, рыжие, живые. Взлетели перед его губами, замерли на секунду и разлетелись в стороны стайкой испуганных светлячков.

— Ты видел? — он обернулся ко мне, в глазах у него горело целое небо. — Они у меня во рту жили, да?

Хотел сказать что-то умное про физику, про тлеющие угольки и поток воздуха. Но вместо этого кивнул:

— Жили, — сказал я. — А ты их выпустил.

Он засмеялся и отвернулся обратно к костру. Достал из кармана зажёванную конфету, сунул в рот и добавил небрежно, как само собой разумеющееся:

— Значит, я теперь навсегда волшебник.

Я молча сидел и думал, что в этом месте, в этот вечер, напротив этого мальчика — я, кажется, понял, что такое чудо.

Это когда ребёнок дует на огонь, а искры пляшут у самых губ.

И когда сам готов поверить, что они действительно там жили.

Свобода, которая убивает

Самый длинный и самый тяжёлый текст этой волны — история подруги автора, шаг за шагом потерявшей себя в духовной практике, обещавшей ей безграничную свободу. Это не памфлет против чужой веры, а личное, выстраданное свидетельство о том, чем оборачивается свобода, у которой нет ни одной границы и ни одного авторитета выше собственного «хочу». Тяжёлая тема — читайте по готовности.

◆

Я помню день, когда она впервые сказала про какую-то Богиню.

Мы сидели в её прокуренной кухне, и Аня — тихая, вечно зажатая Аня, которая в школе боялась поднять руку, — вдруг заговорила о «внутренней силе». О том, что прочитала книгу. Что теперь ей не нужен Бог, который судит. Ей нужна «Богиня, которая принимает».

Я слушал. Кивал. Думал, что окей. Поиск себя. Бывает. Это ж Аня!

Она показала вой первый алтарь. Камушки, перо, свеча. Всё такое трогательное. Домашнее. Я помню, как она зажигала ту свечу — осторожно, почти благоговейно.

— Это теперь мой путь, — сказала она. — Викка. Слышал?

— Слышал, — ответил я. — А что это значит?

— Это значит, что мне больше никто не указ. Даже ты, хаха!

Она улыбнулась так, как не улыбалась раньше. Свободно. Я даже порадовался за неё тогда. Правда. Дурак…

Первые месяцы всё было красиво. Она расцвела и стала ярче одеваться. Смеялась громче. Говорила, что наконец-то приняла себя. Я спрашивал:

— А как же церковь?

— Там одни запреты. А здесь — любовь, — отвечала она.

Потом появились «сёстры». Ковен. Три женщины и один парень — «жрец», как она его называла.

Собирались по субботам. Жгли шалфей. Пели что-то нараспев. Я как-то спросил:

— А о чём вы там говорите?

— О свободе. О том, что мы сами создаём свою реальность. О том, что мораль — это тюрьма. Пора из нее выбираться!

Вот тут я впервые напрягся, но промолчал. Потому что кто я такой, чтобы судить чей-то духовный путь, верно?

А зря.

Прошло месяца два. Мы сидели в той же кухне, но Аня была уже другая. Говорила быстро. Много. Глаза блестели нехорошо. Рассказывала про «сексуальную магию». Про «священное соитие». Что стыд и верность — это христианские программы. Что Богиня хочет, чтобы женщина была свободна в своих желаниях.

Я помню, как спросил:

— Ань, а если эти желания разрушают кого-то другого?

Она посмотрела на меня как на ребёнка.

— Я же не врежу. В этом весь смысл. Викканский наказ. Делай что хочешь, если не вредишь. Понимаешь? Я просто живу!

— А кто решает, что такое вред?

— Я сама. Я же чувствую.

Через неделю её парень, Серёга, сидел у меня и плакал. Нормальный мужик. С работой. С руками. Любил её до скрежета. А она переспала с тем «жрецом» из ковена. И когда он спросил — как? почему? — она ответила спокойно, почти с жалостью:

— Это был ритуал. Мы соединяли энергии. Ты не понимаешь. Это не измена, а такая практика! Не Глубокослав же он!

Понимаешь? Не измена. Практика.

Вот что происходит, когда человеку дают право самому решать, что такое хорошо. Он всегда найдёт способ объяснить, почему его «хочу» — это священно. Не подлость — «тень, которую прорабатываю». Не блуд — «единение с Божественным». Не эгоизм — «личные границы».

И стыда нет. Совсем. Потому что стыд — от Бога. От дьявола, как она потом говорила. От патриархата. От тех, кто хочет тебя контролировать. А здесь, в викке, контроля нет. Есть только ты и твоя воля. Твоя. Исключительная, «начувственная».

Я заметил, что она перестала спать. Похудела. Под глазами синяки. Начала заговариваться. Всё время что-то шептала, даже когда просто молчали.

Однажды я пришёл без звонка и увидел, что она сидит на полу перед алтарём и говорит с кем-то. Не молится. Именно говорит. Как будто кто-то сидит напротив. Я окликнул её. Она обернулась.

Глаза были чужие.

— Ты кто? — спросил я глупо.

— Я наконец-то стала собой, — ответила она.

Но это была не она. Я знаю Аню двадцать лет. Я помню её в десятом классе, с дурацкой чёлкой и мячиковой ручкой в зубах. Я помню, как она плакала, когда у неё умер дедушка. Я помню её голос, взгляд, жесты — все настоящие. А то, что смотрело на меня из того угла, было не Аней. Это было то, что пришло под видом свободы и поселилось внутри.

Ты знаешь, что говорил «наказ», когда всё разваливалось? Ничего. Он замолчал.

Потому что когда ты уже внутри, когда открыл двери и пригласил не пойми кого, когда ты разбит и напуган и не узнаёшь себя — тебе говорят:

— Ты сам создал это. Ты и разбирайся. Это же твоя воля, верно? Ты же хотел быть как бог. Ну вот. Будь. А теперь пошла вон!..

Нет никого, кто скажет «стой». Нет авторитета, который выше твоего «я хочу». Ты сидишь на обломках своей жизни, а этическая система, которая обещала тебе крылья, пожимает плечами.

Теперь это твой урок. Исключительно твой.

Я пытался говорить с ней о Христе, в которого она верила всем сердцем. Один раз. Всего один.

Она рассмеялась. Но это был не её смех. Слишком низкий. Слишком взрослый.

— Это твои страхи, — сказала она. — Ты просто не проработан.

Через три месяца Аня попала в клинику. Нервный срыв. Галлюцинации. Голоса. Она кричала по ночам, санитарам приходилось привязывать её. Я пришёл, когда ей стало чуть лучше. Она сидела у окна, серая, маленькая, смотрела в одну точку.

Я сел рядом.

— Я не знаю, где я заканчиваюсь и начинается оно, — сказала она тихо. — Я не чувствую границ. Понимаешь? Меня больше нет.

Я держал её за руку и молчал. А что тут скажешь?

Она выжила. Сейчас живёт в другом городе. Работает в библиотеке. Верит ли во что-то — не знаю. Но иногда, когда думаю о том, что с ней случилось, хочется кричать. Потому что ей обещали свободу. Ей обещали силу. Ей обещали, что она — богиня.

А она была просто потерянной девушкой, которой в какой-то момент никто не сказал правду.

Я не знаю, все ли виккане такие. Я не социолог. Я просто друг одной конкретной женщины, которая почти исчезла. И я знаю, что её молитва о помощи была услышана не Богиней. Та молчала. А ответил Бог, к которому другие люди — простые, тихие, без заклинаний — обратились в маленькой церкви на окраине. Они просто плакали и просили Отца.

И Он ответил.

Свобода без границ — это не свобода. Это дверь, открытая настежь. И когда туда заходит то, что тебя ждало, ты уже не хозяин. Ты — дом.

Хорошо, если рядом ещё есть кто-то, кто встанет в дверях. Скажет: «Хватит». Возьмёт за руку. Отведёт к Отцу.

Я больше не спрашиваю: «Что плохого в духовном поиске?»

Я спрашиваю: «Кто твой авторитет?»

Потому что если твой авторитет — ты сам, ты уже в опасности.

Даже если кажется, что просто зажигаешь свечи. Или благовония. Или ладан. Или еще что…

Я помню Аню. Я помню ту кухню. Мне до сих пор страшно. Но я продолжу молиться за нее и за всех подобных потерянных.

Потому что Бог… Он все слышит. Всех. И рядом с ними. И не уйдет, как не ушел я. Я в это верю.

Не чувствую. Верю.

ЧАСТЬ V. ЭССЕ. ГОЛОСА ВЕЧНОСТИ

Это не рассказы в привычном смысле — скорее исповеди шести масок, каждая из которых написана от первого лица человеком, который сам ни разу не был ни призраком, ни палачом, ни смертником на электрическом стуле. Здесь нет ни одной привязки к мифологии Огненного Колеса, ни одного знакомого имени из прежних частей книги. И всё же место этим шести голосам здесь, в самом конце, кажется совершенно естественным: они — как бы итог всего разговора о свете и тени, поставленный не автором напрямую, а через маски, которые позволяют сказать то, что от своего лица сказать сложнее.

Каждое эссе — это взгляд на человеческую жизнь с той стороны, где обычно предпочитают не задерживаться: со стороны безликой толпы, неупокоенного духа, отшельника, палача, поэта-одиночки, смертника у последней черты. Ни один из этих голосов не тождествен автору. Но в каждом из них слышно что-то узнаваемое — то самое, что заставляет любого человека однажды спросить себя: а кем бы я стал, если бы выбрал другую дорогу?

Эссе Человека

Первый голос — не персонаж, а скорее гневная, горячая проповедь против безликости толпы и в защиту доброты, которая умеет знать меру. Самый прямой и наименее «ролевой» из всех шести текстов этой части.

◆

Говорят, что сложно быть счастливым.

Говорят, что невозможно улыбаться каждой неприятности, что встречает тебя.

Говорят… Много, что говорят, но сделать шаг дальше глупых разговоров не могут.

Им страшно. Они привыкли к той обыденности, что их окружает, ведь она так понятна, очевидна и предсказуема. И неприятности тоже предсказуемы, ведь стоит только подставить щеку, подождать — и они вскоре минуют тебя. Что с того, что пощечина горит тупой болью?

Мысли серой толпы.

Мысли безликого человека, который никогда не подаст руку нуждающемуся в помощи. Он не умеет искренне улыбаться, радоваться, любить и просто жить. Это для него — недостижимая вышина, на которую страшно смотреть. А, как известно, то, что боятся и не понимают, то порицают. И идут возгласы негодования в сторону того, кто не такой как они, кто может улыбаться всем сердцем, для кого слово «день» не очередная пометка в ежедневнике, а полные радости и счастья часы.

Ненависть — самое простое, чего может добиться безликость. На что-то высшее и чистое у него не хватает ни разума, ни совести. А человеку с открытой душей не хочется смотреть на этих несчастных созданий ни свысока, ни снизу, ни даже как на равных ему в судьбе. Это неправда, он считает. И прав. Каждому воздается по своим заслугам, каждому — своя дорога и свой смертный итог. Но в помощи отказать он не смеет до тех пор, пока его сердце не почувствует, что доброту сострадания покупают, как побрякушку на рынке.

Ах, как порой сложно признать, что тобой пользуются, что твоя искренность нужна другому человеку, как вампиру — кровь. Люди не понимают, что человек отдаёт частичку самого себя, а они почему-то имеют право пренебрегать полученным, требовать всё больше и больше. Не получая же желанное, они опять же порицают тебя за жесткость и бессердечность. Но правда ли это? Нет, не берите в голову эти слова, они лживы и кривы, как зеркала в комнате смеха. Лишь бы не оступился человек, не услышал то, что не должно быть услышанным.

Доброта… Трудно быть добрым, доброта - это как рок, который идет с тобой неотступно и торопливо, но главное не смотреть на это, как на тяжесть. Она — твоя часть, полученная не за просто так, не за пустой звук и за синий лёд в душе. Поверьте, желание помогать — не крест на спине, а великое чувство: оно окрыляет, дарит тепло и улыбку. Лишь бы знать меру, иначе можно забыть и про самого себя, про свои желания и достоинства. Тогда ты можешь остаться лишь глухой тенью себя прежнего, а остатки твоего Я переполнятся этим ужасным чувством — завистью к тому, каким ты был.

Не оступись, человек, если в твоей душе есть место чистому чувству, солнцу и свету звёзд, если ты умеешь улыбаться всему, что есть в этом мире, не важно - любо оно тебе дорого или нет. Пусть никакие трудности тебя не остановят, они созданы для того, чтобы их преодолевать, а не останавливаться в тупике. Не смотри назад, где люди-собственники протягивают к тебе руки в попытках вырвать частичку твоего мира, но помогай тем, кто в помощи нуждается и просит об этом искренне и честно. Живи так, как хочешь жить именно ты, а не кто другой. Твоя жизнь — в твоих лучезарных ладонях, и никакая тень или тьма не посмеет прикоснуться к светящемуся Жизнью человеку…

Эссе Призрака

Дух дворянина, погибшего от яда после жизни, полной высокомерия и пустых побед, — и его позднее, посмертное раскаяние, обращённое к случайному путнику, что найдёт эти слова, высеченные на камне. Один из самых готических и самых интонационно насыщенных текстов книги.

◆

Безмолвие… Она моя хозяйка и Госпожа. Суровая и великолепная, жестокая и величественная. Как сладостно чувствовать себя частью томной ночи и безграничной печали, вдыхать аромат тления и безумия одиночества! Но невозможно радоваться тому, что ты потерял и приобрёл в зазеркальной пустоте… И, честно признаться, бесчувственен я - нет рук, чтобы ощутить прикосновение лунного света, нет сердца, чтобы любить и быть больным любовью.

Даже страдание не является тем, что присуще мне былому. Есть только память.

Память и прошлое.

Но искренность не позабыта в тумане холодного северного сумрака. Искренность и самолюбие. Это не избыть и сотнями веков наказания.

Посмотрите на меня. Некогда я был прекрасен, любим и желанен. Кавалер и ловелас, свет открыт был мне и понятен. Руки прекрасных дам ждали в крытых экипажах, их уста сладко шептали про меня в темноте богемных спален. Милы мне были дуэльные поединки и словесные выпады. Не один враг, меня оскорбивший, был сражён моей доблестной рукой или метким элегантным словом. Да, мир был на моих ладонях, но пал я в темноту ценой высокомерия и пренебрежения. Я не жалел тех, кто мною был брошен: ни девиц, ни преходящих приятелей. Кто они мне, если не орудия в цепких и корыстных вёртких руках? Проклятья рушились на мою голову сотнями преисподен, и Баал готов был принять своего нового слугу в демоническую свиту. Не стану отрицать - Бог мне не был нужен; как не нужны мне были Дьявол и Фортуна. Перста мои не складывались для молитвы, губы не знали священного небесного трепета. Это бы спасло мою душу, я знаю. Только поздно горевать о прошлых грехах. Я сожалею лишь об одном: не было смысла во всех моих деяниях. Я не знал, каким буду, для чего живу и для кого. Даже для себя не жил; существовала оболочка, что держалась за блага земные. Стоит ли плакать о той юдоли, меня постигшей? Слёзы давно выгорели отблесками страданий…

Не стало меня в жизни настоящей, закрыл глаза под тяжёлым балдахином над кроватью, а смертельный яд разлился по жилам и остановил маятник сердца. Быть убитым не так то страшно, как может показаться в начале пути к безмолвию. Только духу неприкаянному никогда не забыть того мига, когда прозрачной рукой ты осматриваешь, пытаешься осмотреть своё бездыханное тело. Ты кричишь, не веря, и голос не похож на твой прежний звучный и красивый - он свистит,

срывается в хрип. И, поверьте, боль пронзала всё моё оставшееся естество, когда могильщик забивал ржавые гвозди в крышку дешёвого гроба с моим телом.

Как мне хотелось плакать! Как мне хотелось почувствовать солёные капли на бледных ладонях! Увы, забыто. Увы, потеряно.

… Никто не посещал меня. Что было надеяться? Только кладбищенские крысы и кошки были мне невольными соседями. Не ведаю, какой глупец сказал, что эти твари боятся мёртвых.

… Нет сил более слушать заунывный шепот ночного ветра за стенами склепа, вой Белой Дамы, моей соседки, что погибла от руки ревнивца мужа. Нет сил слушать голос Совести, оставшейся мне в мучения. Мириады полнолуний я терзаем ею, и - о безумие! - стала она мне ближе всего в посмертии. Её приятно слушать, горько признаю. Она - единственное мне спасении в полуночном мире без света и счастья. Ведь надежда на спасение заблудшего разума своего не иссякла. Ничего более не остаётся в пустоте окружаемой и всепоглощающей.

… О Путник, призрак не умеет врать - у него для этого есть совесть. Коли ты найдёшь эти высеченные на граните стен слова, знай, что каюсь в том, что жизнь моя была тьмой и бездной среди света солнца и звёзд.

Помолись за меня перед Всевышним, мне нужно его прощение.

Быть может тогда я смогу забыть горечь увядания и бессмертной муки.

Быть может тогда я смогу простить себя.

Простить себя за всё - и найти покой мятежному духу…

Эссе Звездочета

Отшельник-астроном, отказавшийся от семьи, богатства и признания ради ночного неба, — исповедь человека, для которого одиночество стало не наказанием, а осознанным выбором и единственной формой близости с чем-то большим.

◆

Ночное небо… Искрящиеся перламутром созвездия сплетают бескрайний небосклон, зовут, манят присоединиться к их тихому спокойствию.

Полярная звезда. Медведица. Плеяды…

Не в этом ли тихое счастье мыслителя, за плечами которого годы трудов и желаний? Разве есть что чуднее зова волшебства, рождающегося с каждый заходом солнечного диска? Я не вижу страсти в мирских тенетах… Богатство чуждо, слава мимолётна…

… Рожденный в романтичной Венеции, не знал я до совершеннолетия печали и мук.

… Каналы, полные прозрачной холодной водой…

… Гондольеры с длинными шестами…

… Игра скрипки и виолы в опочивальне…

Тускнеющий свет фонаря в руках святого отца, пастыря Клементина.

Сын священника, мой путь был предопределён канонами церкви и заповедей. Семинария, аббатство и приход… Десять лет жил среди богословских книг и манускриптов, знал Ветхий Завет, Евангелие и откровения… Только было это в угоду батюшке моему. Пусть же земля ему будет пухом и путь лёгок пред Вратами Небесными да в час Высшего Суда.

Прости меня, отец. Не смог я оправдать надежд твоих и чаяний во имя спасения души от запретных желаний. Сердце моё навсегда с ласковым звёздным небом. Пастырь Клементин смог понять меня и отпустить с Божьим Словом, одарив золотыми цехинами в знак своего расположения и понимания.

… Обсерватория близ Парижа — моя обитель. Не смотрите на меня, как на безумца: не понять вам, коли думаете, что сумасшествие сможет стать оправданием деяний Звездочёта. Да, я был отшельником. Да, считал яркие светила, заносил их в бесконечный перечень небесных тел. Как я жил? На какие гроши? Учёность… Научные труды Коперника и Галилея приветствовали каждое утро шелестом страниц; красочные картинки неизведанных, притягательных планет глядели на меня, манили.

Работал, как прокажённый - и падал под утро без сил, но счастливый. С улыбкой на лице и светлым бьющимся сердцем.

Не всегда моя радость была светом в чьей-либо душе. Сын мой и бывшая жена, спасите их милостивые звёзды, прокляли мои старания и мечты. Мня себя одарёнными провинциалами, они ждали от Звездочёта свершений и открытий, денег, почёта и — конечно — непонятных чувств.

Корысти? Эгоизма? Честолюбия?

Их воля сделала меня изгнанником, в душе не было желания быть воином. Свет венецианский отвернулся от меня, назвал «мнимым аристократом и мелким учёнышкой». Пусть…

А сын и Дана… Усадьба во Флоренции насытила их разъедающую жажду богатств. Мне не нужны деньги за труды, мною опубликованные. Моя страсть лежит в стороне печальной, но искренне светлой.

Я стал свободен.

Небо и Её спокойствие ждали меня…

Кто, как не она, смог бы показать, как я был слеп раньше! Показать незримые оковы, связывающие меня с обыденной земной жизнью…

… Стефан, мой милый друг, разделивший удел одиночества. Ты всегда был рядом со мной все эти годы. Рассеянность Звездочёта вошла в привычку. Без тебя вечерний воздух не знал бы аромата мягкой сдобы или чая с имбирем. Сколько раз ты спасал меня, заснувшего в мороз на веранде домика, сколько оберегал от сквернословов, сочувствовал…

Моя же благодарность к тому немногому, что так дорого - велика и даже жестока. Нечего более дать этому миру, кроме благодарности и откровений, которые явили мне переливы Луны и отблеск Марса.

Млечный Путь, протянутый белёсой полосой, укажет в конце моего пути радость. Ангел спустится со сверкающей Венеры, протянет руку и коснётся лица моего перьями призрачных крыльев.

Больно говорить правду, но жизнь моя подходит к концу. Знамение этого я вижу изо дня в день. Мне мерещится, будто во сне, что звёзды устраивают хоровод. В мою ли честь? Не знаю. Только хочется верить, что душа моя вознесётся и присоединится к пляске света и томной печали…

… Стефан, смотри! Звезда, звезда упала!

Молчи, не говори ни слова, а лучше загадай своё желание, самое святое и сокровенное. Чтобы свет твоих надежд пролился на землю и впитался до костей её недр. Загадай, Стефан…

Как же я, ты говоришь? Полно, мой друг. Мне желание не к чему. Оно воплотилось тогда, когда впервые я взглянул на небо и увидел в высоте пылающую Надежду и идущее с ней под руку Счастье.

… Загадай желание…

Эссе Палача

Потомственный палач герцогства накануне собственного бегства от ремесла — самый тяжёлый голос этой части, где под холодной, отработанной жестокостью обнаруживается отец, готовый на всё, лишь бы сын не унаследовал топор. Тяжёлая тема — читайте по готовности.

◆

Посмотрите на меня.

Высокий жилистый немолодой мужчина с гордой армейской выправкой — и гулко набивает брюхо в одном из худших притонов города. Вокруг не так много посетителей, время не совсем позднее, и я могу побыть один на один со своими горькими мыслями.

Кто я? Палач. Потомственный палач его герцогства Арни Синоля. Мой отец занимался тем же, что и я, как отец моего отца и многие предки. Двадцать лет назад наша семья была отмечена Гильдией Мучителей Провансаля за многолетнее и, главное, верное служение короне… и профессии, будь она забыта! Я, отец Жозе и мама Кларетта поселились в левом крыле особняка герцога. Тогда я был простым подмастерьем отца, я только учился. Учился мучить.

Уже пять долгих лет, как я сменил своего отца, нашедшего тихую смерть в тёплой постели.

Мы - солдаты, который убивают не на войне и под звук горна, а в омерзительной тиши пытален или в оглушительном рёве безумной толпы. Эшафоты, палаческие топоры, круги для колесования и пытальные инструменты преследовали меня как наяву, так и во сне. Нас, палачей, учат быть холодными и отрешёнными. Но это не означает, что мы бездушные подонки.

Год назад я отказался вести пытки — я имел таковое право даже несмотря на то, что народ нас боится и презирает, а придворные скоты глухо ненавидят. Герцог мой всегда был благ и справедлив. В отличие от его брата, что клеймить умеет лишь молоденьких девушек в сладких постелях. Мне было в благость — прости, Святая Богородица, - узнать, что его скользкое от пота тело нашли холодным в одну чудесную лунную ночь. Он был этого достоин. Герцог же правилен и честен, он взамен моей просьбе попросил одно — он хотел посмотреть в последний для меня раз, как палач его благородия следует своему ремеслу.

… Это была девушка. Никогда не забыть янтарный блеск яростных глаз, когда под слабым светом факела я стал ворошить ужасающие инструменты. Ни до, ни после она не сказала ни слова. Я делал всё тщательно и жёстко, но сердце моё уходило в пропасть каждый раз, когда её затуманенные от боли глаза смотрели и рвали душу мучителя. Хотелось отвернуться, но я не смел этого делать. Ведь рядом был герцог! Он улыбался… И не смог бы я ни за какие деньги и реликвии Святой Церкви показать, что испытывал и что во мне в те минуты умирало.

Она в последний раз вздохнула тогда, но не издала ни звука. Было такое в третий раз за десятилетие служения.

… Всю ночь после я сидел на балконе и прощался с уничтоженной душевной мукой надеждой…

Почему только в последний миг мы осознаём всю ничтожность свою?

Почему сердце до того молчит и болеть не смеет?

Да и как оно может болеть у палача! Ведь я обязан был изничтожить душевность сотнями казней, сотнями смертей, тысячами покаяний! Но… Покаялся ли я хоть раз за всё содеянное? Не помню. Многие слова в церковном приходе были лживы, я в них не верил… Но понимание приходит со временем. И вера тоже.

… Я пью и запиваю своё горе, заливаю реками пойла крики посмертия, последние проклятья и последние признания.

Я пью — и не напиваюсь, ибо знаю, что делать.

Семья станет изгоями, преступниками и сбродом? Не будет. Мой сын не пойдёт по стопам отца-мучителя. Я стану предателем своего рода, но не стану предавать своего сына и Жизель. Я их люблю? Да, быть может, в своём роде да… Палачу трудно признаться, ведь он — чувственный скопец. Не пристало ему быть думателем и слышать прекрасное. Только и ему когда-нибудь придётся жертвовать собой во имя надежды.

Надежда станет Фениксом моим, и возродится она из пепла ценой моей крови. Надежда на то, что будущее не застанет мучителей, а сын не поднимет топор убийцы, не дёрнет верёвку и не услышит хрип повешенных.

Посмотрите на меня.

Вы видите во мне палача и чудовище. Мои руки залиты кровью, как сейчас — жгучим элем. Но ещё не вечер… В предрассветном тумане мы покинем Провансаль, герцог получит письмо о просьбе и прощании.

Когда солнце поднимется на небосклоне, мир забудет ещё одного мучителя, ещё одно чудовище, ещё один страх.

Страх называться палачом…

Эссе Поэта

Одинокий поэт у парапета Нотр-Дама, для которого одиночество и творчество — почти синонимы. Самый лиричный и наименее сюжетный из шести голосов.

◆

Я одинок, но об этом не плачут звёзды.

Я не один, но мне не с кем об этом поделиться.

Я жив, хоть и существовал прежде долгие годы.

Я бессмертен, но душа моя ищет свободы.

Интересно, жив ли ещё тот старик, что показал мне всю приятную безупречность стихотворения, яркую экспрессивность песни, гордость оды? Одинокий поэт помнит тебя восьмилетним юнцом, с открытым ртом слушающим, ловящим каждый звук, слово, чувство.

Прошло пятнадцать лет, и не забыть налетающую волну восхищения, порыв души и ропот сердца. Но сейчас я один, и никто не может услышать меня.

Нет, нет, нет, не подумайте, я не огорчён!

Только по прошествии долгого времени начинаешь ценить мимолётные минуты, что ты можешь провести сам с собой и со своей музой.

Гаргульи Нотр Дама де Пари молчаливо внимают моим стихам, голосу, что сам я считаю далёким от безупречности. Пускай парижанки говорят обратное, но знает правду только трое: я, небо и моя муза…

Что же, есть к чему стремиться в своей странности и чувственности.

… Сидеть у края каменного парапет совсем не страшно.

Быть может и есть риск, но зато чувство, что вот-вот - и ты можешь сорваться и полететь, - не оставляет.

Будоражит…

Пусть полёт продлиться всего пару секунд, но — чувствую я — этого может быть достаточно, чтобы я окончил свой поиск и стал свободным.

Только я этого не сделаю. Никогда… Рано и подло бестолково, хоть и очень заманчиво. Только жизнь не променяешь на эти глупости и пустяки вроде ночи с куртизанкой или за игрой в покер. Азарт я ощущаю, только сочиняя, когда рифма скользит вокруг меня, пронзает и выворачивает наизнанку, оставляет голым перед лицом судьбы с коронованной Истиной.

… Муза держит прозрачными пальцами твою ладонь, её силуэт с улыбкой на устах уносит в хитросплетенье чувств далеко на небо.

Говорят, на небе живут звёзды тех, кто сумел научить радоваться тем, что имеет.

Интересно, смогу ли я попасть так высоко, насколько получиться?

На это надеюсь, этим и скрасится моё одиночество, которым могу гордиться и могу любить.

Быть одиноким поэтом небольно, но идти по миру с котомкой и лютней за спиной и знать, что одиночество тебе в радость, тяжко и, наверное, непонятно.

Но всё непонятное манит, всё неизвестное зовёт к себе. Зовёт прийти и обнять себя любящими, но незнающими ласк ладонями.

Ладонями и горячим сердцем одинокого поэта.

Эссе Смертника

Финальный голос этой части — человек на пороге казни, чья улыбка пугает палачей больше любого раскаяния. Короткий, ледяной и, пожалуй, самый бескомпромиссный текст всей книги — сознательно оставленный без утешения.

◆

Смертник не мечтает о жизни.

Все его мысли брошены на осмотр смерти, её глубин, которые мучают его до самого конца… или нового начала. Не стоит думать о том, что перед глазами сидящего на электрическом стуле мелькает вся его жизнь от первых дней — это неправда.

И улыбается он совсем не тому.

Он улыбается, насмехается над теми, кто сидит перед ним на своих стульях. Хоть и не подключены к току эти «подносы» на четырёх ножках…

Над чем смеётся смертник? Он видит в глазах своих палачей гордыню, презрение, ненависть и котлован страха. Это забавляет, поверьте. Очень забавляет зрелище, насколько эти худосочные потребители жизни зависят сейчас от него, готового принять Избавительницу Смерть в своё лоно. В свою голову, что опутана проводами и к которой прицепили железный обруч.

Палачам кажется определённо, наивно и предсказуемо, что если он улыбается, то от раскаяния, что мотает головой, то в покаянии перед священником, потеющим по правую руку от стула-мучителя.

Глупость им кажется — и ничто более. Ничто стоящего хоть волосок с его головы.

Смертник улыбается потому, что совершает сладкое «преступление» — убивает его же палачей оружием равнодушия и полной отчуждённости; мотает головой, чтобы отогнать мух, то есть слова жалкого недомерка с Библией в руках.

А смеётся…

А смеётся перед мигом, когда рука ратующего за справедливость поднимает рычаг, не потому, что верит в прощение Бога. Не потому…

Он смеётся в честь прихода смерти.

В честь недоношенных кладбищенских крыс, которые сожрут его тело, в честь вздохов облегчения и боли дураков за стеклом, в честь хозяйки туманов, к которое пройдёт душа и растворится в призрачной дымке.

Страшно умирать? Ни к псу не страшно, если веришь, если мечтаешь, что смерть есть только начало.

И уж как не смертнику не знать, что смерть, властительница дум его, придёт, возьмёт его за руку, расторит в себе и слепит что-то новое. Не важно какое новое — смертник не мечтает.

Он подготовится… Просто подготовится к очередному или концу, или началу.

Он подготовится.

ФИНАЛ

Если вы дочитали до этой страницы, то прошли вместе со мной путь длиной почти в двадцать лет — от мальчика на скамейке, увидевшего белого призрака, до шести голосов, которые звучат от лица людей, кем я, по счастью, не стал. Спасибо вам за это. Я знаю, что путь был неровным: миф сменялся эпосом, эпос — коротким дневниковым наблюдением за пятнами света на снегу, а дневник вдруг обрывался тишиной длиной в три года. Ни один редактор не посоветовал бы строить книгу так. Но так строилась жизнь, из которой она выросла, и я решил не спорить с этим фактом.

Позвольте мне в последний раз пройтись по этой книге — не для того, чтобы пересказать её, а чтобы посмотреть, как всё это, оказывается, было связано с самого начала.

Всё началось с искры. Помните — с той, что сорвалась с ладони Дочери-Богини и разлетелась по бесчисленным мирам Огненного Колеса, чтобы стать Даром: способностью чувствовать, гореть, любить и иногда обжигаться. У Дара родился спутник, которого мы называли Тенью, — не злодейка, а просто дитя, которого никогда не обнимали достаточно крепко, чтобы оно поверило, что можно остаться. Вся первая часть книги — это, по сути, история одной долгой обиды между матерью и её испуганным ребёнком. И если вы дочитали до этих строк, то знаете: обида разрешилась не силой, а объятием.

Дальше был эпос — сначала жестокая, ослепительная «Игра Свободных» с рыжим Лисом-конферансье и его белоснежной ареной, потом более тихая, более домашняя «Даром Едины», где чудеса прячутся в парикмахерской без вывески. Оба эпоса, по сути, задают один и тот же вопрос: что делать с Даром, который уже в тебе, хочешь ты того или нет? И оба отвечают одинаково — не в одиночку. Всегда находится кто-то рядом: Автор, вступающийся за своих героев; Хранительница Снов, стригущая не только волосы; голос, который приходит во сне и оказывается отцовским. Кстати, если между третьей и четвёртой частью этой книги вам почудился чей-то короткий взгляд поверх страницы — вам не показалось. Иногда авторы, даже вымышленные, тоже беспокоятся, дочитает ли кто-нибудь до конца.

А потом началась самая длинная, самая уязвимая часть книги — сто шесть историй, идущих одним дыханием с 2005 по 2026 год. Признаюсь честно: из всей книги эту часть было труднее всего отдать вам в руки. Здесь нет масок мифа — только я сам, в разных возрастах, с разной степенью умения держать перо. Здесь есть Исток — восемь текстов пятнадцатилетнего мальчика, который ещё не знал слов «Богиня» и «Колесо», но уже точно знал, о чём хочет писать. Есть волны, которые я назвал по временам года души: Первые Голоса — 2020-й, когда взрослый голос только сложился; Испытания и Тени — полтора года взросления через стыд, вину и первые настоящие потери; потом — тишина.

Я обещал не подробно объяснять эту тишину, и почти сдержал обещание — почти, потому что ближе к концу книги всё же дал ей договорить до конца, отдельной короткой интерлюдией. Скажу и здесь то же самое: в июне 2022 года не стало моей мамы. Три года между «Нас двое на одного» и «Выключалкой Боли» — это не творческий кризис и не лень. Это время, которое ушло на то, чтобы прожить потерю, а не описать её. Но проживание — не единственное, что там происходило. Я искал Бога в эти годы так, как ищут воздух, — и, если верить тому, что я записал в ту зиму 2023-го, Он в это время тоже что-то делал: не ждал безучастно, а шёл навстречу, иногда раньше, чем я успевал позвать. Мир Огненного Колеса умеет ждать. Он ждал меня, пока я не был готов вернуться, — и я вернулся не потому, что придумал сюжет, а потому что однажды снова проснулся с ощущением, что рядом кто-то тёплый.

Когда голос вернулся — Возвращение Искры, Заветерье, Последний рубеж, — он звучал иначе. Осторожнее. Внимательнее к мелочам: к чашке цикория, к разговору у пруда, к дырке в потолке чердака, за которой, может быть, есть другой лес. Мне кажется, это самое важное, что я вынес из этих шести лет: чудо не перестаёт быть чудом от того, что происходит на кухне, а не на арене под звёздным небом.

И наконец — шесть эссе. Призрак, палач, звездочёт, поэт, смертник и просто Человек, написанный с большой буквы. Ни один из них не я. Но, положа руку на сердце, в каждом из них есть что-то, что я узнаю, если смотрю честно: гордыню призрака, одиночество звездочёта, немоту палача, который не может признаться себе, что любит. Мне кажется, вот для чего вообще нужны такие маски в конце книги — не для того, чтобы напугать читателя, а для того, чтобы дать ему возможность узнать себя в ком-то, на кого страшно смотреть напрямую.

Вы, наверное, заметили — я на это, признаюсь, тайно надеялся, — что некоторые истории в этой книге тихо перемигиваются друг с другом через десятилетия. Рыжий кот, что появляется то Странником, то спасением для убитой горем семьи, то просто котом на подоконнике у зимнего окна. Тень, которая называет себя разными именами — Костлявой, Буквой безвременья, обитательницей квартиры №17, — но всегда голодна по одному и тому же признанию. Голос Отца, звучащий то у озера за чашкой бергамотового чая, то в устах Деда Мороза с колокольчиком в руках. Я не расставлял эти переклички как ловушки для внимательного читателя. Просто, кажется, у настоящего голоса всегда один и тот же тембр, даже когда он рассказывает разные истории.

Что я хочу, чтобы вы унесли с собой из этой книги?

Не мораль — я старался нигде её не проповедовать в лоб, и врать не буду, если тут и там всё же прорвалось. Не набор фактов о вымышленном мире, хотя, надеюсь, было интересно узнать, откуда взялись Странники и почему Тень так боится объятий. Я хочу, чтобы вы унесли с собой одну простую, но труднодостижимую мысль: свет и тьма в этой книге никогда не были окончательно разделены. Тень оказывается способна на искупление. Дар оказывается способен ошибаться и обжигать. Даже палач в последнем эссе этой книги любит — просто не умеет в этом признаться. Мир не делится на героев и чудовищ так аккуратно, как хотелось бы в пятилетнем возрасте, когда впервые слышишь сказку на ночь. Но именно в этой неаккуратности, кажется, и живёт то, что можно назвать милостью.

Пока я собирал эту книгу — а собиралась она не за один вечер и не по одному только моему решению, — я заново перечитал всё, что написал за двадцать лет, от руки пятнадцатилетнего мальчика до почерка человека, которым стал сейчас. Признаюсь: несколько раз хотелось многое переписать заново, сгладить, сделать умнее задним числом. Я этого не сделал. Оставил ранние тексты неловкими, поздние — такими, какие они есть, без ретуши. Потому что если эта книга о чём-то одном, кроме мифа и Дара, то она о честности перед собственным прошлым: не о том, чтобы стыдиться его или им гордиться сверх меры, а о том, чтобы позволить ему остаться собой рядом с тем, кем ты стал теперь.

Спасибо тем, кто читал меня по кусочкам все эти годы — в комментариях под рассказами, в личных сообщениях с вопросом «а когда продолжение?». Вы держали эту искру живой в те месяцы, когда я сам сомневался, стоит ли её раздувать дальше.

Спасибо моим детям. Когда-нибудь вы прочитаете эту книгу целиком, а не отдельными историями, которые папа иногда пересказывал перед сном в упрощённом виде. Я хочу, чтобы вы знали: каждая тень в этой книге — это тень, через которую я прошёл сам и вышел с другой стороны. Каждый свет — это не выдумка утешения, а то, во что я на самом деле верю. Если однажды вам будет плохо настолько, что покажется, будто Тень победила, — вспомните, что она никогда не побеждала до конца ни в одной из историй этой книги. Даже в самых тёмных.

И спасибо тебе, кем бы ты ни был, дочитавший до этой последней страницы. Мы никогда, возможно, не встретимся лично. Но если ты держишь эту книгу в руках — на Колесе наши спицы уже пересеклись, а на Колесе, как я говорил в самом начале, случайностей не бывает.

Колесо продолжает вращаться. Оно не делает исключений — для богов, для смертных, для тех, кто пишет по ночам между рождением ребёнка и оплатой счетов, боясь, что никто не прочтёт. Странник по-прежнему где-то там странствует в поисках чужого дома, которому можно подарить немного тепла. Дочь и Тень, надеюсь, до сих пор просят у Отца сладости перед сном. А где-то на кухне, за чашкой самого обычного цикория, кто-то — может быть, ты — впервые за долгое время замечает, что рай, о котором говорили в детских сказках, никуда и не уходил. Он просто ждал, пока ты снова научишься его видеть.

Если тебе сейчас тяжело — так же, как временами было тяжело мне за эти двадцать лет, — пожалуйста, не оставайся с этим один. Позволь кому-то живому, тёплому, настоящему оказаться рядом, как это в конце концов случилось почти с каждым героем этой книги. Даже с Тенью. Особенно с Тенью.

Спасибо, что дочитал.

Пусть Дар будет с тобой.

Ник Артов

2026

КОНЕЦ