Мирок Инспекции

Чёрная Мавка

Если бы кто-то остановил Ганку, остерёг бы её, окрикнул, нагнал, за тонкие плечи от реки бы отвернул да по щекам отхлестал…

Но никого не было в ночи, ни души спасительной, все мирно спали! Крепкая вышла ночь, плотная, липкая, тяжёлая, в такие ночи только спать беспробудно полагается, а не выходить в полусне из дому да идти незнамо куда.

Не ведала Ганка что творит, шла как есть – босая, с растрёпанной косой, в одной нижней рубахе, ни холод ночной, ни свет лунный, ни ужас её не касались. Шла Ганка, сама себя не зная. Да и куда уж теперь знать-то?

А у реки холодом бьёт. Эта река днём что ласкает, а как стемнеет, так всё одно – вода. А вода коварна. Быстрая тут река, юркая, ловкая, у самого спуска ещё ничего, не ропчая, а как дальше, по обрывистому да по каменному, так и разбиться легко. В темноте ходить здесь не нужно, но не знает Ганка куда ноги её ведут – спит и не спит, глаза открыты, а ум где-то далеко, пеленой подёрнут, словно и не с нею это вовсе.

Не с нею, а если не с нею, то и не страшно вроде!

На мокрый песок переступила, а песок колючий-колючий, злой, странно даже – днём-то всё иначе кажется, по-другому, милее, мягче. Но ночью колко. Не песок будто бы, а осколки какие, так и норовят ступни изрезать. Но не ведает Ганка того, идёт тихо, твёрдо, без опаски. Холодит по ногам, под тонкую рубаху задувает – у реки всегда охолаживает, но Ганке это уже не поможет.

Переступила ещё ближе, уже у кромки стоит. Река журчит, для человека постороннего – простое журчание, для Ганки – зов. Только слов в нём нет. Или есть они, да не желает ганка их услышать, но не покориться она не может.

Шагнула. Не будь ночь такой тёмной и плотной, не будь она такой тяжёлой, может и вышел бы кто пройтись, может быть припозднился бы, или бессонницей был бы схвачен, так остановили бы девку!

Но нет, не та это была ночь.

Шагнула Ганка твёрдо, точно и не в воду вовсе. Река у кромки неглубока, а всё же… и вскрикнуть она не успела, как подогнулись колени её сами собою, как ногу повело, и не касается Ганка уже дна. Неглубоко, а утянуло всё же, словно второе дно оказалось!

Не дёрнулась Ганка, когда вода над головою сомкнулась, и даже когда вода начала жечь в носу и распирать всё её несчастное существо – тоже не дёрнулась. Умирала она, смерти своей не осознавая, точно померкло в ней всё сознание, всё угасло – отдельно тело, отдельно сон. И только когда смерть была уже близка, когда вода через голову в последний раз хлестануло, сдвинулось что-то, опомнилась Ганка, но поздно уже было – невидимые живым, лишь мёртвому зрению доступные руки обхватили девичью шею и сомкнули железное кольцо, удушили.

На беду свою опомнилась Ганка – жизнь непрожитая волю искала, пробудила, попыталась спастись, да поздно, ежели тянет под воду смерть.

Всхрипнула Ганка, вспомнились как через вату плотную ей мать с отцом, деревня, подруги, вся жизнь непрожитая кольнула обидой, да поздно, поздно уже было – шла Ганка на самое дно, Чёрная Мавка в спутницы, в вечные сети её забирала, водой опутывала, а вода жадная – своего не выпустит, не приучена она отдавать.

***

Инспекция пожаловала ещё до полудня. Встрёпанная, мрачная, одинаковая своим серым одеянием.

–Да к чему же, к чему…– запоздало захлопотал Наместник, да только кто его слушал? Раньше хлопотать надо было, когда только слухи про Чёрную Мавку пошли. Теперь уже отойди.

–К дождю, – отозвался один инспектор. Среди всей троицы прибывших он выделялся высоким ростом и худобой.

Наместник даже растерялся. Он хотел возмутиться, что не согласовано с ним прибытие Инспекции, потом спросить, кто эта троица по документам, затем только начать увещевать, что то несчастный случай. А тут дождь. Видано ли?

–Почему к дождю? – он осёкся и даже огляделся на прильнувших к дороге любопытных.

–А у меня все приметы к дождю, – объяснил инспектор и протянул руку, – Томаш Морено, красавица рядом со мной – Агата Морено, а это – Себастьян.

Красавица, означенная как Агата, на красавицу не тянула, да и пренебрежительное «Себастьян», относящееся к мрачному юноше по правую руку от Томаша, тоже могло навести на некоторые размышления о царящих среди инспекторов отношениях. Могло, но Наместник был насмерть перепуган их появлением – это что же? Доклад в Город?

–Вы не беспокоились бы, ну утопла девка, бывает…– Наместник залепетал что-то невразумительное, – луна нашла или…

–Побойся Бога! – какая-то седая женщина не выдержала и обрушилась на Наместника. – Мать её от горя почернела, отец ни слова не сказал ещё, а ты…

–Уймись, Эне, – Наместник побледнел, но всё ещё пытался играть свою роль. Ему, можно подумать, не жаль девки было! или что, отца да матери её не жаль? Жаль, конечно, только чего он этой жалостью добьётся? Инспекция в Город заявит, а там вплоть до снятия с должности – приход нечисти, несвоевременный доклад – это подсудное дело!

Спросят его, мол, чего же ты, Наместник, прошения не подал? Прислали бы тебе Инспекцию на зачистку, и дело с концом! А ты? Молчал? Ну вот, помолчишь теперь ещё поболе годков – кому в темнице говорить? вверен тебе участок? Отвечай! А если ответа держать не можешь…

Ну откуда же знать ему было, что не дурит блаженка Юта? Откуда? Она и раньше – уставится в небо, да смеётся, птицу видит. А в небе лазурь безупречная. Так откуда же было ему проверять все её бредни? Тычет блаженка в реку, смеётся, говорит про Чёрну Тень – ну и мало ли чудачеств? Тихо же всё было, тихо!

–Вы посторонитесь, – посоветовал Томаш, приближаясь к Наместнику, – а то мы люди мрачные, отдыха не знающие, к драке готовые…

И посторонился, заискивающе глядел, за полу серого плаща ту, что красавице назвали, схватил, предлагал пройти к лучшему двору прежде, да отобедать всем тем, что Бог даровал.

–После, папаша, обедать будем, – выдернула Агата плащ из рук Наместника, не примериваясь, словно плевать ей было – разорвёт плащ или нет?

–Ты лучше к месту нас сведи, – нашёлся Томаш.

Пришлось покориться.

***

–Река стремительная, тело должно было разбиться, – Себастьян первый склонился к воде, вглядывался в неё так, словно читал, а может и впрямь читал – кто их, инспекторов, разберёт?

–Там ещё порог, – Агата же интересовалась больше песком. Тут было много следов, и разобрать в их путанице нужные было уже невозможно. – Ну вот что за люди? Натоптали словно варвары!

–Так это…тело тянули, – Наместник бормотнул что-то оправдательное, но его собственные слова показались ему глупыми.

–Тянули! – передразнила Агата, – а мы теперь гребись! Тьфу!

–Не шуми, сестрёнка, – Томаш мрачно озирал берег, – побереги силы.

Агата что-то буркнула, но притихла.

–А что, побеседовать с отцом и матерью погибшей можно? – продолжал Томаш. – А?

–Ну…мать голосит, сейчас только насилу успокоили. Ивовым отваром отпоили до сна, а дальше…

Наместник махнул рукой.

–Ладно, не суетись, – Томаш потерял к нему интерес, – пусть спит. Себастьян, что скажешь?

–Чёрная Мавка, как есть она, – мрачный инспектор был не удивлён и не выказывал в голосе никакого чувства. – Вода волнуется, смотрите на угол…

Он держал в руках какие-то две тонкие серебристые пластинки, по которым золотило причудливым узором. Для Наместника это ничего не значило, но Инспекция помрачнела.

–А может всё-таки не Мавка, а? – в голосе Томаша появилась надежда. Услышав это, Наместник тоже воспрял духом, может удастся договориться-то? Не ему одному не надо, видать, чтобы Мавка то была. Пусть доложат – утопла сама, по воле своей!

–А нас зачем прислали? – поинтересовался Себастьян. – Местных попугать?

И плевать ему было на то, что представитель местных тут рядом стоит. Не существовало его для мрачного консультанта Инспекции.

–Чего пугать? Я ж уже накрашена! – притворно возмутилась Агата, и вся троица грохнула весёлым здоровым смехом. Впрочем, Томаш отсмеялся первым – свою сестру Агату он очень любил и переживал за неё. Агата знала что некрасива, что вся красота их рода ушла Томашу – в его капризно-мягкие черты лица, в густые тёмные волосы, а ей остались обломки – волосы вечно секлись и торчали соломой, черты не выдавались примечательностью, в лучшем случае, Агату можно было назвать милой, но Томаш неизменно говорил о ней как о красавице, потому что крепко переживал за неё и не хотел, чтоб она горевала о себе. Она же, если и горевала, то про себя, а вслух шутила, забывалась, так как сейчас.

Томаш не знал хорошо это или плохо. Для сестры он желал лучшего и не знал как ей помочь.

О наместнике они, конечно, не вспоминали даже. А он стоял, поражённый их циничным громким смехом на месте трагедии. Тут умерла молодость, а они хохочут. Тут разбилась семья, а они смеются. Тут закончилась непрожитая жизнь, а они…

Как они могут?

А они могут. Это для Наместника трагедия – как для человека, так и для карьериста. А для них это что? работа, рутина, тоска.

Наместнику даже противно от их присутствия стало, а прежде было только страшно. Впрочем, чтобы бороться с чудовищами, может и надо быть чудовищем?

***

Вопросы, вопросы, вопросы! Собрали близких утонувшей Ганки и Наместника. Спрашивали строго, под запись.

–Были ли странные звуки от воды?

Нет, не было.

–Шёл ли от воды странный, непривычный запах?

Нет, не шёл, вроде. Река она на то и река – родная.

–Был ли мор рыбы? Или, напротив, пошла рыба плотно?

Мора не было, а то, что плотно – так год такой, понимать надо!

–Да как это связано-то? – голосила почерневшая от горя женщина, хотела плакать, но крепкий ивовый настой не давал ей, слёзы запирал крепко.

–Вопросы тут задаём мы, – холодно отвечала Агата.

И по новой: видели ли странных существ у реки? Не видели. Слышали ли плеск, а видимого существа не было? ну, может и было – река же! были ли в ночь смерти ганки в доме лужи? Да кто же сейчас вспомнит? До луж ли им было? дочь родная в воду сошла, на смерть страшную, а они про лужи…

–Это для вас горе, – мягко сказал Томаш, но в лице его не было никакой мягкости или сочувствия, скорее, набор обязательных штампованных Городом фраз, – а теперь представьте, что от вашего равнодушия к нашему делу, и в других семьях такое же произойдёт! А? славно будет?

Плохо, плохо, но другие семьи на то и другие, что за них сердце не рвётся.

–Да прекратите вы! Есть ли крест на вас? – возмутился Наместник, бросаясь к зашуганным, сдавленным горем произошедшем и горем грядущем женщинам.

–Крест-то есть, – тихо ответил Томаш, – только Бога нет.

После совещались. Ну как совещались… обсуждали, что вписать в рапорт. Лениво жевали принесенные пирожки, в пирожках было больше интересного, чем в работе.

–Э…ну, поскольку мы судили по ответам, то в этих краях завелась именно Чёрная Мавка. Это же показали и измерения водного волнения, – Томаш сидел, облокотившись на стол, руки его были заняты выпечкой.

–Не, не так, – заспорила Агата, – ну ты что, с ветки спустился? Пиши так…

Она задумалась, обвела взглядом выделенную им комнатёнку, и принялась диктовать с вдохновением:

–Прибыв на место трагедии, провели опрос местного населения на предмет установления образа подозреваемой. Поскольку все ответы говорили об отсутствии активности в реке до трагедии…

Себастьян терпеливо записывал. Агата осеклась, пытаясь сформулировать покрасивее.

–Короче, это Чёрная Мавка, – пришёл Томаш на помощь.

–Без «короче», – фыркнула Агата. – Поскольку все ответы говорили об отсутствии активности в реке и на кромке берега до трагедии…

–Давайте я сам? – предложил Себастьян. Он знал, что брат с сестрой силятся изложить в рапорте. Всем известно, что Мавки бывают разных подвидов и категорий – зависит от того, в какой лунный день они утонули, какого были возраста, пошли ли топиться сами или были утоплены. И самой опасной категорией данного вида нечисти оставалась Чёрная Мавка – то есть, та, что была проклята в жизни, заколдована на самоисход. Чаще всего так изводили соперниц в любви, несчастных охватывало жаркое волнение при виде воды и отвращение на земле. Не имея возможности есть людскую пищу, очищая желудок каждый раз от самого малого кусочка, задыхаясь на воздухе, они сходили в воду, и там обитали – обиженные и злые. Но чёрт с ними, с обидами и злостью! Чёрная Мавка была опасна не этим, а тем, что таилась. Заметить её до трагедии, до того, как она себе новую спутницу уведёт, сложно. Она не морит рыбу, как это делает Сереброволосая Мавка, не плачет по ночам из река – как Мавка Слёзная, и даже звуков посторонних не издаёт как другие её сёстры по нечистому ряду. Нет, эта коварница зачаровывает какую-нибудь жемчужинку, или камушек, нанизывает на него рядком свои слёзы, плачет на него, а потом подбрасывает какой-нибудь девице.

И бесполезно говорить, что нельзя у реки подбирать жемчугов, а уж тем более гребней да поясов – всё может быть частью работы Чёрной Мавки, всё одно – предупреждай или нет, а какая-нибудь лёгкая на душу найдётся.

–А давай! – обрадовалась Агата и принялась за пирожки. Так было проще. В её обязанности, как и в обязанности Томаша входило составление рапортов и служебных записок, но каждый раз это было мукой. Абсолютно не владеющие словом, они страшно мучились, сочиняя самый простой рапорт. Как борцы с нечистью они были прекрасны, как следопыты – весьма осторожны и внимательны, но когда дело доходило до бумаг…

Словом, Себастьян был добрым человеком в их глазах и только что вознёсся до святого. Себастьян же набело переписал протокол и остался доволен. В нём был строгий формализм Инспекции, но при этом никакой лишней информации.

Оставалось заполнить последнюю часть – раздел предпринятых мер. Себастьян дошёл до него и оглянулся на товарищей.

–Пирожок ешь, – посоветовал Томаш.

–Что написать про наши действия? – спросил он.

–Ты ешь, – поддержала брата Агата, – а как доешь, так и пойдём.

Себастьян вздрогнул. Он был хорошим теоретиком, но нечисть видел только в клетках Города. А драться? Они что, шли драться?

–Куда пойдём? – на всякий случай уточнил он.

–Морду бить, – отозвалась Агата.

Себастьяну очень хотелось остаться и не бить никому морду. Даже человеку. Даже живому. Но у Агаты был такой насмешливый вид, словно она и ждала того, что он откажется. И он не отказался. Пытаясь спрятать свой ужас, стал есть пирожок, показавшийся ему совершенно безвкусным.

***

–Ты не ходи туда, ты не ходи…– смеялась девица, широко раскрыв глаза смотрела на них, тыкала пальцем.

–Юта, сгинь! – рявкнул Наместник.

Но девица не исчезла.

–Ты погоди-ка, – решил Томаш и подступил к девице. – Ты про что, милая?

–Опоздаем! – напомнила Агата.

–Второй раз Мавка не помрёт, – успокоил Томаш, – девица, милая, ты скажи-ка, про что вещаешь? А?

–Не ходи к воде, там тень, чёрна тень! – нараспев произнесла девица и захохотала, обнажая неровные, больные зубы.

–Кто-нибудь что-нибудь понял? – поинтересовался Томаш, отрываясь от девицы.

–К дождю, – пожал плечами Себастьян.

Наместнику пришлось признаться:

–Блаженка она у нас. Юта. Сиротка, мать давно уж сгинула, а отца её мы и не знали. Не бросили девочку, вырастили, но она это…слабая у нас.

–Это видно, – заверил Томаш. – Но чего она лопочет?

–Да она…– Наместник вздохнул, – первая она про Мавку сказала. Но она и до того много чего говорила! То пальцем в небо укажет, мол, птица летит, а небо спокойное, то в дерево всмотрится. Блаженная она, что с неё…

Он торопился, они должны были понять, что он не виноват, что он честно берёг свой народ, а то, что проглядел девицу, так это не его вина! Не его! Не его!

–Не могли бы вы быть в рапорте помягче? – наконец решился Наместник.

Он уже верил – они циничны и поймут его, им всё равно. Но циничность циничности рознь.

–Не могли бы, – жёстко ответила Агата, – если ты, скотина, предупреждён был…

–так она ж слабоумная! – Наместник облился потом. Всё пропало! Не поверили? Не захотели? Не помогут! Пропало, пропала сытая его жизнь!

–Уйди с глаз! – Томаш отодвинул Наместник неумолимо и твёрдо, остановился у Юты, обернулся на сестру. – Надо её проверить. Может она из видящих?

–Может, – согласилась Агата, – но сам знаешь…

Да, он знал – редок случай! Чтобы блаженка да видящая? Но чего не бывает на свете? Предсказала же Мавку? Или совпадение? Или померещилось?

–Доложим, а там как решат, – Себастьян пришёл на выручку. Не любил он решать о судьбах. Одно дело о бумагах, другое о людях. Бумагу-то переписать можно, а человека только убить, ежели чего не так.

***

Чёрная Мавка явилась перед ними сама, словно ждала. Чёрная тень, когда-то бывшая девушкой, тонкая, звонкая фигура, но вместо лица – чернота, только оскал треугольных зубов-клыков, а ни глаз, ни носа – ничего! и волосы – спутанные, грязные, в них замотано много речного ила да каменьев. Одежды порваны, тело тоже – из черноты то тут, то там просветы – рыбами изъедена, копошатся они и сейчас в ней.

Спрыгнула перед ними Мавка, захихикала:

–палачи-и-и!

У неё был свистящий голос, точно охрипла она или простудилась.

Себастьян пожалел о съеденном – вид мелких рыбок, копошащихся на плече Чёрной Мавки и по её животу, чего-то из её черноты подъедающих, был мерзок. Съеденное просилось наружу, а от запаха ила, да не просто ила, а будто бы подгнивающего, воротило…

–Вела б себя нормально, не пришли бы! – гаркнула Агата, её увиденное не отвращало. – Зачем девицу извела, вертихвостка?

Чёрная Мавка будто задумалась, затем прошипела:

–Подругу ис-с-скала. Тос-с-скливо мне.

–И чего теперь? – подал голос Томаш, – не тоскливо?

–Пощади, – предложила Чёрная Мавка, точно речь шла о простой просьбе. – Уйду в заводь, оттого и жду вас-с, прошу прощения.

Понять её можно было. Кто знает, когда Чёрная Мавка такою стала? Кто знает, когда и кому дорогу перешла? Наверняка красива была, да то ли позарилась не на того, то ли на неё кто ласково глянул, да кому-то не по сердцу пришлось. Прокляли Мавку при жизни, когда она ещё Мавкою не стала, и сошла она в воду, проклятая, а потом из неё одинокой тенью и поднялась. Понять её можно – одиноко бродить тоскливо, спутниц от того и ищут себе, подруг, с которыми плыть по мёртвым водам можно.

Понять можно. И даже простить. Но сначала уничтожить. Никакой сделки. Никакого договора с нечистью – вся Инспекция на этом правиле живёт, в Городе на каждом углу висят плакаты, напоминающие о недопустимости сговора с нечистью.

Но одно дело видеть плакаты и знать правило, другое слышать Чёрную Мавку, которая просит отпустить её без погони.

–Погнались бы вы за мною, а так…отпусс-с-тите. Уйду в за-а-водь, – в голосе её тихий стон и бульканье. От жизни следы. В теле её рыбки. В волосах грязь и ил.

–Уйдёшь? – спросил Томаш.

–Уйду-уйду, никого больше не трону, – Мавка даже головою затрясла. – Теперь у меня подруга ес-с-ть…

Себастьян не сразу её увидел – серая тень за спиною Чёрной Мавки. Серая тень, привязанная к ней навек. Мавка теперь не одна.

–Не трону…– повторила Мавка, переводя взгляд по очереди на каждого. Даже на Себастьяна посмотрела, но быстро что-то о нём поняла и больше не взглянула. – Уйду и никого не трону.

–А эту как свела? – спросила Агата.

Чёрная Мавка не ответила. Вместо этого она протянула длинную чёрную подгнивающую и хлещущую водой через вскрытые раны руку, и блеснуло в её ладони жемчужным блеском.

Ясно. Старый трюк. Жемчужинку показала, а та, дурёха, подобрала. И стала Мавка ей хозяйкой.

–Отпус-с-ти, – прошипела Мавка, – не гонитес-с-ь, уйду. Не трону…

Томаш взглянул на сестру со смешком:

–Что скажешь?

–Руби гадину! – провозгласила Агата и в её руке сверкнуло лезвие кинжала.

Город хорошо снабжал Инспекцию. Он тоже не верил в прощение без уничтожения.

Себастьян отшатнулся. У него был точно такой же двусторонний кинжал, но орудовал он им явно хуже, и потому решил не вмешиваться. Томаш и Агата справлялись и без него – они бились с Чёрной Мавкой привычно и легко, и пусть та пыталась перехватить то одного, то другого, и пусть взывала к воде и хлестала гнильём воды как хлыстом по ним, пытаясь задеть – отлажены были их действия и вскоре…

Мавка захрипела, когда кинжал Агаты пропорол её живот и полилось чёрное гнильё, заплескало каплями по песку и, встретившись с ним, заскакало чёрными жемчужинками по всей поверхности.

–Вот же дрянь! – Агата принялась судорожно хватать жемчужинки, сгребать их и швырять в воду. Это Себастьян мог повторить и рванул помогать, но первая же ошпарила ему ладони, он вскрикнул и увидел, что и у Агаты ладони красные, обожженные, но она терпела.

Работа важнее боли.

–Бесишь! – сообщил Томаш и отрубил Мавке голову, он и впрямь разозлился – грязное вышло дело, не изящное, но с Мавками почти всегда так – они плещут в стороны, из них выходит много ила и гнилой воды. Другое дело рубить Леших! Или Лихо цепями вязать, вот там весело. А если на стрыгу след выведет, так и того веселее – те всегда какие-нибудь частушки смешные знают, а сколько брани от них почерпнуть можно!

Отрезанная голова ещё верещала в его руках, но вскоре это прекратилось, и она изошла змеиными каплями по его одежде и по тому же песку, уползла в воду.

Серая тень загубленной Ганки хлопнула и треснула, разрываясь.

–Бедолага, – промолвила Агата, тяжело дыша. Она собрала много, но все они знали, хоть и не говорили, что собрано не всё и долго ещё будут здесь обретаться соблазны, и долго ещё будут рыдать здесь тени загубленных, из жемчужинок поднятых.

Но «бедолага» относилось к Ганке. Себастьян смутно знал, что души, увлечённые утопленниками, не возвращаются в покой, но уточнять, что именно с ними происходит дальше, не стал. Уже если Агата говорит «бедолага», то лучше не знать.

–Напиши что Мавка уничтожена, – попросил Томаш, валясь на мокрый песок. – И что мы молодцы.

–А Наместник – скотина, – продолжила Агата. – Не, не так, но чтобы понятно было, что это так.

–Он же нам не чинил препятствий, может пожалеем? – робко спросил Себастьян. Он приходил в себя. Это была первая схватка, которую он видел так близко, и ему хотелось верить, что последняя.

–Ты что, дурак? – поинтересовалась Агата, – ты понимаешь, что жемчужинки – это провал? Всё равно их кто-нибудь тут ещё найдет. А ну как утопнет? Или утянут его души? Грязно сработали ведь.

–А причём тут Наместник? – Себастьян был хорошим человеком, совершенно непригодным к полевой работе.

–А Городу мы как это объясним? На кого свалим? – Томаш сел на песке. – Фу… ребят, что-то я проголодался. Вы как?

–И я! – Агата поднялась на ноги так резво, словно и не дралась с Мавкой.

Один Себастьян остался дурак дураком.

–Да не переживай, – успокоила его Агата, заметив смятение, – не он первый, не он последний, если чего не случится, так он тут и останется. Да и разве не виноват он? Да, и по поводу блаженки тоже напиши.

Себастьян напряжённо кивнул. Как-то не так он представлял себе работу в полевых условиях Инспекции. Кто же его дёрнул оторваться от бумаг и попроситься в боевое дело?

(*) Мирок Инспекции откроется 22.07.2024

Стрыга

– Это что такое? А? Я предупреждал, чтоб не игрались с населением? Предупреждал? Так что же это? Ну-ка? Кто объяснит? – Квинт разошёлся не на шутку, его глаза сверкали самым недобрым образом, голос гремел, а в руках подрагивал тонкий лист желтоватой бумаги, исписанный мелким, невозможным к быстрому прочтению, почерком.

Себастьян, как это часто бывало, оглянулся на своих соратников, но ни Агата, ни Томаш не были смущены или напуганы. Это Себастьян – человек бумажной работы, всё ещё не привык к работе полевой, и к крикам тоже, а они воспринимали буйство Квинта, похоже, как норму.

– Ну? – Квинт ждал ответа. Сообразив, даже сквозь бешенство, что от Себастьяна мало толку, он потерял к нему интерес и теперь смотрел на брата с сестрой, а те стояли в абсолютном спокойствии, словно происходящее их не касалось.

– Бумага, господин, – невозмутимо отозвался Томаш, и Квинта аж шатнуло от наглого тона своего подчинённого. Какая наглость!

– Бумага, значит? – Квинт охрип от злости, тряханул невиноватый ни в чём листочек, – бумага?

– Бумага, – подтвердила Агата, вступаясь за брата, – не самого хорошего качества, между прочим.

– Это жалоба! – Квинт перебил её безмятежность. – Жалоба на вас, инспекторы чёртовы! Жалоба самому Городу!

Это их тоже не смутило. Первая жалоба, что ль? Работа такая у Инспекции неблагодарная. Тут уж ничего не ждёшь, кроме ненависти.

Квинт увидел, что его слова не произвели на троицу никакого впечатления, ну разве что Себастьян немного побледнел, но ему простительно – он ещё не привык к жалобам, но с него и спроса нет – он всего лишь младший инспектор, а вот эти двое…

Желая хоть как-то усовестить брата с сестрой, которые даже ради приличия испуга от слова «жалоба» не изобразили, Квинт откашлялся и прочёл выдержку:

– «Третьего дня инспектор Города Томаш Морено со своей сестрой Агатой Морено варварским образом разбили усыпальницу моего покойного отца – пана Оршоевжича. Моя мать – вдова и почтенная женщина, благодетельница поселения, не вынеся такого позора, совершила грех, добровольно уйдя из жизни…»

Себастьян едва слышно вздохнул – он сразу понял, что будут от этой семейки одни проблемы. Да это, впрочем любому идиоту стало бы ясно – пани Алиция, при жизни, весь вид имела такой, словно глазами искала за что бы ей уцепиться, в чём бы их обвинить? Ведьма ведьмой! Но, если судить по мнению Себастьяна, то Томаш с Агатой тоже хороши! Ну ведь видели они, что пани Алиция только повода в глотки им вцепиться ищет! Так нет! никакой мягкости и дипломатии, нахрапом пошли и наглостью.

– Было дело, – сейчас Томаш не стал отпираться. – Подтверждаю от имени себя и сестры. Мы варварские варвары!

Он усмехнулся. Жалоба всё ещё не произвела на него никакого впечатления. Агата, однако, ответила иначе, без смешка:

– Стрыга он был, муж её!

Квинт оглядел листок. Про стрыгу слова не было. а это ведь меняло дело. Одно дело, если Инспекция вела себя по-скотски по отношению к гражданским лицам, и другое, если боролась с выявленной нечистью.

– Устранили, – Агата поняла взгляд Квина неправильно. – Хотя, по-хорошему, там вся семейка того…гнилая.

Квинт вздохнул с облегчением – если стрыга, то это хорошо! Под это дело можно будет оправдать. Да, пан писал жалобу на двоих, да и чего было Себастьяна обвинять? Но Квинт знал Город– и он, хоть и младший, а всё ж в переплёт попадёт.

А если стрыга…

– Говори, – попросил Квинт, и даже стул ей выдвинул из-за стола, да и тон его мягче стал, добрее.

Агата оглянулась на брата, поддержки его искала, заступничества. Тот кивнул, не дожидаясь дозволения, рядом с нею сел. Себастьян постоял немного, забытый, и решил, что лучше тоже сядет, а то стоит как дуб в пустыне – ни проку, ни смысла.

– Говори, – повторил Квинт.

***

А что ей было рассказывать? По мнению Агаты, случай как случай – среднетяжёлой паршивости и мерзости. Они даже с проверкой в эти земли не должны были попасть, ехали мимо, да залило дороги, развезло. Напрасно бились кони, через грязь пытаясь пройти – тщетно. Пришлось сдаваться.

– Кони не наши, – напомнил Себастьян, – угробим, отвечать придётся.

В его словах был резон. Хотя Город и снабжал Инспекцию хорошо, обеспечивал и одеждой, и кое-каким оружием, и пищей, а спрашивал жёстко.

Пришлось сбиваться в сторону, сминать дорогу и проситься на ночлег. А постоялый двор – это место баек и легенд, тут свежие уши – дар небесный. Пока несли флякцевую похлёбку из говяжьих рубцов, овощей и сала, да грели капустницу с мясом и пироги, компания не скучала. Да и как заскучать в тепле, с дождя и холода в тепло и ароматы придя, да ещё с кувшином питьевого мёда?

Себастьян, конечно, не рисковал на пустой желудок пить много, да и не в его привычке было, а весело стало всё же и ему.

Ну а новые люди всегда внимание местных привлекают. За питьевым мёдом прибились и к ним за стол. Вроде и настороженно, а любопытство всякую тревогу побеждает.

Откуда Город знает о приходящей нечисти? От писем и жалоб откровенных? Так то в двух случаях из десяти. Ещё три приходят по странным совпадениям, которые сам Город отслеживает, по пропажам и опасностям. А остальное по слухам стекается, так что каждый полевик-инспектор знает: с местными болтать полезно, особенно если себя не называть, прикидываться путниками, да наводящие вопросы осторожно задавать.

Ехали они мимо, слух один проверять, а на другой попали.

– А вот в прошлом году пан помер, – уже вовсю рассказывали им в перерыве между стуком деревянных ложек о миску, да вздохов от мёда, – пан Оршоевжич! При жизни тихой был, а в посмертии…

Напряглись инспектора.

– Ну? – спросил Томаш нарочито смешливо, мол, ври-ври, человечек. – Неужто буйным стал?

– Ты не смейся! – тут же обиделись ему местные. – Не смейся, а слушай! Из склепа он поднимается семейного, да мертвецом шатается.

Себастьян даже есть перестал. Не привык он к мертвецам, зато на аппетите Агаты это не отразилось.

– Заливай! – хмыкнула она и прикончила остатки похлёбки. – Ох, горячее, да с пути…

– Да ты слушай! Мыкола его сам видал. А? скажи?

Тут же нашёлся и Мыкола. Страшно вращая глазами, подтвердил, что пана видал, точно всех их, и шёл пан грязный, весь в земле…

– Что же вы, недомытого, что ль, положили? – рассмеялся Томаш.

– Да всё по кресту сделали! А он ходит!

Ну ходить – это ещё ничего – мало ли какие дела у покойника? Агата всегда так шутила, а Себастьян привыкнуть не мог. Но нет шума, нет странного. Нет странного – нет вмешательству Инспекции.

– И что, брат, он поделывает? – Томаш приступил к пирогам. Сначала он не мог выбрать – съесть ли кусок рыбного или картофельного, а потом решил не мучиться, и по ломтю взял. А пироги загляденье – жирным бочком посверкивают, свежие, да ещё и маслом сливочным помазаны для крепости духа.

Местные и сами насторожились. Неприятная, видимо, тема была.

– Корову сманил у меня. А у Анки козу. Но это ещё ничего… у Сирвичей младенца выкрал. Пани от ужаса третью неделю молчит.

Позже, уже располагаясь на сон, Томаш заметил:

– Ты бледная, Агата, неужели веришь? Пьянь она и всюду пьянь. Пан у них из посмертия пришёл! Надо же! от чего тогда староста не подал вести?

– Этого нам не знать, – ответила Агата. – Но сам посуди… мёртвый, скот забирает…

– Волки? – предположил Себастьян.

– А младенца?

– Сам помер, велика важность, – Томаш пожал плечами. – Сама же знаешь, берут дитя в постель, к теплу, а во сне и удавят случайно. Или сам изошёл.

– Проверить надо, – не согласилась Агата. – Меня вот что беспокоит. Пани Алиция всё склеп держит, а если слухи ползут про её мужа? почему староста для упокоя народа не надавит на неё? Не попросит схоронить супруга? На кой склеп?

Ехать куда-то по сырости не хотелось, но Томашу и самому было беспокойно. Слухи слухами – в каждой земле таких слухов на грошик – телега! Но напуганы местные были.

***

– И как выяснили что стрыга? – Квинт не ругался, он уже сидел сам с листом и записывал кое-что из показаний троицы. Говорила больше Агата, а Томаш и Себастьян только подмечали – больше про настроение местных.

Себастьян же ещё и коситься на лист перед Квинтом успевал. Он понимал – тот готовит уже заявление Городу. Многое бы отдал Себастьян, чтобы вернуться к такой вот бумажной работе! Но нет, начитался, чёрт возьми, начитался по этим бумагам про приключения, да сам ходатайствовал о переводе в полевую службу. А оно некрасиво оказалось – нет храбрости и доблести на каждом шагу, зато много сырости, наивно-тревожных местных, не желающих поверить в добрые намерения Инспекции и дожди.

Да ещё и ночлег кое-где. И питание тоже. Взять вот ту похлёбку на рубцах. Которой их попотчевали недавно – флякцевая. Что там в составе? Рубцы, бульон на петрушке, морковке да сельдерее, лук, мука, сало и специи, от которых рот жжёт. Не привык к такому Себастьян – пару месяцев назад он бы и есть такое не стал, желудок бы взбунтовался, приученный к нежной кухне Города. А тут уж не выберешь.

Хоть и вкусно, а Себастьян о составе старался не думать, да на молодость и крепкость своего желудка надеялся.

– Как выяснилось… – Агата глянула на брата, тут ли он? Поддержит ли?

Нельзя лезть без откровенных подозрений, а у них из подозрений слова местных.

– Да тут я, тут, – одними губами ответил ей Томаш.

***

Влезать без откровенных улик нельзя, да только на бумаге этот закон, а по факту – поди, разживись уликами, если не влезть! Ну и влезли. По сырости тенями метнулись по ночи, добрались до склепа.

– Страшно? – спросила Агата, заметив, как потряхивает Себастьяна. – Не боись, самые страшные тут мы – к мертвецам лезем!

– З-замёрз, – смутился Себастьян, хотя и его жгло страхом.

«Не бойся мёртвых – бойся живых!» – когда-то давно, в далёком детстве говорил ему пастор, а Себастьян всё не мог заставить себя приблизиться к покойнику-отцу.

«А ты докажи, сначала, что смерть едина и конечна!» – хохотал Томаш, вытаскивая из полумрака какого-нибудь закоулка душонку-призрака, а призрак вопил.

А сейчас склеп. Страшнее не придумаешь! Но оказалось, что страшно только снаружи, а внутри страх перебивается холодом. Как только факел не погас?

Но самое страшное сбылось – один гроб открыт.

– О-па, а покойничек живёхонько убёг! – Томаш остался собою.

– Уймись, – бросила Агата. Она уже изучала ложе. Гробовая ткань была нетронута и свежа, точно и не лежал на ней никто. Но зато изнутри крышка гроба была изрезана чем-то острым. Нет, не нож. Когти.

А у самой двери – земля просыпана. Точно с ног босых отвалилась. И кровь…

– Шерсть, – Себастьян углядел в другом углу моток чего-то белого. Приближаться не пришлось, молодое зрение не подвело.

Агата выругалась. Блуждающий покойник – это просто плохо. А вот покойник, который ещё так охотится – это уже отвратительно.

Это стрыга. Вампиром или вурдалаком можно стать. Стрыгою – только родиться. Если в семье кто-то практиковал магию чёрную, да продавал душу свою, то шла такою плата. Стрыга – двудушник. Два сердца, по два ряда зубов что сверху, что снизу, да две души. Кончается одна, как правило, тихая людская жизнь и в гробу начинается новая. Выплёвывает стрыга людские зубы, вырывает себе людские ногти, а следом и сердце, и остаётся с клыками, с мёртвым сердцем и когтями. И охотится.

Стрыга быстра. На стрыгу не реагируют животные, даже собака головы не поднимет – такой дар бесшумности у этих тварей.

А ещё стрыга очень, очень прожорлива! И если покойника нет с прошлого года, то дело тут не в корове, козе и младенце, а съеденных явно больше.

– К старосте пойдём! – решила Агата, перекрывая брань Томаша.

***

– А староста что? рассказал почему молчал? – у Квинта теперь уже любопытство. Своих инспекторов он от жалобы отвратит, не даст им пропасть. Но самому уже интересно. сказано же: если что появляется, немедля в Город!

Но нет, по факту – одни трусят и молчат, другие сами пытаются охотиться, а третьи…

– Выгодно это было ему! – с ненавистью ответила Агата, и лицо её потемнело от бешенства.

***

Он не признался сразу, но Инспекция в полевых условиях, это не Инспекция в бумажных канцеляриях. Она умеет заставлять говорить. Ну и признался староста, от крови отплёвываясь, что бродит покойник уже не первый месяц. Сначала скот жрал, потом больных…

– А от них пользы-то нету! – он ещё и объяснить пытался, да за добродетель бездействие своё преступное выставить. Агата хоть и мягче характером, а на этот раз она хорошо приложила старосту. Тот зашёлся в боли, но попыток на праведность решений давить больше не предпринимал.

Оказалось, что съев больных, померший пан принялся жрать старых людей, а там и молодняк. Бесился народ, да только староста расклад им такой показал: за каждого убитого пани Алиция выплатит серебром да золотом.

Многие и поутихли. Со старого спроса-то… а с больного?

– Неужели так можно? – Себастьян тогда не выдержал. Из канцелярии мир казался ему прекрасным и теперь он был в ужасе и отвращении от того, как низок может быть человек.

– Ещё и не такое бывает, – Агата жалела его, по-людски жалела. – И не такое, Себастьян.

– Не хочу в это верить! – Себастьян закрыл лицо руками. У него не укладывалось в голове. Люди предавали людей, расчищая поселение от старых и слабых.

– Так пани обещала мужа перевезти зараз в летнее имение! – староста сделал попытку оправдаться. – Ну, как у нас бы он…почистил.

Это было лишней фразой.

– Отвернись, – спокойно попросил Томаш Себастьяна, и Себастьян послушался. Агата отворачиваться не стала – решение брата она разделяла, у самой руки чесались…

***

– А что пани? Что после? – Квинт не мог больше сидеть на месте, он вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Что?

По заявлению сына – его мать сошла с ума от горя, увидев, что натворила Инспекция с усыпальницей её дорого супруга, да и утопилась. Если Город увидит это заявление, несдобровать инспекторам. Ну, если, конечно, не будет иного объяснения.

Но оно будет – Квинт постарается.

***

А что пани? Пани Алиция, услышав про их визит, сначала честный и почти официальный, одарила их таким взглядом, что даже Себастьян понял – эта женщина ведьма, причём куда более ведьма, чем то полагается приличной женщине.

– Вы обвиняете память моего дорого супруга? – уточнила она жёстким, полным ненависти голосом. – Наслушались местный сброд и думаете, что можете опорочить честное имя?

– Да мы так и работаем! – заверил Томаш, – приходим, оскорбляем, а потом р-раз, и оказываемся правы!

– Я буду жаловаться на вас, – пообещала пани Алиция, – вы явились без приглашения, но при этом обвиняете меня в чудовищных преступлениях…

Они не договорились. Да и не могли. Зато, уже позже, находясь на том же дворе, заметили и о другом:

– А с чего она так богата? Ну, если платит за всех убитых своим мужем? – спросил Себастьян.

– Рудники у неё, богатые рудники, – объяснил Томаш, который задумывался над этим, но не вслух. – Там люди тоже…гибнут. Если вы понимаете.

– Да и друзья есть у неё знатные. Нам не подобраться, – Агата продолжила мысль и Себастьяну стало ясно – они обсуждали и без него некоторые детали дела. с одной стороны, это вроде и нормально – всё же они брат с сестрой, а с другой – обидно!

Он ведь тоже в деле.

– А нам и не надо подбираться, – вдруг сказал Томаш и мрачно взглянул на спутников, – она всё равно не при деле будет. Понимаете же? стрыгу надо убивать, но и того, кто ей потакает…

– На убийство я не пойду, – возразила Агата.

– Никто не пойдёт, – Томаш не испугался. Он уже всё продумал. – Слушайте, вот что…

***

– Пани Алиция увидела, чем стал её муж. Мы её привели к склепу в час, когда стрыга из гроба выходит. Она увидела его гниющую плоть, когти, зубы… она и правда спятила, – Агата лгала, но делала это так достоверно, что ей можно было без труда поверить.

На деле было всё не до конца так.

Нет, они и правда привели пани Алицию. Только силой и наглостью. и не для того, чтобы она увидела своего когда-то мужа, а для того, чтобы это было последнее, что она увидела. Стрыга разобрал её плоть на куски меньше, чем за минуту, а Томаш снёс нечисти голову.

В докипающей гнили тела и смрадной, разливающейся по полу черноте, они ждали рассвета, боясь выйти за пределы склепа.

Хотя тут, наедине с растерзанной плотью и изошедшей в ничто нечистью, было бы и страшнее, а всё же на улицу показаться было им жутко – там были люди, страдающие, боящиеся, но не подающие жалобы в Город.

Никто не сделал этого.

А к рассвету, когда на полу склепа осталась только серость, они сгрузили кое-как всё то, что осталось от пани Алиции в гроб её мужа и закрыли крышку. Но не так, как положено для людей. Нет, они сначала положили крышку, а потом жидким серебром прошли по углам. Чтобы не поднялась Алиция.

Не приходит ведь стрыга просто так. кто его знает, кто там был виноват? Да и не судит Город, не ловит тех, кто магию да всякую дрянь практикукет. А вот когда уже начинаются чудовища, тогда Город вступает, да.

Ну а к рассвету всё было кончено и платье пани Алиции легло на берег при реке. Утопилась.

– Как это? утопилась? Платила за грехи мужа, а потом утопилась? – не верил Квинт, переводил взгляд с одного лица на другое, но даже Себастьян держался стоически.

Так они договорились. Утопилась и всё тут.

– Совесть может, – неуверенно ответила Агата, – или банкротство маячило.

– Так сынку и скажите! – предложил Томаш, – виноватит он нас тут! Отец – стрыга, мать – пособница и безумица. Староста просто скотина.

– Зато похлёбка была вкусной, – вставил Себастьян.

– Да, – согласился Томаш, – похлёбка была вкусной. А по-хорошему, и сына проверить бы надо. А то нашли крайних! Удобно!

Он фыркнул, демонстрируя, что не согласен с жалобой панского сына-сиротки и это ещё вопрос кто перед кем извинять должен.

Квинт покачал головой:

– Вам надо было сразу мне всё рассказать. Я бы был готов, а сейчас разборки будут.

Надо было, но они понадеялись, поехали на истинный слух, а там такое дело закрутилось, что всякие стрыги мимолетные вышли из памяти! Пока разобрались кто там есть оборотень, чуть и сами не подохли, Агату вообще едва не зацепило. Про это доложили, а про стрыгу уже не стали докладывать, да и дело вышло грязное. Нехорошо сработали. Да и мимо. Разочарование одно, а не заезд от дождя!

– Забыли, – ответил Томаш за всех. – Мы, господин Квинт, знаете сколько раз на голову битые? Да не смотрите вы так на Себастьяна, он тоже – мы ему до себя сами набили!

И Себастьян усиленно закивал. Погано, конечно, в поле работать, но как после такого в канцелярию вернуться? Там всё на порядке, да всё под запись, а здесь что-то совсем другое – безумное, грязное, некрасивое, но веселое.

Особенно если научиться не думать о жертвах как о людях, которые на тебя похожи и забыть, что они из той же плоти и крови, что и ты.

– Уйдите с глаз моих! – потребовал Квинт, но потребовал без злости, – там ориентировка пришла. Проверьте, а здесь не появляйтесь пока. Буду за вас грестись, разбираться. Устроили вы мне дело, подлецы. Томаш, эй, Томаш? Она точно…утонула?

Они уже были у дверей, когда этот вопрос настиг их. Квинт точно хотел их в ловушку поймать. Но Томаш пуганый.

– Утопилась, как есть утопилась.

– Идите! – дозволил Квинт. Он им не верил, но был рад, что не придётся прикрывать и это, что они ему солгали. Ничего, бывает. идиоты, конечно, но работают хорошо. Да и заслуг много. А то, что с людьми не ладят, да варварскими методами пользуются, так то и уладить можно – Квинт для того и существует, чтоб инспекторов прикрывать от злости Города.

(Предыдущий рассказ о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка». Мирок открывается с сегодняшнего дня)

Красные глаза

Редко удаётся полевикам Инспекции посидеть в тишине да покое – это только кажется, что нечисти на свете мало и бороться с нею легко, а так поедешь проверять одно сообщение, а там и другое зацепиться, и пошёл клубок. Томаш как-то даже сказал:

– Думаю, в каждом городе, да в каждой деревне, в каждом лесу что-то да водится.

– Без работы не останемся? – хмыкнула Агата. Она знала эту давнюю мысль своего брата, но всегда поддерживала её нарочитым весельем, мол, у всех своя рутина, у нас, так уж вышло – монстры.

Иногда Себастьяну страсть как хотелось узнать, как они вообще попали в Инспекцию, да ещё и оба на полевые работы. Он вообще от природы был любопытен и жаден до приключений, но судьба привела его через благоразумие в канцелярию Инспекции. Там ему приходилось регистрировать и подшивать, копировать и рассылать служебные записки да протоколы, и он всякий раз зачитывался, когда видел с чем в очередной раз столкнулись те или иные полевики. Читать-читал, а потом проняло..решился!

А правда – она, зараза, не такая красивая. В протоколах и рапортах инспектора храбро дрались с нечистью, героически вламывались в преступные дома, а на деле приходилось и под дождями мокнуть, и спать где придётся, и есть то, что удастся, и ещё с кучей сумасшедших общаться. Оно ж по сообщению не разберёшь где пьянь, где безумец, а где правда? Пришло, например, в прошлом месяце, сообщение, что рыбаки русалку встретили. Ну, выехали. А там не русалка, а сом. Город ещё долго подшучивал:

– Русалок никаких не существует!

Как будто бы не сам Инспекцию посылал!

И так на каждом шагу. Но сегодня вроде пока спокойно – может у нечисти тоже отпуска? Кому по дождям хочется вредить? Под дождями, на взгляд Себастьяна, хочется только спать! И побольше, и покрепче, так что нечисть, и…

Проклятие! Сглазил! Пришли.

Агата даже с тоской от столешницы голову оторвала – по внутреннему состоянию своей души да по погоде и её в сон клонило, ан нет – пришли! Кому неймётся?

– Чтоб вас! – Томаш тоже был раздосадован, но он уже шёл к дверям.

Так и есть.Молодая, крепко сбитая женщина, за руку девочку держит. По такой слякоти и хмари ещё и ребёнка привела! Ой-йо. Видимо, серьёзное.

– Меня послали к вам, – нервно сообщила женщина то, что сошла, очевидно, самым важным.

– Кто? – спросил Томаш. Он имел в виду, что должен узнать кого ненавидеть, но гостья восприняла этот вопрос за проявление недоверия.

– Я не сумасшедшая! – крикнула она так, что даже Томаш отшатнулся.

Крик не произвёл, однако, никакого впечатления. Даже Себастьян не помнил, чтобы какой-нибудь сумасшедший всерьёз бы так сказал о себе. Чаще наоборот.

– Я этого и не говорю, – вежливо напомнил Томаш, – я хочу спросить у вас, кто вам указал на наши двери.

Как будто других инспекторов в этот час не найти! Нет, это чья-то прицельная ненависть.

– Господин Квинт. Но вы должны понять…– женщина нервничала, и это не сказывалось на девочке, которая с нею пришла, похоже – нервность была привычным состоянием, раз на ребёнка не производила никакого удивления.

– Квинт, значит, – Томаш взглянул на Агату, та кивнула. Нелегко отомстить прямому начальству, но ничего – и это можно. Придумают!

Гостью провели. Она нервничала, озиралась, словно боялась, что её могут услышать. Нервничала и молчала.

– Содержательный диалог, – бормотнула Агата и женщина ожила.

– Простите, – смутилась она, – я просто впервые здесь и не знаю что говорить.

– Правду и ничего кроме правды, – ответствовала Агата и сделала Себастьяну знак записывать. Была в этом злая ирония – Себастьян убежал от бумаг, но оказалось, что даже рапорты и служебные записки кто-то обязан сочинять, а поскольку ни Агата, ни Томаш особенной изящностью в словах не отличались, это дело свалилось на Себастьяна.

Женщина помялась ещё немного, глянула на безмятежную девочку и решилась.

– Это Лиззи, моя сестрёнка. А я Ребекка.

Так, дело сдвинулось с мёртвой точки. Агата напряглась. Она решила, что девочка – дочь молодой женщины, а оказалось, что сестра. Это не было необычным, но могло поменять всё дело.

– Наши родители ушли прошлой весной от горячки, – продолжила Ребекка.

– Оба? – быстро уточнила Агата и сделала странный знак Себастьяну, который он всё же разгадал – следовало сделать пометку об этом факте. Во-первых, смерть обоих родителей в один момент – это явление редкое. Во-вторых, потеря такой величины негативно скажется на душевном состоянии.

– Сначала слёг отец, – объясняла Ребекка, – мама за ним ухаживала. Нас с сестрой она наверх не пускала. Пока выхаживала его, сама заболела. Так и ушли оба.

Болезнь, смерть родителей… следующие слова Ребекки Агата уже приготовилась делить пополам.

– А потом началось всякое, – Ребекка всхлипнула.

– Что началось? – не понял Томаш, перехватывая допрос.

– У нас поселились маленькие человечки, – девочка, которая до сих пор молчала и хранила странную безмятежность, подала голос.

Человечки! А они ожидали призраков, рассказа о тенях в коридоре, о висевших в воздухе силуэтах полупрозрачных фигур…

– Как гномы? – Агата даже не попыталась скрыть смешка.

– Нет, – Лиззи ответила серьёзно. – Они живут в ящиках с землёй, у них там норы!

Себастьян вздохнул. И как, скажите на милость, он должен был записать этот бред? Люди-кроты? Гномы земляные?

– У нас была лавка, мы выращивали зелень – лук, петрушку, базилик, мяту…– Ребекка вернулась в разговор. Она не считала слова сестры смешными. – Когда не стало родителей, наша лавка значительно просела. Часть посадок вообще погибла, да и клиенты…остались самые преданные, кто помнил моего отца.

В какой-то степени Себастьян даже пожалел эту молодую женщину. Он разглядывал её, совершенно не стесняясь, как имеющий на это право – собственно, так и было, человек, переступивший порог Инспекции, терял всякую защиту от вопросов и разглядывания. Себастьян видел её грубоватые, уже пошедшие мелкой синей сеткой руки, все в мелких порезах…

Наверное, она много физически трудилась. Теперь на ней была ещё и сестра. И лавка, которую не бросишь, опять же, тоже висела…

– И в ящиках с зеленью есть что-то! – Ребекка упрямо мотнула головой. – Я сначала не верила. Но потом стали пропадать мелкие предметы. Монетки, ключи, серёжки… я находила их в земле. Я думала это Лиззи, я наказывала её.

– Но это были человечки, – серьёзно вставила Лиззи и стиснула руку сестры, поддерживая её решительность.

– Однажды я не могла найти в доме Лиззи. А она оказалась в шкафу и кричала оттуда.

– Я не могла выбраться, – объяснила девочка, – человечки меня закрыли. Мы с ними играем, они иногда уходят и говорят, чтобы я их не звала. А потом появляются. Они любят играть в прятки. Но всегда прячусь я. а они находят. И если находят не сразу, то я победила.

Агата, Томаш и Себастьян мрачно молчали. В этот дождливый день истории хуже представить себе было нельзя. Человечки в горшках с зеленью! А чего не лошадки под грядками?

– Я тоже не верила, – сказала Ребекка, перехватывая их мрачность, – но… я увидела их. Одного.

Она нервно сглотнула.

– И как? – Томаш, конечно, не пытался скрыть сарказм, – они не указали на горшочек с золотом?

Себастьян от неожиданности поперхнулся смешком и попытался скрыть смех за кашлем. Вышло неудачно.

– Я знаю как звучу, – улыбнулась Ребекка, – но это так. Я видела его также ясно, как ваши ботинки.

Томаш взглянул на свою обувь. Фраза не показалась ему убедительной.

– Я видела его, – повторила Ребекка, – видела как сейчас. Он всего с половину ладони ростом, и он такой…сероватый. В смысле – сама кожа у него сероватая и одет во что-то буро-коричневое, под цвет земли. Но у него есть глаза – они сверкают как камешки. Я увидела его на краю ящика с землёй. Он кому-то грозил кулаком и что-то говорил. У него очень тоненький голосок, я не разобрала его речи. Я вскрикнула, он увидел меня, обернулся и тотчас прыгнул в землю. Прополз как червь, и исчез. Я схватила Лиззи и к вам. У нас было много странного, я говорила про пропажу вещей и про шкаф, и Лиззи их видела… но такое! Разве такое может быть? я пришла к вам. Поможете ли вы нам?

Будь они жестоки – они сказали бы сразу, что не помогут. И тогда Ребекка ушла бы, в этом сомнений не было – слишком гордо она смотрела на них, уже не растерянная и взволнованная, а оставшаяся против мира, ответственная за свою сестру.

Но помочь?.. чем? Никто из Инспекции никогда не говорил о человечках из земляных горшков или ящиков. Призраки были. Вурдалаки всех мастей, мавки всех цветов, оборотни, стрыги, кикиморы…всего с избытком. Но человечки?

– Послушайте, – осторожно начал Себастьян, пока Агата и Томаш переглядывались, словно разговор между собой вели, – если эти человечки безобидны, может и сделать вид, что их нет?

– Это не по-людски! – вспыхнула Ребекка. – Едва ли бог хотел бы, чтобы в домах приличных, богобоязненных людей, жили такие…такие существа!

Она явно хотела высказаться грубее, но присутствие сестры смутило её, и она ограничилась словом «существа».

На взгляд Агаты и Томаша – Бог не реагировал на такие мелочи, ровно как и не следил – есть ли масло в постном салате того или иного человека. Они вообще с определенной иронией относились в любой высшей силе, потому что прекрасно видели низшую.

– Поможете ли вы мне? – повторила вопрос Ребекка.

– Нам надо посовещаться, – Томаш уклонился от ответа. – Подождите, мы сейчас уточним кое-что…

Томаш пихнул сестру под локоть и та поднялась. Себастьян встал сам, стараясь не смотреть на гостей. Ребекка кивнула, она не чувствовала никакой надежды, но она сама пришла и сама понимала, что её слова звучат как бред.

Троица сбилась в кучку в тесном коридоре, отделив себя плотной дверью от общей комнаты.

– Есть идеи? – сразу спросила Агата.

– Никаких. Кротов каких-нибудь завела, – отозвался Томаш.

– На сумасшедшую вроде не похожа, – с сомнением сказал Себастьян.

– Они все не похожи! – обозлилась Агата. – Это трата времени, я против. Какие человечки, пропавшие предметы, шкафы запертые? Это ахинея такой чистой воды, что я своё лицо, кажись, увижу!

Томаш неожиданно отреагировал не так резко:

– Допустим, ты права. Я тоже воспринимаю это как ахинею. Правда, Агата. Но она напугана.

– И что? – поинтересовалась Агата, – нам теперь всех напуганных утешать?

– Разве ты никогда не боялась?

– Боялась! Но я боролась со своими страхами, а не впутывала сюда Город! И потом эти черви горшковые ей ничем не вредят!

– Мы можем просто показать ей это, – напомнил Себастьян, – придём, проведём проверку, ничего не найдём…

Он чувствовал поддержку в Томаше. Странно, он её не ожидал. Но женщину ему было жаль, и жаль маленькую девочку. Даже если им всё привиделось на пару, даже если всё от впечатлений после утраты родителей и их долгой болезни – что же с того? Неужели не помочь?

– Получим в подарок свежей зелени, – Томаш сестру знал лучше. – А? чего скажешь?

– В которой люди какие-то ползали? – фыркнула Агата. – И потом – там дождь, а я не настолько люблю жрать лук, чтобы ехать через дождь.

– Первый случай в практике! Может быть, она не сумасшедшая? – подбадривал Томаш.

Агата закатила глаза:

– Тогда это ещё хуже. Но ты же не отстанешь? Ладно, но я всю дорогу буду ворчать.

***

Она и не солгала. Она ворчала всю дорогу, благо, оказалось, что Ребекка живёт рядом с Городом, в ближайшей же деревне. Они все хорошо знали эту деревню – из неё в Город привозили молоко и яйца, а также зелень, о чём со смешком вспомнила Агата.

Ворчание было недолгим. Да и дождь стих, оставив после себя лишь глубокие лужи и чавкающую грязь.

– Нам сюда, – Ребекка с благодарностью смотрела на них. Даже ворчание Агаты не смущало её. В мире Ребекки было неспокойно и она верила – эти люди помогут ей, они всем помогают – так говорят!

Вошли в старый, уже явно нуждающийся в ремонте домишко.

– Вам бы крышу поправить, – не удержался от замечания Томаш.

– Скопим и поправим, – Ребекка опустила голову. Она чувствовала себя виноватой. Зато Лиззи по-прежнему была спокойна. Она вырвалась от сестры и подбежала к земляному ящику, из которого торчали зелёные ростки какой-то травы.

Агата закатила глаза безо всякого стеснения.

– Показывайте, где видели, – в доме стало ещё смешнее. Даже Томаш, который вроде бы и сочувствовал Ребекке, от смешка удержаться не мог. Надо было видеть строгие крепкие ящики, в которых было черно от зелени, и над которой возвышались ростки – лук, мята, базилик, петрушка…

Кто мог жить в зарослях? какие человечки?

Но Ребекке смешно не было, она указала на один из ящиков – там пробивался зеленый лук – нежные перья его наливались, входили в силу, чтобы затемнеть.

С трудом сохраняя серьёзный вид, троица подступила к ящику и тупо уставилась на него. Что делать они не представляли.

– Вы же им не навредите, да? – с тревогой спросила Лиззи. Она топталась у этих же ящиков, но с другой стороны, тревожная, бледная. – Они хорошие. Они со мной играют.

– Не навредят, – Ребекка опередила их ответ, – мы, наверное, пойдём, подготовим для вас чай. Лиззи?

Лиззи не хотелось уходить. Она смотрела на ящики, как будто бы видела в них кого-то, и не могла уйти.

– Лиззи! – повторила Ребекка.

– Они хотят поиграть, поиграть в прятки, – несчастно ответила девочка, которая слышала голос сестры и знала, что должна последовать за нею. Но человечки звали.

– Подождут! – обозлилась Агата, – идите, готовьте чай, а мы посмотрим.

Ребекка подтолкнула Лиззи к выходу и та не посмела больше обернуться на ящики. Спотыкаясь, пошла прочь.

– На что мы должны посмотреть? – спросила Агата, когда сёстры скрылись. – Ну лук, ну вон, ещё что-то…и? кто-нибудь видит человечков? Или ещё чего?

– На самом деле, удобная штука, – Томаш рассмеялся, – представьте, пяток человечков ловишь, на шампур и тут же зеленью присыпаешь.

– Фу! – скривилась Агата, – это же людоедство…или каннибализм?

– А разве есть разница? – не понял Себастьян. Он действительно оглядывал землю и даже потрогал её пальцами. Земля как земля, хорошая, жирная, на творог, только чёрный, похожая.

– Есть, – отозвалась Агата. – Она тонкая, но есть. Смотри, людоед – это тот, кто ест людей. Это может быть и хищник, и птица, например, волк-людоед. А каннибал – это тот, кто ест представителей своего вида. Вот принципиально берёт и ест. Каннибал-акула, каннибал-человек…понял?

– У нас одно время дискуссия в Городе была, – продолжил Томаш, – о том, кого из нечисти кем считать. Вот, например, оборотень. В облике зверя он жрёт людей. Вот кто он? Каннибал, так как он не всегда в облике зверя, или людоед? А зомби и стрыги? С одной стороны, это как бы уже не люди, значит, это людоеды, всего лишь существа. Но с другой стороны – считается ли смерть оправданием? Превращает ли смерть человека в не-человека?

Себастьян почувствовал, как у него закружилась голова. Такого подхода он вообще ни разу не слышал. Нечисть для него была нечистью. А тут, оказывается, дискуссии!

– На чём сошлись? – спросил он, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Сколько нюансов! А нужны они?

– На том, что убивать их надо, – ответила Агата. – Всех. А разберутся потом теоретики из канцелярии. Когда-нибудь, лет так через…цать!

Себастьян хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. В эту самую секунду из-под земли в ближайшем к ним ящике, показалась маленькая, в половину спичечного коробка, голова – тёмно-серая, в налипших кусках земли, и…подмигнула им красноватыми камешками глаз.

– Ох ты ж…– Агата дёрнулась так резво, что весьма неграциозно налетела на другой ящик спиной и растянулась на полу, но тут же попыталась вскочить.

Реакция Томаша была другой. Он отреагировал словами, чей общий смысл можно было истолковать очень коротко: Томас крайне обескуражен тем, что видит.

А они и впрямь видели. Вслед за головой появилось тельце – такое же серое, с тоненькими ручками-палочками и замахало этими ручками.

– Какого…– у Себастьяна перекрыло дыхание. Он глянул на товарищей, но товарищи пока не функционировали, они также ошалели. Они видели мавок и оборотней, вурдалаков и кикимор, водяных и людей-теней. Да много чего они видели. Но такое?..

Человечек всё махал и махал палочками-ручками, а за ним появилась ещё одна голова и что-то сердито пискнула первому. Тот ответил и указал на потолок.

– Они что-то хотят от нас, – Себастьян внимательно за ними следил. По серым лицам нельзя было понять отчётливо, но эти двое как будто бы спорили…

И предметом спора было то, что первый показался. Но зачем?

– Ребекка! – Агата очнулась, встала, отшатываясь подальше от всех ящиков. – Лиззи? Ребе…

Она была на пороге, когда увидела длинный кровавый след на полу. По этому коридору скрылись Ребекка и Лиззи. Широта кровавой полосы говорила ясно – если тот, кто потерял столько крови ещё и жив, то ненадолго.

Медленно-медленно Агата вернулась в комнату, стараясь не смотреть на ящики.

– Ну? Где они? – Томаш заметил, как стихла, осекшись на полуслове, сестра. – Агата?

Агата обернулась на его голос, но взгляд её смотрел как будто сквозь него. Она смотрела на ящики, которых было так много в комнате. Тут и там она могла теперь заметить тёмно-серых человечков, высовывающих головы из-под земли, а кто-то также махал руками.

Могли ли они оставить такие кровавые следы? Да, если их было штук так…

Она даже не смогла прикинуть сколько их должно было быть, потому что до неё кое-что дошло. Они все показывали одинаково, махали руками, словно бы…звали?

– Они нас что, зовут? – это же увидел и Себастьян.

– В гости? – не понял Томаш, оглядываясь на человечков. – Или чего? Агата, где Ребекка?

Агата не успела ответить. Мгновение – и человечки, точно и впрямь пронырливые землейроки, втянулись в землю. Не было их. Нигде не было.

– Да что за…– Томаш тоже это заметил, завертелся на месте, пытаясь найти хоть какую-нибудь мелочь.

– Ребята? – у Агаты изменился голос, когда она звала. Ещё не оборачиваясь, и Томаш, и Себастьян поняли – она увидела.

Проблема была, однако, не в том, что она увидела. Проблема была в том, что их увидели. Огромное чёрное пятно, сплетённое будто бы из живого дыма, сидело на потолке так близко, отвратительно близко к ним. Нельзя было понять, где заканчиваются у этого существа шея или начинаются руки, складывалось ощущение, что оно полностью было увито чернотой, из неё же состояло и ею же прикрывало своё скрюченное мерзкое тело.

Но хуже всего были глаза. Ярко-красные, сияющие глаза, лишённые какого-либо намёка на зрачок. Глаза эти были огромны, каждое с кулак, не меньше, и неподвижны. Существо из дыма, безо рта и носа, с красными глазами, смотрело на них.

– Тихо, – предостерег Томаш. – Агата, попробуй приблизиться ко мне. Немножко, не отводи от него взгляда. Только не нервничай, пожалуйста…

Она нервничала, но владела собой. Больше нервов было у Томаша. Агата медленно попятилось и существо слегка как бы преступило по потолку.

– Стой-стой-стой! – зашипел Томаш, – медленнее! Во имя всего доброго, медленнее!

– Да заткнись ты! – не разжимая зубов, ответствовала Агата. – Заткнись! Сейчас.

– Тише, только тише…– Томаш не мог уняться. Сесбастьян же не мог отвести глаз от существа.

Но тщетно – один шаг Агаты и существо снова как бы переступило.

– Стой, стой, дурная! – Томаш не оставил это без внимания. – Я к тебе подойду. Слышишь? Стой на месте!

– А ещё громче можно? – поинтересовалась Агата, – а то тебя не вся улица слышит!

Себастьян попробовал передвинуться к Агате. Он был к ней ближе, чем Томаш и ему надо было сделать всего два или три шага. Существо не двинулось, пока Себастьян приближался к ней, не отводя взгляда от ярко-красных глаз.

– Да потише ты, окаянный! – бесился Томаш. Теперь идти предстояло ему. Он боялся за сестру. Очень привязан он был к ней, и не мог допустить, что Агата может пострадать.

Сколько раз бывали они в переделках? Сколько раз дрались с той или иной нечистью? Но всё было известным и понятным, а это создание?.. чем оно было? как с ним бороться?

Существо позволило ему приблизиться к Агате и Себастьяну. Томашу стало чуть легче. Агата была тут, рядом, и Томаш обещал себе, что сначала, если что, умрёт он.

– Они предупреждали, что мы должны спрятаться, – вдруг сказала Агата. В этой ситуации она даже умудрялась ещё думать. – Человечки. И Лиззи прятали. Они говорили о прятках, помните? И про шкаф… защищали.

– Не защитили? – тихо спросил Томаш.

– Нет.

Не защитили! Вот и весь ответ. Маленькие диковинки из ящиков с зеленью защищали на протяжении долгого времени девочку, а они – инспектора из Города, не защитили.

Себастьян слышал их диалог и понял, что спрашивать о деталях не будет. Не надо ему знать. Не просто же так Агата побледнела ещё до встречи с этим…кем бы оно ни было.

– Что делать? – спросил Томаш.

– Врассыпную, – ответила Агата. Она была собрана. В минуту тяжести она умела собираться. – Сначала все к двери – пригибаемся. А дальше – коридор, там делимся. Но по первому этажу. Наверх никто не идёт.

– Успеем ли? Мы ничего про него не знаем, – усомнился Себастьян .

– Да наплевать! – рявкнула Агата и существо с потолка зашипело, недовольное её голосом, переступило тяжело по потолку, начало приближаться.

Дальше они уже не ждали. Рванули, сбивая и перепрыгивая через земляные ящики, а за ними неслось по потолку существо с отвратительно красными глазами. Кажется, оно било лапой или рукой, или чем-то ещё по ящикам, пытаясь настигнуть их, но живуч людской дух.

А когда они выбежали на улицу, всё стихло.

– Запаливай! Запаливай! – Томаш сообразил быстрее, и пока Агата растянулась в грязи не земле, счастливо задыхаясь под свежим после дождя воздухом, уже вскочил и принялся спасать если не дом, то деревню.

Себастьян же свалился в грязь тяжёлой кучей. Он чувствовал, что по его щеке стекает кровь – порезался? Или существо почти достало? И в ногах что-то ныло…

***

– «По результатам проверки ничего подозрительного, паранормального или сверхъестественного выявлено не было. Проверены все части дома, включая подвал и чердак, а также придомовой участок. Опрошены соседи…» – Квинт убрал лист в сторону, вздохнул, глядя на троицу инспекторов, стоявших перед ним.

Троица честно смотрела на него.

– А казалась напуганной! – объяснил Квинт. – Такая хорошенькая…

– Сумасшедшая, наверное, – Томаш пожал плечами. – У них дома всё в зелени, это так.

– Может траву какую высадили, – подхватила Агата. – Мы ничего не нашли. Никого, точнее. Никаких человечков.

– Может и сумасшедшая, – согласился Квинт. – Может и травы какие… хорошо, что она только свой дом подожгла. Девчонку, конечно, жаль. Лиззи, да?

– Людское безумие! Никакой мистики или тайны, – проворчала Агата.

Себастьян молчал. Он боялся, что его голос выдаст всё, что было. но Квинт и не ждал его реакции, а может понимал, что Себастьян сожалеет о несчастных и не терзал новичка вопросами.

Наконец он их отпустил. Агата тяжело прислонилась к стене и подвела итог:

– Чтоб я ещё хотя бы раз съела зеленый суп! Вообще на зелень смотреть не могу. Тошно.

Тошно… и от зелени, и от запаха горелых мёртвых тел и от того, что они скрыли.

– Нельзя так, – Себастьян не мог смириться.

– А как можно? – спросил Томаш. – Мы знаем что случилось? Мы даже эту силу не знаем. И я не хочу её знать. Будем сталкиваться и разбираться с привычными гадами! А это…нет, брат. Это не к нам.

– Зря я поддался на ваши уговоры, – Себастьян не хотел слышать его речей. И себя. И мир. И ложь.

– Ну иди, – обозлилась Агата, – иди, пади Квинту в ноги и скажи, что ты-де, каешься, что по-настоящему мы просто сбежали как последние трусы, что видели земляных человечков… только не забудь сказать, что ты и сам виноват. Человечки прятали девчонку, а мы? Пришли, высмеяли и они погибли. Не поверили. Да и кто б поверил?

Агата винила себя, но глубоко внутри души. Вслух она делала вину между всеми.

Но Себастьян молчал. Жалость жалостью, а себя было жальче убитых чёрт знает какой силой.

– Давайте пообедаем? – жалобно позвал их Томаш. – Жрать хочется.

– После такого? – не поверил Себастьян, пока Агата отлипала от стены. – Когда две жизни погибли?

– И что, не есть теперь? – поинтересовался Томаш.

Он уже шёл по направлению к столовой. Сильный человек, инспектор, скрывающий от себя свою вину, но знающий про неё.

– Пошли, – позвала Агата, обращаясь к Себастьяну, – мы не всех можем спасти. Это жизнь и смерть. Пойдём?

Она была мягка, непривычно мягка и Себастьян пошёл – несмело, спотыкаясь – в глазах было ещё как-то мутно после той красноты, которая смотрела на них из живого чёрного дыма.

(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка» и «Стрыга». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Про чудовище

Себастьян никогда не думал о себе как о храбреце, но и последний трусом себя всё-таки не считал, но сейчас его откровенно и подло мутило, а ноги подрагивали, предлагая заманчивое – сбежать подальше, и пусть Агата с Томашем сами разбираются!

В конце концов, сколько лет они служат полевиками Инспекции? А он, Себастьян, долго читал их отчёты, проникался романтикой настоящего дела, пока не решился перевестись, и…

Перевёлся. На голову свою перевёлся. Ладно, бывало всякое – и холодные ночи, и грязные трактиры, и мерзковатые встречи со всякой нечистью, которую и зачищала Инспекция, но сегодня было что-то такое, по-настоящему отвратительное, что Себастьян жалел о том, что вообще вылез из-за столов канцелярии.

Надо было и дальше читать отчёты!

Впрочем, если судить по лицам опытных Томаша и Агаты – плохо было не одному Себастьяну – даже они редко когда попадали на такое побоище. Хотя нет, побоище – это, скорее, когда кто-то мог сопротивляться. А тут было другое. Тут были жертвы, несчастные жертвы какой-то одной злой силы и что могли люди против зла?

Хотя, что тут осталось-то от людей?..

– Надо сказать, чтобы убрались…– Агата старательно не смотрела в окровавленную люльку. Она старалась не думать, что в ней было живое существо, и именно было – чудовище, которое им предстояло только уничтожить, а прежде обнаружить, унесло его жизнь.

Она осеклась. Липкий запах крови был слишком плотным, чтобы можно было дышать спокойно. Но это было их работой – они должны были останавливать тех, кто вышел на путь зла и решил нести это зло в людской мир. Сколько разного видел только Себастьян? Стрыги, вампиры, уродливые мавки…

Но его собственный опыт казался ему теперь ничтожным. Он видел вроде бы много, но такого ещё не встречал.

– Пойдёмте на улицу? – предложил Томаш. – Мне кажется, мне сейчас плохо станет от запаха…и вида.

В молчании выползли на улицу. Тут уже толклись любопытные местные, настороженно глядели на Инспекцию, переговаривались. Кто-то пытался голосить о ночном ужасе, но неубедительно – страх пока побеждал желание пожалиться.

– Даже собаки шарахаются! – с отвращением сказала Агата, кивком головы указывая на бродячую собаку, которая и в самом деле отшатнулась, как испуганная, от слишком острого и плотного запаха крови, вынесенного на невидимом плаще троицей Инспекции. – Тьфу! Погань!

– Есть идеи? – тихо спросил Себастьян. До приезда его мучил голод – Инспекцию погнали донесением из Города спешно и истерично, не дав даже позавтракать, Агата и Томаш всю дорогу ворчали на этот счёт, не зная ещё, что их там ждёт. Томаш вообще склонялся к тому, что у местных завёлся какой-нибудь безобидный Аук – шебутной лесной дух, что со всех сторон насылает своё «Ау!» и уводит путников всё дальше в чащу, да там затихает, выгребай, мол, добрый человек, сам!

– А нас дёргают! – возмущался Томаш.

Но сейчас стоило поблагодарить пустоту желудка – Себастьян крепко сомневался в том, что сдержал бы рвущуюся тошноту, если успел бы позавтракать, а так всё легче – хоть не передавливает…

– Да кузнец это! он от людей всегда шарахается, а тут, как волки стали выть…– одна из громкоголосых местных баб умудрилась перекричать других, чтобы привлечь внимание Инспекции.

– Какой там кузнец? – спросила Агата, отходя от опустошённого, осквернённого насильственной смертью невинных людей дома.

Баба изобразила смущение, зато другая кинулась на выручку.

– Так Жигмонд же! он вона там…– она указала крючковатым пальцем за покосившийся забор, – дневает и ночует всё у себя. С людьми здорову не держит, да всё прячется. А я так думаю – чего он прячется, ежели скрывать неча?

– Бредка ты! Да попрешница! Лишь бы слово сказать, а там – правда иль нет, тебе уже…– какой-то старик даже замахнулся на говорливую. Занялся шум.

– А ты со мной не спорь, скопыжник! – та не далась в обиду, напустилась на обидчика.

Инспекция уже была готова вмешаться, когда появился Наместник. Местные тотчас притихли, недобро сверкнув напоследок глазами друг на друга, как бы обещая продолжение разговора неприятного.

– Разошлись! Разошлись! Чего брешете? Чего напускаетесь? Пёсье племя! – Наместник, напуганный и Инспекцией, и произошедшим, бушевал.

Разошлись, но недалеко – притихли у склона, отошли подальше, вроде бы как и не при деле.

– Извините, – буркнул Наместник, обращаясь к инспекторам, – напуганы, вот и лезет оно – под страхом.

– Что за кузнец и волки? – спросил Томаш. Им Наместник мог ничего и не объяснять – Инспекция прекрасно знала, что в страхе люди совершают много шумного и нелогичного. Но тут и не повинишь – страх – самый страшный, самый чёрный зверь.

– Жигмонд…– Наместник вздохнул, – есть у нас кузнец. Хороший человек, в помощи никогда никому не откажет, а вот нелюдим – да, есть такое. Он с войны пришёл таким. Да и до войны не охоч до слова был, а там – и подавно. Живёт один, там же и работает. Молчалив, это правда.

– На луну воет? Голым по полям бегает? – Агата помрачнела. – Чего прицепились? За одну нелюдимость?

Наместник помолчал, как бы прикидывая – сказать или нет? но решился:

– Шрам у него через лицо, мог. Видать, глаза лишиться, да шрамом обошлось. Ну и рост высокий, руки крепкие – вот и вышло…

Наместник развёл руками.

– А про волков что? – Томаш перехватил вопрос.

– Волчий вой слышали, это правда, – признался Наместник, – тут волков и не бывает. Ну если только забредет один какой, доходяга. А так – не бывает, у нас тут лесные массивы, снега рыхлые… вот медведи – это чаще, да, а волки, так те выше живут. А тут странно, волчий вой, вроде бы близко, а вроде и не от лесов. Три ночи назад впервые это было. Наши охотники собрались, факелы разожгли, но никого не видели. Днём пошли, смотрели усердно – никого. А ночью опять вой.

– Так никого и не нашли? – Агата задумчиво огляделась по сторонам. В самом деле, это поселение находилось под прикрытием густой лесной чащи, а если говорить точнее – между лесной чащей и рекой, поблескивающей под ногами. Спуск был слишком явный, заметный, местность около домов просматривалась – при желании можно было бы разглядеть и начало. И конец поселения – просматривалось всё. Появись тут волки – охотники настигли бы их.

Или хотя бы увидели.

– Никого, – подтвердил Наместник. – Вы это…скажите как есть, что за зверь у нас обитает?

– Пока не разглашаем, – важно отозвался Томаш и снисходительно добавил: – вы же сами понимаете!

Себастьян был с ними в связке не первый день и понимал прекрасно, что перевести эту фразу можно было лишь так: «мы сами не знаем, отвяжитесь, пожалуйста, дайте расследовать!».

Но важный вид, снисходительный тон и самоуверенность давали успокоение. Власть, мол, приехала и разберётся, а ваше дело маленькое – местных в узде держать!

***

– Думаете, оборотень? – Себастьян высказал эту мысль первым. Они переступили порог выделенного им закутка в доме – Наместник расстарался, и даже откуда-то тянуло обедом, хотя это и не было сейчас плюсом, лично Себастьяна всё ещё мутило.

– Не знаю, – честно ответила Агата. Они были втроём и могли говорить откровенно. – Волки – это, конечно, интересно. И потом, если оборотень, то это только волколак, а не какой-нибудь там укуку…

– Что тебя смущает? – Томашу явно нравилась и не нравилась версия с оборотнем. Оборотень – это ответ на вопрос, но вот ловить его – ох, это такая головная боль!

Если выявить человека, что в него обращается, то это проще – убить можно любимым способом: хоть топором, хоть ножом, хоть логикой. А если человек неизвестен, или нужно доказательство, что это был человек – тогда нужен змеиный топор, то есть топор, которым отрубили голову змее…

Томаш помнил что-то из древнего курса теории, которую презирал, что была какая-то логическая связь между змеёй, что тенями живёт и зверем, который в тени человека, и о том, что оборотни змей боятся, те, вроде бы чуют подложную сущность, но чётко уже сформулировать не мог. Да и змея-то в чём виновата?

Оставался другой способ – нужно было напомнить оборотню о том, что он когда-то был человеком. В кратком пособии, которое в начале службы таскала с собой Агата, рекомендовалось: «умыть подложного зверя или нарядить его в прежнюю одежду, или дать людской пищи, или иным способом напомнить ему о том, что он человек…»

По мнению Томаша, никто из составителей краткого пособия никогда не был в полевых условиях, иначе не писал бы заведомой ерунды и не предлагал бы тащиться на бой с оборотнем с рукомойником или платьем.

Томаш даже ясно себе эту картину представлял. Вот драка – у волколака шерсть дыбом, клыки блестят, глаза горят страшно и жёлто, Агата держит его на расстоянии длинным копьём. А тут Томаш из-за её руки с платьем и полотенцем – не извольте беспокоиться, дорогой друг, сейчас мы вас умоем, и будете как прежний!

Тут, главное, с обычным волком не перепутать, а то неловкость обеспечена.

– Меня смущает окно, – ответила Агата. – Вы заметили? Там открыто окно.

– Открыли? – неуверенно предположил Себастьян.

– Ага, на ночь! чтобы в ночи мошки налетели и холод, – ехидно ответила Агата. – Это не город Себастьян! Тут река и лес. Тут холодно. Тут тебе никто топить не станет, только ты сам!

Себастьян понял, что действительно сглупил.

– Может его после открыли? – предположил Томаш, с сочувствием взглянув на него.

– А чудовище как тогда попало? – спросила Агата.

– Через дверь? – предположил Томаш, чувствуя подвох.

– Так та цела…ни следов выбитости, ни царапин на ней, – Агата развела руками. – Не вяжется. Оборотень, да ещё тот, что волком обращается, не может себя контролировать. Ему нужно жрать. Жрать, терзать…

Она осеклась – вспомнилась ей окровавленная люлька.

– Не закрыл же он за собой! – огрызнулась она, злясь на свою память и на всех вокруг.

– Если обернулся уже войдя? – предположил Себастьян. – Может это член семьи. мы могли не все тела найти, и потом…

– Наместник сказал что все. их жило четверо, четверых и нашли, – Томаш помрачнел ещё больше. – А если это оборотень, который перевёртыш и не замкнут на едином образе? И тогда он мог влететь птицей, превратиться в кого-то другого и…

– И вылететь жаворонком? – Агата была зла. На себя и них. – Тогда вот тебе главный удар. Себастьян, дай мне календарь!

Себастьян порылся в чёрной папке с образцами актов и протоколов осмотра, а также с заготовленными распоряжениями о комендантском часе и вытащил календарь.

– Какое у нас сегодня? – спросила Агата, палец её следовал по дням. – Двадцатое. Минус три дня – семнадцатое. Это уже убывающая луна. Ну и что это за пьяный оборотень, отрицающий классический лунный календарь?

– Нонконформист, – отозвался Томаш, но его жалкая потуга к веселью не была поддержана. – Ты чего сказать хочешь?

– Это может и не оборотень, – объяснила Агата. – Я бы поставила на заложного…

Заложный – это, конечно, плохо. Но оборотень – хуже. Заложный – этот покойник-заложник, либо тот, кто умер не в свой срок по своей воле, либо тот, кто совесть имел нечистую. Именно из заложных покойников и выходили разного рода вурдалаки, упыри, стрыги, вырки и сары. Для людей счастливых и далёких от жизни настоящей – мёртвая нечисть, для Инспекции – разный уровень головной боли.

– Во-первых, это объяснит окно, – рассуждала Агата. – Заложному хватит небольшого места, чтобы прийти. во-вторых, это объяснит почему именно эта семья – покойники в первую очередь к родным приходят…

– Пошли к Наместнику! – Томаш поднялся первым. Он явно приободрился. Да, картина, которую они увидели сегодня утром, была отвратительная, но если это всего лишь живой мертвец, не оборотень, то всё проще.

– Сейчас? – удивился Себастьян. Он против воли смотрел в окно. Было темно и жутко. И ещё больше было жутко не от темноты, а от того, что в этой темноте могло ждать.

Мертвец без покоя или оборотень – какая разница кто тебя в клочья рвать будет?

– Принцесса испугалась, – хихикнул Томаш, но хихиканье его стихло под суровым взглядом Агаты. – Ну ладно, ладно…мы же вместе пойдём, а ночь – самое время для нас. Только плащ найду.

– Ты не обижайся, – остерегла Агата, когда Томаш вышел из комнаты, – он с самого детства такой. Но он не храбрец, не думай. Он боится показаться трусливым, вот и хорохорится. А на деле…

Агата махнула рукой.

– В Катовице его самого трясло. Мы тогда впервые шишигу повстречали. Злая стерва! Но да ладно…

– Чего ты там про меня плетёшь? – Томаш уже появился на пороге.

– Учу, – коротко ответила Агата и первой вышла.

– Не трясло меня! – возмутился Томаш, когда вышла уже Агата. – Она всё придумала! Но я ей это прощаю, она же моя сестра!

Для Себастьяна это было не очень и важно. Он не мог сдержать смешка всякий раз, как Агата и Томаш выясняли, каким было то или иное дело, иной раз и до ссоры доходило, но несерьёзной – всё-таки они были последними близкими друг другу людьми. Себастьян не уточнял на этот счёт, догадался по обрывку фразы Агаты:

– Мама просила нас всегда держаться вместе, вот и держимся, хотя это нелегко.

Но сейчас Себастьян не улыбнулся. Это было редкостью, но и с такой кровью он прежде дела не имел – какая тут улыбка?

***

У Наместника дрожали руки. Конечно, кому приятно в тяжёлый ночной час после тревожной крови получить резкий стук в дверь?

Но они быстро изложили просьбу.

– Да, кажется…год или почти год назад у них умер старший сын, – Наместник ещё хмурился от свечи, которую зажёг Томаш, – да…точно не помню. Подождите, я сейчас.

Он отвернулся к столу и принялся искать книгу. Каждому главе поселения полагалось вести учёт за умершими, но на деле это забывалось, поскольку никогда и никем не проверялось. Но в этот раз Инспекции повезло.

Книга легла на стол перед ними.

– Раз, два…одиннадцать месяцев назад, – посчитал Наместник, глядя на дату. – Видите? Габор, четырнадцать лет, лихорадка.

Тяжело было смотреть на эту страницу. Исписанная лишь наполовину, она, однако, уже содержала в себе сведения о последних четырёх умерших. Убитых. О матери и отце Габора, а также о его брате и сестре. Он ушёл одиннадцать месяцев назад, а теперь они в один день легли в землю, ушли в муках, один за другим, и последние – дети, были вынуждены видеть, как неумолима их участь.

Агата грубо захлопнула книгу, ей стало невыносимо, резко поднялась, отошла к окну.

– Это имеет значение? – удивился Наместник. – В том году была лихорадка. Что-то пришло с водой, потравило. У нас умерло шестеро, а в деревне выше – девять или десять.

– Может быть, – коротко ответил Томаш, глянув на сестру.

Агата стояла у окна, отвернувшись от них.

– Одиннадцать месяцев, – Себастьян вступил в разговор, хотя и сомневался до сих пор в том, что у него есть это право. – Почему одиннадцать?

Наместник недоумённо воззрился на него – он не понял, но вопрос и не ему был назначен.

Почему одиннадцать месяцев? Всем известно, что заложные встают либо на третий, либо на сороковой день, а если остаются лежать, то могут встать на шестой месяц или в годовщину смерти.

– Это проще, чем волколак, – напомнила Агата. – Тем более, это не закон, а всего лишь традиция. Она есть и там, Себастьян.

– О чём…– начал, было, Наместник, но вдруг Агата дёрнулась.

– там кто-то есть! – и она, не раздумывая, рванулась к дверям, что-то узрев на улице.

– Безумная! – возмутился Томаш, нагоняя её, но, конечно, проигрывая, преимущество в скорости не стоило преимущества в расположении.

Себастьян рванул следом, а за ним, ошарашенный и напуганный Наместник.

***

– Кровью пахнет, – объяснял Жигмонд, растерянно и напугано глядя снизу вверх на факелы, нацеленные на себя вилы и страх. – Кровью…

Местные собрались быстро, может и вовсе не спали. Стоило агате вылететь на улицу, как тут же, словно по магическому желанию, появилась и толпа. И толпа оказалась сильнее. Настигнув бродяжку-Жигмонда, она окружила его, свалила, и была готова расправиться.

– Бей вурдалака! – орали справа и слева, женские и мужские голоса сливались в единый хор, а в Жигмонда уже кто-то из ребятни швырнул камнем.

Попал, между прочим.

А Жигмонд вдруг вздрогнул и закричал. Страшно закричал, пугаясь их и…себя.

– Я во сне хожу, во сне…на кровь шёл, на запах.

– Оставьте, оставьте! – надрывался Наместник, отпихивая чужие озлобленные руки, – сами же знаете, дурной он с войны вернулся! Ходит во сне, себя не знает. В лес уходил сколько?

– Он порешил всех! Невинных! – страшно решали справа.

– А мы ему сейчас пробуждение устроим! – обещали слева.

– Не виноват я, люди! Я уже запираюсь в кузне, не ходить чтобы. А тут кровью тянет. Страшно. Страшно! Слушайте же! – Жигмонд, несчастный и слабый, тянул руки к людям, и тут же получал по рукам, звал, просил. Он был высокого роста, и это было заметно даже сейчас, когда кузнец был свален. Но поверженный гигант перестаёт быть гигантом, а его шрам, страшно выхваченный факелами, не добавлял никакой жалости.

– Оставьте! – бесновался Наместник. – Дурной он! Ну что вы? Баламуты! Королобы!

– Ты, Наместник, в дела наши не лезь…– важно заговорили из толпы, – мы тебя уважаем, а можем ведь и перестать. Нам виновник виден.

– Ну так глаза помой! – это вступила внезапно Агата. Всё время, пока толпа бесилась, ни она, ни Томаш, ни Себастьян не проронили ни звука. Сначала они тоже решили, не сговариваясь, что вина очевидна. Но они уже не раз видели такое явление, как хождение во сне и видели искренний испуг человека, который от этого сна выдирался. Он не был готов к толпе, зато та как ждала.

– Ты чего…– говоривший обернулся к ней, готовясь ответить достойно, но в темноте блеснули её знаки отличия – Инспекция, Город. Тут не Наместник! Тут и отхватить можно.

– Не он это, ясно тебе? – Томаш ещё не понимал, почему так уверилась в этом Агата, но сестре он верил больше, чем собственным выводам.

Бушевать местным хотелось, но против Города не разойдёшься – опасно. Кое-как унял их Наместник.

– Покажи нам могилу Габора, – велела Агата.

Направились туда и упорные. Почему-то потащили с собой и несчастного кузнеца, который уже не просил его слушать, а слепо плёлся следом, снося тычки и смешки. Не спалось народу! Наутро ждал их новый труд, и труд тяжёлый, а они гонки по поселению устроили и таскались за Инспекцией.

– Вот она, – через четверть часа измученный накалом страстей Наместник указал на чистую, не заросшую могилу. Тут явно убирали мусор и ветви, обновляли краской имя, заботились. Но главное – земля была не тронута, не вставал из неё мертвец.

– Чего стоим? – спросил Томаш, обращаясь к самым говорливым четверть часа назад, а ныне притихшим местным, – копаем, хорошо копаем. Коп-коп…

– осквернение, – неуверенно бормотнули сзади.

– Правда нужна? Нужна! – возразили тут же. – Габору уже вреда не будет.

– Господи, помилуй, – только и прошелестел наместник, а идея уже нашла плоть в умах.

– Пусть Жигмонд и копает! Пусть он!

Подталкивая друг друга в яростном страхе и радостном возбуждении, что удалось спихнуть грязное и нечестивое на того, кто вроде бы того по общему их мнению заслуживал, местные осмелели.

– Стоп! – Агата оставила раскопки тогда, когда лопата несчастного покладистого кузнеца стукнула о крышку гроба. – Гроб на месте, и…закрыт.

Она заглянула в могилу.

– Зарывайте, – велела Агата, – а вы, Наместник, отведите нас в мертвецкую, мы ещё раз посмотрим на тела.

Толпа гомонила, толпа не понимала, толпа хотела какой-то расплаты за добровольно выбранную бессонницу, и чуяло сердце Наместника, что недолго ему осталось этим самым Наместником оставаться.

Но он повёл Инспекцию к мертвецкой – маленькой лачужке, с выхваченным холодом стенами и каменным полом. Тут было темно и страшно.

– Свет ярче! – велел Томаш, сообразив, что хотела Агата.

Покорились, главное, сейчас покорились, а завтрашнее не тревожило Томаша, завтра они уедут – он это чуял.

– Что ищем? – тихо спросил Себастьян, пока Агата исследовала тело изувеченной женщины.

Смотреть на явные драные раны было неприятно, но сейчас это было вынужденной мерой.

– Посмотри, – предложила Агата самому Себастьяну, и тот мысленно успел проклясть всё на свете. Один тошнотворный запах сменялся другим, а теперь ещё и «посмотри»?

– Давай, – настаивала она.

Рваная рана. Некрасивые ошмётки. Уродливая плоть…

– Это не когти и не клыки, – ответила Агата.

– Да! Ты права! – Томаш переносил это лучше. Он уже оглядывал другое тело, к которому даже не подступался Себастьян. Страшно было смотреть на маленькие тела. – Раны глубокие, но чистые. Ровные. От когтей и зубов такого не бывает.

– Зато бывает от крючьев, – холодно и громко объявила Агата. – От крючьев в руках кого-то, кто из твёрдой и свежей плоти.

– Простите? – поперхнулся Наместник. – Вы…вы что?

– Не наша сфера, – твёрдо объяснила Агата. – Не наша. Это человек. Вооружённый, полный ненависти человек.

– А вой-то? Вой? – не отступали местные, недовольные тем, что разоблачение шло не по плану.

– Просто волки, – пожал плечами Себастьян, – вы же говорили, что иногда спускаются.

Теперь и он понимал. Раны чистые, а прежде они на них даже не посмотрели – затрясло от ужаса, захотелось верить в то, что это чудовище, четырёхлапое или крылатое, но чудовище. А оно оказалось двуногое, вооруженное, злое.

– Не наша сфера, – повторила Агата и пошла из мертвецкой прочь.

***

Они старались никогда не говорить об этом. Не вспоминать и не думать. Сложнее всего было Себастьяну – он привык сталкиваться со злом, но они же его и побеждали! Они били морды мавкам, вспарывали вурдалаков, а тут ничего не смогли сделать. Только подать в Город сухой обезличенный рапорт о том, что убийца не нечисть, и постараться забыть.

Себастьяну иногда хотелось узнать о том, что стало в итоге с наместником и несчастным кузнецом, нашли ли убийцу, но он боялся заговорить об этом деле. И сам боялся действовать. Он чувствовал глубокую вину за то, что преступником оказалось не чудовище, вернее, не ожидаемое чудовище. И не мог выносить этой вины.

А она шла, тянулась до долгой и мрачной весны, не перебиваемая никакими новыми делами, где были и кровь, и грязь, и стычки с людьми и нечистью.

Однажды только Томаш спросил вдруг:

– Эй, помнишь дело с лже-оборотнем?

– Под Тесличем? – сразу отреагировал Себастьян, прекрасно понимая, что не только его тревожил этот случай.

– Ну да, оно, – кивнул Томаш, – Агата справки навела…

Осмелилась! Агата всегда была смелой!

– Короче, там мясник один не поладил с отцом семейства. Тот ему денег задолжал, а с долгом тянул. Ну и пошло меж ними коса на камень. а тут вдруг Наместник этого должника захотел порекомендовать на повышение в обход мясника, в Город хотел послать. С артелью. Сам понимаешь – деньги, должность. Ну и не выдержал. Ворвался ночью, и должника своего, и жену, и детей…

– А кузнец? – в волнении спросил Себастьян .– Ну тот, что во сне ходил?

– Уехал, – рубанул Томаш. Агата ему также рубанула, и ему почудилось, то она лжет ему, но сейчас он повторил её манёвр. Знать правду – это не всегда приятное дело. – Так что судят сейчас того мясника, каторгой не отделается. А сфера и впрямь не наша. Чудовище есть, а нечисти нет.

– Слава свету, – выдохнул Себастьян и почти почувствовал себя счастливым, – хоть нашли его, гада! Пусть получит!

– Получит, – согласился Томаш, – но вурдалаки мне милее. И даже оборотни. С ними хоть понятно, а это?!

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка»,«Стрыга» и «Красные глаза» . Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Упыриха

– Кто-нибудь может мне ещё раз объяснить, почему в этот раз мы какие-то…спасатели? – у Томаша был растерянный вид. В другой день Себастьян посмеялся бы над этим, но сегодня он был и сам озадачен не меньше.

Дело Инспекции – найти и уничтожить нечисть. Хорошо, если в процессе уничтожения Инспекция успеет разобраться в том, что это именно за нечисть, чтобы точнее представить свой доклад в Город. Город всё-таки ведёт свои списки – сколько и где появилось, к примеру, за год, мавок разного рода? Город отслеживает, выискивает закономерности, не то, чтобы предотвратить появление, не то, чтобы просто чем-то занять себя.

Об этом инспектора обычно не рассуждают – их задача проще: найти, уничтожить, написать доклад. Всё. А сегодня вот – озадачили!

– Мы не спасатели, – терпеливо поправила Агата. – Мы должны привести упыриху в Город, а там уже с ней разберутся.

– А почему мы не можем разобраться? – не понял Томаш. – Мы сколько упырей грохнули?

Агата шумно выдохнула, шёпотом досчитала до трёх, и снова принялась объяснять:

– Город хочет знать, почему в последнее время упырей стало больше. За прошлый год их было семнадцать, вы сами знаете – почти все из них попались на нашу долю.

Томаш и Себастьян синхронно кивнули, хотя Себастьян и не имел права этого делать – он присоединился к Томашу и Агате только в этом году, а до того сидел в Канцелярии, вёл списки, читал доклады и вдохновлялся на приключения. Его жгло: почему он сидит и пишет, когда может тоже жить интересно?

Это потом оказалось, когда прошение Себастьяна о переводе одобрили, что, во-первых, не только интересно, но и опасно – любая мавка, вурдалак, оборотень, упырь и прочая дрянь, умеют убивать. Во-вторых, не сколько интересно, сколько скучно – чтобы найти одну мавку, надо переговорить с половиной жителей, и неважно, что все эти люди будут указывать разное, путаться в показаниях, приплетать слухи и личную ненависть – изволь говорить!

В-третьих, разъездная работа оказалась связана, действительно, с разъездами, и со всеми последствиями в виде дождей, сырости, отвратительной трактирной пищи, а иной раз и сну под открытым небом. Себастьяну было тяжело, он успокаивал себя тем, что он ещё новичок.

И то, что Агата сейчас сказала про «нашу долю», имея в виду ещё прошлый год, стало неожиданным лучом тепла в его душе – приняли, как есть, приняли!

Он боялся, что этого не произойдёт. Всё-таки, Агата и Томаш работали давно. Более того – они были братом и сестрой, и Себастьян никогда не спрашивал о причинах, по которым они вдвоём ввязались в это опасное дело – ловлю и уничтожение нечисти. Себастьян боялся, что будет лишним в их сплочённом кровью и привычкой союзе, но оказалось, что его считают за своего.

Это радовало.

А вот поручение Города озадачивало.

– За позапрошлый, – продолжала Агата, – их было всего девять! Как вы понимаете, рост почти в два раза. А ещё до того – всего три случая. В этом году, а он ещё не закончился, уже двадцать один. Такой рост не может не тревожить Город.

– Хоронить мёртвых надо лучше! – буркнул Томаш. Работа с вурдалаками и упырями была практически рутинной. Многие из них не помнили даже своего имени, просто жрали плоть и неважно – мёртвая она или живая, другие пытались разговаривать или пили кровь…разновидности нежити, но всё уже привычное, понятное.

– Ну вот Город и просит притащить к ним одного из…этих, – Агату не смутило ворчание Томаша. – Они там сами упокоят, как им надо да посмотрят в чём дело. Может и правда что-то меняется?

Она посмотрела на них по очереди, и Себастьян понял – Агата и сама боится. Сама не знает чего, но боится. Не мёртвых, нет, и не вставших из мёртвых, а чего-то, что витает в воздухе уже давно, и как будто бы давит предвестием. Так бывает перед грозой, а ещё – перед потрясением. Великим потрясением.

Себастьян и сам ощущал это. Чувствовал, судя по всему, и Томаш.

– Ничего не меняется! – быстро сказал он, – Гата, не придумывай! Просто искать стали лучше. Или ещё чего… ничего это не доказывает!

– Да, ты прав, – Агата спохватилась, – короче, задача простая – поймать упыря, но не убить, а доставить в Город живьём. Э, то есть, не мёртвым. Тьфу. То есть, не до конца мёртвым.

– Мы поняли, – заверил Себастьян.

– А там пусть Квинт с Городом разбирается, – кивнула Агата.

На самом деле, задача была сложнее, чем она описывала. И заключалась сложность именно в доставке до Города. Что такое упыри? Это безумная ярость и нечеловеческая сила с полным отсутствием критичности. Человек, видя, что его держат цепи и вокруг него условная стража, едва ли будет из цепей рваться. Но упыри могут. А это значит, что ни минуты покоя.

Ей-богу, упокоить на месте и милосерднее. И проще! но Город сказал, а им надлежит подчиниться.

– Где искать будем? – Себастьян ещё накануне проглядывал сводки о странных происшествиях. Пока ничего точного он сказать не мог. Как всегда, пограничные районы кишели активностью, но какая она была? Чья? Наудачу, что ль, проверять?

– Да поехали, – сказал Томаш и первым залез в седло. Лошадь фыркнула, тряхнула гривой, но сопротивляться наезднику не стала, хотя, наверное, хотела – на улице было прохладно и сыро, дождь не шёл открыто, но подличал – накрапывал, словно с ветвей и листьев ветер срывал капли, только вот постоянно и под открытым небом.

В такую погоду выезжать… нет, Себастьян, подавая прошение, не хотел этого. Но кто всерьёз задумывается о трудностях, когда в его душе романтический порыв? Себастьян хотел приключений, а о том, что все они напрочь лишены хоть сколько-нибудь комфортных условий, он не представлял. Нет, представлял где-то на задворках сознания, но так, вскользь, как нечто неважное и пустое.

А оно вон чего… в сырость езжай, в утренний холод, под накрап дождя, да наудачу.

***

Но удача капризна. Сегодня она тебя жалует, завтра проклинает, а послезавтра обнимет вдруг, как мать дитя, да и расслабишься вроде – мол, под защитою ты, а она тебе пощёчину.

Словом, нельзя полагаться на удачу. Но Инспекции ничего не оставалось. Пришлось довериться чутью, отправиться решили к границе – вурдалаки всех мастей очень часто пересекают её с шумом и шиком. Они просто не понимают, что между землями установлены законы, им нужно жрать и ещё – спасаться от тех, кто хочет отомстить за уже сожранное.

Словом, преград для них нет. Совести тоже. Вот и шумят.

Но на этот раз удача улыбнулась Инспекции. Они не доехали до половины пути, когда забрелось на ночь в одну деревеньку. А тут и слух – кто-то скот ворует.

– Волки? – Томаш легко влился в компанию местных. Агата воздержалась – её лихорадило, видимо, простыла по пути, так что она осталась в комнате и решила поспать. Себастьян тоже не пошёл вниз – он с удивлением выяснил, что, оказывается, устаёт от шумных людей. А эти люди – из всех деревень, поселений и Городов, были шумными.

– Да какие там волки! – возмущались местные, подхваченные хмельным угаром и довольные, что дорвались до интереса чужака. – Псы молчат!

Псы молчат? Что ж, это уже интересно. Но Томаш сделал вид, что это рядовое явление.

– Ну может…может это и пёс какой бродячий. Мало ль их?

– Запирать кур стали, – громыхали Томашу от соседнего стола, – так кто-то дверь проломил, всех кур передавил, даже яйца…тьфу! Погань! Волк так делать станет? То-то же!

Томаш уже понял, что повезло – всё это указывало на голодного упыря. Они голодные и трусливые. Жрут, себя не видя, а от людей всё одно – бегут. И собаки на них не реагируют, так как пахнут упыри сырой землёй. Тревожно псам, но молчат – не живые, не мёртвые, непонятно что, словом. Тут не собачья вина, тут страх. Животный страх.

Кошки тоже молчат, упыря встретив, только сверкают злобно, да шерсть дыбят. И птицы молчат, вот и передавливают упыри скотину. А как скотина кончается, не обессудьте…

Впрочем, если забредёт кто раньше в когти – тоже неплохо.

– А где, говоришь, передавили кур? – Томаш легко сходил за своего. Было у него от природы какое-то умение нравиться людям. Открывались ему местные охотно и быстро, просто входил он в круг доверия, и это помогало – так он добывал информацию, а ещё – ночлег, если это было нужно.

Агата так не умела. Да Томаш её и не пускал особенно – всё-таки женщина, а женщина, появляющаяся в трактирчиках да постоялых дворах – это всегда повышенный интерес и пониженное доверье. Ещё и приклеится кто. Добро, если так, со смехом, а не от зла.

Себастьян всякий раз был настороже, когда кто-то заговаривал с Агатой через пьяный дым, а та ничего – или не боялась, или держала лицо.

Через четверть часа от полученных сведений, Томаш уже ввалился в комнату. Агата тотчас поднялась – она была бледна, но решительна.

– Ну? – мрачно спросила Агата, - чего светишься?

– Похоже, повезло, – ответил Томаш. – Тут есть какая-то дрянь – кур давит, псы на неё не реагируют, и скот крадёт.

Агата задумалась. Себастьян тоже. Больше всего под это описание подходил упырь.

– Тут недалеко есть место, у них кладбище.

– Мёртвых много? – спросил Себастьян. Ещё год назад этот вопрос ему самому показался бы циничным, а сейчас звучал нормально.

– Говорят, что человек десять. Это новое кладбище, они его как бы…перенесли. На старом река подтопила.

– Река? – хмыкнула Агата, – кто же кладбище около реки делает?

– Люди делают! – обозлился Томаш, – ну я, что ли, тут определяю?

– Делают, – заступился за Томаша Себастьян. – Я о таком не в первый раз слышу. Да и мои родители похоронены у реки. Но там склон, там река не пройдёт.

Агата отмахнулась – плевала она, откровенно говоря, на всякие там реки. В

– В путь пора! – рыкнула она. Болезнь, ещё не проступившая отчётливо, давала ей хороший запас дурного настроения.

***

Упыря они нашли сразу. Те, будучи не особенно умными, полагают всегда себя на кладбищах в безопасности. Тем более, по ночам. Вот и упырь сидел у свежей могилы и скрёб землю – то ли искал съестного, то ли пахло привлекательно – кто этих упырей разберёт?

Луна вышла из-за пушистого тёмного облака, саданула лучом по кладбищу и выхватила из темноты длинные волосы и серую кожу существа. Существо дёрнулось от света, заметалось, напуганное, обратило лицо к небу, взвыло…

– Упыриха! – охнула Агата.

Они втроём скрывались за кустами. Распластавшись по земле, наблюдали.

– Тш! – шикнул Томаш. Благо, упыриха, теперь он и сам видел, что сестра права, не услышала. Ослеплённая лунным страхом, она забегала на четвереньках, не зная, куда скрыться от луны. А вот вурдалаки и вампиры любят луну, а эти…

Чего с них взять?

Но то, что существо оказалось упырихой – было и впрямь удивительно. Насколько мог судить Себастьян, да судя по реакции, не он один, упыри в основном были мужского пола. Он знал ещё из справочника, что среди десяти упырей только один экземпляр будет принадлежать к женскому полу. Почему так? непонятно. Но справочнику вообще всё было непонятно, так что отчасти Себастьян был даже рад тому, что Город, наконец-то, занялся вопросами теории, и постепенно пошёл к задаче: объяснить почему это происходит.

Нежить и нечисть не берётся ниоткуда. Ладно ещё, если лесная – тут понятно. Изначальные лесные духи, плюс духи заблудших и сгинувших в чащобах путников. Ладно ещё домовые – тут уже как данность, прими и всё! да и с мавками и русалками тоже понятно – это души утопленниц покоя не знаю и бродят, сбивают народ.

А вот нежить? Не та, что передаётся укусами как вампирство или оборотни, а вот такая, как вурдалаки да упыри со стрыгами? Это ведь не заложено природой?

Сначала была блистательная теория о том, что в низшую нежить попадают самоубийцы. Теория изжила себя быстро – самоисход не являлся доказательством того, что душа или плоть вернутся.

Тогда пришла новая версия – души грешников возвращают плоть к жизни. ну или к существованию. Эта теория и оставалась основной, хотя и трещала по швам. Каждый живущий человек прекрасно знал, как минимум, одного-двух негодяев, которые после смерти…спали вечным сном!

Да и с таким подходом нежить просто изжила бы людской вид как ненужный. Сколько сгинуло грешных душ за всю историю? И потом, что именно считать грехом?

Но другой теории у Города не было. Зато был факт: нежить есть и её число увеличивается. Большего Город сказать не мог ни на счёт природы вурдалаков, стрыг и упырей, ни по поводу странного расслоения полов – женского рода было мало.

А тут упыриха.

– Берём? – спросил Томаш. – С разных сторон заходим, фонари ярче.

Его голос звучал спокойно. А чего ему было смущаться? Он был в своей стихии, боролся, правда, в этот раз рекомендовано было не убивать, но это ничего – стихия не поменялась. Слегка изменились условия, да это пустяки!

– На три, окружаем! – шепнула Агата и первая приподнялась, чтобы в едином броске и распрямиться и фонарём ослепить упыриху.

***

С самого начала всё пошло не по плану. Убить врага просто, а вот взять его в плен?.. это уже задача. Тем более, если враг не понимает, что плен – это какое-то благо, ещё возможность посуществовать.

Они выскочили в один момент, сверкнули фонарями. Кладбище ослепило, и упыриху тоже. Слепые могильные камни недовольно проступали в фонарном свете, а среди лучей металась упыриха, застигнутая врасплох уже второй раз за ночь.

Она выла, рвалась то вправо, то влево, никак не соображая, что надо сделать один большой прыжок, перепрыгнуть прямо через головы окруживших и бежать, бежать!

– Стоять! Стоять! – крик был напрасным, упыриха выла и кричала, и что хуже всего, если выла она как волк, то кричала-то как человек.

Выносить это было страшно. И пока Томаш и Агата рванулись вперёд с фонарями, выхватывая уже заготовленные оковы, к ней, Себастьян ещё помедлил. Этот крик гипнотизировал и ужасал. Он напоминал о женщине, которой очень больно и страшно, а не о чудовище.

– Чего стоишь? – заорала Агата, и Себастьян очнулся, рванул на помощь, фонарь, однако, выскользнул из неловких, вмиг взмокших рук, покатился по земле, попал под ногу Томашу, хрустнул, погас…

Себастьян был уже в гуще сражения. Они пытались держать упыриху, пока Агата должна была сковать её руки и ноги, и шею, и пасть…

Или рот? Вблизи Себастьян видел, что у неё рот. Окровавленный, полный обычных людских зубов, ну, может, чуть более белых, чем это полагается селянке, но белых и крепких. Рот…совершенно человеческий.

Она выла. Лохмотья, едва прикрывавшие её серое тело, трещали, она билась, не замечая ни своей открывающейся наготы, ни слов, которые пытались донести до неё представители Инспекции.

В какой-то момент она рванула ногой, попала Агате в живот и Агата, не ожидавшая этого, охнула. Томаш обернулся на сестру, и тогда упыриха вырвала и руку из его хватки. Это было уже опасно, и, хотя Агата крикнула, что он должен вернуться к своему делу, и сам Томаш уже навалился на упыриху снова, а Себастьян напряг последние силы, упыриха едва не победила…

Она рванулась всем своим телом вверх, изогнулась в уродливую дугу, которую никогда не повторить, не переломав всех костей, живому человеку, но это не помогло. Агата сама ударила её, крепко приложила теми же оковами и быстро щёлкнули железные браслеты на руках, а затем – шея, и рот...

Упыриха уже могла не пытаться освободиться – бесполезно, ведь железо держала её коконом. Скреплённое на несколько замков, оно было тюрьмой, но упыриха билась.

– Не задохнётся? – с тревогой спросил Себастьян, глядя на то, как она пытается прокусить железо, но, конечно, не может, и скоба впивается в её лицо.

– Да хоть бы и так! – зло прошипела Агата, – вот падаль!

Себастьян увидел в лунном свете лицо Агаты – покрытое испариной, раскрасневшееся от борьбы, уставшее…

– Как мы её поведём? – спросил Томаш, – она ж идти не сможет. Не тащить же?

– В телегу! – Агата либо думала об этом раньше, либо просто сообразила на ходу. – Найди в деревне телегу и какую-нибудь тряпку, прикроем…

Томаш моргнул и скрылся, подхватив с земли свой фонарь.

Себастьян и Агата остались с упырихой. У неё было много сил, очень много, но все они не побеждали железных оков. Ну и той хитрости замков, которая была известна на весь Город.

– Жалеешь? – Агата проследила за взглядом Себастьяна и, конечно, поняла больше, чем Томаш.

– Нет, просто…– он и сам не мог объяснить что чувствует. Отвращение? Да, конечно. И окровавленный рот, и это безумие, и факт поедания животных, и, почти наверняка – мертвечины. Но было что-то ещё в этом отвращении. Жалость? Распростёртая, жалкая…

– Это нормально, – успокоила Агата. Её дыхание постепенно выравнивалось. – Нормально, правда. Я не всегда работала с Томашем. Когда-то Город решил, что будет плохой идеей брату с сестрой вместе работать. Меня определили под начальство Белогора. Слыхал о нём?

– Белогора? Того, что входит в Совет Города? – не поверил Себастьян.

– Ага, – мрачно кивнула Агата, – он самый.

– Я не знал, что ты…

– И забудь, – посоветовала Агата, – ему с инспектором каким-то не по пути. Он всегда во власть метил. И тогда ещё… но не об этом речь. Я, знаешь ли, первое своё дело помню. Мы тогда вампира ловили. Поганое было дело, кровавое и грязное, я сама думала, не вынесу. И не вынесла бы… не вампир оказался, а вампирша. Сын у неё умирал, когда она сама ещё человеком была. Она его и не собиралась кусать-то, собой владела, стерва такая. Но мы по её следу шли, и она поняла, что проходят её минуты, и напоследок сынка-то и обратила. Мы её упокоили, конечно, а тут и её сынок.

Агата замолчала, видимо, вспоминая прошлое. Себастьян вздрогнул:

– Вы…и его?

– Враг всегда враг, – напомнила Агата резко, но смягчилась, – я плакала. Очень плакала. Нелегко, знаешь ли, было. Но Белогор сказал, что если я такая слезливая, то сама его и должна упокоить. И я упокоила. Потому что это сейчас он вызывает жалость, а когда он начнёт кровь невинных пить? А? так и эту не жалей. Человека жалеть можно, а чудовище жалеть нельзя.

– Мы не знаем природу чудовищности, – Себастьян бросил взгляд на упыриху, которая пыталась ещё высвободиться, но, похоже, даже до неё доходило, что она слаба, и буйство её становилось тише. – Вдруг она не выбирала такой судьбы?

– Выбирала или не выбирала…– Агата хмыкнула. – Я не выбирала родиться такой, какая есть. Я тоже хотела бы быть красавицей и жить счастливую жизнь. А так – думаешь, что?

– Ты красива, – без колебаний заверил Себастьян .

Агата рассмеялась:

– Томаш также говорит, а я себя в зеркало вижу. Грубые у меня черты, но речь не об этом. Я такого не выбирала, но я такая есть. Могу я это исправить? Нет. Вот и она исправить не может. А вот то, что она делает – может. Сейчас она скот ворует, тебе, как городскому жителю, это не понять, но скот – это опора для поселения. И шерсть, и мясо, и молоко… а от кур пользы и того боле. Они ж неприхотливы. А она ворует и режет, давит! Что, думаешь, жалеть за то? да, она не понимает, но волк тоже не понимает. Но волков убивают. А мы…мы тоже убиваем.

– Я впервые вижу упыриху, – признался Себастьян, не отвечая на слова Агаты. Да, она была права, она рассуждала здраво, и разум его соглашался, но жалость это не побеждало.

– Ну это редкость, да, – согласилась Агата и рявкнула: – да умолкни ты!

Упыриха, пытавшаяся скулить через скобы, стихла.

– Понимает, – хмыкнула Агата, – но это всё тоже не очень важно. она себя не контролирует, и не будет. А если скот кончится, она и детеныша людского сожрет. А после и за взрослого примется.

– Откуда же это берется-то? – Себастьян с досадой пнул по какому-то комку земли.

Агата пожала плечами:

– Не знаю. В этом пусть те разбираются, кто должен. А нам не по рангу. Нам их убивать надо, мы и делаем…– она осеклась, взгляд её был устремлён на могильный камень. Тот самый, у которого скреблась упыриха.

Себастьян обернулся, в свете фонаря было видно имя – Шарлотта, и годы – выходило, что здесь похоронена совсем ещё девчонка семнадцати или восемнадцати – месяц сложно было разобрать, лет.

– Ты чего? – не понял Себастьян.

Но Агата не ответила, она приблизилась к упырихе, у которой бешено пульсировали от яркого фонарного света зрачки.

– Шарлотта? – спросила Агата тихо. – Ты Шарлотта?

Себастьян пока не понимал. На его взгляд упыриха была бы старше, хотя – кто их поймёт?

Сначала упыриха не реагировала. Потом вдруг заскулила, но неуверенно, то ли боялась света, то ли ответа Агате.

– Шарлотта, да? – еще раз спросила Агата.

– У-у-у…– отозвалась упыриха и снова попыталась прокусить железную скобу.

– Заводишь друзей? – Томаш появился с телегой. Запыхавшийся, взмокший. Телега была простая, ручная, но это было хоть что-то. – В трактире взял.

– Подожди! – сказала Агата. – У нас тут…интересное.

– В трактире тоже, или ты хочешь, чтоб я заболел? – обиделся Томаш. – Давай грузить! Себастьян, по…

– Подожди, – повторила Агата и резко поднялась. Она стояла у могильного камня Шарлотты и что-то не давало ей покоя.

– Ты спятила? – поинтересовался Томаш, – ну какое тебе…

– Лопата есть? – тихо спросила Агата.

– Ты что, копать хочешь? – возмутился Томаш. – Земля-то мёрзлая.

Агата не отвечала, колебалась. В самом деле, убить остаток ночи на то, чтобы раскопать бог знает какую Шарлотту? А если она не права?

– Мне кажется, это её могила, – объяснила Агата. – Она ведь и скреблась сюда, и на Шарлотту реагирует.

– Или там кто-то свежий, – не согласился Томаш, – а её тянет на пожрать.

– Так-то месяц, похоже, уже, не меньше, этой могиле, а она как свежая…– Себастьян изучал камень. – Может и правда, её? какая-то сила подняла, а она домой хочет?

– Мало ли чего она хочет! – Томаш больше не держал себя в руках. – Она дохлая! А мы живые. У нас приказ Города, а я лично, хочу побыстрее в тепло. И выпить. И спать! А вы?

Себастьян не ответил – может быть, его и приняли как своего, но его голос значил не так много, а значит – решение было за Агатой. Бесчестно было скидывать решение на неё одну, может быть, она ждала поддержки, но Себастьян дал слабину и не позволил себе вмешаться.

– Хорошо, – сдалась Агата, – пусть с ней Город разбирается. Мы своё сделали.

***

– Хорошо-то как! Ловко! – восхищался Квинт уже через двое суток. Всё это время упыриха тихо скулила или стонала, трясясь в телеге, кое-как прикрытая тяжёлой рогожей. Телегу тащили то Себастьян, то Томаш – Агата наотрез отказалась ещё в самом начале и вообще держалась в молчании. Что-то её угнетало. Может быть, она хотела упокоить несчастную упыриху, может быть, прикидывалась жёсткой, говоря, что враг – всегда враг, а в сердце её жило ещё сочувствие и милосердие?

А может, она просто была больна, и лихорадка губила её, всё отчётливее принуждая к покою и тёплому питью?

Так или иначе, но квинт был доволен.

– Ещё и упыриха! – радовался он. – Ну ребята в лаборатории посмотрят что там с нею!

Это было слышать неприятно. Одно дело – убить врага, другое дело – отдать его на «рассмотрение» в лабораторию.

– Забираем её! – крикнул Квинт и появились двое молчаливых работяг, которые потащили упыриху, уже смирившуюся, затихшую, в двери, где она должна была сгинуть окончательно.

Себастьяну показалось, что упыриха ищет взглядом Агату, но та упорно смотрела в сторону, увлекшись вдруг узором своего дорожного плаща. Тогда упыриха посмотрела на Томаша, но тот поглаживал гриву лошади, и не смотрел на неё. Оставался Себастьян. Себастьян спохватился слишком поздно и не успел отвести взгляд – его глаза встретили желтый взгляд упырихи, но это ещё ничего, гораздо хуже было её смирение, а хуже него – тихая одинокая слеза, вытекшая вдруг из уголка желтого глаза, пролившаяся бледной дорожкой по посеревшей высохшей от смерти коже и затерявшаяся в железных скобах, держащих её рот или пасть.

– Отдыхайте! – великодушно разрешил Квинт, и они пошли прочь, не сговариваясь, в молчании, свернули в сторону городского кабака. Тут были все свои, такие же инспектора, такие же храбрые и чёрствые воины, бившиеся с нежитью – самой разной нежитью.

– За Шарлотту? – предложил Томаш, когда им подали горячего супа, картофель, мясо и кувшин вина. Для начала неплохо – после долгого-то пути.

– Пусть она будет Шарлоттой, – согласилась Агата и подняла свой стакан.

– Пусть будет, – согласился Себастьян и тоже поднял свой стакан.

Выпили, не чокаясь за двойную покойницу.

– Погано, – выразил общее мнение Томаш. – Как же погано. Надо было её там упокоить. Самим.

– Чего уж, – отмахнулась Агата, – поздно. Да и при себе такие мысли надо держать.

– Сам знаю, – буркнул Томаш, – но мы-то все свои. За этим столом уж точно?

Свои! Себастьяну понравилось бы это слово в других обстоятельствах, а сейчас стало грустно. Свои, но какие?

– Пей, – посоветовала ему Агата, и сама подлила из кувшина, – твоя душа она…твоя, понимаешь? много ещё чего ждёт. А ты один у себя. так что выпили и забыли. Понял?

Себастьян кивнул – разум он всё понял.

– Молодец, – похвалил Томаш и разлил всем ещё. – Давайте о чём-нибудь другом теперь? Хоть бы о погоде, а?

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка»,«Стрыга», «Красные глаза» и «Про чудовище». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Агуане

– А чего так просто? – Агата возмутилась за всех, но это, конечно, не помогло, но хоть кто-то всё-таки высказался за них. – Мы же полжизни по горам скакали аки горные козлы…

– Агата, – Квинт попытался её одёрнуть, но куда там! Он сам виноват – кто же так, не подготовив команду толком, поручение выдаёт?

– Словно мыши летучие пещеры излазили, каждый камешек о себя примерили, – Агата не собиралась успокаиваться.

– Агата! – Квинт повысил голос. Он ожидал возмущения, но всё же полагал, что инспекторам хватит такта вылить свои возмущения в воздух после выхода из его кабинета. Забыл, несчастный, что брат и сестра Морено да Себастьян, к ним прибившийся, тактом не отличаются. Себастьян, правда, ещё пытается иной раз слово доброе вставить, но сейчас не тот случай – и он сидит, опешил, бедный.

– Да горным воздухом надышались! – Агату было не остановить.

– Да уймись ты! Мне тоже не нравится! – Квинт тоже не выдержал, закричал на неё.

Агата довольно кивнула, словно этого она и добивалась, откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди, вздохнула…

– Ну в самом деле, – Томаш отмер, – Квинт, мы же не горные. Мы про горную нечисть ничего не знаем. Куда нам её ловить? Мы всё по полям да по лесам, ну в деревни заезжаем и у рек. Наш удел-то стрыги всякие да мавки. Какие горы? Откуда вообще взялись горы?

– Сам знаю, – честно признал Квинт, – но что ты мне предлагаешь? Город даёт дело – Инспекция выезжает. У меня нет никакого резерва. Бежицкий с командой из пещер не вернулись и один бог знает чего там с ними стало. Ользен со своими в бессознанке…

– Чего с ними, кстати? – бесцеремонно перебила Агата. Такое она себе позволяла только тогда, когда Квинт чувствовал свою вину. Сейчас он чувствовал и она не упустила шанса получить хоть какую-то информацию.

– Ну…говорят, что на них напал какой-то очень плоский субъект. Как шкура. Малкольма сразу перемололо, а Ользену только ногу зажевало. Ну, ногу ещё непонятно – восстановим или нет, другие по разъездам или вообще зелёные. Вот и скажите мне, братья-сёстры, кого я послать должен?

– Начальство, – предложил Томаш насмешливо, – в твоём случае надо посылать начальство.

Квинт раздражённо махнул рукой.

– В самом деле, мы ничего не знаем про горы и вероятность того, что мы попадём в опасность, выше, – Себастьян всё-таки вступил в разговор. Он понимал, что должен держаться стороны Агаты и Томаша, потому что ему с ними, если что и ехать, но Квинта ему было жаль по-человечески. В самом деле, Город такой вроде бы богатый, всем всё время рассылает требования сообщать обо всяких странных явлениях, а сам не может найти людей себе на службу. А письма идут. То там видели следы какого-то оборотня, то тут вурдалак…

Теперь вот горы. И кого, во имя всего здравого, вообще несёт в горы?

– Сам понимаю, – признал Квинт, – и потому говорю вот что… только как своим, как последней опытной команде, что ещё на ногах. Езжайте туда, походите у подножия, вверх не суйтесь. Потом напишите что всё нормально и никого вы не нашли. Местным сообщим, что им всё померещилось.

Это было преступлением, но все трое затихли не от этого факта, а от осознания того, что Квинт – этот ревнитель закона, предлагал им откровенную ложь. Он не мог ослушаться Город, не мог никого не послать, но и рисковать командой не хотел. Если там чудовище, в горах, то пусть Инспекция хотя бы с ними не столкнётся. Тем более, правы они – куда им, без опыта горных исследований, в горы лезть?

Была у Квинта слабая надежда на то, что ребята не возмутятся, но на возмущение они имели полное право и он сдался, желая обойтись малой жертвой – временем.

Троица переглянулась. Это был уже другой разговор. Даже Себастьян, который пытался до перехода на подвижную службу жить исключительно честно, признал про себя, что это явно лучший выход. В конце концов, ему уже приходилось что-то умалчивать, а что-то рассказывать совсем иначе. Что плохого в том, что он просто не будет рисковать на участке, где его путь явно смертелен и просто побродит у подножия гор?

– Кого мы хоть должны обнаружить? – спросила Агата, собрав со своих компаньонов немое согласие.

– Агуане, – отозвался Квинт, пролистав записи.

– Кого-чего? – хором спросила Инспекция. Даже Себастьян, более начитанный на фоне Агаты и Томаша, поперхнулся изумлением и недоумением. – Это что такое?

– Я вам сейчас зачитаю, – пообещал Квинт, откашлялся, взял один из листов и прочёл громко, выделяя каждое слово, как будто это что-то могло изменить. – Агуане – это мифические, неподтверждённые на дату составления реестра фантастических существ, создания, живущие в горах. По легендам они появляются в образ нагих женщин и обычно добры к путникам…

Агата закатила глаза, Томаш едва слышно шепнул:

– Могу представить такую доброту!

Себастьян предпочёл промолчать.

– Но в минуту гнева могут напасть на человека, увести его в пещеру и съесть живьём, – закончил Квинт.

– Бабы! – выдохнул Томаш.

Агата же недоумённо поинтересовалась:

– Это что, всё?

– Увы, – Квинт развёл руками, – никто не подтверждал встречи с ними. В обращении, переданном в Город, говорится о нагих женщинах, которые съели, предположительно, одного из селян.

– Изображения хоть есть? – обречённо спросила Агата.

– Ты что, голых женщин не видела? – возмутился Томаш, – Квинт, если есть изображения, лучше дай мне.

– Нет никаких изображений. И свидетельств нет. И вариантов у меня, кроме вас, тоже нет! – Квинт был мрачен и несчастен.

– Да ладно вам, – вдруг сказал Себастьян, – в горах много кто живёт, может племя какое… может кому привиделось. Да и не полезем же мы в горы. Агуане так агуане.

– Вот честно, увижу хоть одну голую женщину на какой-нибудь скале, разверну лошадь и поскачу назад, – предупредил Томаш. Несмотря на отсутствие информации и непривычную для действий локацию, он как-то приободрился.

Агата только покачала головой, но в кои-то веки воздержалась от ответа.

***

Горы были красивыми. Все трое, никогда прежде не бывшие в гористых местностях, даже охнули и замерли, когда увидели в расступавшихся шапках тумана далёкие, неясные ещё вершины.

– Горы…– прошептал Томаш, захваченный величием природы. Они всё жались к земле, искали в реках и болотах, в оскверненных могилах свою «клиентуру», а тут горы! И словно сказка какая-то. и даже говорить, шутить и возмущаться расхотелось. Какие могут быть шутки и возмущения, когда они увидели всё более прочерчивающиеся контуры? Как мал человек, как слаб. Сколько лет этим горам? Сколько видели они – древние, далёкие?

И неважно даже было то, что лошади не смогли ступить на предгорье – слишком нервно было идти им, несчастным, по острому камню, да и не прошли бы они среди таких троп. Тут только человек пройдёт. Пришлось спешиться.

Шли тихо. Почему-то в рассветном величии хотелось только молчать и ещё…дышать. Тут пахло какой-то свежестью и чем-то слабовато-пряным. А ещё Себастьян отметил что тут особенно тёмная зелень, будто бы силы ей дано больше, и та ушла в цвет, впрочем, так оно и было. Идти становилось труднее, а трав становилось всё больше – трава вырывалась дикостью среди камня и каких-то глыбин, пробивалась везде где хотела, образовывала кустики и поросли, и всё ей было нипочём.

– Может дальше не надо? – спросил Томаш, когда горы стали отчётливы и они приблизились к ним, чтобы видеть трещины в высоком раздоре величия. Ему было не по себе. Он почувствовал себя слабым и маленьким рядом с горой, которая пережила его уже на сотни, а может и тысячи лет, изрылась трещинами и расколами, но всё равно – жила. Ему чудилось даже что она дышала.

– Не надо, – согласилась Агата. У неё ныли ноги. Всё-таки не было тут троп и привычных полян. И трактиров. И ничего из привычного не было. Было непривычно свежо и…

– Вы слышите? – спросил Себастьян, перехватив её мысль.

Да, они слышали, а через какие-то две минуты и увидели. Ручеёк – шириной в каике-то пять-семь шагов, но какой быстрый, какой шумный и страстный. Он хлестал прямо из разлома в предгорье и, похоже, сам размывал себе дорогу.

– Холодная! – Агата осторожно коснулась воды. Она опустилась на колени, боясь оскользнуться – камни у ручейка были тёмными от воды, видимо, та бесновалась и заливала иной раз то тут, то там импровизированный бережок.

– Здесь и останемся, – решил Томаш, осторожно поглядывая на Агату. Да, они нередко ругались и перешучивались друг с другом, но всё же оставались братом и сестрой, а это значило, что они приглядывали друг за другом, но…исподтишка.

– Пиши в отчёт, – получасом позже, когда разогрелись котелки на разведенном тут же костерке, выданные Городом консервы. Воду они не рискнули пить прямо из ручейка, тоже вскипятили, и она показалась им необычайно вкусной. Консервы, к слову, тоже хотя прежде они были по общему мнению отвратительны, но здесь их вкус показался необычайно сочным и мясным.

Несмотря на голод, ели неспешно, не сговариваясь, было в этом что-то магическое – горы, величие, костерок, успокаивающий шум ручейка…

– Ночью здесь должно быть паршиво, – заметил Томаш, – и холодно. Предлагаю костёр не гасить. Более того – дежурить. Вдвоём.

Это означало серьёзный настрой. Обычно дежурили по одному, но местность и впрямь была дикая. Квинт, конечно, уверял, что все местные тут торгуют на постоянной основе с путниками и в общем-то мирные, но никто не отменял человеческого фактора, диких животных, змей…

– Предлагаю так, – продолжил свою мысль Томаш, – сначала мы с Агатой, потом я с тобой, Себастьян, потом Агата с Себастьяном… темнеет тут, вернее всего, быстро, но и светлеет рано.

То, что Томаш первой предложил Агату, и вообще её предложил, человеку со стороны могло показаться грубостью, но Томаш был не первый раз в полевых условиях. Он знал, что в первые часы сна и в последние часы темноты дежурить легче, чем в середине ночи. И потом – Томаш давал Агате передышку в виде промежутка между дежурствами. У неё получалось два дежурства – в начале и в конце, у Себастьяна – в середине и в конце, а у самого Томаша – в начале и в середине.

– Ну, в общем…– Агата взглянула на свои часы, – так, у нас…

– Ну-ка тихо, – Томаш резко поднялся с каменистой земли. Он что-то увидел. Агата и Себастьян проследили за его взглядом и тоже поднялись. Они увидели что привлекло его внимание. Вернее – кто. Высокая женщина в сером платье с длинными рукавами и с кувшином в руках спускалась по узкой тропке со стороны гор.

– Одетая! – прыснула Агата, но весело ей не было.

Женщина тоже их увидела и остановилась, настороженная появлением очевидных незнакомцев.

– Добрая женщина! – крикнул ей Томаш, поднимая руки так, чтобы было видно, что в его руках ничего нет. Правильно, нет, самое доступное ему оружие в рукаве, на хитром спусковом механизме. – Мы всего лишь путники, не бойтесь нас.

– С чего ты взял, что она добрая? – поинтересовалась Агата. – Может быть, всё совсем наоборот.

– И как ты себе представляешь? – Томаш не сводил с незнакомки взгляда. Она поколебалась, затем приблизилась. Она шла осторожно, готовая, похоже, в любую минуту сбежать. У неё было совершенно простое, мягкое, доброе и открытое лицо, волосы, стянутые в пучок, чтобы не мешались в работе, и тяжёлый кувшин.

– Мы гости! – крикнула Агата и приветственно помахала рукой.

– Вы нас понимаете? – до Себастьяна дошло, что они, в общем-то, не знают даже этого.

– Да, понимаю, – женщина отозвалась им. Она говорила с каким-то мягким акцентом, чуть растягивая гласные. Да и говорила медленно, будто вспоминала слова. Она приблизилась к реке, не сводя с них взгляда, опустилась на колени со своей стороны и окунула кувшин в реку.

– Кто вы? – крикнул Томаш. Ручеек был тонким, но шумным и приходилось кричать. – Мы из Города. Нас послали кое-что проверить.

– Я? – задумалась женщина и подняла на него глаза.

– Вы местная? – пришёл на помощь Себастьян.

– Местная, да, – согласилась женщина и резко поднялась.

Себастьян заметил сразу, а вот Томашу и Агате, решившим в этот момент переглянуться, нужно было ещё мгновение. То, что издалека было похоже на платье, в ближайшем рассмотрении оказалось…серой кожей. Людской кожей, натянутой поверх собственной.

Лицо женщины, если это, конечно, можно было назвать женщиной, уже исказилось, поплыло, словно воск – заострились её черты, мягкие и добрые прежде они стали злыми, сама она обнажила острые треугольные зубы, когти сверкнули на удлинившихся руках.

– Да твою ж…– Томаш отшатнулся. Их всё ещё разделял ручеек. – Слушайте, мы просто уйдём, ладно?

– Это наша земля, – ответило чудовище и голос её изменился, стал скрипучим, глухим. – Вы…губите нас.

Она всё ещё вспоминала слова для них, а затем, словно устав от разговора, она вдруг взметнула непропорционально длинные руки вверх и тотчас – вокруг несчастной троицы зашевелилась земля и оказалось, что многие серые камни, всё то, что приняли они за серую каменистую местность и впрямь дышит, является жизнью.

Разгибались серые, точно грязные спины, обнажали плоть чудовищ. Длинные тела, нескладные руки. Треугольные зубы.

Хищницы, почуявшие чужаков. Врагов.

– Вот почему Квинт считает нас лучшими, если мы постоянно влезаем во всё куда не лень? – прошептала перепуганная Агата. Она понимала, что это конец, и не справятся они с окружающими серыми телами.

Но не могла выдать своего отчаяния даже сейчас.

– Мы не враги вам! – Томаш встал перед нею, хотя в этом и не было смысла, чудовища окружали их со всех сторон. – Агуане, да? Мы не враги. Мы скажем, что не нашли вас. Отпустите, и…

Жизнь кончилась. Серые тела в один миг стали камнями. Всё исчезло, точно и не было, даже костерок, несчастный, захваченный ими, не пошевелился. Они стояли втроём – дураки-дураками, в полубоевой стойке, готовые хоть за сколько-нибудь продать жизнь.

– Какого…– Томаш заозирался, но тщетно. Всё исчезло. – Агата? Себастьян?

Но те понимали не больше. Растерянные, одинаково сбитые с толку, всё ещё напуганные внезапной силой, они не понимали внезапной пощады от чудовищ.

Или те поверили в их молчание и готовы отпустить?

Только эта мысль пришла им в голову, как снова появилась она – та первая незнакомка. В руках ее не было больше кувшина, и появилась она уже с их стороны реки, просто вышла из камня, разогнулась прямо перед ними и троица испуганно метнулась назад, путаясь друг в друге.

– Да, – сказала агуане, угадывая их мысли. Теперь ее лицо снова было светлым и открытым, а серая кожа, в которой они угадали выдолбленную людскую, была тканью. – Да, мы верим в ваше молчание.

Она взглянула на горную цепь, вершины которой таяли в подступающем вечере и продолжила:

– Эти горы и все эти камни – это тела моих предков и моих потомков. Нас много, но я одна. Понимаете?

Они ничего не понимали, но мелко-мелко закивали головами, готовые согласиться на всё, что угодно, лишь бы не сталкиваться, не видеть вокруг себя кучу страшных существ, распрямляющихся из камня.

– Они помнят древность, – незнакомка улыбнулась, и не было у неё никаких треугольных уродливых зубов, – ту древность, которую не знал человек. И никогда не узнает, ибо горы сойдут с места прежде, чем он постигнет глубины и всё начнётся снова. Не ступайте на нашу землю. Вы нас не найдёте, но мы легко найдем вас…

– И съедите, – бормотнула Агата, она отходила от ужаса быстрее, а может быть, опять не желала выдавать своего отчаяния, ведь рука её всё ещё дрожала рядом с рукой Себастьяна. Сила, с которой они столкнулись, была непонятна и отвратительна.

– А как же! – агуане рассмеялась скрипучим, совсем старушечьим смехом. – Мы любим мясо. Его любят горы. Все горы – это залежи мяса, уже перемолотого и порабощенного нашими желудками.

Она облизнулась и медленно зубы её изменились на треугольные.

– Но вы не со злом пришли, – объясняла агуане, – а потому мы и я вас отпускаем. Убирайтесь, и не думайте приходить в горы. Здесь вам не рады. Вы чужие.

Дважды повторять было не надо. Троица, не разбирая дороги и не глядя толком под ноги, метнулась назад. Оскальзываясь на камнях, что вдруг распахивали страшные глаза с желтым блеском, спотыкаясь о травяные переплетенья, что вдруг оказывались пальцами, путаясь в земляном песке, который вдруг выметывал из глубин своих руки, троица бежала всё дальше и дальше, пока не выбралась с проклятого предгорья и не упала без сил на безопасную уже траву.

Задыхаясь от быстрого бега и пережитого ужаса, они ничком лежали на земле, дрожали от ужаса и усталости, и ещё – от резкого холода.

***

– Ни пса там нет! Холод в горах зверский, вода шумит, змеи, а всяких там гуан нет! – Томаш докладывал за всех. Ему всегда было проще лгать Квинту. – Вон, взгляни на Себастьяна, его до сих пор трясёт! Промерз!

Себастьяна и правда трясло. Только холод тут был не виноват. Его жал ужас. В памяти всплывали эти пальцы, тянувшиеся вместо травы, и руки, что поднимались из земли и слова о том, что в горах залежи мяса.

Его мутило от ужаса и понимания, что он ничтожен и слаб. и неважно как хорошо вооружил его Город.

Квинт, однако, был доволен:

– Ну я так и думал. Ладно, ребята, сегодня отдыхайте, завтра поедете привычного вурдалака ловить. Он там обалдел, по крышам прыгает, вынюхивает.

Квинт засмеялся, видимо, ему картина казалось забавной. Но его веселья никто из троицы не поддержал. Мрачные, напуганные, они вышли из его кабинета в полной тишине и не разговаривали пока не достигли безопасного места, где никто не мог подслушать.

– Предлагаю следующие тезисы, – произнёс Томаш, оглядываясь по сторонам. Да, здесь не могли подслушать, но осторожность никому не вредила. – Первое – мы ничего не видели и унесём эту тайну в могилу.

– Ещё одну…– прошипела Агата, но вариант рассказать правду у нее даже не проскальзывал в мыслях. Она не представляла кому и что рассказать. Да и чем подтвердить? Да и стоит ли? Той Агаты, что шла в Инспекцию, чтобы бороться с нечистью, освобождать людей, уже не было. Агата давно понимала, что нечисть – это ещё не страшно. Страшно, когда люди ведут себя как нечисть и когда есть то, что сильнее всего, древнее и не может подчиняться всему тому, что они знали.

– Да, Агата, ещё одну, – Томаш не стал браниться. Он и сам был когда-то молод и полон идеалов. Он думал, что они с Агатой очистят весь мир от зла, отомстят за всех несчастных, а оказалось, что бюрократическая волокита не дает такой возможности и что не всегда можно победить зло, приходящее из тьмы.

А иногда лучше и не пытаться. Пусть оно будет. и потом – вот эти агуане, будь они неладны, они зло? Если жрут людей – да. Если защищают свои земли, то…

Наверное, нет. Кому бы понравилось, если бы в его владения вторглись и начали ставить свои правила?

– Тезис второй, – продолжил Томаш, – в горы мы не суемся. Ни в какие. Никогда. Ни на отдых, ни на работу. Пусть лучше уволят.

– Да не уволят, – заметил Себастьян, – кто работать-то будет…

– Не суемся, – повторил Томаш. – Там для нас ничего нет. Ясно?

Два кивка.

– И третье. С теми, кто идет в горы – не ругаемся. Во-первых, это явные отморозки, во-вторых, есть вероятность, что мы их больше не увидим.

– Есть ещё четвертый тезис, – мрачно добавил Себастьян, холод, жавший его дух, не отступал, и он понял, что нуждается в том средстве, которое сам никогда не считал за средство, – нам надо это чем-нибудь запить.

От него это прозвучало странно и непривычно. Среди их троицы Себастьян был самым трезвым человеком.

– И заесть, – добавила Агата. – Но не мясом. Кажется, от мяса мне станет плохо.

– Не тебе одной, – Томаш выдохнул. Они согласились с тайной, очередной тайной для их маленькой компании, слишком большой и слишком древней. – Я предлагаю ещё один тезис. Мы никогда не будем думать о ее словах. Ни про мясо, ни про древность. Хорошо?

Это было сложнее. Забыть, не думать… как? Слова чудовищны и непонятны. Милосердие необъяснимо.

– Легко, – согласилась Агата.

– Хорошо, – Себастьян тоже согласился, но покривил душой. Про себя он решил залезть хотя бы в излюбленные, такие далекие от реальной жизни архивы. Он не знал еще найдет ли он там что-нибудь, да и стоит ли вообще искать, но чувствовал – уйти от этого соблазна он не сможет.

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка»,«Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище» и «Упыриха». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

(**) Примечание: агуане появится во вселенной «цэсэфэсэ», так как вселенная «Инспекции» - это предисловие к «цэсэфэсэ», такое допустимо и возможно.

Озеро

С самого начала стало ясно, что услышанное им не понравится. Если Агата и Томаш, будучи уже тёртыми калачами, уловили в самой интонации Квинта неладное, то Себастьян прочёл тревогу по их лицам. Он не мог похвастать достаточным опытом, но всё же кое-что уже научился разбирать и подступающие тени в лицах своих соратников уловил легко.

– Словом, история выходит очень странная, – Квинт прочёл вводную часть служебной записки, где говорилось об обнаруженном и переданном для отработки донесении, но не спешил переходить к самой сути. И это тоже было знаком.

– Так может ну её? Давай лучше о погоде? – предложил Томаш. Надежды на то, что странность таится в необычайно возросших урожаях или исцелении всех в какой-нибудь деревне у него не было. Он уже давно заметил, что «странная» – это в большинстве случаев в людской речи приравнивается к «неприятная» и ничего хорошего не ждал.

– Не выйдет, отработать нужно в короткие сроки, – и это было ещё одним нехорошим знаком. Обычно за сроками никто толком и не смотрел, а тут короткие?

Агата вздохнула, выражая общую с товарищами тревожность. Себастьян пока себя не выдавал из дальнего угла, но уже чувствовал солидарность с этим вздохом.

– Трое друзей отправились в горы, – начал Квинт, сдаваясь.

Томаш выругался сразу. Горы – это не их специализация, но людей в Инспекции не хватало катастрофически, поэтому на специализацию давно уже научились закрывать глаза. Другой вопрос, что и Инспекция в таком случае была не до конца верна всем данным в конце рапортам, но это пока Городу в головы не приходило – наместникам хватало полученных отчётов, проверять их никто не стремился.

Агата, правда, считала, что этот чёрный час всё-таки придёт, но Томаш и Себастьян надеялись, что она ошибается. Томаш надеялся из страха за то, что вскроются неточности, допущенные ими при следствии и те вещи, о которых они, оставаясь людьми сердечными, иной раз упускали, не желая подставлять того или иного наместника или кого-то из простых смертных, а вот Себастьян надеялся на то, что проверок не будет от стыда. Он знал правду, знал, как формируется отчёт и сколько реального туда не входит. Спрятанные жизни, судьбы, а иной раз и могущественные монстры, что были древнее и могущественнее любого Города…

– Погоди, – помрачнел Квинт, – там не про горы. Вернее, не совсем про них. Отправились в горы и в какой-то момент решили залезть на хребет, э…

Квинту пришлось сверяться с отчётом. Название местности, горного хребта и самого озера ему запомнить не удавалось.

– Высокие Татры, вот.

– Зачем? – сразу спросила Агата. – Зачем они туда полезли?

Она недоумевала вполне искренне. Чего дома не сидится людям? Одно дело, когда ты живешь где-нибудь в поселке или деревне и рядом с тобой, против твоей воли начинается что-то мистическое, а другое, когда ты сам лезешь куда-то, очевидно, в надежде на какое-нибудь приключение.

– Вопрос не в этом, – мягко заметил Квинт, – люди имеют право ходить туда, куда захотят. То место не запрещено.

– А я поддерживаю Агату! – Томаш вступился за сестру. Себастьяна эти периодические попытки заступничества иногда умиляли, иногда раздражали. Да, Томаш вёл себя как любящий брат, но Себастьян знал Агату – она себя просто так и сама в обиду не даст, и, зная это, видеть Томаша в роли защитника было нелепо. – Чего не сиделось? Давайте откажемся от дела! Сами виноваты! Они бы ещё в змеиную пещеру полезли и удивлялись потом, мол, чего это змеи нас кусают!

– Всё сказал? – спросил Квинт, – тогда дай мне закончить. Так…короче, выжимку даю. Имеется озеро альпийского типа, холодное и неприветливое. С осени до весны промерзает насквозь.

– Ну и шут с ним! – снова вклинилась Агата, – если там чего и жило, то подохло!

– Троица, поднявшись на хребет, как раз оказалась над этим озером, – Квинт решил не замечать фразочек от инспекторов и вести доклад с упрямостью, – и тут на поверхности воды увидели нечто белое и довольное крупное. Они все говорят о живом существе, примерная длина которого четыре метра… сфотографировать его они не успели, существо скрылось под водой.

Кивнт примолк, ожидал, похоже, ответов. Но и тройка примолкла. Четыре метра? Живое существо?

– А можно не надо-о…– жалобно попросил Томаш, – ну что за Лох-Несс номер два?

Теперь вздохнул уже Себастьян. Лох-Несское чудовище не давало покоя уже несколько столетий, даже Город уже устал реагировать и отписывался стандартными ответами, раз в год выхватывая на быструю проверку местности кого-то из Инспекции. Проблема этого чудовища была в том, что оно обитало в месте, которое изначально невозможно было полностью проверить силами Инспекции да и вообще любыми доступными методами. Усиливало ситуацию то, что чудовище было популярно и нередко люди, желающие быстрой славы, рассказывали байки о встречах с чудовищем, а то и похуже – подделывали то следы, то снимки, то ещё чего…

Город сделал легко – он притворился, что нет никакого озера Лох-Несс с бесконечными внутренними водными пещерами, в которые не влезть, и успокоился. Снаряжать раз в год Инспекцию, которая как всегда ничего не находила, было проще, чем всерьёз заниматься этим вопросом и продираться через лабиринты местных легенд, ища крупицы правды.

В этот раз участь ехать выпала им и у Себастьяна от поездки остались одни отвратительные впечатления. Мало того, что из-за густого тумана они ни пса не увидели, так ещё и местная кухня его потрясла в самом дурном смысле– бараньи потроха, порубленные с луком, салом и солью, сваренные в бараньем же сычуге, а на гарнир пюре из брюквы.

Так что картинка с новым делом вырисовывалась уже в мрачном свете. Ещё и четыре метра поразили…

– Пить им меньше надо! – наконец нашлась Агата. Ей явно не улыбалось в холодную ещё весеннюю пору тащиться в горы к какому-то озеру. – Или больше, чтоб не мерещилось!

– Тем не менее, проверить надо, – Квинт явно сочувствовал. Горное озеро, холодное даже летом…какое же оно холодное сейчас, когда лёд сошёл совсем недавно? Да и в горах всегда холодно.

– Есть хотя бы предположения, что это могло быть? – Томаш спрашивал без всякой надежды. – Рыбы, бревна, водоросли?

Всё это были стандартные версии для работы с явлениями в воде – нередко так и оказывалось, то, что было принято за длинную змею в воде, оказалось всего лишь раздвоенным бревном, а вот то, что в Индии…

Впрочем, насчёт Индии они даже проверять сильно не стали. Наврали в отчётах так, что двуглавая водная змея оказалась всего лишь водорослями. Себастьян тогда ещё удивился, что не испытывает никаких угрызений совести по поводу откровенной лжи.

– Я в этот Ганг не полезу! – сразу тогда заявила Агата, – и вы, если не идиоты, тоже не лезьте. Там если не двуглавая змея, то семимордый крокодил какой-нибудь.

И Томаш, и Себастьян пришли к выводу, что она права. От реки несло зловонием, мусор можно было разглядеть и с берега, а ещё они выяснили, что сюда сбрасывают всё – от содержимого выгребных ям до трупов…

– Предположений, к сожалению, нет, – ответил Квинт. – В этом озере только мелкая речная рыбка осталась, да и при самом большом везении говорят про речную форель. Но у нее максимальная длина восемьдесят сантиметров. Да и то, скажу вам честно, рыбы там не водилось изначально, просто местные власти искусственно зарыблили…

– Просто их стая плыла! – буркнул Томаш.

Объяснение не прошло. Оно и не могло пройти.

– Проверьте, ребята, – вынес вердикт Квинт. – Может облако или туман такой был, а может чего и посерьезнее. Но проверить надо быстро, они в Город пожаловались, а Город таких вещей не любит.

Мрачность стала ощутимее. Сроки жали, ехать надо было в горы, подниматься на хребет, там холодно…

И всё это ради пустышки, скорее всего. Впрочем, хорошо если ради пустышки, потому что ни Томаш, ни Агата, ни Себастьян не хотели бы встретиться всерьёз с какой-то огромной дрянью. Пусть эта дрянь и будет какой-нибудь безобидной селёдкой, её размер не устраивал никого.

***

– Давай рассуждать логически, – предложила Агата. Они сидели с Себастьяном друг против друга за столом, пытаясь согреться чаем местных. Еда и питьё тут были куда лучше, чем у озера Лох-Несс, но всё равно всё было специфическим и тянуло каким-то болотным запахом. Благо, нашлась хоть крыша над головой, как раз недалеко у хребта.

Правда, крыша от холода не спасала до конца. От порывов ветра за окном подрагивали и окна, и стены, да и ветер пробивался через щели в этих самых окнах и стенах и хлестал путников. Что ж, как им объяснили, этот дом и не был для постоянного обитания. Он предназначался для путников и скотоводов, что переводили свой скот для продажи на рынке.

– Давай, – согласился Себастьян. Отсутствие деятельности почти угнетало, но наружу не хотелось выходить. Это Томаш пошёл, прикрываясь от ветра, порасспрашивать местных, в том числе и очевидцев события, а вот они остались в относительном тепле.

– В этом чёртовом озере даже форель, которую они там завели, едва выживает, – сказала Агата. Она проверяла на Себастьяне свои выводы, – значит, то, что живёт там, будем исходить из того, что живёт, должно быть устойчиво к холоду и к негостеприимной среде озера. Так?

– Ну так, – согласился Себастьян, – только если там мало рыбы, если она едва выживает, чем эта тварь питается? Не песком же? наверное, она что-то ест. Если бы она охотилась и на скот, как иной раз говорят про Лох-Несское чудовище, то её бы видели. А так свидетельств нет.

– Вот! – Агата обрадовалась этому выводу. – Вот и я о том же! такая тварь не могла остаться незамеченной. Ей надо жрать, ей надо плавать размножаться… и это. Рыбы же сбрасывают эти, как их… чешуйки. Если это рыбина – были бы свидетельства и этого. А если не рыбина, то…

– Всё равно не сходится, – закончил Себастьян, он видел, что Агата запуталась в своих же мыслях.

Грохнула дверь, являя яростный порыв ветра и Томаша. Томаш с усилием захлопнул за собой дверь, и вой ветра стих. Сам, трясясь от холода, пошёл к ним.

– Горячий, – Агата засуетилась и налила из котелка приготовленный чай. От чая тянуло уже знакомым болотом, но горячее было важнее запаха.

– Короче, говорят, что видели большое и белое. Растерялись. Оно исчезло очень быстро, – Томаш выпил половину кружки за раз и поморщился. – Дрянь.

– Зато горячая, – вздохнул Себастьян, – здесь хотя бы есть приют. И по дешевке.

Это да, приют обошёлся всего в пару монет вместе с едой. А вот на озере Лох-Несс они изрядно истратились. Но там и желающих встретить чудовище больше, и местные уже привыкли к любопытным да делают на них деньги.

– Другие ничего не подтвердили. Не сталкивались они с подобным, – продолжил Томаш. – Но все говорят про то, что рыбы в озере мало. Либо эта тварь их вылавливает и ни разу не попалась, что фантастически выглядит, либо нет там никого. Либо жрёт она не рыбу, а… ну не знаю.

– Людей, – предположила Агата и рассмеялась.

– Идиотов! – одновременно с ней предположил Себастьян, но даже не улыбнулся.

– если бы…– ответил Томаш обоим. – Ну вот чего им не по нраву? Чего поперлись на хребет? Тьфу! Дело закроем так – завтра пойдём, ничего у озера не увидим, на хребет уж не полезем, хватит с нас, и доложим, что пить этим людям меньше надо. Возражения есть?

Возражений не было.

***

Не будь здесь ветра, они бы даже могли насладиться красотой. Завораживающее это было зрелище – кусочек блестящего зеркала воды в окружении сероватых уродливых скал. С высоты, наверное, это походило бы на ожерелье, и озерцо (это в мире людей это было озеро, а в мире гор так – озерцо) становилось его камнем. Блестящим, привлекающим внимание камушком.

Но ветер был. Вкусить местной красоты было невозможно. Непривычные к высоте, всё-таки пришлось подниматься, хотя и безопасно, к головокружению, они цеплялись друг за друга, задаваясь одним вопросом: а почему они просто не написали, что ничего не нашли, не поднимаясь в высоту?

Кто б их проверил?

Но вопрос не звучал. Каждый задавался им молча – как-то стыдно было озвучивать его на такой высоте в почти красоте.

– Ничего тут…– Томаш хотел сказать, но ветер налетел, хлестанул, пришлось закашляться, укрыться, и только потом, когда ветер от ярости вернулся к спокойному движению, закончить – нет, зараза.

– Спускаемся! – крикнула Агата и повернулась, чтобы перво й подать пример.

И тут случилось.

Сначала это было похоже на ветер, прошедшийся по воде, но потом стало ясно, что движение идёт не сверху, а снизу.

– Ребята! Ребята! – ветер стал неважен, Себастьян не жалел горла, он кричал, привлекая их внимание, хотя и Агата, и Томаш уже вглядывались в озеро, и боялись.

И было чего!

Озеро зашлось в движении, вода заколебалась, а затем что-то белое, похожее на гладкий мяч, венчавший продолговатое змеиное тело, кроющееся под водой, приподнялся. Словно шкура какая-то…

Белая, отвратительно белая, она выделялась среди чистоты озерца и суровости скал. Приподнявшись на секунду из воды, словно издевательски показываясь, шкура вдруг стремительно нырнула вниз, или что-то её увело осознанной волей.

Томаш так и сел на землю, не заботясь ни о чистоте плаща, ни о холоде. Агата привалилась рядом. Себастьян тоже сполз по отвесному камню к ним. все трое тяжело дышали и молчали некоторое время. Ветер стал им неважен, они увидели то, чего не должно было быть…

– Может камень какой? – неуверенно предположила Агата.

На камень это не походило. Если сравнивать с животными, что были им известны, это было похоже на какого-то тюленя, только с более шарообразным телом. Или морскую корову. Или…

– Так, – Томаш встряхнул головой, – кто-нибудь знает что это было?

Никто не знал. Томаш тоже. и никто не хотел, положа руку на сердце или другие честные места, знать. Знакомство с таким существом означало и постоянные командировки с экспедициями, и расходы для Города, и километры отчетности (или ее измеряют не в длине исписанного, а в весе всех бумаг?), и много-много бесед.

А самое главное, то, что они и сами, растерявшись, не успели зафиксировать появление существа.

– Оно не может здесь жить, чем бы оно ни являлось…– прошелестела Агата. Ветер настигал их всех, забирался под плащи, морозил снаружи, но куда ему было до их внутренней дрожи?

– Я предлагаю следующее…– подал голос Томаш, в этот раз он собирался быстрее сестры с мыслями и уже успел прикинуть все радости от правдивого доклада в Городе, – я предлагаю, дело закрывать. Мы не видели. В сущности, мы не знаем кого видели. Или что. Может, это коллективный глюк. Может, тут газы какие-нибудь вырываются на поверхность?

– Какие ещё газы? – не понял Себастьян. Он не мог прийти в себя. Фантастическое появление существа и его быстрое исчезновение не вязались с этим озерцом и ветром, и скалами. Не могут в таких тихих местах обитать какие-то нереальные существа размером…

– Оно и правда было примерно три с половиной-четыре метра, – заметила Агата. – Вы видели следы ряби?

Они видели. Они видели одно и то же.

– Знаете, – Томаш явно хотел решить всё сейчас, – мы не знаем что это. Но местные с этим не сталкивались. Значит, и мы можем потянуть. А то сейчас докладывать в Городе, объяснять, что мы растерялись, потом таскаться сюда до бесконечности…

– Но что-то же это было? – Агата пока не думала о практичном решении, она пыталась для себя объяснить что она видела и не могла.

– Да почем я знаю? – удивился Томаш. – Я вон вообще недавно читал теорию, что все существа в Лох-Нессе, в Непале и прочих чудо-местах, это что-то вроде временных аномалий. То есть, эти твари заглядывают к нам из прошлого, и мы видим их проекции. Откуда нам знать что тут происходит? Но я не хочу здесь быть и выяснять тоже. а вы?

– Я тоже не хочу, – признался Себастьян, про себя успев подумать, как у него испортился характер. Недавно он просил о переводе в полевую работу, полагал, что будет нести пользу миру, а оказалось, что кроме борьбы с откровенными вурдалаками, полезного в его работе десятая часть!

Ещё и холодно вечно в дорогах.

– И я, – Агата тоже встала. Её потряхивало. – Я ничего не хочу рассказывать. Местные ведь не видели ничего?

– Ничего, – подтвердил Томаш, – значит, на этом и сойдёмся. Ничего не видели, ничего не слышали, местные ничего не подтверждают.

– Но всё же…всё же? – тихо спросила Агата. Ветер настигал её, но она его будто не замечала, только руки её плотнее прижимали воротник плаща к носу.

– Всё же – всё же, комфорт дороже! – передразнил Томаш. – У нас и без того жизни нет. Я уверен, приедем сейчас, а Квинт нам новое задание дал! И на этот раз будут уже не горы, а что-то хуже.

– Что? – Себастьян не мог отвести взгляда от загадочного озерца, которое мирно поблескивало, точно ничего и не было.

– Ледник! Жерло вулкана! – Томаш злился. Он мерз и спешил уйти от странного места, где жило каким-то чудом что-то белое и большое. В озере, где не было для этого белого и большого ни теплого течения, ни пище в достаточном количестве.

– Пойдёмте, – решила Агата и всё-таки пошла первой, но на этот раз она спотыкалась, спускаясь. Мысли её были где-то у озера.

***

– Нет там ничего словом, – закончил рапорт Томаш и устало взглянул на Квинта, – только туда-сюда гоняете нас! Ну очевидно же, что даже жрать ему там нечего!

– Проверить-то надо было, – Квинт развел руками. Он явно повеселел, когда Томаш объявил, что ничего у озера не было найдено, ничего в самом озере они также не видели. Как и Инспекция он опасался, что они что-то найдут. Озера вещь такая ненадежная. Многие из озер древние и держат в своих внутренностях разных монстров, которых ещё не знает Город. А каждое знание – это новые отчеты, новые собрания, дискуссии, и, что отражалось на самом Квинте больше всего – это вечные командировки Инспекции, а людей и без того нет!

Людей нет, а дела закрывать надо. Вон, у него их пачка скопилась. Тут люди видели снежного человека, а вон там что-то похожее на банши, а тут вурдалака… и всё это требует проверки, и всё это требует объяснений, и наместники Города ждут результатов, чтобы неизменно к концу доклада Квинта добавить, что по срокам можно было бы и побыстрее работать!

И не объяснишь им, что людей-то нет! Не рвутся люди в Инспекцию идти работать – вечные разъезды, да ещё и опасность: то оборотень, то мавки, то еще какая-нибудь дрянь, тут что ни день, то какая-то ересь случается. Не хотят люди такого, мода у них пошла на стабильность!

Негодяи… то ли люди, то ли наместники, что о простых смертных отдаленное представление имеют. А разбираться таким как Квинт – уговори Инспекцию, да лавируй между инспекторами и Городом, чтобы никто в конфликт не пошёл да в позу не встал, да принял меры, если надо, конечно.

Благо, в большинстве случаев, всё или простое или пустышка. Как сейчас.

– Это хорошо, – Квинт был весел, он потянул со стола три папки, – это новое докинули. Ну тут всё по старинке, ничего необычного.

К его удивлению, Томаш принял папки молча и даже спорить не стал. Не стала спорить и ехидничать даже Агата, а Себастьян и вовсе вышел первым прочь, даже не попрощавшись.

«Выгорание! Беда-а…» – подумалось Квинту. Не хватало ещё, чтобы и эти трое разбежались. Они удобные, в любую точку поедут. Даже к Гангу он их умудрился сплавить, а ведь от этой командировки отбились все Инспекции!

– Чувствую, что нам пора что-то сделать, – сказал Томаш, когда они оказались на улице. Тут было тоже ветрено, но по сравнению с недавним горным ветром, тут была милость божья и благодать. – То ли драку обычную с обычным же вурдалаком устроить, то ли просто что-то понятное провести?

– Название надо сменить, – фыркнула Агата. – Мы не «Инспекция по отлову, истреблению и изучению фантастических тварей», а «Инспекция по защите этих самых тварей».

– И устав прописать, – усмехнулся Себастьян, – мол, я, сотрудник Инспекции по защите фантастических тварей, обязуюсь не докладывать Городу про обнаруженную тварь, тем самым…

– Ну мы и правда куда-то не туда воюем, – признал Томаш, – мы же уничтожить должны были то существо. Или сказать о нем. А мы?

– А мы сейчас поедим похлебки, – ответила Агата, – будет все веселее. Слушай, ну он же не мешает никому? Пусть будет коллективной галлюцинацией, что ли? Жалоб нет, а то, что его видели, ну так мы, вон, сколько всего видели! Что, докладывать теперь? Я видела и суп из утиной крови с тертой булкой, сливами, потрохами и яблоками. И что? Где моя Инспекция по отлову, истреблению и изучению фантастически-отвратительной на слух кухни?!

– На слух? – удивился Себастьян.

– Это было вкусно, – неохотно признала Агата, – кисловато-острый, и я даже не поняла сначала что это такое. зря они мне сказали. И зря мы увидели то создание. Так хоть бы не врали. Вернее, меньше бы врали.

– Представляю, – вдруг захохотал Томаш, – представляю, какие отвратные из нас были бы спасители фантастических существ, если даже истребители из нас плохие! Истреблять-то проще! А мы и того не можем.

Себастьяну не было смешно, но он всё равно не мог удержаться от смешка. В самом деле – как они странно работали в последнее время, эх, знал бы Квинт, сколько лжи они ему уже скормили! Но ничего, пусть не знает – так лучше, а то знание Себастьян всё чаще ощущал грузом, чем какой-то дверью к ответам.

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка»,«Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище», «Упыриха» и «Агуане». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Без покоя

– Ну выловили и выловили, чего трагедию устраивать? – Агата не понимала. Впрочем, Себастьян, уже успевший узнать её изворотливость, предполагал, что она прекрасно понимает, только делает вид в надежде на то, что Квинт сейчас махнёт рукой и скажет:

– Так-то да, чего это я? Посидите, ребята, в тепле!

На памяти Себастьяна такого не случилось ещё ни разу, и Квинт выгонял их на проверки то в дождливые края, то в горы, то к непроходимым лесам, но никогда не махнул рукой и не предложил забыть.

Может быть, что-то такое было на памяти самой Агаты или Томаша? Они всё же работали в Инспекции, именно в полевых условиях её, куда дольше? Или это была та безнадёжная вера, которая и обречённого тащит к палачу с последним словом?

– Перепились, упали, или купаться пошли и спутались в воде, – поддержал Томаш. Он всегда поддерживал Агату перед начальством, как и полагается брату, но Себастьян знал, что в настоящем деле у них хоть и слаженность, а как найдёт коса на камень…

– Перепились, и дело с концом! – Себастьян тоже решил не оставаться в стороне. Странно дело! в былые времена он рвался из Канцелярии в полевые работы, думал, что будет по-настоящему остро и страстно жить! А оказалось?

А оказалось, что никакой романтики в грязных лужах нет, и в вечных дорогах тоже, и в грубой пище, да и вообще во всей этой работе, что оказалась какой-то пресной и лживой. Они находили следы оборотня и не сообщали о них, потому что Агата резонно интересовалась:

– А кто, скажи на милость, с ним бороться будет? Этот враг нам не по силу. Пиши что не было никого.

Или видели небывалое, незнакомое и в методички не вписанных существ и снова то же:

– Не пишем, не было. Иначе будем мёрзнуть в этих горах до второго схода и изучать их. Оно нам надо? Не надо, правильно.

И что-то изменилось в самом Себастьяне. Он стал проще относиться к жизни, легче сочинять отчёты и научился закрывать глаза на то, что казалось очевидным и неприглядным, но не должно было попасть на глаза Городу. а то у Города разговор короткий: выявили? Уничтожайте или изучайте. За счёт каких ресурсов? Это ваша задача.

Так что оставались на своём, хитрили, и отбиваться всякий раз от новых поездок пытались.

– А следы укусов на плече? – Квинт был готов к обороне. Как человек он, конечно, инспекторам сочувствовал. Работа собачья, если разобраться: в любую погоду, в неведомые дали на встречу с силой, которая, быть может, ещё страшнее, чем сказали о ней.

Но он должен был быть не только человеком, но и начальником. Город дал ему поручение и Квинт держался за него и от того должен был лавировать между живой Инспекцией и стенами Города…

– Рыбы! – не моргнув глазом нашлась Агата.

– Ударились! – в тон, и одновременно с нею выпалил Томаш.

– Подрались накануне! – Себастьяна не удержало от этой участи тоже, и он пытался найти ответ, хотел извернуться от очередной поездки в неувлекательное место. Что может быть хорошего в деревушке, где она затхлая речка и всего три десятка человек осталось? Молодёжь в ближние станицы подалась, да деревеньки покрупнее, а то и в города. Оставались робкие, да дому преданные из молодёжи, а таких мало, ну и старики…

Да ещё и беспутные оставались тоже. Вот и всё. чего с ними делать? Какой вурдалак и какая мавка на такое место позарятся? Вурдалак пойдёт туда, где скот есть, или где молодняк, на худой конец, из людских детенышей подрастает. И мавка в гнилой речушке обить не будет. Про оборотня или стрыгу и говорить не надо – те вообще пожрать не дураки, на костях и костяном бульоне тянуть не будут.

– Укусы в плечо у всех троих, – напомнил Квинт. У него было странное ощущение, что его пытаются высмеять, но он не поддавался на провокацию такого рода.

– Перекусали друг друга. На спор! – предположил Томаш с серьёзным видом.

Агата же не стала отзываться. Вместо этого она склонилась над столом, где покоилась рука неподозревающего ничего дурного Себастьяна и…

Себастьян выругался, но больше от испуга, чем от её лёгкого прикуса, Агата нарочито громко клацнула зубами, распрямляясь, а Томаш обрадовался:

– Вот! Вот! А вы говорите нечистая сила!

Квинт подавил тяжёлый вздох. Он понимал их, честно понимал и сочувствовал. Но почему они не хотели понять его? почему не приходили к единственной и самой простой мысли, что взаимная работа и помощь друг другу, лишённая всех этих попыток отбиться от неизбежного и высмеивания, будет куда полезнее для всех?

– Это были острые зубы, неровные, но острые, – Квинт совладал с собой, – ряд острющих зубов.

– Пилить не буду! – сразу предупредила Агата, хотя это и не было поводом для шутки.

– Не мне вам рассказывать, что это значит, – Квинт проигнорировал и взглянул на Себастьяна, всё ещё потиравшего пострадавшее запястье. – Проверьте, есть ли там русалка или мавка. Неупокоенный дух воды.

– Река-то гнилая, – Томаш стал мрачным. – Кто из этих тварей живёт в гнилье?

– Проверьте, – настаивал Квинт, – и доложите. Сроку вам – два дня.

– Да туда только половину добираться! – обозлилась Агата, поняв, что в очередной раз Квинт не стал их слушать и всё равно настаивал на своём.

– Тогда поспешите, – улыбнулся он. Они не хотели его понять, и он сейчас был вправе ответить тем же. Город, в лице своих управителей, не знавших полевых работ, давал срок от суток до недели, никогда не давал он больше. И Квинт назначил два дня сейчас сам. конечно, если они не успеют, он их прикроет, но хоть чем-то шугануть их было нужно. Чего препираться? К чему тратить время? Всё равно итог один – поедут же! А спорят, спорят!

***

– Жди, Эльжет, жди, ты устала, и спать пора, – голос у старухи был твёрд, но зато всё её тело было слабым, одряхлелым, подрагивало.

Троица даже замерла в мрачном удивлении. Нет, они повидали сумасшедших, и никто из них безумцев не боялся. Агата и вовсе считала, что все безумцы – это просто слишком нормальные люди. Но старуха, стоявшая у глухого, воняющего тиной и болотом закутка речушки, прорезавшей путь, перекрытой, приличия ради, небольшим узким мостом, и разговаривающая с водой – вызывала нехорошие вопросы.

Инспекция, не сговариваясь, повернула голову влево, на сопровождавшего их наместника.

– Да это наша Вацлава! – он раздражённо махнул рукой, – она давно с ума сошла. Всё ходит к реке, хотя…в её молодости это, верно, и было рекой. Ну, лет так сто назад.

Он невесело захохотал, но видя что гости из Города не поддерживают его веселья, осёкся, крикнул:

– Ютка! Ну, чего стоишь?

На крик выпорхнула из-за какого-то покосившегося угла и Ютка – тоненькая, звонкая, светловолосая и очень смущённая неожиданным вниманием гостей.

– Простите…– Ютка метнулась к старухе, что-то принялась ей говорить, ласковы были её речи, встревоженные, но разобрать было нельзя.

– Внучка её единственная, – объяснил наместник, с неудовольствием глядя на то, как старуха, последний раз, глянув на воду, потащилась, с трудом переставляя старые ноги, прочь от речушки.

Странное и мрачное это было зрелище. Старуха шевелила серыми губами, точно вела ещё неслышимую беседу с чем-то невидимым, а смущённая несчастная Ютка поддерживала её хрупкое тело, пряча глаза и от гостей, и от наместника, который не пытался даже скрыть своего недовольства.

– Вы ко мне приходите, – вдруг голос старухи вернулся в ясность. Агата даже вздрогнула, когда это случилось. – Я хоть и развалина, а только я вижу. Вижу-у..

– Идём, бабушка! – заторопила Ютка, стыдливо краснея за неё. – Извините, пожалуйста. Мы идём.

Качнув головой, но не сопротивляясь, старуха побрела за Юткой. Инспекция мрачно взирала им вслед, думая об одном: безумные не безумны.

– Жаль их, – наместник кашлянул, – я не понимаю, откровенно говоря, беспокойства Города по нашему вопросу. Ну да, у нас редко что случается, но всё-таки…не замечены, понимаете?

Он явно боялся того, что сейчас Инспекция в их глуши найдёт что-то страшное. Вурдалака какого-нибудь. это же явно проблемы. А так – тихо, спокойно и непонятно зачем явились эти господа.

– Что странного было? – мягко спросила Агата. – Вы не переживайте, мы больше с обзорной экскурсией. Проверяем, не нужна ли помощь.

– Странного? – наместник захохотал. – У нас из странного только то, что курица в другую сторону пошла! Всё ж на виду, всё!

Он указал рукой на домишки, жалкие остатки чьих-то уютных домов, заброшенные или едва-едва теплившейся в этой глуши. Строго говоря, не жило здесь ни мудрецов, ни воинов, ни интриганов.

– А те утонувшие? – спросил Себастьян.

– Пьянь! – наместник пожал плечами, – они пили много. Чего тут?

***

– В принципе, мы так и думали, – напомнил Томаш, – ну что тут может произойти? Здесь вода гнилая, леса редкие, а что от Города идёт, так оно и не дойдёт. Чего здесь делать? Нечистая сила она любит либо скрытность и сытость, либо шик и бедность. А здесь ни шика, ни сытости, ни скрытности.

Он рассуждал, довольно растянувшись на кровати. Тюфяк, укрывавший железную сетку, давно уже пропах мышами, но после ночевок в полях и лесах, Томаш не был привередой.

– В гнилых реках мавки не живут, – поддержал Себастьян, – это везде написано. Проверить можно, но чем-то же она должна…питаться.

– Должна, – Агате, в отличие от них, было неспокойно. Что-то не давало ей расслабленности. Может быть, та самая старуха? Мысли её возвращались постоянно к этой женщине и к её разговору с водой.

– Ты же не собираешься к той старушонке? – Томаш хорошо знал сестру.

– Вацлаве, – поправила Агата, угрюмо глядя в окно. – Её зовут Вацлава.

– Ей сто лет в обед, – Томашу было безразлично. – Что она тебе скажет? Слышала же наместника – ни пса тут не происходит! Он нам и отчёт подробный даст, и мы потом напишем, что ничего не нашли. Идеально же?

– Ты знаешь что это не так, – возразила Агата. – Люди утонули, на их плечах укусы. А какая-то безумная старуха беседует с водой.

В ней взыграло многое. И усталость, и рутина, и тоска по уходящим годам, по той молодости, когда они могли на пару с братом перерыть весь город, ради зацепки! Ради крупинки! А сейчас? что с ними сделала бюрократия Города, отчетность Квинта и равнодушие перед живыми?

Приобретенное равнодушие.

Томаш резко сел. Он понял по её тону неладное. Хотелось лежать и дальше, ждать ответа от наместника о том, что всё хорошо, но она настаивала на другом. и была права.

– Ты как? – вместо ответа Агате Томаш повернулся к Себастьяну. Тот кивнул, а чего тратиться на слова в данном случае? Он был согласен. Дело было слишком наглым и очевидным.

– Спасибо, – Агата слегка склонила голову, – спасибо вам.

– Это не так и важно, – вздохнул Томаш, – но если мы сейчас выкопаем что-нибудь, я не знаю что я с тобой сделаю.

***

Ютка, днём смущённая, обозлилась:

– И чего вы к нам пристали? Мы ничего не делаем. Мы просто живём, понимаете?

– Где твоя бабушка? – Томаш решил вести эти безнадежные переговоры. А они становились всё хуже. Ютка явно боялась пускать незваных гостей, держала их на пороге и нервно кусала губы.

Скрытничает! Тут и вариантов нет!

– Спит, – ответила Ютка с вызовом. – Станете будить безумную?

– Она нас приглашала, – напомнил Себастьян, – а мы на рассвете уезжаем.

– На рассветет и приходите! – Ютка резко отступила назад, вглубь комнаты и дверь захлопнула. Оглушительно. Слишком громко, чтобы заботиться о сне безумной бабушки.

– Ну-ка…– Томаш сообразил быстрее всех. не успели его остановить, а он уже метнулся к окнам, пригнулся, проходя под ними, заглянул…

– Что? – спросила агата безнадёжно.

– Ну девка она молодая, симпатичная, – отозвался Томаш, – ничего необычного в её поведении не вижу. Где старуха только? едва ли дома. Третий там явно лишний.

Агата неодобрительно головой:

– Вот дошло, а?! пошли к реке может?

И пошла первой, широко ставя шаг, как бы подчеркивая им своё недовольство Юткой. Томаш, посмеиваясь, пошёл следом. Себастьян даже обернулся – идёшь, мол? Но он уже шёл, отлип от окон.

Вацлава и впрямь нашлась у реки. Сидела на самом мосту, подоткнув подол. Босые ноги её были над самой водой. от воды так и тянуло гнилью и затхлостью.

– Ну, доброго вам…– Агата прошла чуть поодаль, чтобы сесть с одной стороны от старухи, а Себастьян и Томаш расположились с другой. Вацлава даже не повела головой, только улыбнулась.

– Вы нас в гости звали, помните? – Томаш говорил громко, чётко отделяя слова, словно старуха была и глухая, и безумная.

– Помню, не отшибло мне ещё! – проворчала Вацлава. – Долго же шли. Думала, и вовсе не дойдете.

– Дошли б быстрее, – признался Себастьян, – да полагали что вы дома.

– Дом мой…– Вацлава вздохнула, – Ютке жизни нет. Она молодая. Ей замуж надо, детей надо, а она со мной сидит. Меня оставить не хочет. Боится. Не доверяет. А может думает, что без неё я не помру?

Троица переглянулась, не понимая как реагировать.

– Вы нам что-то сказать хотели? – Агата решила перейти к делу. – Вы знаете почему мы здесь и кто мы такие?

– Ну кто такие жизнь покажет, – отозвалась Вацлава, – а вот чего тут делаете ясно знаю. Эльжетка всё!

– Кто такая Эльжетка? – спросил Себастьян. – Это с ней вы говорите у воды?

– А с кем ещё? – удивилась Вацлава, – с тиной болотной? Реки-то уже нет и давно! В мои годы была река. А потом город решил, что нам и не надо бы. Построили, смывать сюда стало всякую дрянь. Рыбу вымыло. Подохла рыба-то! и стирать нельзя, и воду таскать тоже. Колодцы нам вырыли, вон-а!

Кривая рука старухи указала на несколько сиротливых колодцев.

– Да не то уж, – продолжила она.

– Эльжетка, – напомнила Агата, – кто такая Эльжетка?

– Так сестра моя, – старуха даже возмутилась будто бы от вопроса. Очевидное же дело было! – сестра она мне. Родная. На год старше.

– Утонула? – спросил Томаш. Вацлава, сказав про сестру, смолкла.

– Утонула, – подтвердила Вацлава, – сама в воду сошла и в ней утонула. Жить она не хотела.

Это было уже интереснее. Это показывало о мавках. Хотя, мавки, как принято было считать, в такой мелкой и затхлой воде не живут.

– Она должна была вперёд замуж пойти, негоже младшую выставлять, коль старшая тут, – хмыкнула Вацлава. – А её никто не привечал. Я красивее была.

Сложно было представить эту старуху лет на шестьдесят-семьдесят моложе. Но если постараться? Вон вроде бы и черты лица проступают тонкие, и глаза большие, и волосы, хоть и седые, а длинные…

– Красивее, – подтвердила Вацлава тишину, – ко мне пришли вперёд. Отец и мать их за порог, Эльжетка в слёзы. Я её утешать. А потом смеяться – ха, не та сестра старшей родилась. Глупая была, хворая на ум.

Голос Вацлавы звучал ясно, разрезал темную прохладу воздуха, ложился ровно, давно не говорила она так чисто и открыто. Говорила, потому что знала – последняя то ночью, ей о том и Эльжетка сказала.

– Эльжетка ночью во двор, я за ней, но не успела. Пока думала чем грудь прикрыть, Эльжетка уже сюда. А тут река была, тогда была…

– Не спасли? – спросила Агата, чтобы хоть чем-то нарушить этот тоскливый рассказ. Впрочем, тоску наводила не история, а тон Вацлавы. Отстранённый и одновременно горький. Не простила она себя, виноватой всю жизнь считает.

– Не спасли, – подтвердила очевидное Вацлава. – Всё в разлад. Я замуж не вышла уж. Так, потом, чтоб бабы не жалели и не смотрели как на хворую, в город съездила. Помогло бы. Хотя…

Вацлава махнула рукой:

– Грех на мне. Сразу же поняла я, что вы по её душу. А значит и по мою. Но я вот что скажу, не мучайтесь. Эльжетка же не злая. Меня ждёт.

– Простите? – не понял Томаш.

– Как это ждёт? – Себастьян разделял удивление. Мавки не жили чем-то, кроме ярости. Таков был порядок. Так было написано в методичках и учебниках. Так они все учились.

Одна Агата отмалчивалась, может чуяла чего, а может вслух не удивлялась.

– Ей в воде холодно, сыро…– объяснила Вацлава, – я, как невмоготу станет, прихожу. Говорю с ней. Когда суп налью, когда кусок мяса брошу. А когда и платок пуховый.

– Куда бросите? – Агата всё-таки не выдержала.

– Эльжетке! – Вацлава взглянула на Агату как на худоумную. – Говорю же, сестра моя!

Троица снова мрачно переглянулась. Ситуация становилась яснее, но ни разу не становилась лучше.

– Мёрзнет она, голодает, – продолжала Вацлава. – И скучает. Но сказала, что дождётся. А я скрипела-скрипела. Когда месяц могла не прийти. А с годами и дня не могу продержаться. Скучаю.

Все трое молчали, каждый думал о странном людском рассудке, который плетет свои причудливые сети-паутины, а разбираться-то как?!

– Ежель Эльжетка чего и натворила, то не говорите никому. Она меня ждала. Обозлилась. Я струсила. Не знаю, как она это вынесла, а я вот не смогла. Вода – это страшно. Ютка меня выхватила. Откуда только силища взялась?

– Послушайте, – не выдержал Себастьян, – ваша сестра умерла много лет назад, сейчас она не дух воды, это просто невозмо…

Он осёкся. Томаш стукнул его по плечу. Но это было лишнее. Себастьян и сам уже видел. впрочем, он надеялся, что рассудок просто его покинул.

Затхлая вода, темневшая уродливым пятном под мостом, расползлась в стороны, точно двери распахнула, и обнажилось белое тело, всплывшее мертвечиной на поверхность. Тело нарастило мощь, засеребрилось и стали различимы черты, и открылись давно съеденные водою глаза, искривился в немом крике оскверненный затхлостью воды рот…

– Эльжетка! – выдохнула с облегчением Вацлава и протянула руку к белому трупу.

Агата, Себастьян и Томаш, подорвавшись в едином порыве, отпрянули к краю моста. Как можно дальше от белого тела.

– Какого?..– возмущение и ужас Томаша потонули.

Тело зашевелилось, поднимаясь из воды.

– Сестр-а-а, – глухо прошелестело невиданное существо, совсем непохожее на привычную мавку – веселую, игривую и злобную. Это было что-то иное. Булькало в её горле, плескало со всех сторон мутной водой. – Сестра-а…

– Эльжетка! – вскрикнула Вацлава и пала на колени, безжалостно сминая подол своего платья. – Я боюсь воды, Эльжетка. Прости меня. прости, боюсь!

– Пойдёмте! – Томаш дернул Вацлаву в сторону, попытался оттащить от опасного края, но та вцепилась в его руку зубами, неожиданно крепкими, твердыми…острыми.

И всё встало на свои места.

С чего они все взяли, что те трое выловленных пьянчуг такими были? Нет, не мавка-Эльжетка их утащила. Вернее, она. Но покусала их Вацлава. Обезумевшая. Она пыталась сойти в воду к сестре и троица несчастных пьянчуг увидела это, да неверно приняла. Потащили старуху из воды, а та взбесилась. Ну и Эльжетка, похоже, сестру тоже в беде не оставила.

Да только не утопилась в ту ночь Вацлава.

– Сестра-а…– в третий раз повторило чудовище, явленное водой и посмертием. – Иди ко мне, иди. Нам пора спать, пора на отдых. Пора в воду…

Изо рта Эльжетки вместо с отвратительным очередным бульком вышло что-то ещё. Что-то живое, маленькое, извилистое, нашедшее в ней приют.

Агата отвернулась. Это было выше её сил.

– Не надо, не ходите, – умолял Томаш, мельком поглядывая на сестру. Ей явно заплохело. – Послушайте, Вацлава…

– Не слушайте, – вдруг возразил Себавстьян. Он уже взвесил всё что мог только взвесить и помог решиться. – Идите к ней, если надо. Идите, если она вас ждёт.

Вацлава обернулась, с благодарностью кивнула.

– Так не страшно. Не страшно…она ждёт.

Томаш явно хотел и возразить, и дернуться за старухой, не позволить ей уйти в воду, но Себастьян не позволил ему этого.

– Пусть идёт, пес с нею, – уговаривал он. – Пусть идут. Пусть спят. Она всю жизнь мукой жила, пусть уходит.

Томаш ещё посопротивлялся, а затем сдался, кивнул. А вода под ними уже бурлила, шумела, темнела и уносила в распахнутые двери-глубины два засеребрившихся, распадающихся тела.

– Безумие…– отозвалась Агата, отмерев вперёд всех. – Квинту ни слова. А с наместника возьмем рапорт, что все мирно. Все ведь мирно?

Вода успокаивалась. Они едва сошли с моста на твердый берег, а вода уже затихла, словно и не было ничего.

– Чего только людьми не движет, – задумчиво промолвил Томаш. – Ну что же, всю жизнь с виною жить?

– Может она ей эту вину всю жизнь и внушала? – предположил Себастьян. – А? держала на ней, как на привязи, жрала её душу?

– Кто знает! – Агата махнула рукой, – нету и ладно. Её выбор. Не наш.

– И наш, – возразил Томаш.

– Ну и наш, – согласилась Агата. – Да только что мы могли? Она и без нас бы сиганула в воду. Только кто знает кого б еще покусала. Как рука, к слову?

Укушенная рука сочилась синевой.

– Синяк будет, – заметил Томаш. – Уже видно. А всё-таки, что это было? Не мавка ведь, мавки в таких местах не живут!

– Да даже живые в таких местах не живут! – Себастьян фыркнул, – а ничего и не было. Мы не видели, верно? ну старуха бродила, да кто ж ее знает чего она тут ходит?

– Исследовать бы это, – Агате не нравилась ситуация, но иного выхода она не видела. Не писать же правду, что они позволили человеку уйти в ничто? Да еще и с чудовищем-утопленницей? Их за это Город в клочки порвет. Даже Квинт не защитит.

– Мы не исследователи, – тотчас отозвался Томаш, – и не защитники. Мы не спасаем, мы только очищаем…если повезет, то деревню, если нет – таверну. Какой с нас спрос, Агата? Для защиты ведь так не получится. Там уж надо работать!

Он усмехнулся, пошёл прочь, показывая, что разговор закончен. Агата взглянула на Себастьяна:

– А ты что скажешь?

– Скажу, что надо думать. И над твоими словами, и над тем – стоит ли переводиться в полевые работы от Канцелярии, – ответил Себастьян.

Агата кивнула. Надо и впрямь думать. Порыв есть, но он смутный. И что в нём? Какое будущее? что она может дать миру? какое спасение…от кого?

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка», «Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище», «Упыриха», «Агуане» и «Озеро». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Полоз

(*)

Агата нарушила тишину первой, не выдержало её сердце мрачного лица Себастьяна да и собственной совести тоже. Она вздохнула:

– Ты не обижайся на нас, ладно?

Себастьян воззрился на неё с удивлением. Вообще-то он ждал объяснений или извинений, и даже представлял в голове как ехидно и зло отзовётся на них, а потом смилуется, конечно. А тут «не обижайся». Не обижайся? И всё?

Впервые Агата и Томаш не хотели его с собой брать! А он-то думал, что уже хорошо сдружился с ними, что его канцелярское прошлое забыто, что он им равен, а они?

А они хороши! Агата, конечно, пошла мягче, сказала так:

– Я думаю, Себастьяну нужно восстановиться после нашей последней прогулки. Он всё-таки непривычен.

А Томаш, поддерживая сестру, не церемонился:

– Не выдохся бы!

И Себастьян даже задохнулся от возмущения. Спас его Квинт, который тоже был крайне озадачен внезапным желанием двух инспекторов избавиться от третьего, и это при том, что Городу не хватало рук, и что Агата с Томашем Себастьяна в свою команду приняли!

– Вы обалдели? – поинтересовался Квинт. – Постыдились бы. У других инспекторов комплекта нет, а вы втроём. Мы и без того идём вам на уступки – вы же брат с сестрой, а у нас родственники в одной команде не работают, сами знаете…

Агата и Томаш энергично закивали – знали они правила Города, знали, да только в этом насмерть стояли: если кого из них в другую инспекцию перекинут, то оба в отставку подадут!

– Мама наказала нам держаться вместе, – объяснялась Агата, а Томаш просто мрачно отмалчивался.

И тут заворот!

– Вы не хотите брать Себастьяна? – Квинт не был настроен к деликатности, он был раздражён.

– Мы хотим чтобы он отдохнул! – тотчас откликнулась Агата.

– Восстановился, – поддакнул Томаш.

– Он что, ребёнок? – Квинт возмутился не на шутку. – Вы бы ещё следили поел ли он и вытер ли рот после супа! Он инспектор, он в вашей команде, а подобные отступления настолько подозрительны, насколько вообще могут быть подозрительны!

Больше Квинт не терпел возражений, Агата и Томаш переглянулись, сдались. Выходили вместе, и Себастьян держался в стороне…

Впервые за долгое время. Даже в первую свою поездку с ними он не был так отстранён от них.

– Если вам неприятно моё общество, я могу сам просить о переводе, не надо унижаться и говорить о моей болезненности, – процедил он, наконец собравшись с мыслями.

– Ты дурак что ли? – поинтересовался Томаш, – нравится нам твоё общество! Никто тебе отставки не даст.

Себастьян хмыкнул и всё-таки взобрался на покорную серую лошадь, терпеливо дожидавшуюся его воли. Хмыкнуть-то он хмыкнул, но на душе было непонятно и гадко. Он сначала метался во внутренней невысказанной ярости: чем он им не нравится? К чему лицемерие их дружбы? Потом тосковал: что он сделал не так? Затем просто ждал извинений, а получил:

– Ты не обижайся на нас, ладно? – и это вместо примирений?!

– Я не обижаюсь, я рад, что вы показали истинное отношение ко мне, – отозвался Себастьян. Слова он цедил старательно, но выходило неискренне – голос дрожал.

– Ты нам друг, – заверила Агата, – слышишь? Просто… всего не объяснишь. Плохая эта поездка для нас. Хоть и плановая, но плохая.

– У нас были опасные поездки! – он не хотел ей верить, но какая-то часть его желала примирения и объяснений. И обязательно таких, после которых Себастьян смог бы успокоиться. – Были!

– А мы тебе не про опасность говорим, – вступил Томаш. Сначала он не хотел влезать и предпочёл дать Агате возможность вернуть прежнее расположение Себастьяна. Но у Агаты получалось плохо – она осторожничала, и он решил влезть.

– Вернее, не про привычную опасность, – Агате не понравилось заступничество и вмешательство Томаша.

– Тогда понятно! – Себастьян кивнул. Он пытался управлять своим голосом, дать в него побольше железного равнодушия, чтобы они прочувствовали на себе как обидели его, но это не было в его характере и оттого звучало неубедительно.

– Мы тебя ценим, – снова начала Агата. Она вела свою тропу рядом с его, при этом едва-едва обращала внимание на лошадь, как-то умудряясь её направлять вровень, при этом не отвлекаться. Самому Себастьяну это не было под силу – он не выпускал поводья и был напряжён. Опыт, что ли, сказывался? Вернее, его недостаток.

Как тут не строй дело, а Агата в полевых условиях с юности работает, а он и двух лет не отъездил с ними, а до того изнежился в канцелярии Города.

– Ценим, – эхом подтвердил Томаш.

– Просто есть то, чего так легко не объяснишь, – Агате будто бы неловко было от того, что она не раскрывает тайну, продолжает держать её в оковах. – И мы, если честно, не представляем даже, что ты о нас подумаешь, когда узнаешь.

Себастьян задумался. На извинения это всё ещё не походило, во всяком случае, в том виде, какой ему представлялся, но выглядело интересно. Да и смущение Агаты – внезапное, непрошенное…

– Что же там? – чуть менее равнодушным голосом спросил Себастьян, позволяя любопытству победить обиду. Он ещё обижался, конечно, но ему пришло в голову, что ни Агата, ни Томаш прежде его ничем не обидели. Даже в самом начале, когда он и на лошадь-то сесть не мог, и когда желудок сводило от непривычно жирной и грубой пищи в трактирах. Нет, не смеялись, поддерживали, утешали, но не упрекали и не советовали развернуться домой.

Может и впрямь есть что-то большее, чем ему представилось?

– Тут, дружище, всего не объяснишь, видеть надо! – Томаш был уже весел, смягчение равнодушного тона явно пришлось ему по вкусу.

Агата закивала.

– Но мы тебя просим, – сказала она, – чтобы ты уж очень плохо про нас не думал.

– Не буду, – заверил Себастьян, – если вы считаете меня другом, как говорите сами, то должны знать, что дружба – это равенство, и если у вас есть какой-то секрет, то я приму его с вами.

Он сам возгордился от своей речи, но Агата и Томаш переглянулись, и он почувствовал себя прежним юнцом. Мало ли что они скрывают? Да, поездка всего-то простая – нужно съездить к одному из исследователей Города, да узнать результаты его труда, но почему так боятся и тревожатся Агата и Томаш? Не поторопился ли Себастьян с красотой и горделивостью высказывания? Всё-таки они не были трусами, и уже не первый раз совершали некоторые дела втайне от Города, кое-где скрывая факты в отчётах, а кое-где и прибавляя то, чего не было. То есть, Агата и Томаш знали, что могут на него положиться, но если скрывали здесь…

Но отступать было некуда. Себастьян утешал себя тем, что очень уж страшного или позорного не выяснится. В конце концов, они же команда! Агата и Томаш, может быть, конечно, ведут себя иногда развязно и грубо, а может и идут на кое-какие преступления, но ведь ничего дурного не делают – это точно.

Точно?

Но Себастьян решил понемногу навести следы, чтобы попробовать понять в какую сторону дует ветер. На привале он спросил:

– А как зовут этого исследователя?

– М… Дариуш. Дариуш Бежицкий, – Агата не сразу вспомнила имя, похоже, не часто его упоминали в Городе.

– Что за имя такое? мне кажется, я впервые слышу, – признался Себастьян.

– В этой глуши оно нормальное, – вклинился Томаш, – мы же с Агатой неподалёку отсюда родились, мы знаем. Чем дальше – тем страньше.

Себастьян притих. Он никогда не задавал вопросов о прошлом брата и сестры, не знал откуда они родом и плохо представлял их семью, для него они были привычной частью Города. Сам Себастьян родился уже в Городе, его родители работали в Канцелярии и очень дорожили своим спокойным размеренным трудом…

– Да, – подтвердила Агата, – у нас тут много всякого странного. И имена – это ещё не худшее. Впрочем, в Бежицком имя – это не самое странное. Он, как бы это помягче сказать…фанатик. Ему твёрдо верится в то, что он и его потомки выбраны высшими силами, чтобы открывать тайны мира. И чем дальше тайна, тем ему лучше. Пока он был молод, он натурально болел от любви к Лох-Несскому чудовищу.

Все трое вздохнули. Лох-Несское чудовище было общей головной болью для Города. Проблема была в самом озере Лох-Несс, под которым растянулась сеть непролазных пещер. Городу было проще сделать вид, что никакого подобного места нет и раз в год вспоминать, отряжая безнадежную инспекцию, которая, конечно, ничего не находила, чем всерьёз заниматься этим вопросом.

– Потом ему не давали покоя кентавры, – продолжил Томаш, – Бежицкий заложил свой дом, чтобы снарядить экспедицию, которая, как ты догадываешься, никого не нашла. А теперь…

Он осёкся. Агата тревожно взглянула на него.

– А чем он занимается теперь? – Себастьян не понял причины их осечки, но уцепился за неё.

– Великим полозом, – мрачно ответил Томаш.

– Кем-кем? – Себастьян решил что ослышался. – Я не…

– Огромная змея – длиной около десяти метров, толщиной с доброе бревно. Обитает в краях, богатых золотом и чаще всего греется на солнце именно там, где хорошие залежи. Также умеет гипнотизировать птиц – те теряют волю и сами идут в его пасть, а также охотятся и спят на деревьях…– скучным голосом начала объяснение Агата.

– Я знаю что такое полоз, – перебил её Себастьян, – я к тому, что есть просто змеи, которых зовут полозами, а насчёт великого… его признали несуществующим! Есть крупные змеи, есть просто змеи, но мистическая сила Великого полоза признана сказкой!

– Тем не менее, ты будешь удивлён, если узнаешь, сколько денег Город даёт ему на исследования, – заметила Агата. – Город признает несуществующим ту или иную дрянь, но иногда выделяет деньги, если получает какие-то доказательства или псевдо-доказательства, но их нужно проверить, а за это время финансирование никто не срежет. Бежицкий – это такой вот вечный загребатель денег. Он всё время даёт нам какие-то чешуйки, шкурки, уверяя, что это Полоз, тот самый. А пока мы проверим, он занимается его бесплотными поисками и дальше. Мы приезжаем к нему, ничего не выяснив, а он нам опять что-то даёт…

– и что хуже всего, он реально верит, – подметил Томаш. – я бы понял, если бы он делал деньги и просто использовал Город, так он то дом заложит, то в долг возьмет, потому что надо же ехать, искать чего-то!

– Безумец и неприятный человек, – Агата была короче в своих мыслях. – Так что, не реагируй на него сильно.

– И в этом тайна? – поперхнулся Себастьян, – я что, безумцев не видел?

Он не понял проблемы, не увидел причины, по которой его они так хотели огородить. В самом деле, что ли, боятся и считают неженкой?

– Увидишь, – загадочно пообещала Агата.

***

Дариуш Бежицкий был безумцем. Нет, все люди безумцы в той или иной степени, но этот даже не пытался скрываться, напротив, своё безумство он выпячивал как стяг.

Взлохмаченный, кое-как одетый, он заискивающе глядел на них, не моргая, и чудилось Себастьяну, что в глазах его стоит какая-то неприятная желтизна. От него дурно пахло, как говорил сам Дариуш, не желавший молчать и минуты:

– Это для того, чтобы привлечь их, понимаете?

Себастьян старался не слушать. Его резануло «их», он полагал, что Полоз, тот самый, Великий – всё-таки одиночка. Но в доме Дариуша, столь захламлённом и убогом, было смрадно и душно, и он не отметил должным образом этой странности.

Повсюду валялись разные змеиные шкурки, у некоторых, к ужасу Себастьяна, сброшенных шкурок, вились вполне себе живые розоватые змеиные тельца.

– Как ваши исследования? – Агата, которая отметила сочувственным взглядом состояние Себастьяна, не желала раскланиваться и перешла сразу к делу.

– О! о! мне кажется, что я как никогда близок к открытию! Понимаете, прошлой ночью я слышал свист…– Дариуш приблизился к ним, и Себастьян ощутил острый запах конского пота, какой-то сладковатой фруктовой гнили и немытого тела. – Да! Они были рядом! Я счастливый человек. Прежде я только слышал от очевидцев про свист, а прошлой ночью…

Свист? Какой свист? Себастьяну казалось, что Полоз не свистит. Всё, что о нём было сказано, вроде бы расходилось с тем, чтобы это чудовище свистело. Но он не стал спорить, а продолжал оглядывать отвратительное жилище, кишащее извивающимися телами. К своему ужасу, Себастьян увидел несколько прибитых к стенам тут и там змеек…они ещё шевелились, несчастные, но явно умирали.

– Что это? – бесцеремонно перебил Себастьян рассказ про тонкий свист из-под кустарников.

– А? – Дариуш взглянул на него с удивлением, – ах это…проверяю живучесть! Так вот, вы представляете, я пошёл на гору, ветер вёл меня туда, свист усиливался…

Живучесть? Себастьяна передернуло от отвращения, всеобщего – к Дариушу, к его дому, к змеям, к его методам. Да, он и сам ненавидел змей, но то, что делал Дариуш, Себастьяну казалось даже с ненавистью к змеям жестокостью.

– Хватит этого, – перебил Томаш, – что покажешь Городу, Дариуш?

Дариуш моргнул, желтизна в глазах стала отчётливее, резче, сами черты его как-то заострились…

– Я всё-таки настаиваю, господи Томаш, что мои исследования – это настоящий прорыв, и недоверие, которое Город проявляет ко мне…

– Твои исследования антинаучны, блудливы и лишены смысла, – перебила Агата жалкое блеяние Бежицкого, – и то, что ты здесь ещё существуешь, это, так сказать, милость – наша и Города.

Бежицкий как-то ослабел от её тона. Он махнул рукой:

– В столе мешок. Он ваш.

Томаш, не скрывая брезгливости, с трудом переступая через комки извивающихся змей, пробрался к столу, заваленному бумагами с какими-то смутными схемами.

Себастьян увидел что на схеме есть не только змеиное строение тела, но и крыло. В разрезе, трудноугадываемое, но всё-таки крыло. И это тоже ввело его в ступор – у Великого Полоза не было крыльев, только змеиное тело – мощное, но не крылатое!

И потом – мешок?

Но Томаш уже вытаскивал из единственного ящика мешок. На нём тоже пристроилась черненькая тоненькая змейка и Томаш стряхнул её с брезгливостью.

– Там разные чешуйки, – объяснил Дариуш. – Где-то на полгода проверки.

У Себастьяна не складывалось. Мешок с чешуйками шкуры Полоза? И где-то в столе? И «полгода проверки»? разве исследователь может быть таким спокойным, если отдаёт улики, которые могут стать открытием? Да и станет ли фанатик держать столь важные вещи где-то в столе, в мешке да так, чтобы самому не соизволить даже и подойти, самому отдать?

Нет, не складывалось у Себастьяна.

– Уже уходите? – спросил Дариуш, когда Агата, тихо бранясь, первой пошла к дверям, – а как же мои исследования?

– Да плевали мы на твои исследования, – ответил Томаш за себя и сестру, – мы вообще бы тебя не видели, да вот не выходит…ну работай, псих. Себастьян?

Себастьян кивнул. Стараясь не смотреть на Дариуша и не наступить на какую-нибудь из змей, он поспешил прочь, испытывая брезгливость к каждой детали этого дома – начиная, от липкий, серых полов, кишащих змеями, и заканчивая его хозяином.

Но просто уйти не удалось.

– они не хотя меня слушать, не хотят! – молвил Дариуш, когда Себастьян был у спасительной двери, за которой ждал холодный воздух, чистый и свежий, очищающий от смрада этого мерзкого дома. – Боже мой, как ужасно!

Себастьян не стал отвечать, а вышел, с мрачной тошнотой заметив, что на дверях входной двери прибита разрезанная надвое змея.

Свежий воздух был чист и прозрачен. Он колол лёгкие и очищал дыхание от всё ещё стоявшего мёртвой пеленой смрада этого неприятного дома.

Не сговариваясь, пошли прочь. Только когда свежий воздух стал окончательно морозить горло, освободив его от присутствия смеси отвратительных ароматов, Себастьян спросил:

– А теперь честно, чем он занимается?

– Догадался? – без тени удивления спросила Агата. – Я не сомневалась.

– Догадался, – подтвердил Себастьян, – так чем?

– Знаешь, Город – это странная логика, – Агата начала издалека. Томаш мрачно стоял рядом, не торопил её, но прятал глаза от Себастьяна, и это означало, что сейчас и прозвучит та самая тайна, которую Себастьян ощутил, собрав воедино всё несходящееся. Не от безумца его берегли, не от него! – Город не верит в то, что может, кажется, существовать, и верит в то, что существовать не должно. Взять тех же… ну кого?

– Единорога, – подсказал тихо Томаш.

– Точно, – кивнула Агата. – Правители Города решили, что финансировать поиски единорога – плохая затея, мол, он не существует и выдумка. Деньги Хельга получила только тогда, когда приволокла мертвый образец в Город. Зато управителям показалось логичным существование Феникса. Но сам посуди, Себастьян, что реальнее – лошадь с рогом или птица, которая восстанавливается из собственного же пепла?

– К чему это? – не понял Себастьян. Он задал конкретный вопрос и не мог понять, почему Агата так издалека идёт, от очевидного. На его взгляд всё было просто – Город не работал в полях и от того не представлял реального положения вещей.

– А к тому, что Дариуш Бежицкий занимается сейчас не поисками Великого Полоза, в который Город верит, а поисками летающий змей! – объяснила Агата.

Себастьян даже поперхнулся от неожиданности. Летающие змеи? Да кентавры реальнее! Или василиски. Или… да кто угодно! Летающие змеи! Надо же! огромные твари с крыльями, которые и шею как кобра растягивают, и свистят, и шипят, и в пещерах живут, на зверей и человичинку охотясь? А ещё имеют светящийся гребень на голове, да ещё горящей смолою пахнут, а в дополнение – на закуску, сворачиваются кольцами и так, кольцом, прыгают, спускаясь с гор…

Само описание невероятное. На фоне летающих змей, признанных ещё сто пятьдесят лет назад основателями Города несуществующими, Великий Полоз и впрямь реален!

– Какой бред! – выдохнул Себастьян, откашлявшись. – И вы…помогаете?

– Помогаем, – Томаш не стал отпираться. – Он нам приготовит всяких чешуек да следов с дерева, мол, следы. Мы в Город отвезем, там скажут, что всё ерунда, или что идентифицировать нельзя, выдадут ему ещё денег, а он своими бреднями занимается и дальше.

Себастьян помолчал, переваривая услышанное. Теперь он понял почему его не хотели брать с собой, нелегко понимать что твои друзья участвуют в такой лжи, помогают лгать Городу, передавая его деньги с одного провального исследования на другое.

Он попытался найти в себе ответ – что он чувствует? Стал ли он презирать Агату или Томаша? Стал ли ненавидеть их? Но внутри него ничего не поменялось, они стояли, с тревогой смотрели на него, будто бы боялись реакции, а он понимал, что всё осталось по-прежнему.

Почему? Возможно потому что он не проникся сочувствием к Бежицкому. Возможно потому что ему было всё равно на его исследование.

– Почему вы ему помогаете? – только и спросил Себастьян, тепло взглянув на друзей. Он ждал ответа в духе благородства и добродетели, как они, проникнувшись его верой в летающих змей, пришли на помощь, и что-то в этом духе.

Он был наивен.

– Деньги, – Томаш пожал плечами. – Часть того, что даёт ему Город, остаётся нам.

Себастьяна слегка качнуло. Деньги? Он никогда не задумывался о жаловании – ему хватало того, что платил Город, и тут…такой низкий мотив?! От них? От друзей?

– Мы не всегда будем молоды, – Агата поняла его смятение, – не всегда сможем быть в полях. А еще – каждый раз мы можем не вернуться из поездки. И хорошо, если не вернемся мы полностью, а если вернемся покалеченные? Город выбросит нас. Городу нужны здоровые, сильные. Когда придет отставка, мы окажемся на обочине жизни и в нищете. Мы этого не хотим.

Об этом Себастьян тоже не задумывался. Он как-то не представлял себя старым или покалеченным. Ему казалось, что если что-то и произойдет на выезде, то он умрет сразу. А как иначе? Но теперь он задумался над словами Агаты и вспомнил, что старики в Городе занимают посты в правлении или в Канцелярии, а вот в полевых их нет. Да и быть не может.

И Город их и правда не содержит в отставке. У Города свои траты.

– Не презирай нас сильно, – попросила Агата, – нам сами противно. Дариуш единственный, с кем мы так поступаем. Это как вклад в будущее.

– Или презирай, но не сдавай, – тихо добавил Томаш, – так все счастливы. Город выглядит славно, давая шанс на исследование, Дариуш занимается своими делами, а мы… мы готовимся к будущему.

Себастьян снова попытался найти в себе хоть какую-то часть ужаса или отвращения к ним. молчала совесть, молчало чувство долга, которое обязывало сдать их Городу – сытым управителям, которые не задумываясь посылали инспекторов куда вздумается и не могли их порою снарядить толком. Пытался он найти в себе и осуждение, но осуждение Дариуша было сильнее, чем попытка найти в себе осуждение для Агаты и Томаша.

– Не молчи, – Агата не выдержала первой, – нам и так стыдно! Мы и не хотели чтобы ты знал.

– Но я знаю, – сказал Себастьян, – и в связи с этим у меня вопрос. А может и не один. Но начну с легкого. Какая моя доля?

Они растерялись и Себастьян почувствовал удовлетворение – нечасто получается вогнать в ступор опытных полевых инспекторов.

– Ты…ты не сдашь нас? – не поверил Томаш. – Не осуждаешь?

– Да пошло оно всё, – Себастьян махнул рукой, – Город не обеднеет, Дариуш тоже своё получит. Так что? Нет, ваша доля должна быть больше, вы это придумали и организовали, тут вопросов нет.

– Ну, – Томаш быстро взглянул на Агату, – вообще-то мы можем обсудить.

– Какой второй вопрос? – спросила Агата, отмахнувшись от брата. Она смотрела на Себастьяна с предельным вниманием.

– А где ещё можно провернуть такое? – Себастьян не стал лукавить. – Кого мы еще инспектируем и на кого влияем?

– Ты что, – Агата не верила, – ты предлагаешь нам ввязаться в подобные дела еще раз?

– Мы и так рискуем, – Себастьян кивнул, – уже рискуем. Но с чем мы останемся? И потом, нас трое, и вы правы – мы не всегда сможем работать в Городе и на Город. А так будем хоть что-то иметь.

Пауза, возникшая между ними, могла резать воздух напряжением.

– И мы ещё боялись ему сказать, подумать только! – Томаш очнулся первым, редкое, надо признать, явление, обычно первой отмирала Агата.

– Это риск, – напомнила Агата.

– Риском больше или меньше, не все ли равно? Квинт отправит нас завтра на какой-нибудь край света, и что будет? – Себастьян неожиданно почувствовал, что ему легко спорить и отстаивать свою точку зрения. И, что хуже – он не чувствовал себя виноватым. В былые время, во время работы в Канцелярии, подобное не пришло бы ему в голову, а теперь? А теперь он так легко соглашался, так настаивал и понимал – он изменился, очень изменился…

Как же это произошло? Почему? А может изначально было в нём это дурное и вылезло, оставшись без надзора? Или не было, и он и впрямь изменился?

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка», «Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище», «Упыриха»,«Агуане», «Озеро» и «Без покоя». Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Раскол

(*)

– Вы меня извините, но это уже слишком! – Агата, как и всегда, очнулась первой. Впрочем, она и первой почуяла куда идёт этот день: он не заладился с самого утра – был каким-то серым и безрадостным, и ещё – страшно тоскливым.

Агата проснулась ещё до рассвета и больше не смогла уснуть – тупое, непроходящее безысходное чувство заняло все её мысли. И ей бы взять себя в руки и уснуть через силу, а она погружалась в него всё глубже и глубже.

Она поняла, что уже немалая часть её жизни за плечами, а жизнь в Инспекции коротка, и каждый монстр может стать последним, а у неё как не было ничего, так и нет – жалкие гроши, которые они с братом копили правдами и неправдами не могли покрыть дорожающей жизни. Но с бедностью Агата бы ещё может и смирилась, но напугало её, добило, другое – она поняла, что ничего не хочет. Она не хочет вставать, есть, и даже спать. И даже мечтать!

А ведь когда-то, ещё год-два назад Агата так ярко мечтала о… сейчас бы вспомнить хоть о чём, но нет, стёрлось.

Кажется, она хотела содержать небольшой трактир. Готовить в нём же, им же заправлять, но сейчас это кажется уже несбыточной мечтой и даже не из-за денег, а из-за самого склада жизни – полевого-опасного, когда люди случайны, никчёмны, грубы и их можно использовать только как источник информации.

Словом, всё не заладилось задолго до разговора с Квинтом. Судя по лицу Томаша, и его мучила бессонница, что было удивительно – он всегда хорошо спал, но, наверное, всё-таки у них с Агатой была куда более глубокая внутренняя связь, чем они бы того хотели: он спустился мрачный, несловоохотливый, даже злой.

Себастьян, зашедший к ним на общий завтрак, сразу уловил их атмосферу и притих – да, они работали вместе всего год, но тем не менее, прошли довольно много дорог и опасностей, вместе рисковали, вместе лгали в отчётах, вместе укрывали некоторые обстоятельства, до которых ни в коем случае нельзя было добираться Городу. Он успел изучить и Агату, и Томаша, и понял, что за благо ему же самому будет просто поддержать тишину и молча поесть, а не пытаться тянуть из каждого клещами причину хмарного настроения.

Ну вот так сложилось в это утро!

Дальше было хуже. Квинт, ожидавший их, был в нетерпении. Даже немного упрекнул:

– Запаздываете!

И это было бы нормой в любой другой день, но Агата неожиданно для самой себя огрызнулась:

– И что? Кто-то умер?

И Квинту бы тоже надо было бы как Себастьяну заметить это настроение и сгладить обстановку, в конце концов, в отличие от Себастьяна он знал Агату и Томаша уже почти двадцать лет. но чутьё отказало ему в то утро, заменённое утренней выволочкой от управителя Города, которые хотели знать почему Инспекция не справляется со всеми делами, которые им поручены. И Квинт честно попытался донести в очередной раз что дело тут в нехватке кадров и оружия, что некоторые дела нуждаются больше в солдатах, чем в Инспекции, которая, если честно, создавалась только для описания ненормальных явлений, а не для уничтожения тех, кто эти явления творит! Но его не услышали. Властный мир управителей был глух к своему проводнику и повторил задачу: дело оборотня из Дола должно быть закрыто. Планируются ли дополнительные люди на него? Нет, хватит с вас, бездельников, растрат! Планируется ли вложения? Нет, у вас полно ресурсов. И потом, что сложного в том, чтобы пойти и убить оборотня, закошмарившего мирную и добродетельную деревушку? он один, а Инспекция состоит из троих представителей!

Так что Квинт, погружённый в собственные мысли, не заметил опасного настроения Агаты и познакомил их с делом оборотня из Дола. Суть была ясной: человек, проклятый или больной волчьим даром, проживает в этой деревушке или поблизости с нею. Сначала его и впрямь считали лишь волком, когда он таскал только скот. Но дальше он перешёл на людей! Более того, по свидетельству местного жителя, некоего Гарнье, когда волк попытался прямо с улицы утащить девочку, и толпа погналась за ним во главе с сами Гарнье, волк, метнувшись в чащу, обернулся человекоподной фигурой и вдруг побежал на задних лапах как на ногах.

– Второе свидетельство, – продолжал Квинт, не замечая как напрягается сам воздух в его кабинете, – от жителя той же деревни – некоего Руле. Он погнался за волком вместе с охотником, когда волк утащил младенца прямо из колыбели, прыгнув в комнату, и волк превратился в высокое изможденное существо с человеческим лицом и бородой. Его описывают как полуголого человека, кое-как прикрытого тряпками, с перепачканными кровью руками и длинными ногтями, под которыми оставались ещё куски красного мяса.

Будь Квинт в другом настроении, он бы заметил, что никто из троицы не пошутил о чём-то вроде:

– Ну, хорошо что в тряпках, а то мы бы ещё больше подробностей узнали!

Или не буркнул что-то наподобие такого:

– Пить надо меньше! Или больше, чтоб волки уже мертвыми приходили.

Но он сегодня был погружён в мысли о самом себе и не заметил ещё большего омрачения инспекторов. Зато сухо обозначил задачу:

– Требуется ликвидировать оборотня. Срок – три дня, то есть, до конца полнолуния.

И Агата очнулась первой:

– Вы меня извините, но это уже слишком!

Мрачность, копившая в ней ещё до рассвета, а может быть уже и не первый год, пришедшая из собственного неудовольствия от своей жизни и помноженная на какую-то внутреннюю непрошенную тоску, прорвалась словами и возмущениями.

Мало того, что требовалось уничтожить опасного врага! Нет, стоп, даже в этом загвоздка номер один. Против оборотня крайне мало средств, хотя бы от того, что биться с оборотнем – это не то же самое, что биться с рядовым вурдалаком или мавкой. Те хоть дохлые уже, а этот оживлён и агрессивен, и на службе у него звериный нюх и ещё – звериная же скорость! Это всегда огромный риск и от того охотники на оборотней – это обычно отдельные люди, которые как бы должны быть под началом Города, но которые уже давно не числятся в штате, смешавшись полномочиями с безрукой в данном случае Инспекцией.

К тому же какой альтернативно одарённый интеллектуал станет биться с оборотнем в пик безумия и голода? У зверя обостряются все инстинкты под лунный цикл, и именно в фазу полной луны он жаждет одного: жрать, жрать, жрать!

А тут ещё и по срокам! Три дня. До конца полнолуния. Ага, а ту самую луну с неба не достать? А что, тот же блин с виду, сгодится на завтрак!

Даже если добраться прямо сейчас до места обнаружения оборотня, даже если допустить, что путь пройдёт гладко, что бывает, чёрт возьми, далеко не всегда, то им на выполнение задачи останется около суток. Это что же получается? иди-ищи? Познакомься со всеми в деревне, не нарвись на неприятности и подозрения от местных, а если этот оборотень не в деревне, а в окрестностях обитает, то излазь уже все вокруг!

– Нереально, – Томаш был тактичнее, он прикинул ситуацию и её безысходность. Нет, Город иногда заносило в поручениях, и иной раз Инспекция шипела, валялась под столом от хохота от поручений, но тогда на их стороне был Квинт и они вместе что-то придумывали, выкручивались, сочиняли…

А сегодня он был слишком далёк от них и смотрел с каким-то раздражением. Да, это раздражение не относилось именно к ним, оно относилось к самой ситуации, так как Квинт сочувствовал троице, но раздражение было бешеным и копилось с утра.

– Ну что вы начинаете? Что вы опять начинаете? – не выдержал Квинт, раздражение прорвалось, и, наверное, в то утро не могло было сложиться иначе. – Только время тратить! Всё равно ведь поедете, а сейчас только спорить попусту!

И он сердито зашелестел листами отчётных документов, показывая как сильно и крепко он занят, а тут его ещё отвлекают!

– Прошу прощения? – Агата даже приподнялась со стула, – Квинт, ты понимаешь, что поручение убийственное? Мало того, что столкнуться придётся с оборотнем, так ещё и срок…

– В самом деле, – Томаш поднялся вместе с сестрой, – ну нельзя так. Мы может и готовы рискнуть, но нам нужна хотя бы неделя.

– Можно ли договориться о переносе срока? – Себастьян тоже не очень-то понимал эти возмущения Агаты от очередного бредового дела, но он был на её стороне и собирался оставаться там хотя бы из-за того, что именно с Агатой его связывали приключения и неудачи на службе в Инспекции, а не с Квинтом, который и из-за стола-то вылезал только для того, чтобы пересесть за другой стол.

Правда, Себастьян не вставал, но сама речь его и возмущение троицы, объединенное и просившее всего лишь отсрочки, не дошло до Квинта. Он отшвырнул от себя отчетные листы и грохнул всем своим недовольством, со вкусом и упоением рассказывая о том, как же сильно он устал от всяческих выступлений и неоправданных возмущений. Устал от того, что каждый требует чего-то от Квинта – Город требует сроков, а инспектора внимания и понимания, но кто же его, Квинта, когда будет понимать? Он лично устал не меньше, а может и больше чем они все.

– Ты хотя бы не рискуешь жизнью! – возмутилась Агата, и это возмущение было последней красной линией, у которой можно было остановиться.

Но Квинт, охваченный бюрократической усталостью, которую никак не понять полевикам, привыкшим к более грубым и простым методам работы, уже не внял никакому предостережению и заметил:

– А какая ещё от вас иначе польза?

И пошло! Он вспомнил и то, что Агата и Томаш пришли в Город сами, пришли сиротами, шестнадцати и четырнадцати лет отроду, ни пса неумеющие, незнающие и что Город обучил их, дал им жизнь, дал работу и вот они, вместо того чтобы помнить об этом долге, проявляют чудовищную неблагодарность…

Тут не выдержали уже Агата и Томаш. Перекрикивая друг друга, кричали на Квинта. Агата давила на то, что им обещали вообще-то другое, и никто не говорил про сон на вечно сырой земле и постоянный риск, за который Город, к слову, не несет ответственности. Томаш давил на иное: на то, что Квинт оторвался от их работы и даже не представляет чем он занимается.

В этой ситуации Себастьян, который всё ещё поддерживал своих друзей, но категорически не выносил скандалов, был забыт, а сам про себя мечтал скорее стать частью кресла, чтобы окончательно слиться с обстановкой и не напоминать о себе.

– Канцелярская крыса! – орала Агата. – Ничтожество перьевое!

Себастьян мог бы и напомнить о том, что он недавно и сам работал в канцелярии и переписывал отчеты, и только недавно попросился в полевики и что про крысу было почти обидно, но он решил что не стоит. Вместо этого нужно подумать о чём-нибудь другом. О чём-нибудь более реальном.

– Ну и пошли отсюда ко всем чертям! – раздражение, копившееся в Квинте, стихло, обрушившись последним приговором. Он вдруг ощутил безмерную усталость и сожаление. В самом деле, он ведь понимал, что ребята правы! Но что он мог? Что? Нет, про себя Квинт решил, что сейчас же пойдёт к Управителям и стребует на это дело ещё неделю, не меньше. И средства. Да, и так все забудется.

– С радостью! – выплюнула Агата и круто повернулась.

Шаг, другой и её нет. Томаш не умел так эффективно ориентироваться и потому просто сверкнул глазами:

– Пожалеешь ведь, Квинт!

Он уже жалел. Но он и не думал, что эта ссора стала началом раскола. Он полагал, что она обычная, рядовая, что сейчас он сходит к управителям, вытребует недельку, а потом скажет ребятам что срок продлен и всё будет как прежде. Потому что они все неправы.

– Я, пожалуй…– Себастьян, на которого Квинт обратил внимание, тоже поднялся с места.

– Ты-то куда? – не понял Квинт. Он не верил, не знал ещё, что начало расколу положено, но довершит его именно тот, кто не участвовал в скандале, а всё время напряжённо думал, стараясь не замечать криков и взаимных обвинений.

– С ними, – ответил Себастьян, краснея и, не дожидаясь оклика, вырвался прочь, на свободу. Теперь он знал что это именно свобода, она ждала его, а он несся к ней, зная, что готов предложить своим друзьям.

Друзья нашлись на заднем дворе, сидели на дрянной лавочке, понурые, тяжелые, хмарные…

– Ты чего? – слабо спросила Агата. Скандал, а больше того – пережитая тоска, вновь вернувшаяся с новой силой, вытянули из нее всю энергию.

– Какие люди, – фыркнул Томаш, увидев, вслед за сестрой Себастьяна, – чего к прокаженным пришёл?

Но подвинулся, давая ему место.

– Друзья, вот и пришёл, – не стал таить Себастьян. Он не знал как подступиться к той мысли, что обожгла его так внезапно, показавшись даже страшной наглостью. Он не знал, оценят они или засмеют, а потому робел. – Что думаете делать?

– Что делать…– буркнула Агата, – сейчас, посидим, поругаем себя за бесхребетность, да поедем за оборотнем. Мы же ни пса не умеем больше, Квинт прав. Какая нам жизнь среди людей? У нас нет ни образования, ни навыков. Всё, что мы умеем, убивать монстров.

– Но извиняться не будем, – добавил Томаш. – Спешить тоже. вернемся с оборотнем и все забудется.

– А если не вернемся? – спросил Себастьян. Он понял как начать нелегкое свое предложение.

Помолчали. Каждый из них думал об этом. думал в страхе и в надежде: если и придет неизбежное, то пусть придет оно сразу, потому что куда хуже лишиться руки или ноги, или потерять рассудок. Тогда точно конец. И Город палец о палец не ударит, чтобы помочь. Ты для него отжитый материал, если не сможешь бороться с монстрами. Эту политику им бы пересмотреть, соотнести с вечной нехваткой кадров, ан нет, не доходит до управителей причинно-следственная связь, и всё остается по-прежнему.

– Это всё равно должно случиться, – заметил Томаш, – пусть только сразу. И кто-то один. Я не против быть первым.

– И людей жаль, – поддержала Агата, – они-то как? Как жить будут? К кому им идти, если не к нам?

Себастьян кивнул, да, это тоже следовало учесть, но, признаться, об этом его мысли не тревожились. Жили же! проживут. Но её слова к месту.

– Я вот что подумал, – осторожно начал он, – только вы не отказывайтесь сразу, не возмущайтесь, ладно?

Они одинаково настороженно взглянули на него, забыв про скандал и ссору с Квинтом. Типовую, надо и стыдно признаться, ссору, когда накатывало безысходностью и безразличием с двух сторон, когда терялось взаимопонимание и забывалось, когда Квинт выпрашивал им срок или послабление, а они делали вид, что ничего не было. Но раньше и Себастьяна не было. А сейчас он придумал. Вернее, эта мысль, и он признавался сам себе, была в нём давно, ещё в Канцелярии, но тогда она была лишь сказкой, и он гнал её.

А сейчас…

– Говори, – сказала Агата мрачно. – Добивай, паршивец.

Паршивец не подвёл:

– Людям нужна помощь, нам нужны деньги. А Город в этой цепочке где?

– Город говорит куда ехать! – Томаш сказал это таким тоном, каким объясняют прописные истины, но вот Агата промолчала, она всегда была чуть быстрее.

– Город тоже узнает. И снабжает нас оружием, да. И информацией. Но посмотрите, нас трое и мы знаем где сейчас есть оборотень. Если мы туда приедем и попросим деньги у селян за свои услуги, а сами убьем оборотня? И деньги поровну. И дальше по сёлам, деревням, городам…

– А Город? – до Томаша всё не доходило. Зато Агата поняла полностью.

Да, Себастьян предлагал необыкновенную дерзость. Он предлагал продолжать дело Города в обход самого Города и его казны. Монстры всегда были и будут, но Город платит жалование, а так…сколько заплатят люди за избавление от вурдалака или оборотня? Вот только им не надо будет теперь дожидаться когда приедет кто-то из казначейства Города за монетами, они отдадут их сразу, отдадут им.

– А Город нам не нужен. Толку от него! – Себастьян махнул рукой.

Глаза Томаша стали круглыми от удивления – до него тоже дошло и он даже поперхнулся. Дерзость такого рода не приходила ему в голову. Они были обязаны Городу, они служили ему, а теперь просто покинуть и зарабатывать в обход него на его же направлении? Воистину, это грабеж!

Только вот почему-то стыдно от этой мысли не было.

– Монстров много, – продолжал Себастьян, – почему бы нам не убивать их самим? Но уже ради себя? И получать мы будем не проценты от оплаты, а полную сумму. И сами будем выбирать куда ехать и какой у нас срок.

Всё это казалось сказкой, утопией, блажью, но, быть может всё утро и велось к этому разговору?

– А если не получится? – спросила Агата, отмирая. – Если мы не найдём тех, кто страдает от монстров?

– Мы запрятали многих, чтоб не убивать их и не пачкать отчеты, а ещё мы точно знаем где сейчас оборотень. Разве ж пропадем? – Себастьян тоже был в опасениях, он понимал, что у них нет никакого расчета и никаких надежд. Во-первых, не предугадаешь появления нежити. Во-вторых, Город явно не обрадуется конкуренции и будет пытаться опередить их и уничтожить.

– А если люди не захотят работать с нами? – Томаш тоже был в опасениях. Да и Агата. Всё слишком было легко на словах, а в пути-то? в пути ждали явные трудности и ошибки. И кто знает на что им можно было бы положиться.

– Попробуем, – у Себастьяна не было иного ответа. Он понимал, что рискуют они все. Но у него впереди лет жизни куда больше, у него еще годы на ошибки. А они? Они старше. Они устали сильнее. И разуверились тоже.

Он думал, что уговаривать их придется еще долго и уже даже жалел краем сознания о том, что вообще завел этот разговор, надо было оставить его до лучших времен и готовить понемногу, а не так сваливать!

Но Агата вдруг ответила:

– Нам понадобится забрать наших лошадей. Так мы доберемся быстрее и никто не поймёт что мы сделали.

– Согласен, – сказал Томаш, он даже улыбнулся. Да, они рисковали, рисковали сильно – на кону стояли и их жизни, и их отношения с Городом, который явно лишит их даже призрачного шанса на возвращение, если что-то пойдёт не так.

Потому что пройдутся они по гордости, нагло пройдутся по всем управителям, сдурнят, на себя переманивая доходы.

Но такое уж это было утро. С самого начала оно шло к тому, чтобы расколоть одну группку инспекторов с истоком-Городом и развести их по разные стороны, чтобы посмотреть что получится.

Такое уж это было утро. Ещё не свобода в полной мере, но уже явный её отголосок, хотя и робкий.

– И первая точка – оборотень. Заявимся как представители Города, но деньги возьмем сами, – подвел итог Томаш, первым покидая Город, в последний раз выходя за его врата в законном качестве.

– Если ты умрешь, мы с Себастьяном разделим деньги пополам, – пообещала Агата. Она храбрилась, насмешничала, но было видно, что ей очень страшно. Она начинала новую жизнь и не знала как эту самую жизнь жить. Не умея просить помощи, она боялась оступиться.

– Не дождешься, я стану вурдалаком и приду за своей долей, – и у Томаша в глазах было такое же робкое чувство ужаса от перемен, но он не показывал своей слабости.

– Сделай одолжение, – вклинился Себастьян, – появись в каком-нибудь городке, мы придем следом и прибьем тебя, чем ещё заработаем!

Сдавленно хихикнули. Себастьян тоже, хотя ему было страшнее всех – он чувствовал вину и ответственность за своих товарищей, ведь именно он уводил их от привычного уклада в неизвестность.

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка», «Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище», «Упыриха»,«Агуане», «Озеро», «Без покоя» и «Полоз» . Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Коллекционер

(*)

– Мы уже третий час в засаде сидим! Я чувствую себя дурой, – призналась Агата. Надо сказать, она долго крепилась. Очень долго – на неё это было совсем не похоже. Видимо, была всё-таки разница между работой на Город и работой на самих себя.

И неважно, что на самих себя они пока только в минус ушли и это, по факту, был едва ли не первый их состоявшийся частный заказ. Впрочем, как сказать насчёт состоявшегося…

С ними хотя бы стали разговаривать! Оказалось, когда за твоей спиной нет грозных теней Города и ты не относишься к его Инспекции, то и люди к тебе ослабевают, и смотрят уже скучающе и уже не верят в то, что ты хоть на что-то годишься. Неприятное открытие, но всё-таки открытие.

На это Себастьян не рассчитывал. Ему казалось, что вот они ушли от Города, вот где-то немного походили и ка-ак стали сразу же востребованными и нужными!

Реальность оказалась иной. Официальная власть Города, авторитет её в уничтожении всяких чудовищ, были непререкаемы, они же, своей троицей, не производили впечатление героев, отколовшихся ради своего собственного пути. Они походили больше на мятежников. И это если ещё Город не стал их искать и не объявил дезертирами – об этом они пока не рисковали навести справки, да и говорить об этом тоже не желали. Оно и так понятно – всё сложно! – зачем говорить?

Себастьян постоянно испытывал чувство вины за то, что сбил своих товарищей в неизвестность. Он не думал, что всё будет так сложно и они пошли за ним, послушали, что путь в собственный заработок будет вернее их пути, когда Город даже не посчитался бы с их утратами. Но ни Томаш, ни Агата не упрекали его. во всяком случае, вслух.

Себастьян пытался поймать в их глазах ненависть или разочарование, но не находил. Агата же как-то сама остерегла его мысли:

– Так всё равно лучше.

Она сказала это, сидя в дешёвом трактирчике, где они ютились в полной сырости комнате втроём, и где Агата ограждалась от Себастьяна и брата уродливым куском ткани, повешенным на манер занавески. Сказала, отобедав тем, что здесь называли похлебкой, а на деле…

Лучше не думать о том, что тут на деле. Скорее всего, растопленный кусок жира, чтобы хоть как-то нагнать сытости.

Томаш же просто отмалчивался. Он вообще сделался мрачен и саркастичен, переняв эти черты у сестры. Он стал практически Агатой, и теперь уже Агата сглаживала его резкие замечания. Но упрёков не было…

– Первый заказ – это дверь, – вынесла вердикт Агата, когда, наконец, нашёлся тот, кто обратился именно к ним. О том, что это именно за заказ, Агата старалась не думать о том, что заказ специфичен. В конце концов, для себя она решила, что это не такая уж и большая разница: убивать чудовище или хватать чудовище и передавать его...

– Пусть моё имя будет тайной, – улыбался их возможный благодетель. По всем его манерам можно было легко утверждать, что это человек образованный, воспитанный, хотя голос его звучал как-то очень уж насмешливо. – Называйте меня коллекционером. Или собирателем. Как вам нравится, господа и прекрасная дама. Я стану вашим хорошим другом, если вы действительно способны выполнить мои небольшие капризы. Вы, как я понял, в начале пути? Так вот, я тоже. Если мы сможем объединить наши усилия, мы поможем друг другу на наших дорогах.

Выложить за исполнение первого же, тестового, каприза, Собиратель был готов много – столько Город не платил им троим вместе взятым за месяц.

Они немного обсудили этот заказ между собой. На момент обсуждения все трое были воодушевлены, даже Томаш.

– Какая нам разница, что он с этой тварью сделает? Наша задача поймать! – Томаш был полон энергии, чего с ним в последнее время не случалось. – и потом, если мы ему понравимся, будет у нас жирный клиент! У нас!

– Согласна, – добавила Агата, – хотя меня смущает его первый заказ… грифон! Надо же! их же даже к опасным не относят. Ну то есть, они не нападают, ведут себя скрытно. Не будет ли так, что он нас потом похлеще Города заставит монстров поставлять?

– А ему они зачем? – не понял Томаш.

– Грифона надо доставить живьём, – заметил Себастьян, – это сложно. Но я думаю, мы сможем. И потом, если будет как ты предполагаешь, Агата, мы всегда можем взять и отказаться от сделки.

Отказаться от сделки! Да такой роскоши они не знали в Городе! Отказаться… ну надо же! чудеса есть и в этом мире. И они скрыты не в клыках и крыльях чудовищ, не в их посмертной жизни, а в возможности отказаться от работы, которая тебе не подходит.

– Сейчас соглашаемся, а вот как это сделать будем думать потом, – решил Томаш.

Так и случилось. Но одно дело пообещать Коллекционеру то, что ты доставишь ему новый экспонат целым и невредимым и другое – реально обдумывать то, как это сделать.

Пришлось лезть в уцелевшие, прихваченные мелкие справочники. Они были малополезны, но это было хоть какое-то подспорье. Вспоминать что-то далекое, из периодов обучения, тоже пришлось.

– У него крылья, тело льва и птичья голова! – возмущалась Агата часом позже, вымеривая шагами комнату. – Как мы его поймаем?

– Крылышки подрежем! – отмахнулся Томаш. – Ну что ты начинаешь суету разводить?

– Нам нельзя калечить экспонат, – напомнил Себастьян.

Это омрачило первую радость. Как убивать чудовищ они знали прекрасно, а вот как сохранит его для передачи кому-то? да, ладно, грифон не был абсолютным чудовищем и, как говорили источники, даже не нападал на людей. Собственно, от того и вёл скрытый образ жизни, так как люди прекрасно на него нападали. Но нападали они с целью убийства!

Немного облегчило ситуацию столкновение с представителем грифонов. На счастье, оказалось, что это существа, которые не держатся стаей…или стадами. Это были одиночки. И среди них были представители малого размера, где-то по пояс человеку…

Были, впрочем, и те, что превышали людской рост.

– Как они скрываются? – высиживать их появление, затаившись в скалах, было нелепо и страшно. Ещё страшнее было от львиного-птичьего рева-клекота, который эти создания, появляясь в серых полосках рассвета, издавали, видимо, здороваясь с миром.

– В горах, – коротко объяснил Себастьян. – Говорят, они стерегут сокровищницы или входы в заброшенные сокровищницы. При виде человека стараются держатся в тени, забрать ему клад обычно не мешают.

– Зачем они тогда? – этого Томаш не понимал.

– Пережитки, – ответил Себастьян. – Это существа из древнего мира. Скольких мы видели за эту неделю? Троих. И то не факт что двое из них – это не один и тот же. питаются рыбой, листвой, водой, ягодами, фруктами, когда-то, по слухам, умели говорить, но в целом бесполезны.

Он не стал добавлять, что по старым свиткам, что попадались ему под руку ещё в Городе, в тоске грифоны быстро чахнут. Им нужна свобода, но их боги, создавшие их же когда-то, свергнуты, и не заступятся.

Нацелились на маленького. Он был, похоже, ещё молод. Или не молод – Себастьян не смог сказать от чего зависит рост и размер грифонов. Но зато он появлялся каждое утро из одной и той же расщелины, спуститься в которую человеку бы не получилось, но вот наблюдать – пожалуйста! сильное львиное тело изгибалось как змея, пока странное создание золотисто-желтое, скользило на открытую площадку. Собственно, из-за окраски их тут тоже не заметишь – ну увидишь желтоватое пятно – так гора же! ну песочек сползает.

Думали подманить на еду, но Агата справедливо предположила, что от пищи будет открытый людской запах и как на него среагируют другие непонятно. Решили просто сидеть в засаде.

Ну как просто… засада была, по меркам их прежних жизней, весьма хитроумная. Металлическая сеть, до которой они додумались ещё не отбыв в горы, имела хитрый механизм, и, при легком воздействии, сщелкивала наглухо все её стороны в мешок.

Оставалось надеяться, что такую сеть не прорвать. И ещё, на то, что такая сеть сработает и не сломается в неподходящий момент.

Как назло, маленький грифон иногда выходил не один. То есть, нет, сначала он появлялся один, а потом за ним иногда, держась чуть поодаль, появлялся грифон побольше. Может и не стерег, и случайностью это было, но решили не рисковать.

– А если он вообще заорет? – спросил Себастьян с легким испугом, когда накануне, под покровом полумрака их зловещая троица раскладывала сети под песок и сероватые травы на открытой площадке. Концы сети оставили свободными, за них полагалось, если что, сразу тянуть. Правда для этого пришлось навести изрядную суету в природе и пошебуршать камнями, передвигая их, чтобы было удобнее. Со стороны получалось идиотство, и каждый уже не скрывал раздражения.

– Лучше бы ему не орать! – отозвалась Агата, хотя у неё не было ответа на вопрос что будет, если грифон и правда закричит…или заклокочет или взревет.

Зато у Томаша было слабоватое, но всё-таки решение. Ещё одна сеть с таким же механизмом, но на этот раз потоньше, поменьше – на морду.

– Ему не будет больно? – забеспокоилась Агата. Убивать она убивала, но мучить?

– Откуда я знаю? – огрызнулся Томаш, у него не было и тени хорошего настроения или веры в их предприятие.

Зато была засада и мрачное, томительное ожидание.

– Мы уже третий час в засаде сидим, я чувствую себя дурой! – призналась Агата, когда рассвет был ещё издевательски далеко, темнота крыла небо и спать было страшно. Никогда ещё они не спускались так низко. И черт с ними, с горами, а вот то, что тут были грифоны…

Нет, они не трогают людей. Во всяком случае, давно не трогают. Но как-то это не утешает, учитывая, что они шумели. Если только грифоны не спят трусливо в пещерах, на что расчёта у Агаты было мало.

– Почувствуй себя умной для разнообразия! – прошипел Томаш.

Себастьян поперхнулся, Агата же…промолчала. У неё было что сказать Томашу, но она понимала почти убитым в себе женским чутьём, что не надо ничего говорить, что сам Томаш сейчас едва ли отдаёт отчёт своим словам и если она вспылит, он вспылит… нет, это ни к чему не приведёт. Огромным усилием воли Агата промолчала, рассудив, что так будет правильно.

У Себастьяна даже лоб покрылся испариной. Когда же он понял, что Агата молчит, то ему показалось, что он просто уже оглох. Но нет, она и правда промолчала и продолжила вглядываться в темноту с особенным сосредоточением, которое бывает только у тех людей, которые отчаянно не хотят смотреть по сторонам.

Развязка пришла на рассвете. Серая полоска дня пролилась, и тотчас, отзываясь на зов природы, появился маленький грифон. На их счастье – один.

Он понюхал воздух, потянулся мордой-клювом к солнцу, которое ещё только готовилось выйти, и вытянул львиные лапы. Большие львиные лапы. Со стороны это было больше похоже на большую кошку, которая даже не знает об опасности.

Красивое и грациозное создание, которое, откровенно говоря, ничего и никому из них не сделало. Да и вообще не делало людскому роду уже лет пятьсот. Просто жило, забытое. Чем жило? А кто ж его знает. Даже идеи этим грифонам не оставили. Забыли.

– А может ему будет хорошо у этого…Коллекционера? – Себастьян первым озвучил их общую, тяжёлую мысль.

Никто не ответил. Они сомневались. Если б это было так, звал бы он себя Коллекционером и Собирателем? И потом, грифонам и без того хорошо – разве нет?

– Мы пообещали, – напомнил Томаш. – Давайте на счёт три?

– Стой! – Агата вдруг дернула его за рукав. – Может не надо?

Она колебалась. Агата, умевшая убивать упырей, не могла напасть на того, кто не сделал ничего дурного. Напасть, чтобы поймать, схватить, увезти далеко…

Для чего? Она старалась не думать, но чудилось – не в зоопарк.

– Мы деньги потеряем! – шипел Томаш. – Ты что, дура? Совсем не понимаешь? Это наш шанс!

Агата мотнула головой. Нет, столько раз солгав Городу в отчётах и докладах, столько раз боровшись с нечистью, она не могла поднять руку на то, что не имело никакого злого умысла против них.

– Ты тоже так думаешь? – Агата глянула на Себастьяна, который и сам тоже как-то растерялся. Планировать всё это, наблюдать – это было интересно. Но сделать последний шаг? Нет, это было тяжело. – Если ты тоже так думаешь, то за дело. Но без меня.

Она оттолкнула руку Томаша и вышла из укрытия, ничуть не боясь, что будет замечена грифонами. Куда идти и что сделает древнее создание, увидев её, Агата не думала. Не думала она и о будущем, оно виделось ей серым, безрадостным, но всё-таки не было очернено преступлением, которое ясно ощущалось в это проклятое утро.

Грифончик спешно метнулся в пещеру, увидев её. Агата постояла, пытаясь найти его следы, но не смогла.

Она не знала – ошибка это или нет? Слаба ли она стала и верила, что вечное одиночество в пути пришло, но Томаш и Себастьян догнали её почти сразу.

– Я согласен похлебать паршивой похлебки еще пару раз, – сказал Себастьян, – будут и другие люди, уже…по нашему профилю.

– а я не согласен, – отозвался Томаш. – Вы психи. Вы оба.

– Чего ж ты с нами? – спросила Агата безжизненно.

Томаш отозвался яростью:

– Думаешь, мне нравится наша жизнь? Или нравилась жизнь в Городе? Да, я не хочу быть на побегушках у какого-то чудака, что собирает живых монстров, но и отдавать им невинных монстров не хочу. Но жить-то чем-то надо! Мы не можем делать то, чего хотим! Не можем! Нам надо на что-то жить, что-то жрать надо и где-то спать тоже. это сейчас мы ещё молоды, а что будет дальше?

Томаш понял, что просто орёт на сестру и Себастьяна, и сбавил тон:

– Я бы смог. Десять раз бы смог. Но ты моя сестра и ты мой друг. Я не предаю вас. Но советую в следующий раз собрать в себе все сопли и сделать то, что нужно. Да, грифон нам ничего не сделал, но нам никто ничего не сделал. А жить-то чем? А? рыбой? Вместе с ними по пещерам ползать? Тьфу!

У Томаша кончилось дыхание, он прекратил свою речь, задышал тяжело и прерывисто.

– Неужели это всё что мы можем? – тихо спросила Агата. – Может быть ты прав. Давайте вернемся туда утром, и я… я обещаю, я смогу. Да, он нам ничего не сделал. Но мы должны. Мы не можем…

Она сбивалась. Мысли её путались. Она корила себя за проявленную слабость, что сейчас ей казалась уже смешной. Не сделал он ей ничего! Ха-ха! И что же? курица тоже ничего не делает, но её же отправляют в суп!

Правда, у курицы и мозгов как у курицы, и создана она для этого, но жить-то, жить чем?

– Я смогу, – выдохнула Агата, – простите. Простите вы, оба. Томаш, ты, наверное, прав, мы не можем делать то, что мы хотим. Мы должны выживать, должны…

– Знаете о чём я вдруг подумал? – спросил Себастьян, перебивая Агату. Прежде с ним этого не случалось, – а чего мы вообще хотим? На самом деле? Не то, что мы должны Городу или не то, чем мы можем жить, а вот сами. А? Агата, у тебя есть мечта?

Если бы он орал на неё как Томаш, это не произвело бы на неё такого же губительного эффекта, а так Агату даже качнуло.

– Чего? – она охрипла и как-то разом сжалась, точно он мог ударить её словами.

– Мечта, – повторил Себастьян. – А у тебя, Томаш?

***

Собирателя ждали долго. Впрочем, это было на благо – у них оставалось время еще раз обсудить всё то, что ещё не улеглось в их мыслях.

– Решено? Шлём его? – уточнил Томаш в который раз. У него не складывалась картинка. Вот же уже определились как жить! Сами по себе, по своим правилам. Но нет, первый же заказ спугнули.

– Шлём, – подтвердила Агата, – мы попадаем в тот же Город, только владеет нами не Совет, а он. Коллекционировать он вздумал!

На смену растерянности и досады на своё же малодушие, к Агате пришла злость. Она искренне не понимала этого человека. Как можно коллекционировать существ, которые живы сами по себе, обладают волей и не похожи на каких-то бездушных особей? Да она и бездушных особей в виде каких-нибудь упырей не приняла бы – их следует упокоить, а не собирать. А вот собирать следует пуговицы, или ленты. Или что там ещё?

Себастьян мудро отмолчался. Он не знал чем их утешить и решил, что не будет тратить время и усилия на последние нелепые слова. Нет, работа на коллекционера – это не их стезя.

Наконец явился и их заказчик. Он был сосредоточен и холоден. Не здороваясь, быстро сел и спросил:

– Где мой экземпляр?

– К слову об этом, – кашлянула Агата и притихла. Одно дело послать его в мыслях, когда он далеко и другое, когда его костюм, лощёный вид так не походят на всё то, что теперь составляет их мир – мир бедности и полного отсутствия плана на завтрашний день.

– К слову, – поддержал Себастьян, – мы… как бы это сказать. Мы не привезли его.

Взгляд коллекционера потемнел. На такой ответ он явно не рассчитывал и этот ответ ему не нравился.

– Кто-то заплатил больше? – спросил он, немного подумав. – Имейте в виду, так дела не делаются!

– Да нет, нет, – поспешил успокоить Томаш, – просто мы его не привезли. И всё. и не привезём. Мы не ручные собачки.

Коллекционер оглядел всех троих, видимо, надеясь ещё на то, что они шутят или испытывают его на прочность. Но они хранили серьёзность и ему стало совсем мрачно.

– Вы что, не привезли его…всерьёз? – он ещё не верил. Он не мог этого понять. Договорились же! Деньги он им обещал немалые, срок дал. А они?

– Всерьёз, – сказала Агата, – и не привезем.

– Не нашли? – он ещё пытался их понять.

– Нашли, – возразил Себастьян, – просто поняли, что это не наша стезя. Мы убийцы того, что вредит людям, а они не вредят. А доставкой экспонатов мы не занимаемся.

– Мы об этом забыли сказать, – нагло добавил Томаш, хотя он был ближе всех к тому, чтобы раскаяться перед коллекционером и пообещать ему любой экспонат, потому что это работа давала определенность.

– Вы сумасшедшие! – собиратель поднялся, его тон источал презрение, а глаза холод. – Я потратил время на малахольных идиотов.

– Мы тоже потратили время, чтобы понять, что нам не по пути, – напомнила Агата нарочито спокойным тоном, хотя её почти трясло от того, что судьба её снова меняла свой путь, и снова по её воле.

– Я вашу репутацию уничтожу. Никто не захочет иметь с вами дело. никогда. Это я вам обещаю, – собиратель выплюнул эти слова, презрительно фыркнул, и не скрывая своего раздражения, пошёл прочь. Они не остановили его, хотя могли. Был ещё шанс.

– Сказать ему, что с нами и без того никто не хочет иметь дело? – спросил Томаш без тени улыбки. Это было смешно и страшно. Они были прокажёнными для Города, который оставили, их репутация, ещё не зародившаяся, была отравлена. И у них оставалось совсем немного монет для того, чтобы успеть предпринять хоть что-то, прежде чем нужда окончательно оплетет их неразрывными сетями.

А ещё у них не было плана. И мечты тоже не было – это они выясняли на пустыре, когда поняли, что не готовы быть поставщиками экспонатов. Ни у кого не оказалось мечты! Вернее, было что-то такое, нелепое, слабое, забито-забытое. Но как собрать из этого что-то великое, что можно назвать мечтой?

Никто из них не знал.

– Поедем на восток, – предложил Себастьян, – там Город имел мало влияния, народ там самостоятельный, нами рисковать он захочет охотнее, чем собой. Займемся тем, что привычно, будем убивать нечисть, а нам за это будут платить. Нам и только нам. Никакого Города.

Да, это тоже было вариантом. В конце концов, им всё равно было куда идти. Что у них было на троих? Три комка жизней, три тоски?

– А чёрт с вами! – махнул рукой Томаш, – поедем! Хоть на восток, хоть дальше востока.

– Это куда? – спросила Агата, хмыкнув, но Томаш предпочел не услышать.

– Поедем, вот чего! – он даже поднялся и чуть не зашиб тихо приблизившегося к ним старичка. Благостный вид, смущение, согбенная фигура, закутанная в серый балахон – то ли путник, то ли нищий, то ли всё сразу? – Чего крадёшься-то?

Томаш возмутился. Он испугался всерьёз, старичок выглядел так хрупко, что его, казалось, и правда можно было зашибить ненароком.

– Я, с позволения вашего, прошу прощения, – заторопился старичок. Голос у него был тонкий, словно силы ушли на поддержание жизни, и только на это, – я слышал, с позволения…

– Чего надо? – Агата не церемонилась, за ней это в общем-то никогда не водилось.

– Я, – старичок взглянул на неё, – я услышал, вы зверушек любите. Волшебных.

– Ага, и волшебную воду. И бобы, – в тон ему ответил Томаш, – проваливай, нам тут сказочки не нужны, свои расскажем!

– Томаш! – Агата одернула его, в отличие от брата, она чаще прислушивалась к своей интуиции и та сейчас требовала выслушать этого человека. – Что вы хотели сказать?

– Ась? – как назло, этот человек был ещё и глуховат.

– Чего надобно? – повторил вопрос сестры Томаш. С Агатой он не спорил, но и недовольство скрывать не собирался.

– Зверушек волшебных любите? – повторил старичок.

– А у вас завелась такая? – поинтересовался Себастьян, он давно уже брал на себя миссию переговорщика, прекрасно зная что у него за компания.

– А? нет! Перевезти зверушку надо. Далеко. А я один долго буду. Я бы вам заплатил, – старичок по очереди глядел на каждого из них. И всё в этом предложении было сомнительно. Зверушка? Заплатил? Перевезти?

– Куда перевезти? – спросил Себастьян.

Агата одновременно с ним спросила другое:

– Что за зверушка?

– А деньги будут? – и Томаш не остался в стороне.

– Зверушку перевезти, – в который раз повторил старичок, – она уж тяжелая совсем. Боюсь, не доберется до Обители.

– До чего? – на этот раз они спросили хором.

– До Обители, где зверушек лечат.

– Дед, – ласково спросил Томаш, призывая на помощь всё своё самообладание, – а что у тебя за зверушка?

– Единорог, – ответил он спокойно. – Болеет только, зараза. Везти тяжело, один не сумею. А вывроде… я слышал…

Но троица уже обменивалась взглядами. Что поразило их больше? Сумасшедший, вероятно ведь, сумасшедший старик? Единорог? Обитель спасения?

– А в обители его лечить будут? – на всякий случай уточнил Себастьян.

– Как и всех. они же не упыри какие, чтобы их убивать! – возмутился старичок. – Так чего, за работу возьметесь?

За работу! Да они втроем взяться за самообладание не могли – впервые услышали об Обители, а ведь нечисть упокаивали давно. Впрочем, речь именно о нечисти. И никогда нельзя забывать о проценте сумасшествия встречных.

– Пошли лошадь посмотрим, – предложила Агата, – если там и правда есть что-то, что похоже на единорог, пойдём в обитель. Хоть узнаем что это.

– Да и идти куда-то надо, – согласился Себастьян, – сидеть-то…неловко.

Томаш покачал головой:

– Может это мы – зверушки волшебные? На голову волшебные!

Но покорно поплелся за Агатой, Себастьяном и странным старичком – вдруг и правда единорог? Томаш их никогда ещё не видел.

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка», «Стрыга», «Красные глаза», «Про чудовище», «Упыриха»,«Агуане», «Озеро», «Без покоя»,«Полоз» и «О расколе» . Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)

Обитель

(*)

– Да у них вид какой-то дурной! – возмутился Стефан, скромно назвавшийся «главой Обители».

– Я не спорю, – согласился Оуэн, мельком глянув на тех несчастных, которых сам же сюда и привёл: Агата, Томаш и Себастьян сидели тихо-тихо, в одинаково смирной позе, уложив благостно руки на колени и боясь спугнуть то неведомое, что раскрывалось перед ними.

Оуэн настрого запретил им самим спрашивать. Вообще, в нём по пути проявилась строгость, совершенная расходившаяся с его видом старичка, смущённого необходимостью просить трёх потерянцев в этом мире о помощи. Он был суров, говорил по делу и не отвечал на вопросы об Обители, заявив, что всё узнают на месте, а пока, мол, не отвлекайтесь от работы и тащите туда единорога, а то он нервничает.

Единорог и правда нервничал. Нервничали и бывшие инспекторы Города, малодушно жалея, что вообще ввязались во что-то сомнительное. Томаш, чувствуя ответственность за сестру, утешал шёпотом:

– Хуже не будет! держимся!

Но хуже всегда могло быть.

Когда переход закончился, и единорога передали в руки лихо подскочившим служителям в одинаково серой форме, троица даже как-то снова напряглась, понимая, что развязка близка.

– Вы тут обождите, – распорядился Оуэн, – я договорюсь, чтобы вас приняли, сами никуда не заходите, да и не говорите с ни с кем.

Себастьян запоздало кивнул, а Агата и Томаш уже вовсю озирались. Зайти можно было только вслед за Оуэном в маленькую чёрную дверь неприглядного домишке, со стен которого давно оползла и краска, и благопристойность. Но это ещё ничего, видали они дома и похуже, пока служили в Инспекции, другое насторожило их – все оконца в этом домишке были нагусто перемазаны краской.

– Да чем они тут занимаются? – шёпотом спросил Томаш, в котором тревога смешивалась с любопытством. Он сейчас сам чувствовал себя на месте одной из тех волшебных диковинок, которых уничтожали в Инспекции, но которых, судя по словам Оуэна, лечили тут…

– Может того, уйдём? – Себастьяну тоже было не по себе, но больше от обилия зелени, высаженной вокруг этого домишки и ещё серых служителей, которые сновали меж этими кустами, подстригая и ощипывая, а между тем, поглядывая на гостей.

Интересно им было! И совсем не тревожно, ещё бы! – на своей-то территории!

– Поздно, – отозвалась Агата и была права – к ним уже спешил Оуэн.

– Не убежали? Молодцы! Идём за мной, в новую жизнь, – он подпихивал всех троих внутрь и был бодр и весел, – сами лишнего не спрашивайте, но про себя откройте честно! Ну, давайте!

От такой суетливой бесцеремонности они даже пропустили всё внутреннее убранство домишки, лишь краем глаза отметив чудаковатое разноцветие множества дверей и какие-то коридоры, куда более пристойные, чем сам фасад, и вот они уже сидят перед скромно представившимся главой Обители и сами пытаются понять как дошли до жизни такой.

– Мы были…в Инспекции, – почему-то признавать это было сейчас тяжело. – Город, знаете?

– Знаю, варвары, – согласился Стефан, – мы все знаем. Вы всех записали в нечисть, а потом начали их истреблять.

– Мы истребляли тех, кто нёс вред людям! – вспыхнул Томаш, – мы не убийцы! Мы помощники людей!

Агата молчала. Она уже и сама знала, что Стефан куда ближе ей по точке зрения, чем Томаш. Себастьян тоже отмалчивался – они вместе были в пути, вместе выслеживали животных и существ, которые были не всегда опасны для людей. Иногда они просто соседствовали, иногда даже сами скрывались от них, а порою были вынуждены отстаивать свои границы от людей…но так разве не всякий народ людской так поступит? Нет, были и те, кто кошмарил мирное население – мавки, оборотни, вурдалаки…

Стефан не отреагировал на этот выпад, лишь лениво махнул рукой:

– Дальше.

А что дальше? были Инспекцией! Агата и Томаш едва ли не с самой юности. Себастьян чуть позже – до того сидел в канцелярии. Путешествовали вместе, выезжали, ловили, доставляли в Город или истребляли на месте.

– Чего ушли? – спросил Стефан, обменявшись взглядом с Оуэном, в котором читалось недоумение и смешок, сплетенные недоверием.

Чего ушли… хороший вопрос. Посылать стали слишком часто. Да и не туда, не по профилю. Требовать стали слишком многого и непонятно чего. И, главное, требовали те, кто Города не покидал. Доставь-привези, и неважно, что опасно, и неважно, что профиль не тот! – и да, вот тебе ещё сроку на всё три дня, тогда как в нужное место только два дня пути!

И все эти дни в сырости, в холоде, да и питание паршивое, и вообще…

Тогда, когда уходили, всё было понятно. В тот день и раздражение как-то особенно накопилось, и устали они, и всё нашло как непогода, и они рванулись прочь от Инспекции, от Города, на волю, где никому не были нужны и не имели представления о том, что делать дальше. но как это всё уложить в слова?

У Себастьяна получилось. Он всегда был удачливее на формулировки, недаром много возился в Канцелярии с бумагами и наполнил свои мозги кучей отписочных расплывчатых сочетаний:

– У нас возникли непреодолимые разногласия с администрацией, – объяснил он.

Стефан хмыкнул.

– А дальше?

А дальше было ещё глупее. Они оказались свободны, но куда деть эту свободу не представляли. Чем жить тоже. решили побыть самостоятельными, и решать проблемы людей с нечистью своими силами. Только вот заказчики не спешили к ним – ещё бы, троица не вызывала такого доверия, как гордая Инспекция, окопавшаяся аж в Городе!

– Попробовали себя в частном бизнесе, – Себастьян уже понял, что от Агаты и Томаша хорошей и точной истории об их не шибко славных подвигах не дождёшься.

– А здесь чего делаете? – спросил Стефан.

И тут уже вступил Оуэн. С неожиданной горячностью он вдруг заявил, что эти трое, несчастные и запутанные, обязаны, ну просто обязаны попробовать себя в благом деле, чтобы хоть как-то смыть грехи Инспекции! Вместо того, чтобы губить нечисть, да волшебных существ, пусть выполняют свой долг перед ними, собирают образцы здесь, да помогают выходить их, изучить… у них уже и опыт кое-какой имеется, и, опять же, связи, представление о том, с чем иметь дело!

Надо сказать, что Оуэн выступал больше за Обитель, чем за интересы троицы. Нет, его мотивы были благородны, но отчасти. Он понимал одно – если дать им, ничего не имеющим, хоть что-то, им этого хватит куда на большее время, чем другим, у которых уже что-то есть. Оуэн хотел приобрести их потенциал и опыт, но дешевле, чем они того стоили. Разобрав, что они на распутье, не знают куда податься и совсем потерялись, да к тому же не представляют и не могут дать себе чёткой цены, Оуэн перехватывал их на благо Обители.

И он надеялся, что Стефан его приобретение оценит.

Стефан оценил. Оттого и вёл себя скучающе.

– Ну не знаю, – сказал он, наконец, – у нас тут дело серьёзное, мы не частники, мы, скорее, оптимисты и энтузиасты и надеемся однажды полностью попасть под бюджетные программы. Много дать не можем.

– А нам что, предлагают работу? – Томаш очнулся только сейчас. – Погодите, вы кто…чем занимаетесь? Почему вам нужны мы?

– Спасаем, изучаем. Мы – Обитель. И вы нам не особенно нужны. У нас есть кому работать, – в последнем Стефан солгал. – Просто хотели дать вам шанс. Оуэн хотел.

Оуэн закивал, подтверждая слова:

– Тут лучше, тут вы будете полезны.

Они не были полезны, но привыкли быть такими. Инспекция твердила им это, но с Инспекцией кончено, а теперь их собственный путь слишком был труден и не давал такого ощущения привычной необходимой полезности.

И Оуэн это как-то понял. Может быть, по бледному лицу Себастьяна, а может быть, по нарочито вызывающему взгляду Томаша? Или по сидящей с прямой спиной и мрачностью Агате? Но он понял и преподнёс Стефану дешёвую силу…

– Словом, у меня нет времени с вами долго разговаривать, – Стефан заторопился, – могу предложить следующее. Четыре выходных в месяц, наша форменная одежда, по оплате…по шесть серебром за неделю. Ну и питание наше, конечно. Во время выездов – восемь.

И это тогда, когда обычный сотрудник Обители получал десятку, без всяких выездов! Экономия!

– Никого силой никуда не тянем, никаких убийств волшебных существ не требуем. Либо наблюдение с подробным описанием, либо, по возможности, доставка сюда. Здесь иногда, не спорю, надо приглядеть то за одним, то за другим, рук не хватает…

Стефан прикусил язык. Он только недавно сказал, что есть кому работать! Но ребята не заметили или не отметили его расхождений.

– Но всё попроще, – закончил Стефан. – Думайте. Решение скажете Оуэну.

***

Им дали побродить по двору. Среди зелени. Правда, сейчас не было множества серых служителей, но они всё равно сгрудились в одном месте, и говорили тихо.

– Речь вообще не шла о работе, – напомнил Томаш, – мы просто помогли Оуэну доставить его волшебную лошадь.

– За что нам, кстати, не заплатили, мы, мол, сами инициативные, – согласилась Агата, но тут же погрустнела: – но у нас совсем ничего. люди не спешат к нам за помощью. А на коллекционеров работать…мы с вами уже поняли, что это не наше, и у нас ещё есть подобие совести.

– И в Инспекцию не вернуться, – Себастьян продолжил её мысль. Агата не говорила об этом, но она скучала по привычному миру, где не нужно было решать куда податься и что делать. Ей говорили что делать, когда и в какие сроки. Она делала. А самой решать… нет, это сложно. И обвинить никого, кроме себя, не получится, если что-то пойдёт не так.

А в Обители что-то вроде возвращения к привычному. Есть начальство, есть задания, есть распоряжения. И нет никаких забот о том, что будет завтра – делай свою работу, и не думай, найдёшь ты клиентов или нет!

– Маловато, – заметил Томаш, чувствуя, как прогорает и его собственная гордыня. Ему тоже надоело каждый день переживать об одном и том же – будет заказ или нет? Придут к ним или нет?

– У нас сейчас вообще ничего, – напомнила Агата, и от этого напоминания Томаш помрачнел ещё больше. Ему не нравилось снова попадать под прямую зависимость от кого-то. Но ещё больше ему не нравилось то, что без этой зависимости слишком много хлопот приходилось разбирать самому. А главное – Агата была права, у них ситуация с деньгами становилась всё плачевнее, потому что одно дело жить на полном обеспечении Инспекции, хоть и блеклом, но всё же регулярном, а другое – оказаться в одиночку против мира, и тратиться на ночлег, еду, одежду…

Себастьян, молча глядевший на закрашенные окна, спросил вдруг совсем о другом:

– А вам интересно было бы, если бы не вопрос денег и неприкаянности? Честно? Мы бы повидали много существ, и никого бы не убивали. Наблюдение и изучение… это звучит лучше, разве нет? Что мы знали от Инспекции?

Да практически ничего. одна несчастная книжонка да пара методичек, кажется, даже уже давно неактуальных.

– Да, – сказала Агата тихо, вспоминая, как сама недавно не решилась поднять руку на грифона, заказанного коллекционером. Грифон не был виноват ни в чём. Он и людям не мешал. Это была блажь – коллекционная диковинка.

И Агата не стала переступать через себя, хотя знала что может.

Томаш же просто молча кивнул.

– Уйти всегда успеем, – продолжил Себастьян, ободрённый их согласием. – Что они нам сделают, остановят? Но вдруг это будет лучше?

– Маловато платят, – хмыкнул Томаш. Это ему не нравилось больше всего. Он, на самом деле, был бы даже не против вернуться в Инспекцию, но без сестры он этого сделать не мог, а перед нею лучше бы даже не заикаться о возвращении – она не простит, запомнит и выскажет всё, что думает.

– Попробуем, – пожал плечами Себастьян, – хоть что-то, верно?

Брат с сестрой ответили ему молчанием. Оба знали, что Себастьян прав. На сегодня они находились опасно близко к минусе и перспектив не вырисовывалось. Так что попробовать эту самую Обитель можно, чем они рискуют?

– Почему они в сером? – Агата вдруг нарушила молчание, – одна серость… чтоб с камнями сливаться или с настроением?

Себастьян даже не сразу понял что она шутит. Зато Томаш сообразил и отозвался, что люди обители будут странно смотреть в красном, выпрыгивая перед всякими чудинками…

***

– Дурные какие-то, – Стефан бережно убрал три одинаковых договора в ящик, взглянул на Оуэна, который смотрел в окно на удаляющуюся на первое задание троицу. – Ещё из Инспекции! Мы спасаем, а они губили!

– они ушли из Инспекции, – напомнил Оуэн.

– Ребята узнают, будут недовольны, – это тревожило Стефана, он не любил, когда на рабочих местах возникали конфликты из-за ничего. а эти новенькие ещё себя не показали, чтобы переживать конфликты, вызванные их прошлым.

– Пусть узнают сначала, – Оуэн был настроен куда более реалистично. Он знал, что служители не очень любят рассказывать о своём прошлом и берегут прошлое других, понимая, что приход в Обитель, это уже своего рода откровение. Не придёт нормальный человек туда, где будущее ещё не виднеется, не проступает из-за горизонта и вообще, их могут закрыть в любой момент, лишить финансирования, а на свои деньги целиком не вывезти!

– Если с этими чего случится, – Оуэн отвернулся от окна, – то ничего, кто неустойку потребует? Они ж одиночки. Разве что Инспекция спросит, куда, мол, вперёд неё…

Оуэн не договорил, засмеялся. Стефан смешка не одобрил, но кивнул, принимая мысль. Экономить надо было, да. Во всём! пусть докажут сначала, что не только убивать умеют!

***

– Может просто возьмём крокодила, да привезём? Отвратительная погода, комары жрут! – Томаш бесился не на шутку. Весёлая жизнь, блеснувшая новой надеждой, оказалась всё той же старой, только ехать теперь надо было не в Город, а в Обитель. Ну ещё и убивать никого не надо было. Правда, это сложнее. Стоа – древняя тварь, агрессивная. Встречи с нею заканчиваются печально, а местные племена и вовсе не любят беседовать о нём.

– Ага, крокодила, – у Агаты тоже испортилось настроение, болото, комарьё и часы засады – отличная жизнь! Новая, но слишком напоминает старую. – Возьмём его, поставим на задние лапы и скажем, что, мол, нашли!

– А ещё рога приклеим, и чешую покрасим? – Себастьян, который хуже них переносил болото и комарьё, засмеялся нервным смехом, и почти сразу его заткнули.

– Тихо!

– Тс!

Более опытные Агата и Томаш различили новые звуки в болоте. И эти звуки им не понравились. Всё, что имело клыки и ценность для их работы не могло им понравиться. А стоа – это не просто легенда, это настоящий хищник, который может закусить человечинкой!

Убить его и правда проще, чем ловить и везти для изучения. Какая, в конце концов, польза от монстра?

Пригнулись плотнее к нетвёрдой, словно бы насквозь мокрой земле, липнущей, пахнущей гниловатой сладостью. Себастьян вообще мимолетно представил, как эта земля затекает…или заползает сама собой в его глаза, рот и нос, залепляя ему все пути дыхания, и не оставляет даже шанса на спасение. Но что значило это видение в сравнение с реальностью?

Они ехали сюда в надежде на то, что никогда не найдут запрошенного стоа. Или что найду действительно какую-нибудь ящерицу или крокодила! Но вот то, что прямо из жидковатой мутной воды, разделившей их убежище, медленно поднимется чёрный рог, накрепко сидящий на чешуйчатой, напоминающуий крокодилью, голове – они не были готовы.

Хуже всего, что это было в безмолвии. Ну, не считая брани, которая тут же зашелестела между троицей. Слишком мерзким было зрелище медленно восстающей полурептилии, готовой поинтересоваться кто пришёл к её владения и вкусен ли гость?

– Да чтоб тебя…– вставать было нежелательно. Можно было потерять опору в рыхлой мокрой земле, почивавшей на водном слое, и свалиться. Пришлось отползать, быстро, не заботясь об изяществе и комарах.

Но существо уже увидело их. Одного за другим. Чешуйки, радугой переливающиеся в свете дня, радостно полыхнули сиреневым цветом, и существо мотнуло крокодильей рогатой головой в сторону Себастьяна.

Себастьян, не заботясь уже о том, что подумают его соратники, рванулся в сторону, не готовый к встрече с огромной пастью, полной острых треугольных зубов. В то же мгновение Томаш попытался сам атаковать чудовищ е со спины, на которой хребет прикрывали какие-то треугольные шипы, но чудовище оказалось вертлявым, оно легко погрузилось в мутную землю-воду, на несколько сантиметров и хлестануло по болотцу головой так лихо, что Томаша едва не сбило с ног.

Агата вступила в дело одновременно с Томашем. Она выбрала более устойчивую позицию, выбравшись на относительно стойкий в болотце островок, когда чудовище обратило на неё внимание.

Агата целила в глаза. не убивать! Нельзя было убивать! Но что тогда? Глаза пришли на ум ей первыми – и она попыталась выбить глаз длинной рогатиной, в складном виде не превышавшей размеры большого ножа.

Не попала. Себастьян, вооружившись, отвлёк стоа на себя. Пока Агата удерживала равновесие и прыгала по болотцам-островкам, он попытался прицелить в древнюю тварь, но потерял равновесие сам. Болотце обняло его быстро и безнадежно. Оказалось, что в нём трудно дышать. И ещё оказалось, что стоа понял про его плен и, деловито взмахнув крокодильей головой, поспешил к нему…

– да как тебя не убить-то! – Томаш атаковал снова. Агата бросилась на выручку к Себастьяну, пока стоа был занят.

– Не паникуй, толькой не паникуй…– уговаривала она и в её голосе звучали те самые панические нотки, от которых Агата пыталась предостеречь Себастьяна.

Они вылезли. Вдвоём, из последних сил на мшистый островочек, потерявшие много ресурсов на то, чтобы выбраться, а не бороться.

– Отступаем! – проорал Томаш, в последнее мгновение вильнув в сторону. Крокодилья пасть с рогом, блестевшая всё острее, рвалась к нему.

Отступаем… потому что убивать нельзя. а это сложнее.

– Нет, – Агата вспомнила, что когда-то читала про носорогов, которых ловили и спиливали им рог. Идея была безумной, но лучше не было. Болото проваливалось под ногами, крокодил был слишком вертлявым и его даже нельзя было ткнуть в шею рогатиной, чтобы это прекратилось!

Зато можно было попробовать снизить опасность…

***

– Зачем вы его повредили? – Стефан никак не мог взять в толк как эти варвары, а иначе и быть не могло, нанесли вред стоа, всё ещё пытавшемуся отойти от шока, клацующему стянутой челюстью, мотающему крокодильей головой, на которой отчётливо был обломан рог.

Как оказалось, очень важный механизм для стоа. Он был для монстра чем-то вроде опорного пункта, который улавливал изменения в движении нападающих, их запахи, их скорость…

– Он на нас нападал! – возмутился Томаш, – мы чуть не погибли, чтобы его доставить!

– Мы же его не убили, – Агата тоже была возмущена до предела. Она и без того очень сильно оцарапалась и неслабо приложилась о камни, когда они боролись со стоа, пытаясь спилить ему этот несчастный рог, а тут такое!

– Мы его доставили! – Себастьян тоже не понимал сути претензий. – Изучайте!

– Вы покалечили образец! Дальше что? Русалкам хвосты оторвете? Грифону крылья? Единорогу рог? Тьфу! – Стефан был зол, и с сожалением смотрел на монстра, который тихонько поскуливал, пытаясь высвободить зажатую пасть из тисков. – Варвары…одно слово – инспекторы!

– Бывшие, – поправила уязвленная Агата, – эта тварь пыталась нас убить.

– Она испугалась! – Стефан швырнул эту фразу её в лицо так, словно она говорила очевидную глупость, а он крайне был раздражен необходимостью на эту глупость отвечать.– Ладно. Больше никакого отрыва конечностей, рогов, крыльев! Ясно?

– За такую работу полагается больше платить, – Себастьян взял себя в руки первым.

– Вас за такую работу нужно оштрафовать! Вы искалечили мне образец! Вас вообще хоть куда-то можно пускать, убийцы и садисты?

– Что-то я не заметил, чтобы у вас тут была очередь из любителей поплавать в болотах, – Себастьян заметил верно, и Агата с Томашем, пытавшиеся высудить себе правоту, что образец не пострадал, застыли.

Стефан взглянул на Себастьяна и кивнул с видимым неудовольствием:

– Восемь. В неделю. Но ещё один покалеченный образец, и я вас выгоню!

Он развернулся и пошёл прочь, недовольный, раздражённый и взбешенный.

– Не везет нам, – заметила Агата. – И невесело, и опять мы кого-то не устроили.

– Зато восемь в неделю, – Томаш нашёл утешение и хлопнул Себастьяна по плечу, – а ты молодец, не растерялся!

– Дадим им ещё шанс, – серьёзно сказал Себастьян, – может им этот рог был шибко нужен, кто же знает-то, а мы маху дали…

(*)(Предыдущие рассказы о мирке Инспекции – «Чёрная Мавка», «Стрыга»,«Красные глаза», «Про чудовище»,«Упыриха», «Агуане», «Озеро»,«Без покоя», «Полоз», «О расколе» и «Коллекционер» . Каждый рассказ можно читать отдельно, без привязки)