Мир монстров

Лихо

Яркие лучи солнца пробились сквозь зелень сосен, лапник елей, плетение кустов и белесыми полосами легли на богатую зелень травы. Мелкие лесные пичуги мелькали между ветвей. Пара белых бабочек танцевала над высоким пнём, почти полностью обёрнутом толстым слоем мха.

Серо-коричневая змейка юркнула к основанию пня, и оттуда послышался жалобный мышиный писк.

Пень ожил. Мох подернулся рябью, а остаток дерева как будто вырос над землёй на несколько десятков сантиметров. Покрывало развернулось, и показался глаз. Тёмный, с серым ободком складок. Глаз был похож на человеческий и не похож одновременно.

Лихо. Лесной дух, когда-то давно бывший человеком. Так давно, что Лихо и само забыло об этом.

Дух бесшумно слез с пенька, на котором сидел, и немигающий глаз уставился на маленький лаз у самого корня пня — мышиную норку.

— Кто-то умер, чтобы кто-то жил, — тихо проскрипел он. Это не был голос в человеческом понимании, скорее порыв ветра, застрявший в густых ветвях, заставивший их скрипеть.

Змейка не выползала, а писки продолжались. Вдруг серой стрелой из норы выскочил комок и скрылся в высокой траве, оставляя редкие тёмно-красные следы на травинках. Возня в норе прекратилась. Кажется, у норки теперь новый хозяин.

Лихо вернулось на насиженное место на пеньке и замерло, прикрывая глаз и укутывая свой трон мховым плащом. Ему не было жаль мышат. Эти человеческие чувства давно и, наверно, безвозвратно растворились в годах дрёмы и блужданий по лесу. И только в снах иногда он видел что-то. Может, свою прошлую жизнь, а может — совсем чужую…

Ветерок пробежался по мховому покрывалу пня и занёс несколько крошечных семян лесного вьюнка.

Прошёл ночной дождь, пригрело солнышко, обдувало ветрами. Маленькая пичуга поймала жука и утащила кормить птенцов. Змейка выбралась из норы и свернулась кольцом на самом верху укрытого зеленью деревянного обломка, прогревая чуть бугрящиеся бока.

Прохладные ночи растворялись в первых всполохах туманного короткого утра и проступали в прозрачных тенях сумерек. Дух на пеньке не двигался. Он дремал, не замечая этих изменений. Поверх мха появилась новая зелень и завязались белые бутоны вьюна.

Сны Лихо были странными, горькими воспоминаниями ребёнка.

…Его звали Еремейка. Все в деревне его так звали. Кроме бабули, она говорила «Ерёмушка» тихим, глухим голосом.

У бабули были грубые, жёсткие от работы руки, вечно мёрзлые и кривые пальцы. Но Еремейка с теплом вспоминал эти руки — ведь только они его гладили по голове, перебирая спутанные жёсткие светлые вихры. Он плохо помнил её, только обрывки этих ощущений на волосах, глухой голос и резкий запах горькой травы. Мальчик даже не был уверен, что эти воспоминания настоящие.

Бабушка резко пропала из воспоминаний, просто однажды её не стало. Возможно, умерла. Но мир тогда изменился, точнее нет — он стал ещё более холодным и суровым. Мать никогда не звала его по имени, никогда не была с ним ласкова. Он такого не помнил.

— Эй, подь сюда, — грубо, резко, неожиданно. — Ступай к соседке, отнеси и спроси, надо ли? А коли надо — что даст взамен — мне принесёшь. Да смотри у меня!

Вот и вся ласка. После того как бабуля исчезла, они прожили вдвоём некоторое время. Еремейка всё больше по хозяйству: кур покормить, огород прополоть, что созрело собрать, козу в поле на выпас вывести. А дома… варёная репа да стакан молока раз в день. По праздникам — два.

Он не роптал. Когда совсем туго становилось и живот от голода сводило, таскал с огорода то морковку, то репу, а к концу осени яблоки поспевали — вот то раздолье было. С деревенскими мальчишками набегами по соседним огородам проходили. Набивал Ерёма драную рубашонку запасами и съедал, прячась от родительницы за косым сараем. Ежели попадался, то и битым ею бывал, да так, что и подняться дня три не мог. А соседи жалели, но молча, в спину.

А потом в доме мужик появился. Уж откуда его мать привела, Еремейка не знал, да и интереса такого не было. Поначалу тот на мальчишку особо внимания не обращал, а вот по хозяйству сильно помог: забор поправил, крышу перекрыл, курятник да сарай обновил. За забором ещё поле распахал да чем-то засеял. Что там — Ерёма не знал, его не звали в помощь, а он не набивался.

Зима тогда морозная пришла. Мужик заболел, и Еремейку гоняли то за деревенской знахаркой, то до попа. Заворачивался он в драный тулупчик, пошитый ещё бабушкой, и в больших валенках бёг по снегу. Почти не мёрз — бегом ведь, к спеху было. Потом приходил и, задыхаясь, валился на сундук за печкой. Хватал ртом воздух и жмурился от колючего тепла печи.

Мужик выжил, крепкий, видно, был. А может, мамка выходила. А Еремейка совсем исхудал — кожа да кости. Он не жаловался. Кому жаловаться-то?

Мамке не до него было: у неё живот по весне расти начал. Ерёма видел такое у других деревенских баб, потом в тех домах дети появлялись. Радость была.

Еремейка не радовался. Мать и раньше была не ласкова, а тут и вовсе пуще прежнего гонять стала, да плохими словами называть, и взгляд тяжелый. Раньше мужик её останавливал, а теперь молчал, не вмешивался. Плакал Ерёма по ночам за печкой, бабушку вспоминал, и тоска в груди его поселилась. Заболел он. В бреду горячки лежал и сгорал как свеча. Ему не было страшно — может, так оно и лучше будет.

Потом поп опять приходил, что-то долго матери да мужику говорил, на Ерёмку пальцем указывал. Слов мальчик не слышал, но понял, что строжит их служитель. С того дня его лечить стали. Он быстро встал на ноги от редкой и не виданной ранее материнской заботы. Нет-нет, да проведёт рукой по волосам неловко, или лишнюю картошину в плошку положит.

— Еремейка, — впервые услышал он своё имя от неё. — Грибы, говорят, в лесу пошли. Давай с тобой поутру сходим, наберём. Я щей вкусных наварю да грибов нажарю. К зиме заготовку сделаю.

Мальчишка замер, пронзённый нечаянным счастьем. Голос матери такой ласковый да спокойный. Сердце забилось, как пичуга в силках, в горле ком встал — не выдохнуть, ни слова молвить.

— Ну, что притих? — кинула взгляд на сына.

— Сходим, матушка. Я пойду корзины приготовлю, — выдавил из себя ребёнок и бросился в сени. Слёзы застили глаза.

Еремейка сидел в полутёмных сенях и перебирал корзины. Мужик в город поутру уехал на три дня, что-то там по работе, обещался с гостинцами вернуться. Может, и у него, Ерёмы, жизнь получше станет, как у других детей деревенских. Может, и ему матушка улыбаться будет и по имени звать и, как бабушка, по голове гладить, а муж её делу мужицкому научит, и будет ему Еремейка помощником.

Мечты, такие простые, оттого яркие и живые, не давали уснуть. Еле задремал. Мать разбудила засветло. Перекусили капустой да молоком, с собой мать дала варёное яйцо и осьмушку краюшки хлеба. «Неси ты, мне не ловко нести», — сунула ему в корзину и подтолкнула к выходу…"

Лихо зашевелилось, что-то беспокоило его. Под мховой накидкой как-то напряглось и потянуло. Посидел, повертел головой, но напряжение не проходило. Слез с пня и побрёл в сторону реки. К чему-то его там тянуло. Дух не был ни быстрым, ни медленным. Время не было властно ни затормозить, ни ускорить его. Он просто скользил в направлении реки.

Он увидел девочку издалека. Точнее услышал, а ещё вернее сказать — почувствовал. Она такая хрупкая и маленькая шла по берегу и плакала. Он ощущал её страх, такой знакомый, такой питательный. С лёгкой горчинкой надежды и сладкой прослойкой детской веры.

Лихо шло сзади и аккуратно поглощало эмоции и переживания ребёнка. Оно не набрасывалось и не пыталось высосать досуха. Нет, тонкой струйкой оно втягивало лишь то, что разливалось в пространстве.

Вдруг девочка остановилась, утёрла слёзы и задумчиво посмотрела на стену леса. Дух тоже остановился и оглянулся. Трёхствольная сосна. Насекомые, звери, птицы — и больше никого.

Девочка осмотрела берег, и её взгляд остановился на Лихо. Нет, она его не видела. Он это точно знал, но, кажется, чувствовала его присутствие.

— Я хочу домой, к маме, — тихо сказала она, и волна эмоций уплотнилась: любовь, печаль, страх, надежда — всё перемешалось.

Голодный дух приблизился и протянул кривую лапу к этому клубку, но отдёрнул и оглянулся на реку, где послышались всплески. Переживания человека были такими яркими, живыми, плотными, что пустота внутри духа стала невыносимой. Её было необходимо заполнить, утолить жажду, насытить, чтобы на короткий миг тоже стать живым.

— Пойдём, я отведу тебя домой, — прошелестело Лихо, направляясь вглубь леса. Туда, где шансов быть найденной и спасённой у девочки не будет и где оно — Лихо — сможет утолить свой голод, выпив все её эмоции, всю её жизнь.

Она пошла. Так доверчиво, с усиливающейся надеждой. Дух звал её, уводя всё дальше от человеческого поселения, от спасения. Уже скоро. Скоро он выпьет её, и она станет таким же Духом, как он. Лихо больше не будет одиноко. Они вместе будут дремать на пенёчке или бродить по лесу в поисках случайно заблудших, потерявшихся.

Неожиданно дорогу ему преградил огромный ствол старого дерева. Это Леший выступил из-за кустов и сурово смотрел на маленькое Лихо.

— Она моя! Я первый её нашёл, — жалобно зашуршал пенёк в мховой накидке.

Хозяин леса отрицательно покачал головой, и малыш отступил.

Он с грустью проводил взглядом удаляющуюся девочку, призываемую Лешим. Её повели домой, а оно — Лихо — остаётся здесь, одно одинёшенько и будет дальше лелеять свою обиду. Почему тогда Леший не помог ему, Еремейке? Почему позволил сгинуть в этом лесу?

Лихо побрёл вперёд. Его потянуло к людям. Оттуда исходили слабые, но всё более ощутимые волны живых эмоций. Дух ускорился и, подобно идущей по следу собаке, заскользил по обрывочным отпечаткам человеческих переживаний. Сначала слабых и редких, но постепенно всё более плотных, сытных, манящих.

Женщина шла по лесу и источала невероятный букет эмоций из любви и страха. Она искала дочь. Она любила дочь и очень боялась не найти. Лихо присосалось и тянуло тонкой струйкой. Нет, он не сделает ошибки и не выпьет сразу. Леший такого не простит, может и наказать. Лихо не знало как, но узнавать не хотелось.

Он всю ночь ходил за ней, потом проследовал до поселения. Там было много людей и много энергии чувств. Таких разных и богатых, что у него закружилась бы голова, если бы могла. Бродил между ними, забирая по чуть-чуть у каждого. Но всегда возвращался к ней — такой питательной и сильной.

А потом что-то в ровном фоне тяжёлых переживаний и тревог изменилось. Волна облегчения, всплеск надежды, радости.

«Нашли», — грустно подумало Лихо, продолжая плестись за идущей впереди женщиной. Он не собирался её отпускать. Он пойдёт за ней и поселится рядом, будет питаться их эмоциями. Девочка почувствовала его, он сможет прикинуться другом. Может, даже сможет увести, и её снова будут искать…

В небе что-то зажужжало, и огромная пузатая птица без крыльев опустилась на поляну. Люди бросились к ней. Из птицы сбоку вылезли люди и девочка. Мать бросилась к ней, и Лихо поторопилось , чтобы не упустить самое вкусное. Скоро это изобилие закончится, надо успеть.

Лесной Дух впился в женщину и стал высасывать энергию. Та упала на колени, слёзы текли по её щекам. Он зажмурился.

Вдруг поток оборвался, как будто кто-то его перехватил, отобрал. Рядом с его жертвой сидела девушка, держала мать за плечо.

Ярость и жадность охватила Лихо, и оно вцепилось когтями в похитительницу, пытаясь оторвать от источника. Девушка покачнулась, но не отпустила женщину, а опустила вторую руку и коснулась земли, перенаправляя туда бушующий сплав переживаний.

Лесной дух взвыл. И отпрыгнул в поисках нового шанса впиться в кого-то страдающего, но вокруг витала атмосфера радости и облегчения. «Не то, всё не то». Мать с девочкой уже ушли. Девушка тоже поднялась и двинулась к деревне.

Лихо метнулось за ней. Наказать — она должна быть наказана. Он выпьет её. Совсем, досуха. А потом найдёт девчонку. Никто не уйдёт!

Девушка брела по дорожке, а Лихо уцепилось за неё, но почему-то дело шло с трудом. Как будто что-то мешало ему, не давая разом опустошить этот мясной сосуд. И вот почти, почти… Она упала. А потом ей дали яблоко. Обычное яблоко. Она откусила, и вдруг силы стали возвращаться к ней.

Лихо замерло. Такого оно не видело никогда. Девица поднялась и вошла в калитку. Оно потянуло за ней когтистую лапу, но не смогло даже коснуться её. Тяжёлая дверь как отрезала, не давая ему проникнуть в дом.

Повертевшись на месте, побрёл к лесу. К девочке в гости он пойдёт когда-нибудь. Сейчас он сыт.

Лихо сидело на пенёчке и тихонько бубнило во сне, иногда вздрагивая, как от холода, и подвывая.

Оно живёт в этом лесу уже столько лет и зим, что не помнит и само. Иногда засыпает, надолго. Может, даже десятки лет, а может, несколько часов. Оно забыло, что такое время.

"…Еремейка. Так его звали. Когда-то очень давно звали.

Его сюда привела мама. Осенью, собирать грибы. С корзинками, парой яиц и кусочком хлеба в тряпице. Еремейка любил собирать грибы. Мать их вкусно жарила. А ещё из них получался ароматный навар. В него клали морковь, капусту и репу, томили у печи. Вся изба наполнялась этим ароматом.

Еремейка неплохо знал лес, и матушка рядом. Что может случиться? Изредка он кричал: «Ау!» — и слышал отклик: «Ау!»

Грибов было много, целую корзинку набрал. Разогнулся после сбора очередной семейки боровиков и привычно крикнул: «Ау!» Но ответа не было. И на второй, и на третий оклик.

Еремейка повернулся и потащился с тяжёлой корзиной назад — туда, откуда пришёл. И всё звал мать, кричал. Сердце ухало, лёгкие рвало от нехватки воздуха, голос застревал в горле, но он проталкивал звуки и кричал, пока не сорвал его окончательно.

Быстро стемнело, и лес наполнился осенней прохладой, длинными тенями и шорохами. Руки невыносимо болели от тяжёлой корзины. Яйца и хлеб давно съедены, слёзы выплаканы и засохли на щеках грязными полосами.

В груди проснулась тоска и завертелась горьким комком.

Он дошёл до болота. Остановился. Дальше идти опасно. В темноте можно совсем сгинуть. «Матушка меня, наверно, ищет, волнуется», — думал мальчишка, усаживаясь под деревом и ставя корзину рядом. Руки гудели и дрожали. Спину тянуло, а в груди вертелась холодная жаба тоски и предчувствия.

Прижался к стволу и прикрыл глаза. Задремал.

Проснулся и снова побрёл. Корзину бросил. Падал, забывался сном, вставал и снова брёл. Не кричал. Просто шёл.

К деревне вышел затемно. Добрёл до своего двора и заглянул в окно. Мать сидела у тёплой печи и гладила живот, что-то тихо напевая. Мужик сидел на лавке за столом, закрыв рот рукой, и хмурясь смотрел на жену.

«Матушка поёт, никогда не слышал», — подумал Еремейка.

Кажется, взрослые о чём-то говорили, и он прислушался к разговору.

— Соня, как ты можешь сидеть… и петь, — отнимая руку от лица, проговорил мужчина. — У тебя сын…

— Коля! Не напоминай о нём, — резко оборвала его женщина. — Я давно избавиться хотела, да мать моя против была. Он мне как вечный укор, напоминание позора…

— Он просто ребёнок, — попытался остановить её мужик.

— Что прицепился! Был да нету больше, о чём говорить? — отвернулась от мужа баба и бросила через плечо. — Или ты к этому выродку привязался? А о своём ребёнке не думаешь?

— Да при чём тут это… — опешил сидящий за столом и приподнял брови.

— Да при том. Я об его отце-насильнике ничего не знаю, — зашипела Соня. — Какая там кровь грязная, может, каторжник какой. И что бы из этого поганца сталось с таким наследством, — она поморщилась, как от вони, — знамо дело, дурной да злой бы вырос. Я может всем добро сделала, что сама избавилась.

Мужик закачал головой и хмуро повёл глазами по скачущим на стенах теням. Вдруг его взгляд остановился на окне, и глаза расширились.

Еремейка отпрянул от окна, вжался в стену. Услышал, как загремела лавка, дверь распахнулась, и на пороге появился мужик. Он диким взглядом обвёл место под окном, двор. Дошёл до забора и выглянул на дорогу. Потряс головой, посмотрел в окно, где вычерчивался силуэт жены, и вернулся в дом.

«Он не увидел меня?» — подумал мальчик, опускаясь на дворовую скамейку. «Она не искала меня. Она нарочно отвела и бросила. Никогда, никогда не любила». Тоска разлилась по всему телу, скручивая и выворачивая всё внутри, образуя бездонный колодец, наполненный тоской и обидой, жалостью к себе.

Встал. Подошёл к двери и ударил кулаком в дверь. Он хотел напугать мать. Явиться к ней укором, проклятием, напоминанием греха и позора. Кулак коснулся дерева, но звука не было. Еремейка ударил ещё и ещё, но результат не изменился. Он крикнул: «Матушка!» — и снова тишина.

Всю ночь он кружил вокруг дома, стучал, кричал, скрёбся в двери и окна. Ничего.

С первыми петухами он ушёл в лес. Там осталось что-то важное, и ему надо было вернуться. Только он не помнил, что именно и где он оставил.

С тех пор он жил в лесу. Стал скитающимся Лесным Духом. Иногда он натыкался на людей, но они не видели его. Он бродил за ними. Если уходили далеко, прицеплялся и вытягивал немного страха. Но лишь немного.

Время забылось. Зима и лето сменялись, кружа то снег, то листья. А он всё бродил с бездонным колодцем в груди и ненасытной жаждой любви и мести. Он не мог уйти, раствориться, успокоиться.

В один из летних вечеров бесцельных блужданий он вышел к окраине леса и там задержался на несколько дней. Днём иногда забегали стайки деревенских детей. Играли, собирали ягоды. Он наблюдал за ними и вспоминал, как так же бегал с этими, а может, другими мальчишками и девчонками, пас свою козочку. А колодец тоски становился внутри всё больше, а жажда сильнее.

А на исходе третьего дня появилась она. Мать зашла в сумерках под тень деревьев. Она была не одна. За ней шёл мужик. Не муж, другой. Бородатый и рыжий. Еремейка таких в деревне не помнил. Софья захихикала и побежала в глубь леса — летняя ночь была светлая, прозрачная. Мужик хмыкнул и пошёл за ней. Юное Лихо - за ними.

Вокруг разлился незнакомый резкий аромат, на грани вони. Пахло чем-то звериным, грубым. Крики и стоны, запах сырой земли и вырванной травы, смятых цветов, пота и мяса.

Еремейка смотрел на них от ближайшего дерева. Он привык, что его не видят, не слышат. В источаемой ими энергии не было вкусного, она была какая-то… грубая, липкая и как будто ненастоящая. Он ждал. Они затихли и, откинувшись на спину, уставились в небо. Молчали.

Так же без звуков поднялись и стали поправлять свою одежду. Мать подняла глаза, и взгляд упёрся в дерево, под которым стоял Еремейка.

Стоял, смотрел на неё и вдруг, собрав всю свою силу обиды, всю жажду мести, выкрикнул: «Матушка! За что?!» Он не думал, что получится, не рассчитывал, что услышит. Но получилось. Услышала. И увидела.

Её глаза расширились, рот перекосило в немом крике, растрёпанные волосы в мгновения из тёмных стали снежно-серого оттенка. Тело свело судорогой, а ноги подкосились. Она рухнула на то же место, где совсем недавно извивалась в грубых мужских руках. Так и замерла с выпученными глазами, открытым ртом, в безобразно вывернутом платье.

Мужик не слышал Ерёму, но видел, как с криком взметнулись птицы с деревьев и рухнула замертво его пассия. На бегу натягивая штаны и затягивая верёвку на поясе, сиганул из леса — в рыжей бороде появились белые дорожки.

Дух приблизился к бездыханному телу и заглянул в глаза. В них отражались стволы деревьев и травинка у самого лица покойницы. А Еремейки там не было…"

Лихо медленно выдохнуло и проснулось. Что-то вновь беспокоило его. С тихим ворчанием оно слезло с излюбленного пенька и двинулось в непонятном направлении.

Поляна в лесу. Круглая, недалеко от болота. Того самого. На границе леса — маленький костёр. В центре девушка с котёнком на плече. Странная кошка. Чёрно-белая. Только разделение цветов было необычное: через всё тело от носа к хвосту ровно посередине. Одна сторона — чёрная, другая — белая, и глаза… мерцают голубым.

Лихо узнало девушку — ту самую, которую чуть досуха не выпило. А вот энергия от неё идёт вкусная. Тёплая, спокойная, чуть грустная. Она посмотрела на Еремейку. «Она видит меня?» — понял Дух и остановился под деревьями на границе с поляной.

Девушка не спеша двигалась по поляне, что-то рисуя на земле и выкладывая в замысловатом узоре чаши со свечами. В центре нарисовала большой круг и жестом пригласила Лихо внутрь.

«Ага, сейчас. Только подпояшусь!» — подумал Дух, не двигаясь с места.

— Я знаю, кто ты, Ерёмушка, — вдруг произнесла девушка. — Я тебе помогу. Тебя на той стороне давно ждут. Разве не устал ты здесь бродить?

Лихо замерло. Имя. Она назвала его по имени. Не просто имени, а тем самым — которое только бабуля… Значит, была бабушка, значит, не привиделось. Но двигаться он не спешил. С чего ему этой девчонке верить? Может, навредить хочет.

Она пошла к нему, но он попятился, решив и вовсе уйти. Ну её, и кошку эту странную. Уйти ему не дали. Из леса выступил огромный силуэт дерева. Леший. «Вот ведь, то столетьями не кажется, а то второй раз за несколько дней», — возмутился про себя Дух. И снова замер.

«А что это со мной? Я как будто… настоящий». Прислушался к себе. Бездонный колодец был на месте и почти полон тем, что он давеча из девчонки, её матери и из этой девицы выкачал, ну и разных других помаленьку. А это что? Рядом с колодцем. Что-то маленькое, тёплое, живое, светится, мигает, чувствует, переживает.

Леший, преграждавший путь, махнул рукой-веткой Лесному скитальцу за спину. Тот повернулся. В центре, там, куда его девушка приглашала, переливалось зеркальное марево. И такой знакомый и родной голос звал его оттуда: «Ерёмушка, Ерёмушка, иди скорей, намаялся мой родной…» — и в мареве проступил силуэт согнутой старушки, протягивающей к нему руки. Слеза скатилась из единственного глаза Лихо, за ней вторая. Леший приблизился и зацепил мховую мантию, что носил скиталец уже не одно столетие. Увидел он себя маленьким, худеньким, измождённым. Таким, каким пришёл он тогда на болото с большой корзиной грибов.

И он пошёл — сначала медленно, потом всё быстрее, а под конец и вовсе побежал и упал в родные искривлённые и высушенные работой руки бабушки.

Оглянулся на прощание. Леший на краю леса с мховой накидкой, покрытой белыми цветочками вьюна. Девушка с усталой улыбкой и котёнком на руках помахала ему. Лес — такой родной и надоевший.

Еремейка крепко сжал руку бабушки и шагнул вслед за ней в марево. Его колодец исчез вмиг, наполнившись до краёв. Он больше не один. О нём позаботились, и за ним пришли. Долгожданный покой и никаких скитаний и воспоминаний.

Чёрный единорог .Часть 1 Ковёр из незабудок

Часть 1. Ковёр из незабудок

Я лежал на своей любимой поляне в тени двухсотлетнего дуба в центре. Дремал, пригретый жарким полуденным солнцем.

Старый белый единорог вышел из зарослей и замер на границе леса и поляны. Опустил голову и повёл носом, фыркнул. Поднял тяжёлый уставший взгляд из-под тусклой чёлки. Бока подёргивались, хвост нервно бил по бокам, отгоняя летающих насекомых, норовивших сесть на него.

Я поднял голову и посмотрел на него. Его приближение не было неожиданностью — ведь он брёл ко мне долго, даже звал, но я не пошёл навстречу. Старый единорог не был добр ко мне тогда, почему я должен быть снисходителен к нему сейчас?

Мы оба знаем, зачем он пришёл. Он стар и умирает, ему жизнь совсем не в радость: боль, голод и слабость преследуют его. Старик жаждет избавления, и я — единственный, кто может ему его дать. Никто в лесу не посмеет убить единорога. Никто, кроме меня.

Но я не обязан это делать. Могу, но не обязан. Он это знает, поэтому замер на краю поляны — боится моего отказа. Конечно, у него есть и другой вариант: спрыгнуть с Орлиной скалы, чтобы разбиться. Вот только чтобы подняться на неё, нужны силы, а у него их нет.

Ждать естественного прихода смерти — долго ему ждать придётся: ещё не все зубы стёрлись, и стоять может, а рог уже отвалился. Сердобольные сородичи не дадут ему умереть быстро. Ирония жизни единорогов. Очень долгая жизнь длинною в несколько сотен лет, а смерть приходит в течение всего одного года. Обрушивается как лавина: одним утром вдруг просыпаешься — а рога нет. Значит, всё, закат близок.

Но это так кажется, что близок. Ведь в году много дней: сотни утр, когда не можешь подняться, потому что суставы болят, а мышцы одеревенели. Сотни ночей, в которые неведомый ранее холод пробирает до костей. Когда сияющая шерсть и шёлковая грива теряют своё сияние и блеск, превращаясь в грубые пряди, украшенные не локонами, а колтунами.

Мало кто может спокойно принять эти изменения и стоически пройти весь путь, с достоинством испустив последний вздох через год после потери рога. Я таких историй не знаю. Наверно, были.

Этот единорог прожил двести сорок семь лет до потери символа своей особенности, а потому пережить унижение старостью не смог. Был бы он зайчиком, век которого короток, как и умишко, — смог бы, а после веков полноценной исключительности — нет.

Могу отказать, но не буду. Поэтому я встал и кивнул, давая понять, что согласен на сделку. Старый единорог поднял голову и тихим ржанием выразил свою благодарность.

Я убил его быстро. Одним ударом в сердце.

Он осел, соскальзывая на землю, взгляд потух, а из раны вытекла серебристая струйка волшебной крови. Мерцающая лужица довольно быстро набралась вокруг его тела, дурманящий сладкий аромат разлился над поляной, привлекая нектарособирателей.

Я отвернулся, обошёл дуб и лёг с другой стороны, закрыв глаза. Мне надо время. Всё имеет свою цену. И сейчас я заплачу свою.

Я — Чёрный единорог, я — смерть. Не та, которой боятся, а та, которую призывают, о которой молят. Смерть как избавление, а не трагедия. Смерть, которую принимают с благодарностью. И всё же я — смерть. А потому одинок. Меня не сопровождают толпы зверят, стаи птичек и облака бабочек, как моих белых соплеменников.

У всего есть цена. Я убиваю — и через рог с каплями крови получаю их воспоминания, радости, боль, страхи и надежды. За пятьдесят три года своей жизни я повидал их много, а увижу ещё больше. Они получают избавление — я могу их съесть после смерти. Да, я не ем траву и ягодки, мне нужно мясо. И кровь. Такова моя цена.

Старый единорог боялся моего отказа, потому что я помнил его, хотя видел всего один раз в жизни. В самый первый свой день. Когда родился. Именно он вытолкал меня за границу поляны, на которой лежала моя обессиленная в родах мать. Затолкал подальше под куст. Наверно, чтобы я тихо там издох. Я не знал до сегодняшнего дня, почему он так поступил. Сегодня узнал из его воспоминаний.

Рождение чёрного малыша — дурной знак, предвестник бед в оберегаемом единорогами лесу. Единственный способ избежать этого пророчества — гибель жеребёнка до его первой крови, то есть до первого убийства. Как только мать смогла встать, он увёл её, не дав даже взглянуть на моё, как он считал, мёртвое тело. Он раньше не сталкивался с подобной ситуацией, знал лишь из рассказов, а потому посчитал, что если меня не покормить, а спрятать подальше — я умру сам и лес будет спасён.

Но он не угадал. Во-первых, меня не обмыли после рождения, и я был весь обмазан не просто кровью, а кровью единорогов. Самой питательной и живительной кровью на свете. Она так чудно переливалась на моих копытцах, а как опьяняюще и маняще пахла! И конечно, я её слизнул, и не раз. Но этого ведь было недостаточно. Кровь ведь должна была попасть на рог, который вырастает только на следующий день.

И он вырос — сквозь пропитанную маминой кровью чёлку. Так, в то утро я и стал истинным Чёрным единорогом нашего леса. И лес это почувствовал, точнее его обитатели.

Первым ко мне пришёл старый заяц. Он был больше меня, худого и измождённого, голодного, брошенного под кустом. Мой рог был ещё слаб, а я не знал, что мне делать. Я испугался этого крупного длинноухого зверя. У него не было зубов, а уши опали и висели вдоль тела. Когда-то он был серым, но ко мне приполз подслеповатый и седой. Замер передо мной, а когда понял, что я не шевелюсь, вздохнул.

Он подошёл, поправил мою голову так, чтобы рог был направлен на его грудь. Отступил на несколько шагов, а потом сделал разбег и наскочил на торчащую из моей головы смерть. Дёрнулся пару раз и замер.

Меня окатило кровью и воспоминаниями жизни старого зайца. Это были самые страшные минуты в моей жизни. Потому что первый раз, потому что ничего не знал. Потому что это была целая жизнь, влившаяся в меня — маленького и неопытного — за несколько мгновений.

Я вздохнул и посмотрел на остывшее тело, облепленное бабочками. Даже в смерти белого единорога сопровождают бабочки, а не мухи. Наверно, это несправедливо.

У него была долгая и насыщенная жизнь. Насколько она может быть насыщена у существа, которое никогда не боролось за свою жизнь, которому никто и никогда не угрожал, а при встрече почтительно преклоняли голову? В чём была его забота? Наполнять лес силой. Вдыхать в него жизнь весной, поддерживать зимой, чтобы не угасла, а летом — чтобы всё было в меру. Решать споры между зверьём, определять границы угодий, следить за чистотой речных вод и направлять бобров на чистку. А ещё исцелять. Иногда.

Исцеление — это была особая роль. И не ко всякому живому существу этот дар применялся. Как я мог отказать в избавлении, так и белый мог отказать в исцелении. Потому их почитали, берегли и приносили дары.

Интересно мне было узнать, что моё появление не принесло никаких видимых проблем лесу, кроме того, что страдающие звери и птицы теперь могли получить быстрое избавление. Раскаивался ли он в том, что сделал со мной? Не особо, хотя иногда думал о том, что меня можно было бы оставить при себе и не изгонять. Однако попыток найти и позвать не сделал. Ни одной.

Постепенно сумрак ночи накрыл лес, просочился под дуб. Серебристая кровь медленно впиталась в землю. Есть его мне не хочется. Что делать с телом? Это ведь моё любимое место во всём лесу, а тут — это. Может, поступить с ним так же, как он со мной: оттащить подальше под куст. Пусть там лежит и становится перегноем. Куст будет благодарен. Может, какие целебные и полезные ягодки даст. Зверьё благодарно будет.

Всерьёз задумался над таким вариантом. Но чем больше думал, тем меньше он мне нравился: тяжело. Проще ямку выкопать и туда тело столкнуть, землёй закидать. Дуб тоже может быть благодарным.

Пока думал, на краю поляны проступили четыре белых силуэта. Соплеменники пришли проститься со стариком? Почему же не проводили, а отпустили одного сюда? Может, не знали о его планах? Возможно.

Они медленно приблизились к туше и обнюхали, потом посмотрели на меня и принюхались. Я фыркнул и отвернулся. Вот ещё, думают, я его ел. Лучше с голоду сдохну, чем этого есть буду.

Демонстративно отошёл за дерево и там лёг, закрыл глаза. Даже задремал. Проснулся от прикосновения. Рядом стояла единорожица и обнюхивала мою чёлку и гриву. Будь она обычной лошадью, я бы в темноте вряд ли рассмотрел её окрас, но она светилась, как и вся эта четвёрка. Белая с розовым отливом шерсть и грива с хвостом. Ясно, моя мать. Я помнил её из воспоминаний убитого мной единорога.

Это не вызывало никаких ощущений или сожалений. Я ведь пятьдесят с лишним лет переживал детскую и родительскую любовь в сотнях чужих жизней, а в моей такой не было. Эта лошадь мне никто. Она потянулась лизнуть меня в морду, но я отвернулся и недовольно фыркнул.

Кажется, они закончили прощаться и собирались уходить. Ну нет, приятели, давайте-ка дополним процесс расставания общественно полезным трудом. Я негромко заржал, привлекая их внимание. Смотрят, с недоумением, и вот новость: с пренебрежением. Но мне плевать и на них, и на их пренебрежение — я тоже так умею. А ещё умею ждать. Я моложе каждого из них. Посмотрим, с каким выражением они придут ко мне, когда рог отвалится.

Но это не сегодня, слава звёздам и Луне. Сегодня надо закопать этого. Я подошёл к телу и легонько ткнул копытом. А потом, чуть отойдя, топнул по земле, указывая место будущего захоронения. Они с недоумением уставились на меня. Я ещё раз требовательно топнул и заржал:

— Чего уставились? Я сделал то, что он хотел. Это — моя поляна и мой дуб. Ему не место тут лежать и гнить.

— Мы не умеем копать, — возмутился один, с голубоватым отливом.

— Не можете сами — зовите тех, кто умеет землю копать. У меня тоже не лапки с когтями, а копыта, — я снова топнул.

Да, я умею разговаривать. Это вообще не новость. Не люблю просто, да и не с кем обычно.

Они отошли и стали переговариваться, время от времени оглядываясь на меня и одаряя неодобрительными взглядами. Мне до их взглядов дела нет. Исцелять они меня не станут, если приду, так что обойдутся без моего почтения. Лицемеры, прикидывающиеся нежными святошами. А по сути чистоплюи, боящиеся запачкаться и использующие других для своих целей. Никаких иллюзий на их счёт не имею: видел в воспоминаниях старика, да и в отношении ко мне, новорождённому, тоже было достаточно очевидно, какова их «святость», когда никто не видит.

— Мы пришлём помощь, — наконец произнёс один из них и гордо поднял голову. Остальные повернулись, чтобы уйти.

— Э, нет, ребята, так не пойдёт. Я у вас помощи не просил, — я кивнул на тело. — Не помощь, а ваша обязанность. Ваша, назовём это, последняя дань уважения. Мне этот безрогий никто, я ему ничего не должен. А вы?

Они замерли от такой наглости. А мне нравилось видеть, как раздуваются их ноздри от ярости.

— Пусть один за помощью для вас сходит, — сделал ударение на слове «вас», — а остальные ждут. Потом закопаете вместе. А иначе…

Они замерли от этого «иначе». Чем таким я мог им угрожать? Им — великолепным Белым единорогам!

— А иначе, когда рог отвалится, можете сразу на Орлиную гору идти, даже не заворачивая ко мне.

Кажется, они собирались презрительно фыркнуть, но, скосив взгляд на мёртвого собрата, передумали. За помощью отправился зеленоватый. Ну как отправился: дошёл до края поляны и громко заржал в лес. Я прислушался. Отзовётся ли кто?

Из леса вышла росомаха. Поклонилась единорогу. Он качнул головой в нашу сторону, и она, переваливаясь с боку на бок, посеменила к нам. За ней из леса вышло и всё её семейство. Последний малыш был явно хромой и припадал на заднюю лапу, его мордочка искажалась от боли. А ведь повредил лапку он недавно, и сейчас ему помощь нужна.

Росомахе объяснили, что надо делать, и она со всем семейством приступила к работе. Яма росла довольно быстро, а я наблюдал за раненым малышом и моими собратьями. Они сгрудились в стороне, безразлично глядя на процесс. Злость начала подниматься во мне от живота. Они что, слепые? Не видят, как страдает малыш? Почему не помогут? Им ведь ничего не стоит исцелить такую травму!

— Почему не поможете малышу? — не выдержал и подошёл к своей матери.

— О чём ты? — непонимающе уставилась на меня.

— У него лапа болит, ему больно! Вы что, ослепли? — поразился я их безразличию.

— Да, точно, — рассеянно сказала она и неуверенно пошла в сторону ямы.

Приблизилась к росомахе и кивнула на мелкого страдальца. Щенок приблизился и благоговейно уставился на рогатую лошадь. Она опустила голову и коснулась рогом его лапки. Серебристый свет появился в её груди, уплотнился и волной прошёл через шею, голову, сверкнул в глазах и ушёл в рог, излившись яркой вспышкой на травму малыша. Несколько мгновений — и он здоров.

Семейство сгрудилось вокруг исцелённого и стало его обнимать и облизывать. Розовая лошадь отошла в сторону и задумчиво наблюдала. Потом посмотрела на меня, но я отвернулся, давая понять, что обсуждать ничего не собираюсь. Помогла — ну и молодец.

Яму выкопали глубокую. Без особых почестей столкнули тело и закидали землёй. Немного постояли и скрылись в лесу. Только росомаха задержалась. Подошла ко мне и поклонилась. Наверно, она заметила, что это я за её малыша попросил. А может, так, на будущее — вдруг пригожусь. Я кивнул, и она побежала в лес, за ней — малышня.

Небо начало светлеть. Ночь заканчивалась.

Когда я проснулся, солнце почти дошло до зенита. День был жаркий, захотелось пить. И есть. Но есть было нечего. А вот вода тут недалеко.

Дошёл неспешно до реки. Чистая, прохладная вода. Видно каждый камушек на дне, но эта прозрачность очень обманчива: на самом деле река глубокая, мне выше груди, а в некоторых местах и выше головы — приходится плыть. Но я не часто бываю на другой стороне. Там лес заканчивается и начинается что-то другое. Там не наша земля, и я туда не хожу.

Напился и лёг на берегу, наблюдая за медленным течением. Здесь запахи сильнее, чем в лесу. Сочнее.

Стрекозы тонко звенят над водой, рывками передвигаясь в воздухе, как будто хотят улететь, но в пути забывают, куда собирались, и замирают, меняют направление и вновь забывают. Странные. Бабочки интереснее: танцуют так плавно и уверенно. Вот они точно знают, куда им надо. Точнее, знают, что точно там окажутся, а потому никуда не торопятся. Красивые.

К берегу подплыла большая в серебристой чешуе рыбина, вода вокруг неё мутнеет. Кровь. Тонкой струйкой вытекает из бока и полупрозрачной мутью окружает её тело. Пьянящий, хоть и разбавленный, аромат. Подхожу к самой воде и смотрю на неё. Кто-то ранил в бок. На укус не похоже. Может, зацепилась за что? Повёл взглядом по воде — никто её не преследует. Хотя нет, вон там плывут две. Но они на запах крови плывут. Она не их добыча, а значит, будет моя. Справедливо.

Не очень люблю рыбу. Но когда хочется есть — сойдёт и рыба. После убийства всегда подступает голод. Так что поморщился, но съел. Половину. Остальное сбросил в реку подплывшим двум хищникам. Управились быстро. Одна рыбина — трое сыты. Это тоже справедливо. Я рогом её не трогал, а потому воспоминаний не получил. И слава звёздам и Луне — там ведь ничего интересного точно нет. Глупая рыба, глупая жизнь.

Несколько раз пил воду, чтобы избавиться от привкуса тины во рту. Я водоросли не ел никогда, но однажды бобры выше по течению, глубоко в лесу, построили плотину. Уж не знаю, сами придумали или подсказал кто, но течение там было достаточное, чтобы нанесло обрывков травы, водорослей и веток. Всё это стало подгнивать, и вода в том месте испортилась — вот такой же привкус, как у рыбы. Я потом эту плотину разнёс — нечего воду портить. Больше не строили.

На любимую поляну вернулся на следующий вечер. Под дубом сине-голубым ковром проросли незабудки. Ну да, единорог при жизни был именно с таким отливом: голубоватым.

Сладкий насыщенный аромат укутал меня, когда я опустился на землю. Эта нежная сладость окончательно примирила меня с таким соседством. А ведь были мысли найти другую поляну для отдыха, оставив этот дуб. Засыпая, думал о том, что жёлуди тоже, наверно, будут необычными. Может, целебными? И я тоже смогу облегчать страдания, не убивая и не проживая чужие жизни. А с голодом я бы справился.

Лето заканчивается, я всё еще живу под тем же дубом, на ковре из незабудок. На дереве зреют жёлуди, и я собрал уже несколько, припрятал. Жду удобного случая, чтобы испытать их силу или убедиться в их обычности.

Чёрный единорог. Часть 2 Человеки

Часть 2. Человеки

Зов пришёл ранним вечером, когда солнце едва коснулось горизонта. Старая белка. Хороший вариант. Спрятал за щекой пару желудей и побежал в направлении зова. Не близко, но и не так далеко. На том берегу реки. Переплыл и углубился в сгущающиеся ночные тени. Дневное тепло испарялось с поверхности земли, создавая туманные иллюзии плавящихся трав и закрывающихся цветов.

Белку нашёл быстро. Зов был чётким, она не сомневалась и не боялась. Она жаждала избавления. Лежала на высокой ветке сосны. Выше, чем я мог достать. Как мне заставить её попробовать жёлуди? Я фыркнул, сообщая ей, что пришёл. Когда-то шустрая и быстрая, она медленно открыла глаза и с болью посмотрела на меня. И чего тянула так? Ей же осталось совсем немного? Без моей помощи к утру уже всё закончится. Принюхался. А ведь она не старая и умирает не потому, что время пришло. На теле не было крови, но смертью пахло сильно.

Сделав усилие, зверёк столкнул себя с ветки и полетел вниз, прямо на мой рог. Я отпрянул. Ну нет. Соглашения пока не будет, у меня есть другой вариант, и мы его сейчас проверим. Белка удивлённо посмотрела на меня снизу вверх. Кажется, удивление пересилило боль, и она попыталась присесть. Аккуратно помог ей прислониться к дереву и выплюнул на землю рядом с ней припасённый жёлудь.

Рыжая непонимающе уставилась на угощение, я подтолкнул дубовую ягоду. Она взяла и, вскрыв тонкую кожурку, вгрызлась в мякоть. Я обратил внимание, что у неё все зубы на месте, когти острые. Откуда же это ярое желание умереть? Или… это не от неё? Но звала-то она, я чувствую. Я не мог ошибиться.

Тем временем хвостатая попрыгунья уже сгрызла половину желудя и замерла, прислушиваясь к себе. Я тоже впился взглядом и чутьём. Смерть отступала, таяла, будто болезнь, что в ней была, рассасывалась.

Она оттолкнулась спиной от дерева и оперлась на все четыре лапы, задрала хвост и вздёрнула ушки-локаторы. Глаза заблестели. Застрекотав, белка схватила остаток жёлудя, посмотрела на меня и мотнула головой, будто призывая за собой.

— Куда? — удивился я. Жёлудь за щекой мешал, но не сильно.

— Ты по-беличьи можешь? — то ли удивилась, то ли восхитилась рыжая.

Не то чтобы я сильно мог говорить, но понимал достаточно. Сколько этих белок я за свою жизнь отправил на покой, сколько их жизней перевидал. Да и вообще я понимал язык, наверно, всех животных этого леса, и не только животных. Всех, кого коснулся мой рог.

— Понимаю, — ответил я и повторил вопрос: — Куда?

Белка справилась с удивлением и замахала лапкой, устремляясь в лес. Побрёл за ней. Скоро почувствовал запах крови — густой, едкий. Крови там было много, слишком много. Эта кровь была пропитана болью. К крови примешивалась ещё какая-то едкая, противная, незнакомая вонь. Иногда в лесу витали похожие запахи, но слабее, мягче, напитанные радостью. Здесь же было невыносимо. Желание развернуться и уйти усиливалось.

А потом появился зов — слабый, незнакомый, со смесью страха, боли и ещё чего-то. Как много всего. Никогда в зове не было столько переживаний. Звери понимали и принимали смерть как естественный ход вещей, не сопротивлялись, когда приходило время и они осознавали, что лучше не будет.

А здесь… желание смерти смешивалось с диким желанием жить и желанием… убивать. Может, там такой же, как я, — несущий смерть?

Я ошибся. На полянке среди смятой и выдранной травы лежало существо, каких я раньше не видел. Большое — если бы стояло на задних лапах, то и в глаза смогло бы мне посмотреть. Тело лысое, никакой шерсти, но на голове длинная светлая грива, морда плоская, кожа светлая, местами исцарапанная и с красными пятнами. Холодная, не такая, как рыба, но и не такая тёплая, как животные.

Тело покрыто чем-то странным, похожим на лепестки огромных цветов. Только лепестки измяты и местами сильно порваны, а ещё в крови. А там, где нижние лапы сходятся, крови много.

Существо стонет и подрагивает, что-то бормочет. Белочка подскочила к голове и остаток жёлудя ей в рот пихает. И кричит:

— Ешь, ешь, тебе поможет, спасёт!

— Кто это? — спрашиваю у белки.

— Человек, мой человек! — заверещала рыжая и подбежала ко мне. — Помоги, что хочешь проси, только помоги! Не дай умереть. Она хорошая! Её обидели. Злые человеки обидели! Помоги!

И снова метнулась к лежащему на земле человеку. Я приблизился и обнюхал. Сквозь запах крови и непонятной вони я почувствовал аромат. Нежный увядающий аромат, похожий на смесь мёда, незабудок и воды в прохладной прозрачной реке. А вонь… она шла только от одного места на теле, там, где крови было больше всего. Я хотел понять. А для этого мне надо… нет, убивать не обязательно, просто кровь на роге.

Я опустил рог в кровь. И воспоминания накатили. Тёплые воспоминания маленького человека, детство. Любящие и любимые родители, братья. Дом, большой, красивый, шумный. Праздники. Строгий учитель. Маленькая сестрёнка. Подружки и первая… влюблённость. Счастливое ожидание свадьбы. А потом…

Пыльная летняя дорога. Анни с батюшкой и братьями поехала в город. Надо к свадьбе прикупиться. Матушка просила дома остаться, мол, мужики и сами всё купят. Да куда там — хотелось Анни всё по-своему в новом доме сделать и обустроить. Волис уже дом отстроил, как поженятся — туда переберутся, и станет она не дочерью семьи, а её главой. С собой товаров на продажу взяли, два обоза и людей в помощь, да на охрану. Восемь мужчин поехало с ними. Анни взяла себе лишь одну помощницу, подругу давнюю, Марису. И ручную любимицу — белочку Ваю.

До города два дня пути, дорога известная, всё полями. В одном месте только к лесу приближается, но в лес не заходит. А потому зверей не боялись, разбойников лихих уже давно не встречали — городская стража всех извела, кого на плаху, кого на каторгу. Охрану скорее в помощь делу торговому брали, чем для безопасности.

Ночь в поле, недалеко от леса, решили провести. Большую часть пути уже проделали и к завтрему вечеру в город прибыть планировали. Поставили два шатра, костёр между ними развели. Поели, истории порассказывали, да спать разошлись.

Анни проснулась от прикосновения. Вая стояла рядом, трогала лапкой щёку и беспокойно крутила ушками, ловя ночные шорохи.

— Что такое, Вая? Зверя учуяла? — сонно пробубнила девушка, собираясь повернуться на другой бок и вернуться к прерванному сну.

Белка что-то резко вскрикнула и царапнула девушку по щеке. Потом рванула в сторону и стала прыгать по телам отца и братьев, будя их.

— Вая! Что ты делаешь? Прекрати немедленно! Вот догоню — попадёт… — вскочила девушка, но договорить не успела.

Резко отлетел в сторону полог шатра, и в полутемное помещение ворвался незнакомый мужик, а с ним ещё несколько. Они обвели злобными взглядами всех в шатре, увидели полуодетую девушку и осклабились. Аннины родичи уже повскакивали с мест и пытались сообразить, что происходит. Отец потянулся к мечу, лежавшему рядом с постелью. Один из чужаков заметил это и быстрым выпадом оттолкнул меч, а на возвратном движении полоснул мужчину от паха к плечу. Отец упал, заливая всё вокруг кровью.

Началась неразбериха. Мариса завизжала, братья кинулись к отцу и похватали мечи. У Анни не было меча, а был бы — что проку? Биться она не умела. Не женское это дело. Вая вцепилась в лицо первому из вошедших, и он завопил, теряя зрение. Анни проскочила мимо и вылетела из шатра. В соседней палатке стоял шум драки, слышались крики, стоны раненых. За спиной продолжала визжать Мариса. Вот дура! Бежать надо, а она орёт, бестолковая.

Вдали разгорался рассвет.

Анни заметалась по стоянке, но Вая запрыгнула ей на плечо и махнула лапой в сторону леса, оглушительно вереща что-то на своём беличьем прямо в ухо. Девушка, подхватив длинный подол, рванула в указанном направлении.

Лес встретил неприветливо — холодным туманом и тишиной. Остановилась и оглянулась. Лагерь плохо видно. Возвращаться страшно, надежды, что разбойников победили, почти не было, но и в лес углубляться не хотелось. Она здесь не бывала, мест не знала. Заблудиться — ничуть не лучше, чем к бандитам попасть. Так ей тогда казалось.

Тут над лагерем взвился огонь и потянулся столбом вверх чёрный дым. «Шатёр, наверно, загорелся, — предположила девушка. — Только не сам же. Подожгли. Наши бы не стали, значит, эти… Значит, наших всех убили или покалечили». Громкий женский вскрик долетел до неё и так же резко стих. «Мариса», — задрожала девушка и отступила в тень леса. Снова крик — надрывный, слезный. Был порыв метнуться к лагерю, попытаться спасти, но… «Тоже мне, спасительница!» — ударила холодная мысль и тяжелым камнем упала на сердце, заставляя сжать кулаки и до боли прикусить губы.

Анни повернулась и больше не оглядываясь побежала в лес. Сколько бежала — не знала. Выдохлась и упала на траву. Ноги в изодранных носках, одетых на сон, покрылись кровавыми ранами.

Анни очнулась, когда солнце встало высоко. Прислушалась. Тишина. Вроде всё спокойно, но тревога нарастала. Вая забеспокоилась и замахала лапками в сторону леса.

— Куда? Зачем? Нет же никого, или… — прислушалась. Тишина. Но белочка словно обезумела и, схватив за подол, тянула в гущу леса.

Анни начала злиться. Какого чёрта она её тянет? Ноги болели, стоять больно, а уж бежать на таких и вовсе невозможно. Тихо же. Никого нет. А ведь точно: тихо. В лесу должны хотя бы птицы петь, а тут тишина кладбищенская. Когда девушка услышала тихие голоса, было уже поздно. Её светлый силуэт ярко выделялся на фоне тёмного густого леса — её заметили.

— Вот она! Не обманула чуйка, — довольно вскрикнул грубый мужской голос.

Девушка всхлипнула от ужаса и боли и метнулась за белочкой в лес. Но где ей, на израненных ногах, через пни да поваленные деревья скакать? Почти догнали. Вая прыгнула, впиваясь одному из преследователей в лицо, и попыталась выцарапать глаза. Это отвлекло мужика и дало девушке шанс оторваться. Анни бежала почти не видя дороги — глаза ослепляли слёзы боли и безнадёжного ужаса. Она понимала, что не убежит, что спасения нет и ждать его неоткуда. Но продолжала переставлять ноги, кусая губы от боли каждого шага.

Ваю оторвали от лица и зашвырнули в дерево. Кинули высоко, поэтому она не упала на землю, а повисла на одной из ветвей. Тратить время на добивание не стали. Догнать девчонку было интереснее.

Её догнали на поляне…

Я поглощал воспоминания и ощущения и не мог это прекратить. Такого я не испытывал никогда. Это было сильнее всего, что было за все пятьдесят три года. Мои ноги подкосились, и я рухнул. Хотелось умереть, но сначала убить. А потом умереть. Нет, сначала убить, оживить и снова убить. Не милосердно, а долго и жестоко. Я никогда так не хотел, мне претила сама мысль об этом. До сегодняшнего дня.

Краем сознания я понимал, что это не совсем моё стремление, скорее её — Анни, несчастной, что сейчас лежит и истекает кровью. Это было странное ощущение: я испытывал её боль и её желания. Весь клубок непонятных и новых ощущений вливался в меня. Я почувствовал, как нагревается моё тело. Нет, не моё — её. Как затуманен разум и боль — невыносимая боль во всём теле. Это не та боль, когда старость и всё отказывает, это… жёстче, резче, чуждо. И страшно.

В голове всё двоилось. Распадалось на моё и не моё. Хотелось оторвать это чуждое от себя и вернуть прежний покой одиночества.

Вая всё так же пыталась заставить девушку съесть жёлудь. Я наблюдал, сначала не понимая происходящего, а потом осознал, что это бесполезно, но надо. Нам обоим надо. Иначе этот кошмар не прекратится. Или? Дать ей то исцеление, что я умею лучше всего?

Наверно, подарить смерть — лучшее, что я могу. А может, нет? Белка сказала, что она «хорошая». Странное слово. Что это значит? Потом узнаю.

Я отбросил боль воспоминаний и пролистнул их. Вот, то что надо: они с младшей сестрой едят орехи. Раздавили скорлупку, Анни закидывает в рот целое ядрышко, а для младшенькой давит его на ложке, а потом измельчённое кладёт в ротик.

Подхожу к Вае и говорю:

— Раздави.

Белка сначала не поняла, а потом её осенило. Она схватила камушек и, подбежав к валуну неподалёку, положила жёлудь, ударила. И ещё. Соскребла получившиеся крошки и снова попыталась просунуть девушке в рот. На этот раз получилось. Ждать пришлось долго.

Анни перестала бубнить и подрагивать. Затихла, хриплое дыхание выровнялось. Кажется, она провалилась в сон. Моё тело тоже расслабилось. Спазмы, боль, жар стали уходить. Усталость — как если бы бежал без остановки много дней. Я лёг рядом, согревая. Ночная прохлада подбиралась и накрывала нас туманом. Девушка прижалась ко мне, а белочка легла рядом с ней с другой стороны. Мы все задремали.

Она проснулась резко и села. Ей было больно везде — я чувствовал это. Она была первой, чью кровь я попробовал, но не убил. Ещё моя мать — но это не в счёт. Воспоминаний и ощущений от того раза я не помню. Кажется, это имеет значение. Особая боль была внутри, она жгла. Это было не телесное, а что-то другое. Невыносимо. Я встал и сделал несколько кругов по полянке — не помогало. Желание убивать и желание умереть были невыносимы.

Я остановился, медленно подошёл и положил голову ей на плечо. Не могу обнять, как люди, но я видел в воспоминаниях, что так делали кони. Анни неуверенно прижалась ко мне. Потом сильнее и заплакала. Почему я не пришёл раньше? Не мог. Я не знал, что она здесь. Меня Вая позвала.

Я вспомнил про жёлудь за щекой. Выплюнул его на землю. Белочка подскочила и ловко очистила, протянув сердцевину девушке. Та вскинула брови и попыталась отказаться. Но мы с рыжей были настойчивы. Она пожала плечами и обречённо сунула в рот угощение. Было горько. Я не знал, что они такие на вкус.

Захотелось пить. Наверно, не мне, а ей. Потому что она завертела головой. Я почувствовал, что телесная боль уходит, а та, другая, притихла под натиском жажды. Надо отвести её к реке.

Попытка пойти оказалась неудачной. Она не дойдёт. Слабая. Ноги зажили, но это ненадолго, если пойдёт пешком. Вспомнил, как она ездила на лошади дома. Непривычно, но попробуем. Опустился и кивнул головой — она поняла и взобралась. Медленно пошёл к реке. Белка сидела у неё на плече и гладила по волосам.

У реки она слезла. Сначала наклонилась, зачерпнула воду, выпила. Увидела своё отражение, ударила по нему — и яростная жажда мести захлестнула нас. Да, нас! Я понял, что чувствую её как себя. Наверно, из-за крови. Она оттолкнулась от берега и упала в воду. Нет, она не собиралась утонуть. Хотелось купаться и сильно тереть себя. Смыть грязь, кровь, воспоминания. Я не удержался и тоже прыгнул в воду.

Река обжигала холодом, проникала до самого сердца, останавливая его, затапливая жгущую изнутри боль. Мы плакали, даже по-волчьи жалобно подвывали, потом она кричала — громко и зло. И я ржал, фыркал. Лес вокруг затих. Кажется, даже трава боялась шелестеть. Стрекозы и бабочки исчезли.

Из леса вышла моя мать. Я увидел её первой. Анни тоже увидела и замерла. Метнулась ко мне и прижалась. Странно: почему она испугалась её, а меня — нет?

— Подойдите, я помогу ей. А потом ты уведёшь её отсюда. Ей здесь не место, — сказала белая.

Это было хорошее предложение. Я пошёл к берегу, и Анни пошла со мной. Было холодно. Я подтолкнул девушку к единорогу. Она сделала несколько шагов и остановилась. Кровь почти исчезла с одежды, но всё равно была видна.

Мать наклонилась и рогом коснулась головы Анни. Серебристое свечение. Девушка ахнула, замерла и плавно опустилась на землю — кажется, опять уснула. В моей голове наступил покой. Серебристый свет коснулся её живота. Я чувствовал, как уходили остатки боли. Серебристый свет у груди. Жжение страстей угасало. Мы успокоились. Оба. Я лёг рядом.

— Уведи её, — повторила мать. — У неё свой мир. Здесь она чужая.

— Почему я чувствую её как себя? — спросил, не надеясь на ответ.

— Кровь была, а смерти нет. Раньше ты убивал, и они больше ничего не чувствовали, — неожиданно я получил ответ.

— Когда она уйдёт, я перестану чувствовать? Как далеко она должна быть для этого? — мне совсем не хотелось жить с этим.

— Не знаю. Скорее всего, пока она будет жить — ты будешь чувствовать, — сказала мать и добавила: — Человеческая жизнь коротка, так что это ненадолго. У всего своя цена, и у жизни, и у смерти.

Мы лежали на берегу, и я думал. Куда я должен отвести её — к лагерю или домой? Будет ли она помнить? Я вот помню. Наверно, и она будет. В подтверждение моих мыслей Анни заметалась во сне и застонала, попыталась кого-то оттолкнуть, и по щекам побежали слёзы, затекая в уши. Щекотно и страшно. Легонько толкнул её носом и выдохнул в ушко: «Я здесь, всё хорошо. Больше никто тебя не обидит». Кажется, услышала. Успокоилась и прижалась сильнее.

Утром я повёз её к дубу. Домой успею отвести. Почему-то не хотелось с ней расставаться. Впервые я был не один. Нас было трое: я, Анни и белка.

По дороге мы часто останавливались, и она собирала ягоды, орехи. Делила с Ваей. Предлагали и мне — я отказался.

Со мной под дубом они прожили несколько дней. Приближалась осень, стало холодать. Анни куталась в свои тонкие одёжки, но они мало согревали. Пора домой.

С очередной прогулки по лесу я развернулся не к дубу, а в другую сторону.

«Куда?» — прилетел мысленный вопрос.

«Домой», — ответил я.

Да, у нас оказались не только ощущения общие, но и мысли. Мы могли разговаривать мысленно. Наверно, если бы я очень постарался, то смог бы и вслух, но зачем?

Печаль. Грусть. Страх.

Я замер. Почему страх?

«Чего ты боишься?» — спросил я.

«Не знаю. Как дома примут моё возвращение? Как объяснить, где была? Как рассказать, что случилось? — неуверенно начала она. — А жениху что сказать? Не хочу я больше замуж. А как объяснить?»

Я не совсем понимал её страхи. В воспоминаниях такого не было.

«Плохо будет — позови. Приду. Заберу», — попытался подбодрить я. Ведь по сути так и есть: стоит позвать — я услышу.

«Хорошо», — смирилась девушка, поглаживая себя по плечам, чтобы согреться.

Сначала мы вышли к погибшему лагерю — точнее, к месту, где он был. Пепелище на месте одного из шатров. Ни тел, ни вещей. Ничего.

К концу второго дня подошли к роще рядом с большой деревней, где жила Анни. Я не мог пойти дальше. Я — Чёрный единорог. Нас не существует для мира людей. Живя с Анни рядом несколько дней, я многое узнал о них и совсем не хотел, чтобы человеки ворвались и разрушили наш мир. А они непременно это сделают, так они устроены. Это их суть. Я — смерть. Они — разрушение.

«Я буду здесь три дня. Если что — приходи. А коли беда — зови», — подумал я и положил голову девушке на плечо. Вая тоже прижалась к моей щеке. Они благодарно поклонились, и девушка пошла к воротам деревни.

Тревожно было, беспокойство не отпускало. Я прикрыл глаза и сосредоточился. Я ощущал весь её путь. А чуть напрягшись — и увидел. Это было странно. Как будто у меня не два, а четыре глаза. Не важно. Это потом. Надо присмотреть за Анни.

Странные взгляды прохожих — останавливались и смотрели в спину, шептались, хмурились. Никто не предложил помощи. Долго идёт. Люди позади неё идут за ней. Что-то это нехорошо.

Подошла к своему дому. Никто не вышел встречать. Зашла. Во дворе люди — смотрят, молчат, никто не радуется и не обнимает. Смотрят с недоверием, кто-то со страхом, как на призрака.

Во двор выбегает сестрёнка и бежит к Анни, обнимает за колени.

— Где ты была так долго? А где батюшка и братики? Матушка так скучала, что плакала, — голосит малышка.

Вот из дома выходит мать. Нет радости или облегчения — тревога растёт. Подходит. Глаза красные и опухшие от слёз, спина согнулась, как от груза камней. Удар по щеке, ещё! Щёки жжёт, как от огня.

— За что? — кричим мы.

— Как смела ты явиться сюда после того, что сотворила? — шипит мать.

Ужас, паника. Мир перевернулся. Анни за волосы волокут по улице к центру деревни, под ногами пыль, кожа на коленках и руках саднит, обдираясь об мелкие камни. Вижу, как Ваю пинком отбросили к стене сарая.

Я не помню себя. Я мчусь к деревне. За что? За что они бьют её… меня… нас?!

Сквозь туман страха и ярости слышу обрывки чужой злобы:

— …ты с разбойниками сговорилась… родных сгубила… позором всю семью покрыла… а теперь явилась…

Что они говорят?! Сговорилась? Сгубила?

И вдруг холодом окатило от знакомого и, казалось, навсегда потерянного голоса Марисы:

— Я всё видела! Как ты их в шатре встретила, у отца меч выхватила и зарубила его, а потом работников да охрану в соседнем шатре подожгла! Думала, и я с ними сгорю! А вот нет же! Выбралась и домой вернулась и про паскудные дела твои всё рассказала!

— Что ты несёшь, Мариса?! Побойся бога! Я же в лес убежала, они догнали меня… избили, бросили, думали, что померла. А я вот… выжила, до дому добралась…

— Ах ты тварь! Врать удумала! Избили, говоришь? Что-то ты на избитую не похожа. И кровь в известном месте. Видать, натешились с тобой подельники да и прогнали, паскуду такую, в одном исподнем.

Толпа гудела, кивала головами и тыкала пальцами в Анни. Я был уже у ворот. Закрыто.

Голова лопается от двоящейся картинки и затапливающего сознание ужаса, паники, обиды, злости. Да, я зол! Анни напугана, а я зол! Анни хочет оправдаться и сбежать, а я — убить! Разорвать! Справедливости хочу!

— Вздернуть! Гадину такую! Конями разорвать! Сжечь, как мужа моего сожгли! Выгнать бесстыжую! Камнями… до смерти! — неслось со всех сторон, и несколько булыжников уже взметнулись над толпой.

А Анни кричит мне: «Помоги! Забери! Убьют меня! Мариска оговорила меня! Ей верят…» Слёзы обиды от несправедливости душат, боль предательства ест изнутри. Все предали: подруга оговорила, родные поверили. Жених стоит и злобно-брезгливо смотрит на неё, прижимая к себе Марису.

«Я — здесь! Я — рядом!» — кричу ей.

Мечусь у закрытых ворот, охваченный пламенем ярости и бессилия. Разбегаюсь и ударяю копытами в ворота, и ещё, и ещё. Трещит дерево, но не поддаётся.

— Стоять! А ну прекратить самосуд! — раздался зычный окрик над толпой, и народ притих.

На площадь вышел воевода, с ним дружина. Обступили Анни — то ли в защиту, то ли чтоб не сбежала. Главный хмурится, Анни осматривает, на Марису косится.

Слова одной против слов другой. Тишина опустилась на площадь вместе с темнотой. Даже птицы в небе стихли и куры за заборами замолчали. И в этой тишине от ворот раздаётся громкое: бах! бах!

Я продолжаю бить в ворота — я не остановлюсь, пока не спасу её. Нас!

— Это что? — зашелестела толпа.

Воевода качнул дружине головой, и несколько молодцев молча бегут к воротам. Снова грохот. Выглянули. И один метнулся обратно, бежал, спотыкаясь и оглядываясь. Добежал, бледный как полотно, и что-то воеводе на ухо зашептал. У того брови подскочили.

— Твой конь чёрный? — прямо к Анни.

— Мой.

— Откуда?

— Из леса. Спас меня. Сюда привёз.

— А ворота зачем ломает? Или разбойников привели?

— Он мою беду чует. Спасти хочет.

— Как так?

Анни не ответила, плечами пожала. Сил не было. В глазах у всех недоверие. А у неё в сердце — пустота. А я продолжаю ломиться в ворота.

Бах! Бах!

— Опасный? — положив руку на рукоять меча, бросил через плечо воевода.

— Отпустите меня, мы уйдём, и он будет не опасный, — с надеждой шагнула к нему девушка.

— Зачем пришла? — прищурился он, вынул меч и приставил к горлу девушки.

Бах! Бах!

— Домой пришла. Рассказать, что случилось. Холодно в лесу. Он привёз. Сказал, рядом будет, что никто не обидит, — сбиваясь, затараторила Анни, слёзы побежали по щекам.

«Говори! Говори! Не дай себя убить», — кричу ей, продолжая сносить ворота.

— Почему ран на тебе нет, кроме этой крови внизу? — продолжал допрос мужик, не убирая лезвия.

— Конь меня нашёл и жёлудь дал. Я съела — всё зажило. К реке отвёз — отмылась, отстиралась.

— Жёлудь, говоришь… Что-то верится с трудом, — сплюнул воевода.

Бах! Бах! Ворота уже трещат, я слышу, как хрустит дерево!

— Что ж за конь такой, что ворота ломает, которые я вчетвером открываю?

— Пустите меня, мы уйдём.

— Ну уж нет. Жёлуди целебные, говоришь. Такие нам самим пригодятся. А коня словлю да под собой ходить заставлю.

— Не заставите. Он не… пойдёт, — зло и обречённо сказала девушка. Мы понимаем, что нас не отпустят уже. Ни её, ни меня.

— Под такой дрянью, как ты, ходил, а под честного человека не пойдёт? Заставим, — оттолкнул девушку и пошёл к воротам.

Бах! Треск ломающейся перекладины. Ещё немного…

— Открывай! — завопил мужик, изготавливаясь меня ловить.

Ага, угадал, наивный. Я его уже жду — он за струйку крови на шее Анни ответит. Он ведь что думает? Я — конь обыкновенный, чуть сильнее других коняшек. А в темноте его подручные главного не углядели. Анни, умница, не сказала.

Ворота распахнулись. Ну, точнее, быстро открылись — я их основательно покалечил, перекосило их, по земле скребут.

Со всей мочи влетаю в створ, впечатывая копытом воеводе строго в лоб, промеж глаз. И колпак его железный ему не помог. Мои копыта крепче камня многовекового. Что мне эти поделки человечьи! Осел мужичина на колени, а я сверху ему копытами по плечам. Хруст раздался знатный. Умрёт точно — долго и унизительно.

Я без оглядки несусь к Анни. По дороге ловлю на холку Ваю — точнее, она тяжело падает, опять бедняжке досталось за свою человечку.

Толпа с визгом разбегается, прячутся за ворота, бочки. Да! Бегите, прячьтесь: дикий конь, что воеводу в два мгновения уложил, — это не дворовая скотинка, которую хворостиной успокоить можно. Я резко остановился около девушки и обвёл взглядом своих ярко-красных глаз этих человеков. Мои глаза кровавого цвета с рождения. От Анни я знаю, что это очень страшно. Пусть боятся!

Анни с трудом поднялась и запрыгнула на меня, морщась от боли в рёбрах и конечностях. Знатно её родные приласкали. За такую ласку и отблагодарить не грех. Где тут эти рожи паскудные?

Разбежались. Жаль. Значит, не сегодня.

А вот вижу знакомую рожу. Ужасом перекошена. Мариса пытается за Волисом укрыться! А он, «богатырь», меч где-то раздобыл, на нас направляет. Только мы знаем, что управляться им он не лучше нас умеет. То есть никак. Я брезгливо фыркаю и копытом в меч бью. От толчка железка направляется в хозяина и рукояткой в живот тому бьёт. Согнулся бывший, да меч выронил. Фу, слабак. А Мариса за ним стоит да в ухо визжит: «Убей её! Убей! Жизни нам не будет! Злыдня такая! Убей!»

Вот противная баба. Может, оставить? Такое до конца дней слушать — страшная пытка. Но мы с Анни добрые. Наверно, слишком. Один удар копытом в лоб — и не познает Волис пытки браком с визгливой подружкой.

Марису я тоже хотел копытом. Но передумал и, опустив голову, пронзил рогом. Визг стих, и нас оглушила тишина. Воспоминания полились бурным потоком. Грязным, тяжёлым. Хотелось сплюнуть, сбросить мерзко налипающие сгустки из зависти, злобы, жадности, предательства. А Волис, пожалуй, легко отделался. Ведь разбойники были его затеей. Да кто ж теперь поверит. Мы отбросили тело человечки. Её воспоминания нас не тронули. У ничтожных и жизнь, и мысли, и чувства такие. Может, потом.

А сейчас — прочь отсюда!

Глупые людишки так и не догадались закрыть ворота. А может, специально оставили, чтобы мы ушли, больше никого не тронув. Перепрыгиваю через тело воеводы — он ещё хрипит, вытаращил глаза. Но я чувствовал, что смерть его близко, в одном шаге. Можно помочь, но нет. Это без меня.

В самых воротах оглянулись. Поймали взгляд знакомых глаз, наполненных ужасом и тоской, красных от слёз. Мать. Женщина, что за несколько дней потеряла всё: мужа, двух сыновей, дочь, надежду, положение и уважение. Нам жаль её. Пелена ярости спала от вида этих глаз. А есть ещё сестрёнка. Как они теперь будут?

Мы выскочили из ворот и припустили к роще. Здесь остановились. Отдышаться и подумать. Осень близко. Анни нужна одежда — в лесу мы точно её не найдём.

«Мать поможет», — вдруг сказала девушка. Я аж присел от неожиданности. «Я письмо ей напишу, объясню и попрошу. А потом мы уйдём навсегда».

Мне затея не нравилась, но я не человек и вряд ли смогу понять это невероятно противоречивое сплетение их мыслей, чувств и поступков.

Вая пробралась в деревню и выкрала уголёк и клочок бумаги. Анни написала письмо. Мало что влезло на обрывок, но она оторвала часть своего подола и написала на нём. Плотно завернула и привязала к белке. Отважное животное, надо сказать. Я бы не рискнул вернуться туда. А она пошла — и с ответом вернулась. Мать согласилась помочь. Вернуться не просила — деревенские не поймут и не поверят. А она поверила?

Женщина пришла в рощу следующим вечером, тайком, одна с сестрёнкой. Оглядываясь, боясь погони. Принесли большой тюк вещей. Обняли Анни и долго плакали. Я не понимал, почему они не могут уйти из деревни, поселиться в другом месте и жить счастливо. Я спросил. Анни сказала, что не сейчас. Может, весной. Видимо, мать решила, что ещё не всё горе и презрение выхлебала от односельчан, а потому до конца зимы точно останется.

По мне — глупость какая-то. Ладно, старой женщине хочется поунижаться, но ребёнок-то в чём провинился? А ведь ей достанется. Видел я глаза этих деревенских. Почему это так беспокоит меня, а их — нет? Моё раздражение передалось Анни, и она попыталась вновь уговорить мать на переезд, но тщетно. Глупая женщина.

Я лежал под деревом и вслушивался в сгущающиеся сумерки, когда ко мне подошла маленькая Мила и обняла за шею, прижимаясь щекой:

— Береги сестрёнку. И Ваю.

Я кивнул и заглянул в эти чистые детские глаза. Такие, как у молодого зайчика, — чистые, чуть напуганные, но ещё доверяющие этому жестокому и грубому миру. Лес жесток, но справедлив. А людской… Наверно, я не всё понимаю.

Я встал и, наклонившись, ткнул рогом ей в плечо. Не сильно, но до крови.

— Ой! — не от боли, а от неожиданности вскрикнула девчушка.

Мать подскочила и схватила Милу, прижимая к себе.

— Что это он?

— Он волнуется за неё. И чтобы знать, что с ней всё в порядке, сделал связь между ними. Точнее — между нами. Я теперь тоже буду знать. Никому не говорите, а то беду навлечёте.

На закате мы уехали, оставив им на крайний случай два жёлудя из тех, что Анни всегда держала при себе.

Это было странное лето. Оно забрало мой покой и одиночество и подарило друзей с новыми заботами. Кажется, мой мир изменился. И я пока не знаю, хорошо ли это. Может, эти перемены и предвещало моё рождение. Посмотрим. Будем ждать весну.

Драконья кровь

Горячие чёрные стены едва заметно пульсируют. Подобно редкому сердцебиению огромного спящего зверя.

Люди три дня назад пробили проход в эту пещеру. Пещеру которой по всем показаниям приборов здесь быть не должно. Бурение и изыскания приостановили, требовалось понять что это: природная аномалия или сбой в работе электроники. Если первое - то откуда она и как повлияет на разработку жилы, ведь по показаниям тех же приборов, здесь богатая залежь золота, разработка которой может обеспечить людей на десятилетия.

Если это сбой диагностики - то перепроверить, откалибровать и начать наконец бурение и добычу.

Люди нервничают с первых дней пробития прохода. Уже очевидно, что приборы не собираются нормально работать и давать правильные данные. Вне горы всё хорошо, но стоит занести в шахту появляются нарушения в работе электроники. Сначала незначательные в пределах допустимых погрешностей, но чем ближе их переносят к пещере, тем сильнее искажения. А внутри самого грота либо отключаются, либо выдают и вовсе не читаемые результаты.

Каждый день простоя стоит дорого, и требуется быстро принять решение, но данных катастрофически не хватает.

Обернувшись вокруг яйца кольцом он спит в глубине горы уже тысячи лет. Его оболочка вросла в толщу пород и стала частью скалы.

Это яйцо - последнее на этом континенте. Роду Великих Горных Драконов стоило немалых усилий собрать необходимые для вылупления ресурсы, однако этого оказалось тогда не достаточно и отдав последние свои силы они образовали из своих тел эту гору, спрятав в её недрах свою последнюю надежду на возрождение. Хайдо был самым молодым и именно он образовал собой колыбель, которая три тысячелетия перерабатывает скрытые в горе ресурсы для питания яйца. Процесс почти завершён, но снова пришли люди.

Дракон дремлет и снится ему одно давнее утро из детства.

Розово-золотые всполохи на горизонте растворяют темноту звёздного неба, колкие порывы ветра с кристаллами льда преломляют этот свет, заставляя воздух радужно переливаться и искриться. Маленький Хайдо сидит на вершине скалы на снежном пике и смотрит на рассвет, слушая древнюю Легенду о рождении мира и четырёх родов Драконов. Невероятной красоты вид и рокочущий приглушённый голос старца Громдо наполняют душу и сердце дракончика светлым теплом. Оно поднимается от груди к горлу, растекается по крыльям до кончиков когтей и хвоста. Слова ложатся в сердце, как искры в сухую траву, и разгораются внутри — не огнём, а покоем вечности. И Хайдо чувствует: он не просто маленький дракон на вершине скалы. Он — наследник бесконечного, древнего и великого.

«В восточной части Великой горной гряды, что пересекает материк от северных ледяных пределов до тёплых вод южного моря, обитает Род Горных Драконов,- вещает старейшина. - И сама эта горная цепь — не что иное, как окаменевшее тело древнего Змея-прародителя, возлёгшего на землю в эпоху, когда мир только обретал твёрдость и форму. И передаётся эта легенда из уст в уста во всех живых родах и племенах планеты. Ибо у каждого народа был великий предок, что телом и духом своим дал жизнь им всем. Всем. Кроме людей.»

Старейшина замолкает. После паузы глубоко вздыхает и продолжает:

«Но прежде чем Змей явил себя миру, был Великий Дух. Рождённый звёздами, избрал он одну из них, ярчайшую, и сотворил вокруг неё десять планет — разных по размеру, по составу, по облику. И пустил он их по небесному кругу, назначив каждой свой путь и свою меру времени. И рассчитал Великий Дух, что каждые десять тысяч лет все десять планет сойдутся в единую линию перед звездой-матерью и выстроятся в великий путь планет. И та эпоха построения назначена временем великих перемен на каждой из них.

Каждой планете Великий Дух дал сознание — Великую Мать. И в лоно каждой посадил Семя Жизни. Прорастало то Семя, опекаемое Матерью, многие сотни тысяч лет, обретая формы невероятные и дивные. И каждый цикл великих перемен сознание Великих Матерей возносилось на новую ступень, рождая в теле планет новую силу и новую энергию.

И в один из таких циклов Великая Мать Четвёртой планеты, что нарекла себя Геей, явила Духов стихий. Родила она Духа Воды, Духа Земли, Духа Огня, Духа Эфира и Духа Начала. И вдохнула в них талант творения. И несколько циклов творили они на планете, порождая новых Духов и преобразуя тело Матери. Так явилась твердь, и отделилась текучая вода, и мягкой сферой укрыл планету Эфир, разделившись на слои по плотности и по составу. А Дух Начала, сливаясь с другими Духами, давал жизнь новым формам.

Одной из тех форм стал великий Змей — воплощение плотности Духа Земли и струящейся силы Огня. В цикл великих перемен преобразовалась Гея: поднялись земные тверди, отделились воды под куполом Эфира. И выбрали Духи место обитания своего, и перестали витать над всей планетой, и породили малые формы жизни — каждую сообразно своей природе. И вдохнула Великая Мать в них частицу своей преобразующей энергии, и обрели они способность к изменению себя. Так каждый род и племя получили дар развиваться, становиться сильнее и лучше.

Но Змей был первым и величайшим из сотворённых. Долго он жил, и тело его росло, омываемое водами и согреваемое огнём. И когда пришёл его час, он возлёг на твердь земную, и тело его стало горами, а дух его, не желая покидать мир, разлился по венам каменных жил, обретая новую суть. И от того духа родились первые Драконы».

Старейшина медленно обвёл лапой простирающиеся перед ними горы и посмотрел на дракончика, оценивая осознал ли малыш глубину своих корней и величие рода. Хайдо любовался пиками в облаках и снегах перед собой в лучах утренней звезды и сложил лапки на груди от восторга. Громдо, удовлетворённый реакцией ученика продолжил:

«Первых Драконов было четверо — по числу сторон света, и каждый унаследовал часть силы великого Змея.

Первый родился в недрах восточных гор, там, где тело Змея коснулось первых лучей восходящей звезды. Его чешуя отливала золотом и медью, а глаза горели как расплавленный металл. Он стал родоначальником Горных Драконов — хранителей тверди, знатоков рудных жил и глубоких пещер, где спит древняя сила. Наше дыхание — плавление камня, наш голос — гул земных недр. Мы первыми, воздвигли чертоги внутри гор, ибо тело прародителя даёт нам кров и защиту.»

Снова величественная пауза и взгляд.Старый дракон приглаживает длинный золотистый ус и продолжает:

«Второй дракон родился там, где воды встретили камень — в глубоких озёрах у подножия западных отрогов. Его чешуя переливалась синью и зеленью, подобно морской глади, а крылья его несли влагу и свежесть. Он стал родоначальником Водных Драконов — хранителей потоков, речных стремнин и озёрных глубин. Их дыхание — туман и дождь, их голос — шелест волн, рокот водопадов и горных рек. Они не строят чертогов, ибо дом их вода, что омывает подножия гор, а укрытия - пещеры пробитые водными течениями в толще скал под водой.

Третий дракон родился в северных горных пределах, где скалы касаются неба, а Эфир тоньше всего. Его чешуя была белее облаков, а глаза подобны двум сияющим звёздам. Он стал родоначальником Небесных Драконов — хранителей ветров, высот и границ между мирами. Их дыхание — могучий вихрь, их голос — пение гроз. Они парят выше всех и видят дальше всех, ибо им дано смотреть на мир глазами самого Эфира.»

Громдо поднимает взгляд к небу и уловив поток воздуха лапой ведёт вслед за ветерком, ловя несколько ледяных кристаллов. Смотрит на капельки появившиеся на ладони и продолжает:

«Четвёртый дракон родился в глубине, там, где огонь земли встречается с древним холодом. Его чешуя была чернее ночи, но между чешуйками струился багровый свет — отблеск сердца планеты. Он стал родоначальником Глубинных Драконов — хранителей недр, вулканического огня и скрытой силы. Их дыхание — пламя и пепел, их голос — грохот пробуждающейся земли. Они не стремятся к свету, ибо их владения лежат там, где камень плавится и где время течёт иначе. Явление их на поверхности редкость и ничего хорошего обычно не предвещает, ибо суровы они нравом и резки в суждениях, а силу имеют недюжую.»

Старейшина посмотрел на Хайдо и поднял вверх палец, без слов предупреждая его, что не стоит нарываться на встречу с глубинными драконами, а встретив избегать сердить их.Малыш сглотнул и понятливо кивнул. Дракон продолжил:

«И поселились роды Драконов там, где природа назначила им быть. Горные — в восточных пиках, Водные — в западных озёрах, Небесные — в высочайших хребтах севера, Глубинные — в недрах юга, где плавится камень. И было это в эпоху великих перемен, когда планеты выстроились в единый путь перед звездой-матерью и когда Великая Мать Гея вдохнула в новый цикл своё благословение.

И дано было Драконам не только величие и сила, но и мудрость помнить своё начало. Ибо все они — дети великого Змея и внуки Великой Матери Геи. И каждый род хранит свою часть древнего знания, и каждый род чтит свой путь. Но нет между ними вражды — ибо все мы единый народ, рождённый от единого духа.

И поклялись наши предки хранить мир, пока движутся планеты по своим кругам и пока живёт в камне и воде, в воздухе и огне дыхание прародителя. А мы - их потомки соблюдаем эту клятву неукоснительно.»

Громдо, а за ним и Хайдо положили лапу на грудь в знак признания и принятия клятвы, как наследия поколений.

Хайдо помнил эту легенду и эту клятву. Он многое помнил, ведь он единственный кто сможет передать знания рода дракону из яйца. Такова его миссия.

Люди... Они скребуться где-то под брюхом. Тревожа его многовековой сон и вызывая новую волну воспоминаний. Хайдо помнил прибытие людей на планету. Их никто не звал и никто не ждал, но они явились. Тогда, много тысяч лет назад он был ещё крылатой змейкой когда они прилетели с потоком метеоритов с неба. Их прибыло мало, и лишь по редким сообщениям из дальних земель драконы знали, что эти маленькие двуногие расселялись по планете, заполняя её подобно мелким насекомым. Драконам не было до них дела, как нет дела скалам до колонии муравьёв у подножия.

Это было ошибкой. Величайшей ошибкой не только рода Драконов, но и других обитателей планеты.

Первыми пострадали обитатели рек и озёр. Эти нежные пресноводные глубинники были вытеснены к северным и горным истокам. Люди не признавали их разумность и истребляли для пропитания, а красивых девушек водниц отлавливали и помещали в закрытые заводи для любования, где они погибали в неволе от тоски.

Та же участь постигла и хранителей лесов и полей. Эти два народа многими поколениями жили в союзе и гармоничном соседстве. Их истребление и вытеснение в холодные северные регионы было стремительным. Именно они принесли первые вести о надвигающейся угрозе. Но и тогда драконы не обратили внимание. Что им, великим и непоколебимым детям гор, до печалей слабых.

Хайдо вздохнул и рокот прокатился по стенам, разбившись на мириады каменных отражений. Казалась, что вся гора ожила и сотни камней издало печальный вздох. Стены пещеры запульсировали громче, чётче и чаще. Люди испуганно засуетились и покинули шахты.

До следующего утра никто из них не решился вернуться. А к полудню следующего дня небольшая группа смельчаков вернулась в пещеру. Тихо бурча под нос проклятия и воздавая молитвы неизвестным богам они медленно пробирались по узкому проходу. Прислушиваясь к тихому звону падающих капель с потолка из невидимых щелей, шелесту гравия под ногами. То и дело останавливались и оглядывались, огибали камни, как будто те могли ожить и укусить. Через несколько часов добрались до злополучной пещеры. Аппаратура стояла на месте и по-прежнему показывала какую-то нечитаемую чертовщину. Но теперь метание стрелок и цифр на экранах усилились, выросли в показателях.

- Жила совсем близко, как будто за ночь стены истончились, или она... приблизилась, - неуверенно шептал один из смельчаков.

- Ммм, - неуверенно то ли согласился, то ли усомнился другой.

Третий взял ручной анализатор и приблизился к каменной стене. Приложил и замер, стараясь не дышать. Прислушался и всмотрелся в стену. Ему казалось что стена вибрирует, дышит. Тряхнул головой. «Мне просто кажется. Это из-за неровного света. И недосыпа». Зафиксировал показания и вернулся к товарищам. Молча продемонстрировал результат.

- Так и есть, прямо за стеной. Золото... и что-то ещё, - кивнул старший. - Много ещё чего-то. Надо бурить.

Голос дрогнул. Его интуиция вопила: «Вали отсюда! Далеко и быстро! Вот прямо сейчас, немедленно! Бросай всё и сваливай!». Обвёл суровым взглядом свою команду и поднёс ко рту рацию.

- Мы нашли жилу, тащите оборудование и...

- Погоди! - схватил старшего за руку рядом стоявший специалист, тот что до этого неопределенно мычал.

Первый прервал связь и нетерпеливо обернулся:

- Чего тебе?

- Может не стоит сразу с оборудованием, может аккуратно разведать небольшой группой. Что-то не так и ты это тоже видишь, - нервно смахнул со лба упавшую с потолка каплю и размашисто махнул в сторону пульсирующей стены.

- У нас больше нет времени на «аккуратно разведать». Нам велено к вечеру уже найти жилу и начать добычу. Чтобы нагнать сроки придется работать круглосуточно.

Вздохнул, опустил плечи, покосился на стену и поджал губы. Отогнал вопящую чуйку, затолкал тревогу поглубже и вновь поднял рацию.

- Слышите?

Рация в ответ зашуршала невнятным голосом.

- Не надо оборудование, пришлите пару человек с кирками, разведаем.

Рация согласно буркнула.

- Довольны? - и обвёл суровым взглядом свою команду.

Люди переминались с ноги на ногу и отводили взгляд. Никому не хотелось быть здесь. Совсем. Ощущение надвигающейся беды накрывало каждого из них. И никто не мог сказать - откуда это чувство. Может из-за нестихающего пульсирующего дыхания камней. Может из-за незатихающего рокота в глубине пещеры? Такого ритмичного, неестественного, не похожего на простое движение пород. Слишком чёткий ритм, как дыхание или сердцебиение. Да, больше похоже на пульс. И что-то ещё. Звук, как от удара маленьких молоточков, где-то очень глубоко. Не здесь, не за стеной, а где-то в десятках метров или километров? Но они точно знают, что никаких работ люди не ведут на этой горе. Они единственные прибыли сюда несколько дней назад.

Они продолжали наблюдать за показаниями, стараясь работой отвлечь себя от сркребущего чувства страха. Фиксировали сбивчивые показания и изображали бурные обсуждения до тех пор пока в пещере не появилась пара работяг с молотами. Приземистые, плечистые с резкими чертами лиц и фигур, казалось они сами выточены из камня. Серая непонятная одежда, тёмные каски с выключенными фонарями. Но при всей грузности фигур двигались они неестественно быстро и бесшумно. Ни одного скрежета потревоженного камня на полу. Подошли к учёным и встали рядом, закинув инструменты на плечо.

- Ну? И где долбить? - без приветствия обратились они, косясь на своды пещеры.

- Там, - указал старший на дальнюю стену.

Шахтёры неспеша подошли к стене и приложили ладони к камню. Замерли, прикрыв глаза, как будто слушая камень. Секунды тишины перетекли в минуты, а они продолжали неподвижно стоять. Несколько капель упало на них с потолка и с тихим звоном отскочили. Мужики не отреагировали.

«Как статуи, высеченные грубой рукой мастера, - подумал младший из наблюдателей. - В этих отблесках кажется что они вростают в стену или вырастают из неё». Передёрнул плечами и отвернулся.

- Ну чего замерли? Ждёте когда камень запоёт? - напряженно окликнул их старший. Голос прозвучал резко и излишне громко, породив глухое эхо. Остальные отступили от него и поморщились. Показалось, что этот звук нарушил что-то важное, какое-то таинство.

Статуи ожили. Убрали руки от стены, посмотрели друг на друга и одновременно повернулись к стайке людей в центре пещеры.

- Здесь нельзя работать. Уходите пока можете, - спокойно произнёс один из них и направился к выходу. - Мы не будем.

- Почему? - взвизгнул один из учёных, высокий, щуплый мужчина средних лет. - Вы должны! Никто не уйдёт.

Не оборачиваясь и даже не замедляя шаг рабочий бросил через плечо:

- Там сердце горы. Если разрушить стену - гора проснётся и похоронит вас всех здесь. И не только вас.

- Что за ерунда? Какое еще сердце горы? - догоняя уходящих и вцепляясь в плечо, заголосил щуплый. - Приступайте к работе немедленно. Хватит сказки рассказывать, лентяи!

Его голос эхом разнесся по пещере и скользнул в шахту, проник в щели между камнями и вызвал шуршание каких-то глубинных слоёв. Рабочий мягко снял чужую руку с плеча и посмотрел на старшего:

- Вы уйдёте?

- Нет.

Работяги пожали плечами и продолжили двигаться к выходу:

- Это ваш выбор.

Группа в центре замерла, а странные шахтёры в два шага достигли входа в пещеру и замерли лицом к ним, приготовив молоты для удара. Учёные заозиралась в поиске источника беды, тревога в груди перерастала в накрывающую панику. В какой-то момент они сфокусировали взгляд на стоящих в проходе работяг. Рты открылись в немом крике. Ужас перехватил горло, когда они поняли что именно собираются сделать эти два крепких мужика.

Замах не был сильным, они просто знали куда ударить так, чтобы обрушить этот проход одним ударом. Они стояли у стен внутри шахты, уже не в пещере, широко расставив ноги, спина чуть наклонена, молоты перехвачены двумя руками внизу. Из центра к ним метнулись тени, но мастера криво усмехнулись, прищурились и с хрустом вонзили молоты в камень.

Два удара слились в один. Грохот опадающих камней и схлопывающегося воздуха перекрыл приглушённые крики погребённых людей. Все камни упали внутрь пещеры плотно замуровывая проход, создавая стену, подобную остальным. На потолке на секунду проступила тонкая прожилка золотой драконьей крови. С каменными лицами работяги отступили вглубь шахты и прогремел ещё один обвал. Где-то в глубине громче зажурчала вода, для которой освободился новый путь.

Они опёрлись на древка молотов и осмотрели результат. Камни лежали плотной стеной. Рокот и скрежет сдвигающейся породы ушёл в глубину. Кажется что-то большое и мощное заворочалось, пульс стен участился. Приложили руки к камням и пророкотали:

- Спи, Хайдо. Еще не время. Мы посторожим.

Они знали что шахта завалена полностью, нет никаких проходов, лазов и щелей. Прислушались к далёкому гулу встревоженных человеческих голосов. Там сейчас паника. Люди бегут из шахты и дальше, не оглядываясь, с перекошенными лицами, округлившимися глазами. Приборы фиксируют сейсмоактивность и «пробуждение горы», но на них никто не смотрит. Им это не нужно, всё слышно без всяких приборов. Спасательная группа собирается проверить шахту, ту самую, которой больше нет. Не сейчас, чуть позже. Когда «уляжется пыль» или «утихнет рокот». Надеются найти выживших?

- Они подобрались так близко. И ведь не отступятся, - зло сплюнул один из каменных мастеров. - Надо напугать их так, чтобы больше не сунулись.

Второй кивнул. Поймал несколько капель с потолка и провёл широкой серой ладонью по лицу. Они вскинули на плечи кувалды и бесшумно скользнули в невидимую щель в боковой стене.

Еще три обвала прогремело за сутки. Шахта и все подходы к ней оказались завалены. Ни один спасатель не рискнул сунуться внутрь. Учёных признали погибшими.

Каменные мастера стояли в невидимых горных расщелинах, прислушивались к замедляющемуся пульсу горы. Хайдо снова погружался в глубокий сон. Это хорошо, это правильно.

Подобные старым серым валунам они смотрели вниз на огни в ночном шахтёрском лагере у подножия. Напуганные люди жались к кострам и с суеверным ужасом оглядывались на гору, все ещё тихо рокотавшую, и скрежетавшую. Казалось, она перемалывает тех, кто волей недоброго случая или умысла остался там, внутри. Они осознали, что оказались здесь незваными и нежеланными, и им недвусмысленно дали это понять. Каждому хотелось оказаться где-нибудь очень далеко отсюда.

Утром лагерь свернулся и на нескольких транспортах отбыл по каменистой тропе за горизонт.

Постепенно недовольный рокот горы утих. А валуны исчезли с горных выступов.

Через несколько дней на военном магнибусе прибыла необычная группа. Военные в чёрных экзоскилетах с оружием наперевес выскочили из транспорта и рассыпались широким полукругом. Человек двадцать. А потом вышли пятеро. Без оружия. В облегчённых костюмах. Они шли уверенно и спокойно. Впереди мальчишка, светловолосый, сероглазый. Он махнул рукой и оцепление опустило оружие, замерев в выжидательных, но не агрессивных позах.

Пятёрка вышла из круга закованных в броню людей и остановилась. Мальчишка закинул голову и громко крикнул:

- Мастера, мы пришли поговорить. Мы больше не тронем вашу гору. Просто переговоры. Признаём, мы совершили много ошибок, но хотим исправить всё, что ещё возможно.

Серый валун скатился с ближайшего уступа и замер в нескольких шагах, обретая человеческую форму.