Мир Харфэйна

Пролог. Запись 1: Народ Шэдэров

Из тьмы рожден, чтоб вновь не стать тенями, Мы ищем свет под мертвыми камнями.

— Отрывок дневника

Описание:

По своей природе Шэдэры — бесплотные духи, сгустки чистой тьмы, не имеющие материального тела. Это бестелесное существование заставило их искать древние руны, которые позволяют им временно обрести плоть.

К сожалению, руны имеют ограниченный запас магической энергии. Без постоянной подпитки этой энергией Шэдэр постепенно теряет свой облик, вновь становясь призраком. Поэтому вся их жизнь — это бесконечная, отчаянная охота за рунами.

Обретя плоть, Шэдэры становятся чрезвычайно опасными противниками. Они не чувствуют усталости, намного умнее и сильнее обычных жителей земель Харфэйна и умеют совершать короткие «прыжки» в Разлом, исчезая из реальности. Всё это делает Шэдэров идеальными убийцами и непревзойдёнными наёмниками.

Примечание: Если вы увидите бесплотный дух, поглощающий энергию руны, — бегите. Он непременно захочет испытать своё новое тело на первом встречном.

Кроме того, особая каста Шэдэров владеет искусством временного вселения в живых существ, полностью контролируя их. С помощью достаточного количества рунической энергии они могут продлить этот контроль на всю жизнь носителя.

Примечание: Остерегайтесь их. Вы же не хотите стать безвольным сосудом для чужой тёмной сущности?

История появления:

К сожалению, о происхождении этого народа известно мало. Легенда гласит, что один из Верховных магов попытался подчинить себе энергию Разлома, но ритуал пошел не так. Взрыв энергии полностью уничтожил его тело, оставив от него лишь частицу сознания — первого скитающегося духа, который искал способ вернуть себе плоть.

Многие пытались повторить ритуал в надежде на успех, но их ждала та же участь.

Пролог. Запись 2: Народ Вэртэров

Отцовский дар принёс лишь боль и беды, Мы в звоне стали ищем все ответы.

— Поговорка кузнецов-Вэртэров

Описание:

Народ людей несгибаемой воли и сурового нрава. В жилах каждого Вэртэра течёт дар и проклятие — кровь древнего Провидца Стэрна, который был одарён силой самих всевышних. Практически каждый Вэртэр обладает выдающимся интеллектом.

Поклявшись никогда не связываться с магией, Вэртэры направили свой гений на создание машин и различных механизмов. Всю свою жизнь они посвящают изучению и нейтрализации магии. Их арсенал полон хитроумных механизмов, способных подавлять и сдерживать магические потоки. Однако, несмотря на столь высокие технологии, их механизмы бессильны против древних магических барьеров Эрфейров.

Примечание: Их механизмы воистину сильны. А их механические щенки — удивительное сочетание смертоносной эффективности и очарования.

История появления:

Задолго до «Эры Скандала» провидцы предрекли великую катастрофу на горе Экзерос. Они собрались у древнего Алтаря, чтобы остановить зло, пробудившееся спустя тысячелетия. Но было слишком поздно... На земли Харфэйна вырвались невиданные доселе существа.

Провидцы пытались остановить их, но твари обладали ужасающей особенностью — они умели поглощать и обращать против врага его же магию. Магия Провидцев сыграла с ними злую шутку: поглощая её, существа становились лишь сильнее.

Лишь величайший из них, Стэрн, одарённый редкой способностью управлять энергией разлома, смог остановить тварей, заточив их обратно в их внемировую тюрьму. Но сама энергия разлома постепенно сводила его с ума. Обезумев, Стэрн стал новой, ещё большей угрозой для Харфэйна. Дабы спасти земли, его собственному сыну, Варгольду, пришлось сразить обезумевшего отца.

Этот день выжег в душе Варгольда вечный урок: магия — это яд, который рано или поздно сводит с ума. Именно с горы Экзерос и берёт своё начало народ Вэртэров. Именно на ней Варгольд основал свой народ, взяв за основу особенность древних существ и создав первый механизм, способный рассеивать чары.

Пролог. Запись 3: Народ Эрфейров

Нам магия - и кровь, и суть, Но дар велик, и страшен путь.

— Отрывок дневника

Описание:

Могущественный народ магов. Представители этого народа невысоки ростом, а их кожа имеет необычный оттенок. С раннего детства каждый Эрфейр познает основы магии. Достигнув определённого возраста и мастерства, он проходит загадочный обряд, после которого получает свою первую мантию и личный магический Фолиант.

Эрфейры были первыми, кто научился использовать магические силы, благодаря чему укрепили свои позиции на землях Харфэйна. С помощью магических рун они научились создавать волшебные преграды, которые не дают чужакам попасть на их земли.

Примечание: Эрфейры всецело зависят от магии. Лишившись её, последователь этого народа начинает угасать и телом, и духом.

Никогда! Никогда не отнимайте у Эрфейра его магический сыр!

История появления:

Основатель народа обнаружил в лесу Рэсон ручей, от которого исходило таинственное свечение. Маленькие феи, издревле жившие в этих лесах, поведали ему, что это источник волшебной энергии, и открыли ему тайны управления ею.

Но за силу всегда есть плата: он стал зависим от магии, его рост уменьшился, а кожа сменила цвет.

Однажды основатель влюбился в девушку из горного племени и применил магию любви, чтобы завоевать ее сердце. Пожалуй, самая короткая история любви. Магия сокрыла всё... Или нет...

Примечание: С тех пор Эрфейры поклялись никогда более не применять магию любви, ибо ее цена оказалась слишком высока.

Отрывок Дневника 4, встреча с незнакомцем

Я взял чужое, силой взял сполна,

Но бог сказал, что у всего своя цена.

— Неизвестный автор

Она снова была молчалива сегодня. Я дал ей всё: богатство, безопасность, свою защиту, но ее взгляд все еще пуст. Почему она не может просто быть благодарной? Эта ее упрямая тоска... она не дает мне покоя.

Уснув, я увидел перед собой загадочного незнакомца.

На вид тощий человек, высокого роста. Он был одет в странную одежду, его костюм казался живым: на одной его части я увидел высокие горы, густые леса, луга и бурные реки — словно отражение нашего мира; на второй части были неизвестные мне растения, странные животные — словно противоположный нашему, бесконечно уходящий вглубь мир; а в центре, на его груди, был загадочный круг, в который, словно жидкость, стекали эти два мира, пытаясь вытеснить друг друга.

Казалось, такого быть не может. Я не верил своим глазам.

Но незнакомец заговорил со мной с невинной улыбкой:

— Друг мой, знаешь ли ты, почему весы — настолько идеальный инструмент? — спросил он меня.

Я удивлённо посмотрел на него, не понимая вопроса.

Из воздуха он создал неизвестный инструмент с двумя чашами, выложил на них несколько светящихся камней и невозмутимо продолжил свой монолог:

— Посмотри же, как идеально они показывают хрупкий баланс. Но лишь незначительное вмешательство — и он рушится.

Он сорвал маленький листик с дерева на своем загадочном костюме и положил на одну из чаш. Она опустилась.

— Знал ли ты, что наш мир — точно такие же большие весы, чей баланс столь хрупок? — с насмешкой спросил он.

Тут же он сменил тон. Комната наполнилась ужасающей аурой. Казалось, передо мной стоял уже совсем другой человек. Никогда в жизни я не испытывал настолько сильного страха. Каждой частичкой своего тела я чувствовал неподдельный ужас, словно передо мной был голодный зверь, с которым не сравнится ни одно живое существо.

Он начал говорить, и с каждым его словом моя душа, казалось, пыталась покинуть измученное страхом тело.

— Магия подчинения, которой ты осмелился воспользоваться, чтобы украсть чужую волю. Ты называешь это любовью, но это лишь эгоизм, вырядившийся в мантию заботы, и этот эгоизм нарушил мировой баланс. Она — часть разлома. И ты даже не представляешь, какими последствиями для мира это обернётся.

В моей голове на миг промелькнул ее образ — не тот, покорный, что я вижу каждый день, а тот, дикий и яростный, что я впервые увидел в лесу. Неужели... неужели он говорит о ней?

В его словах не было ни капли злости. Он стоял надо мной как хладнокровный судья, готовый огласить приговор.

— Что же, время платить за свои поступки. У всего есть своя цена, и теперь это станет твоим грузом на остаток жизни.

Взяв свою трость, он толкнул ею меня в грудь. В этом месте я испытал невыносимую боль, моя грудь словно горела в необъятном пламени. Пол исчез подо мной, и я падал в бездну, пытаясь стерпеть эту боль и осознать свой проступок.

Я проснулся в диком ужасе. Мое сердце билось так, словно пыталось выпрыгнуть из груди, а с головы стекал холодный пот.

Оказалось, это был страшный сон.

Почти успокоившись, я нервно проверил свою грудь. На ней было странное клеймо...

Похоже, это и будет моим наказанием. Или же все только начинается...

Отрывок Дневника 3, неподдельная любовь

Он звал её лучом средь вечной стужи,

Не зная, что и солнцу гаснуть нужно.

— Строка из утерянной поэмы

Снова исследовательский отряд, и снова с ней. Для кого-то это была бы рутина, но для меня каждый такой выход был единственным настоящим глотком воздуха. Сегодняшний день не стал исключением. Мы разбили лагерь в предгорьях, и сейчас пламя костра отбрасывало танцующие тени на ее лицо. Она с тихим шорохом точила свой меч; ее движения были уверенными и отточенными, как у хищницы. Я же, наоборот, возился со старым артефактом, пытаясь понять принцип его работы, мои пальцы были перепачканы в смазке и пыли.

— Опять копаешься в бесполезном хламе, — усмехнулась она, не отрывая взгляда от клинка. Ее голос, даже с нотками насмешки, был для меня музыкой.

— Этот «хлам», — возразил я, — может рассказать нам больше, чем любая летопись. К тому же, если одна из твоих «прогулок» по руинам закончится встречей с чем-то, что нельзя разрубить мечом, именно этот «хлам» спасет твою прекрасную шкуру.

Она наконец подняла голову. В ее зеленых, как летние луга, глазах плясали искры от огня. Она улыбнулась — той самой беззаботной, почти детской улыбкой, которая совершенно не вязалась с многочисленными шрамами на ее руках.

— А я думала, для этого у меня есть ты. Мой личный гений-изобретатель.

— Всего лишь скромный исследователь, — улыбнулся я в ответ. — Вот когда мы найдем то самое место... Построим дом у тихого озера. Ты разобьешь свой сад, а я... я буду рассказывать нашим детям сказки о звездах и древних механизмах. И чинить сломанные игрушки.

Она на мгновение замолчала, ее взгляд стал мягче.

— Звучит неплохо. Но игрушки будут деревянными мечами. И я сама научу их сражаться.

Я рассмеялся. В этом были все мы. Я — о звездах и механизмах, она — о мечах и сражениях. Идеальное равновесие. Она всегда была безрассудна и смело шла вперед, не пугаясь опасностей, и вселяла веру и смелость даже в такого осторожного человека, как я. Рядом с ней казалось, что нет ничего невозможного. Даже дома у тихого озера.

На следующий день задание привело нас в глубокие пещеры у подножия горы. Нам нужны были редкие кристаллические минералы, и я, как обычно, шел с опаской, осматривая каждый камень. Я никогда не любил замкнутые пространства.

И тут я его услышал.

Тонкий, пронзительный детский плач, полный отчаяния. Он эхом отдавался от кристаллических стен и, казалось, шел отовсюду.

— Слышишь? — прошептал я, замирая.

Она нахмурилась, прислушиваясь.

— Слышу. Похоже на ловушку. В деревне внизу ходили слухи...

Но я уже не слушал. Вся моя осторожность испарилась перед одной-единственной мыслью: ребенок в беде. Я ринулся на звук, продираясь через узкий лаз.

— Стой! — крикнула она мне в спину, но было поздно.

Я выбежал в небольшой грот, стены которого мерцали тусклым зеленым светом. В центре не было никакого ребенка. Там росло нечто, похожее на огромный кристаллический цветок, и плач исходил прямо из его сердцевины. Я замер, осознавая свою ошибку.

Это стало моей главной ошибкой, которая должна была стоить мне жизни.

Прежде чем я успел отступить, из-под земли вырвались острые, как копья, кристаллические шипы. Один из них пронзил мне живот, пригвоздив к земле. Боль была ослепляющей. Цветок в центре грота раскрылся, и я увидел не тычинки, а десятки маленьких, острых, как иглы, зубов.

Я видел, как она влетела в грот, ее меч уже был обнажен. То, что произошло дальше, мой затуманенный болью разум воспринял как смертельный, завораживающий танец. Кристаллические стены, как зеркала, отражали каждое ее движение. Она не просто отбивала шипы — она двигалась между ними, ее клинок со звоном срезал кристаллические лозы, а зеленые кристаллы на стенах вспыхивали в такт ее ударам, подсвечивая силуэт.

Последним, что я увидел, прежде чем потерять сознание, было ее лицо, склонившееся надо мной. На нем не было страха, только ярость и беспокойство. И ее губы, шепчущие что-то, чего я уже не мог расслышать.

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно я всплывал из темных, вязких глубин. Первым, что я почувствовал, был запах сушеных трав. Потом — тупая, ноющая боль в животе. И, наконец, я ощутил чье-то теплое, ровное дыхание совсем рядом.

Я с трудом разлепил веки. Комната была маленькая, стены увешаны пучками трав и амулетами. Я лежал на простой лежанке, укрытый грубым одеялом. Я был жив.

Я повернул голову, и мое сердце, кажется, на миг остановилось, а потом забилось с бешеной силой.

Она сидела на низком табурете у моей лежанки, прямая, как натянутая тетива. Но усталость взяла свое, и она задремала, опустив голову на грудь. Одна ее рука покоилась на краю моей лежанки, ладонью вверх, в нескольких дюймах от моей. Это была рука воительницы — с мозолями от рукояти меча и тонкими белыми шрамами, но сейчас она казалась беззащитной. Она спала, но оставила эту руку рядом со мной, как безмолвное обещание, как якорь в мире живых.

Я смотрел на нее, и волна паники и облегчения захлестнула меня. Я вспомнил все: пещеру, ловушку, боль, ее отчаянный бой. Я думал, что видел ее в последний раз. Мысль о том, что я мог умереть, не успев сказать ей самого главного, была страшнее любой физической боли.

Позже, от местной знахарки, я узнал, что пролежал без сознания почти три дня. Что она сама вытащила меня из пещеры, неся на себе до ближайшей деревни. Что она почти не отходила от моей постели все это время, пока старуха-целительница силой не заставила ее хоть немного поспать. Как шепнули мне деревенские детишки, она молилась каким-то своим, суровым воинским богам, чтобы я очнулся.

Она проснулась от моего движения. Ее глаза резко открылись, сонливость тут же сменилась тревогой.

— Ты очнулся, — это был не вопрос, а выдох, полный облегчения. Она тут же села ровнее, ее ладонь накрыла мою. — Как ты себя чувствуешь? Живот...

— Болит, — перебил я, мой голос был хриплым. — Но это неважно.

Она смотрела на меня, ее зеленые глаза были полны беспокойства. И я понял, что больше не могу молчать.

— Когда я лежал там, в пещере... я думал, что это конец, — начал я, слова давались с трудом, но я заставил себя продолжать. — И единственное, о чем я жалел в тот момент, — это о том, что так и не сказал тебе... что ты для меня — всё. Ты — мое солнце. Все мои мысли, все мои планы на будущее... они все о тебе. Я люблю тебя. И я хочу провести остаток своей жизни с тобой, если ты позволишь.

Слезы, которых я не ожидал, начали скатываться по моим щекам. Я чувствовал себя слабым, уязвимым, но мне было все равно.

Она смотрела на меня, и ее лицо изменилось. Суровая маска воительницы исчезла, и на ее глазах тоже выступили слезы. Она ничего не сказала. Просто подалась вперед, обвила мою шею руками, стараясь не задеть рану, и крепко обняла. Я почувствовал, как ее слезы капают мне на щеку.

— Я так боялась тебя потерять, — прошептала она мне в самое ухо, ее голос дрожал. — Каждый раз, когда мы идем в эти проклятые руины, я боюсь. Но сегодня... сегодня я думала, что опоздала. Слышать это сейчас... я так счастлива, ты даже не представляешь. Да. Ответ — да.

Она отстранилась и посмотрела на меня. Вся ее воинственность, вся ее сила сейчас были направлены не на врагов, а на то, чтобы защитить этот хрупкий момент. Она улыбалась сквозь слезы, и это была самая прекрасная улыбка, которую я когда-либо видел.

Мы вернулись в наше поселение через несколько дней, когда я окончательно окреп. Тот вечер был пронизан тишиной, которая бывает только тогда, когда слова больше не нужны. А ночь, что мы провели вместе, была не просто ночью любви; она была обещанием, началом той самой жизни, о которой мы мечтали у костра.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, я, стоя на одном колене, протянул ей кольцо, которое сделал сам из редкого лунного металла.

Она снова сказала «да», и ее улыбка была ярче любого солнца. Моему счастью не было предела. Это казалось подарком судьбы, о котором можно только мечтать. Мы готовились соединить наши сердца, до церемонии оставался всего месяц.

Но судьба не дарит подарки просто так. Все хорошее рано или поздно заканчивается.

Все было замечательно, до того самого дня...

Отрывок Дневника 5, нелюдимый мальчик

Во мне не видели огня, лишь тихий плач,

Но бог вручил мне тень, мой друг и мой палач.

— Отрывок дневника

С самого рождения я был чужим. Трещиной на гладкой поверхности мира Эрфейров. Большинство детей с раннего детства играли с магией, сплетая из воздуха светящиеся нити. Мои же руки были пусты. Я был лишен того, что делало их... ими. Старейшины смотрели на меня свысока, их взгляды были тяжелее камней. В их глазах я был не просто мальчиком без дара — я был ошибкой, живым напоминанием о каком-то нарушенном правиле.

Моя мама... она любила меня, я знаю. Но ее любовь была похожа на тонкий лед над темной, холодной водой. Она боялась, что он треснет. Отец же был добр, но его доброта была отстраненной, как свет далекой звезды. Их эмоции всегда казались мне старательно разыгранной пьесой, в которой я был нежеланным зрителем.

Когда мне исполнилось десять, меня повели на Ритуал. Это был день, которого я боялся и ждал одновременно. День, который должен был доказать, достоин ли я называться Эрфейром, или же меня окончательно выбросят на обочину этого мира. Придя на место проведения, я увидел их — старейшин, чьи лица были похожи на осуждающие маски. Они не просто ждали моего провала. Они жаждали его.

Я и сам не верил, что справлюсь. Магический ритуал для ребёнка без магии. Это звучало как злая шутка.

Ритуал начался. Мир померк.

Я проснулся в своей кровати. Она была удобной, как никогда. Одеяло пахло домом и корицей, а в солнечном луче, пробивавшемся сквозь занавеску, танцевали пылинки.

— Просыпайся, соня! — меня окликнула мама. Ее голос был теплым, настоящим, без той тревожной нотки, к которой я привык. — Завтрак на столе!

Еда, приготовленная с любовью, казалась мне такой вкусной, как никогда. А после мы пошли с отцом во двор. Он показал мне, как собрать из воздуха шар света, и когда у меня получилось, его смех был таким громким и гордым. Он заботливо хлопал меня по плечу, когда что-то не получалось.

— Ты молодец, — говорил он. — У тебя всё получится.

Потом была школа, где я не прятался на задней парте, а смеялся с друзьями. Мы пробовали новые заклинания, и наши неудачи были такими же веселыми, как и успехи. Вечером меня ждали родители, и их объятия были настоящими.

Так проходили дни, недели, месяцы. Идеальная жизнь. Счастливая жизнь. Но иногда, в тишине перед сном, меня охватывало странное беспокойство. Словно я забыл что-то очень, очень важное. Как будто я читал прекрасную книгу, но знал, что у нее вырвана первая страница.

Однажды мы с друзьями пошли на большое озеро. Вода была теплой и приятной. Мы смеялись, брызгаясь друг на друга. А потом я начал тонуть. Что-то холодное и сильное тащило меня на дно. Я посмотрел на своих друзей, ища помощи, но лица их исказились, а улыбки стали злыми, ехидными. Они смеялись надо мной.

Я проснулся. Сердце колотилось. Но что-то изменилось. В груди, там, где раньше было тепло, теперь неприятно покалывало. На завтраке я посмотрел на маму, и на долю секунды ее любящая улыбка показалась мне нарисованной. Показалось?

Встретившись с друзьями, я спросил про озеро. Они непонимающе смотрели на меня.

— Мы не ходили ни на какое озеро, — сказал один из них, но в его глазах я снова увидел ту ехидную ухмылку.

И снова укол в груди, на этот раз острее.

Вечером, после ужина, я спросил родителей, точно ли все хорошо.

— Конечно, сынок, — ответил отец, но когда он обернулся, его лицо на миг стало маской ненависти, холодной и чужой.

Я в ужасе выбежал на улицу. И посмотрел в небо. Оно трещало. Как тонкое, натянутое полотно, по которому пошли швы. Мир вокруг меня начал рассыпаться, разваливаясь на части и обнажая под собой черную, бесконечную пустоту. И я вспомнил. Ритуал. Это всё была иллюзия. Счастливая жизнь, которой у меня никогда не было.

Я оказался в пустоте, где не было ни верха, ни низа. Передо мной возникла немая, беззвучная сцена. Я увидел комнату, залитую светом. Моя мать, та самая, из иллюзии, держала на руках младенца — меня. Но на ее лице не было тепла. Лишь бесконечная, тихая усталость. Напротив стоял он — тот, кого я всю свою недолгую жизнь называл отцом. Его лицо было искажено гневом.

— Он не такой! В нём нет искры! — его слова гремели не в ушах, а прямо в моей душе, холодные и острые. Он указывал на меня пальцем, как на вещь, на брак, на оскорбление. — Столько лет, и всё зря! Кровь этого дикаря оказалась сильнее моей магии!

Мама плакала, прижимая меня к себе. Ее слезы были единственным, что казалось настоящим в этом видении.

— Он просто ребёнок... — шептала она, но ее голос был слаб, сломлен.

Я хотел закричать, броситься к ней, защитить. Но я был лишь призрачным зрителем. Я смотрел, как мой «отец» с отвращением отворачивается от меня. И в этот момент мир видения задрожал, и мама начала рассыпаться в золотистую пыль.

— Мама! — закричал я, но мой голос утонул в пустоте. Она исчезла. А затем исчез и он, оставив после себя лишь эхо ненависти. Боль и растерянность смешались во мне. Кровь дикаря? Что это значило?

Пустота снова сомкнулась, но лишь на мгновение. Передо мной возникла новая сцена, пропитанная запахом сырости. Пещера, залитая жутким зеленым светом. Я сразу узнал ее из своего кошмара. На земле лежал мужчина, пронзенный кристаллическим шипом. Он был без сознания, его лицо было мне смутно знакомо. А рядом с ним, как вихрь стали и ярости, сражалась моя мать. Но это была другая мать. Не та тихая, печальная женщина из первого видения. Эта женщина была воительницей. Ее глаза горели зеленым огнем, каждое ее движение было смертоносным, каждый удар меча — гимном непокорности.

Когда кристаллический цветок разлетелся на тысячи осколков, она, вся в ранах, рухнула на колени рядом с раненым. Она прижимала его голову к своим коленям, и я увидел ее лицо. Такого горя, такой любви и такой боли я не видел никогда. Это было нечто настоящее, первобытное. Она шептала его имя, снова и снова, как молитву.

И я понял. Этот мужчина... тот, кого она любила на самом деле. А значит, тот, кого я называл отцом... был моим тюремщиком. И ее. Осознание этого было похоже на удар под дых. Вся моя жизнь, даже та, ненастоящая, оказалась ложью, построенной на чужом горе.

Мир пещеры растаял, и я остался наедине с этим новым, горьким знанием. Пустота больше не казалась теплой. Она была холодной и безразличной. И в этой пустоте передо мной возникла последняя дверь. Она была зеркальной, и в ней я видел не прошлое, а себя — испуганного, одинокого мальчика. С тяжелым сердцем я шагнул сквозь свое отражение.

И встретил его. То самое могущественное существо, о котором мне иногда шепотом рассказывал отец из моей иллюзии. Его костюм был соткан из миров. Его лицо скрывала маска. Но я заметил то, что не давало мне покоя: на круге в центре его груди мир с багровым небом почти полностью поглотил наш. Баланс был нарушен сильнее, чем в рассказах.

Не дав мне времени на раздумья, существо заговорило. Его голос был хором голосов, но звучал ясно.

— Дитя двух миров, рожденное из жертвы и обмана. Твоя судьба вплетена в трещины этого мира, как нить.

Мой голос дрожал, когда я осмелился спросить:

— Я? Но я... ошибка. Я даже магией овладеть не в силах. Чем такой, как я, может быть полезен?

Существо склонило голову. В его жесте не было жалости, скорее, глубокое понимание.

— Ошибок не бывает, дитя. Бывает лишь нарушенное равновесие. Мир дарует невзгоды, чтобы рождалась сила, способная их преодолеть. Ты считаешь себя слабым, потому что ищешь силу не там. Твоя сила — не в магии и не в механизмах. Она в том, что ты — ни то и ни другое. Ты — граница. Ты — тень.

Он ударил тростью о невидимый пол, и из его тени выскользнуло маленькое, живое существо, сотканное из мрака, с любопытными блестящими глазками.

— Это мой дар тебе, — сказало существо. — Он будет твоим верным защитником. Он — часть тебя, которую ты еще не осознал. Прими его.

Зверек подбежал ко мне и беззвучно растворился в моей собственной тени на полу. Я почувствовал, как по телу пробежал холод, а потом — странное, новое ощущение. Словно я больше не один.

Незнакомец в последний раз посмотрел на меня и мягко толкнул тростью.

Я очнулся на месте проведения ритуала. Старейшины смотрели на меня с неподдельным шоком, словно увидели призрака. В их глазах я впервые не увидел презрения. Я увидел страх.

Дитя, у которого не было магии, смогло пройти Великий Ритуал.

Они не знали, что я не прошел его. Я лишь увидел первую страницу своей настоящей истории. И она была написана тенями.

Отрывок Дневника 7, потерянная любовь

Я вырвал сердце, чтоб спасти твой свет,

Оставив для себя лишь боли след.

— Отрывок дневника

Акт 1:

Их встреча была случайной, но казалась предначертанной. Он — исследователь с пытливым умом и руками, способными починить что угодно, кроме, пожалуй, собственного одиночества. Она — воительница, чья сила и уверенность были щитом для всех, кого она считала своими. Вместе они были чем-то большим — равновесием. Его знания дополняли ее силу, ее решимость — его осторожность.

Их жизнь была простой, но полной. Дни проходили в совместных экспедициях: он искал древние артефакты в руинах, она прикрывала его спину от тварей, что обитали в тенях. Вечера они проводили у костра, делясь историями и теплом. Он называл ее «солнцем», потому что рядом с ней даже самый холодный и темный мир казался теплым и полным света. Они говорили о будущем — о маленьком домике вдали от опасностей, о саде, который она разобьет, и о детях, которым он будет рассказывать сказки о звездах. В тот последний день они были безгранично счастливы, не зная, что их мир уже стоит на краю пропасти.

Эрфейр — могущественный и тщеславный маг, давно наблюдал за ними. Но его интересовал не исследователь. Его взгляд был прикован к воительнице. Он видел в ней не личность, а идеальный трофей — прекрасная, сильная, непокорная. Существо, обладание которым подтвердит его величие. Он не собирался ее завоевывать. Он собирался ее забрать.

Он напал, когда они были наиболее уязвимы, возвращаясь из долгой экспедиции. Это была не честная битва, а демонстрация силы. Магия Эрфейра была подавляющей. Исследователь был быстро нейтрализован — отброшен в сторону парализующим заклятием, вынужденный беспомощно наблюдать. Воительница сражалась с яростью львицы, но против магии такого уровня ее сталь была бессильна. Воздушные оковы сковали ее, поднимая в воздух.

— Она пойдёт со мной, — произнес Эрфейр, глядя на исследователя с презрением. — Ты слаб. Ты не можешь ни защитить её, ни дать ей то, чего она заслуживает. Я же дам ей всё. И она научится быть благодарной.

Он применил первую ступень чар подчинения — не полное стирание личности, а лишь подавление воли. Глаза воительницы на миг затуманились, но, увидев беспомощного возлюбленного на земле, она с яростным криком попыталась разорвать магические путы. Ее воля была слишком сильна. Эрфейр был впечатлен и раздосадован одновременно. Улыбнувшись своей новой «игрушке», он исчез вместе с ней в портале, оставив исследователя одного в тишине, с эхом ее последнего крика в ушах.

Годы прошли в отчаянии и подготовке. Исследователь стал тенью себя прежнего. Он выследил поместье Эрфейра, устроил тайный наблюдательный пост и ждал, ища свой шанс.

И вот этот день настал. Эрфейр, уставший от ее пассивного, но несокрушимого сопротивления, решил сломить ее волю публично. В саду своего поместья он собрал гостей для церемонии их «союза».

Исследователь со своего поста видел всё. Он видел её — прекрасную и непокорённую. В кульминационный момент, когда Эрфейр попытался надеть на нее ожерелье, символ ее рабства, она сорвала его и с презрением бросила на землю. А затем, не издав ни звука, она подняла голову и посмотрела прямо в его сторону. Ее взгляд был безмолвным криком, обещанием, прощанием.

Эрфейр понял всё. Публично униженный, он пришел в ярость. Превращая триумф в акт садистского возмездия, он схватил ее, и его тихий, ядовитый голос разнесся по саду.

— Ты тоскуешь по прошлому? Я избавлю тебя от этой боли.

Он положил руку ей на лоб.

— Ты чувствуешь любовь к другому? Я дарую тебе покой безразличия.

И исследователь беспомощно смотрел, как на его глазах свет, воля и сама душа покидают ее. Как его солнце гаснет, превращаясь в холодный, пустой шар. Он понял, что проиграл. Той, кого он любил, больше нет.

Дни или недели спустя он нашел способ подобраться к ней. Он знал, что она должна уехать вместе со своим «хозяином». Это был его последний шанс. Он пришел не спасать, а прощаться.

Их последняя встреча была пронизана тишиной и болью, которую чувствовала лишь одна сторона. Она смотрела на него пустыми, безразличными глазами.

С огромной, нечеловеческой болью он вырвал у себя из груди переливающуюся сферу. Она пульсировала теплым светом, и по ее поверхности, словно в живом калейдоскопе, бегали их общие воспоминания.

— Это мой последний подарок тебе.

Это были все его чувства и счастливые воспоминания, связанные с ней. Всё то, что делало его живым.

Ее пальцы коснулись сферы, и ее застывшее выражение лица на один краткий миг переменилось. Она улыбнулась — слабой, печальной улыбкой, как будто ее душа искренне хотела заплакать, но тело не могло. В ее глазах промелькнула искра узнавания, но так же быстро угасла.

Она молча взяла подарок и села в повозку. Он оставил себе лишь боль и бесконечную тоску. Агония, которую испытывала его душа, казалась невыносимой, но в его глазах можно было увидеть лишь смирение.

Когда повозка тронулась, он прошептал ей вслед последние слова:

— Прощай, моё солнце.

С этого момента его путь вел к старому кузнецу. Путь человека, у которого отняли всё, кроме желания стать достаточно сильным, чтобы однажды покарать того, кто погасил его солнце.

Акт 2

Годы спустя, в один из серых, безликих дней, магия, сковывавшая ее волю, дала трещину. Это не было похоже на внезапный удар грома. Скорее, на тонкий лед, который начинает хрустеть под ногами. Мир, который секунду назад был приглушенным и понятным, вдруг взорвался цветом и звуком.

Она замерла посреди своих роскошных покоев, и первая мысль, которая пробилась сквозь туман, была не воспоминанием, а чувством: «Это не моё».

Лавина спутанных образов обрушилась на нее. Она видела свое отражение в зеркале — сильная женщина, воительница, но ее глаза были глазами незнакомки. Она знала, что прожила в этом месте годы, но не помнила ни одного дня по-настоящему. Она была свободна, но чувствовала себя потерянной, словно огромная часть ее души была ампутирована.

Ее взгляд заметался по комнате, ища хоть что-то свое. Дорогая мебель, чужие наряды, подарки от Эрфейра, которые не вызывали ничего, кроме глухого отторжения. В старой шкатулке, единственной вещи, что была с ней все эти годы, она наткнулась на гладкую, переливающуюся сферу. В отличие от всего остального, от нее исходило знакомое, необъяснимое тепло.

Она взяла ее в руки, и в этот момент плотина рухнула.

Все, что было заперто в этом маленьком артефакте, хлынуло в ее сознание не как спокойная река, а как сокрушительное цунами. Она увидела всё. Не просто картинки, а чувства, запахи, прикосновения.

Вот он, смеющийся у костра, его глаза светятся ярче пламени. Вот они, вдвоем под звездным небом, строят планы на будущее. Смех. Любовь. Счастье. Оно было настолько реальным, что она задыхалась от его чистоты.

А затем пришла боль.

Она увидела последний день. Увидела себя — пустую, безвольную куклу. Увидела его, стоящего перед ней, его лицо — маска такого страдания, что мир должен был бы расколоться от одного его вида. Она увидела, как он с нечеловеческой болью вырвал эту светящуюся сферу из своей груди. Она вспомнила не разумом, а душой — мимолётную искру тепла в своих руках и слабую, печальную улыбку, что сама собой попыталась пробиться сквозь пелену чужой воли.

И она поняла. Он не просто подарил ей воспоминания. Он отдал ей само чувство счастья, саму способность любить, оставив себе лишь их отсутствие, лишь холод и боль.

Она упала на колени, прижимая сферу к груди, и ее тело содрогнулось от рыданий, которые она сдерживала все эти годы. Это был не просто плач — это был крик души. Крик по нему, по себе, по их украденной жизни.

В разгар ее горя дверь в покои тихо отворилась. На пороге стоял мальчик с серьезным, не по годам взрослым взглядом. Он смотрел на нее с тревогой.

— Мама? — тихо спросил он. — Тебе больно?

И мир рухнул во второй раз.

Мама. Этот мальчик… его глаза. В них был тот же свет, что и в глазах исследователя у костра. Ее сын. Их сын. Рожденный в плену, выросший рядом с ней, но она этого не помнила. Она была рядом, но ее не было. Еще одна украденная жизнь.

Она посмотрела на своего сына, на сферу в своих руках, и ее горе переплавилось в нечто иное. В сталь. В обет.

В этот момент, сквозь боль и слезы, она поняла две вещи.

Первое — что он, ее возлюбленный, отдал ей всё самое светлое, оставшись в абсолютной тьме.

И второе — что она должна его найти. Не только ради себя. Ради них обоих. И ради их сына, который заслуживал знать своего настоящего отца.

Она медленно поднялась на ноги, вытирая слезы. Ее движения снова стали движениями воительницы — точными и решительными. Она подошла к сыну, опустилась перед ним на колени и впервые по-настоящему посмотрела в его глаза.

— Да, — ответила она, ее голос был хриплым, но твердым. — Было очень больно. Но сейчас всё будет хорошо. Я обещаю.

Сфера в ее руке пульсировала теплом. Теперь это был не просто артефакт с воспоминаниями. Это был ее компас. Ее обещание. И ее причина сражаться. Путь мести и искупления только что начался.

Отрывок Дневника 1, первый Шэдэр

Я - тень, что ищет плоть в кромешной мгле,

Чтоб вспомнить то, что умерло во мне.

— Отрывок дневника

Запись первая. Или последняя. Я не знаю.

Сознание вернулось не как свет, а как осознание тьмы. Я был точкой разума в вязком, беззвучном океане небытия. Нет тела. Нет боли. Нет ничего, кроме одной-единственной мысли, за которую я цеплялся, как утопающий за соломинку: «Я есть».

Я пытался считать, чтобы не раствориться. Один. Два. Три... Счет терялся, тонул в этой бесконечной тишине. Казалось, прошли века. Иногда до меня доносился далекий, искаженный шум, словно кто-то кричал мне сквозь толщу воды. Голос, который звал меня по имени, которого я не помнил.

А потом тьма начала редеть.

Я не открывал глаза. У меня их не было. Просто мрак перед моим мысленным взором стал менее плотным, и я увидел... его. Человека. Его губы, потрескавшиеся от жажды, шептали мольбы. Его глаза, в которых уже не было надежды, смотрели прямо на меня. Или сквозь меня.

И тут я почувствовал их. Руки. Не мои, но подчиненные какой-то чужой, древней воле, которая исходила из моего нового естества. Эти руки потянулись вперед.

— Не надо... прошу... — прохрипел путник.

Он пытался заслонить собой тускло светящийся камень, зажатый в его ладони. Руну. Мои... нет, эти руки коснулись камня.

Я не хотел этого. Мой разум кричал, бился о стенки этой новой тюрьмы, но тело... оно... меня не слушалось. Оно было голодно.

Я ощутил, как из камня хлынула энергия. Не я — оно, моё новое тело, — с жадностью умирающего от голода высасывало свет, жизнь и силу из этого маленького артефакта. Путник пытался оттолкнуть мои руки, но они были сильны, как тиски. Его крик оборвался булькающим хрипом, и он обмяк. А я, беспомощный свидетель в собственном теле, смотрел на дело своих рук.

Когда всё закончилось, я смог пошевелиться. Неуклюже, как марионетка с перепутанными нитями. Я поднялся на ноги. Тьма, что была моей тюрьмой, теперь стала моим окном. Я видел каждую трещинку на стенах этих руин, каждый камешек на полу и каждую каплю крови, упавшую с моих пальцев. Что я такое?

Мой разум все еще пытался уснуть, отдать контроль этому новому, чужому телу. Нет. Я не позволю. Я должен писать. Эти записи — мой якорь. Единственное доказательство, что тот, кем я был, еще существует.

Память возвращается осколками. Вспышки чужих лиц, обрывки смеха, ощущение солнца на коже... Всё это кажется сном. Я точно перестал быть человеком. Мое тело невесомо, оно движется почти беззвучно, оно — сгусток тени, обретший форму.

Я сорвал с тела мертвеца куски ткани и обмотал себя. Не столько чтобы спрятаться, сколько чтобы почувствовать границы. Словно эти тряпки могли удержать мою распадающуюся человечность.

Выбравшись на поверхность, под холодный лунный свет, я столкнулся со зверем. Огромный, похожий на волка, с горящими глазами. Он увидел во мне добычу и бросился. Мой разум замер в первобытном ужасе. А тело... тело пришло в движение.

Оно не защищалось. Оно охотилось. С холодной, хищной грацией оно ушло от первого прыжка. Я смотрел, как мои руки, превратившиеся в когти из уплотненной тени, рвали, ломали и кромсали с ледяной эффективностью. Звук рвущейся плоти и треска костей был оглушающим. Когда всё было кончено, я стоял посреди кровавого месива, а мое тело не дрожало. Оно было спокойно.

Я не ожидал такой силы. Такой жестокости.

Не знаю, нужна ли мне еда. Нужно ли мне спать. Но сейчас, в конце этого первого дня, я чувствую лишь холод. И никакого намека на усталость.

Отдых — это удел живых. А я, похоже, уже не из их числа.

Отрывок Дневника 2, наёмник Разлома

Я продаю свой шаг в кошмарный сон,

Чтоб свет купить, которым я спасен.

— Отрывок дневника

Запись 25135-я. Или около того. Я перестал считать десятилетия назад.

Десятки лет я учился слушать шёпот мира. Не голоса людей — они слишком мимолётны и лживы, — а шёпот камней. Рун. Моё тело, этот вечно голодный зверь из тени, чует их, как волк чует кровь на снегу. Оно знает, что без их света снова станет бесплотным разумом во тьме, и этот страх сильнее любой стали.

Этот шёпот и привёл меня к землям Эрфейров. Их поселение укрыто магическим барьером, переливающимся, как крыло стрекозы. Живые не могут пройти. Но я уже давно не живой. Для меня эта преграда была не плотнее утреннего тумана. Я просто шагнул сквозь.

Меня встретили, как и всегда. Со страхом и сталью. Низкорослые, странного вида существа, чьи глаза горели магией. Они окружили меня, выкрикивая угрозы. В первые десятилетия я бы, возможно, попытался объясниться. Сейчас я просто приготовился убивать. Таков язык этого мира: сначала покажи клыки, потом, может быть, тебя выслушают.

Я успел сломать руку одному, вывихнуть плечо другому. Тень, сгустившаяся на моих пальцах, уже готова была оборвать чью-то жизнь, но меня остановил их вожак.

Он не был стариком — напротив, Эрфейр в расцвете сил, достаточно высокий для своего народа, с властным лицом и глазами, в которых магия горела не теплым пламенем, а холодным, расчетливым огнем. В нём чувствовалась сила, но не та мудрость, что вызывает уважение, а та, что требует подчинения. Он жестом остановил своих соплеменников, и они повиновались мгновенно.

Он смотрел на меня без страха. С оценивающим любопытством хищника, который увидел в лесу другого, неизвестного ему зверя.

— Ты пришёл за рунами, — произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение.

Я молча кивнул.

— Они — собственность моего народа.

— Они — мой воздух, — ответил я, и мой голос прозвучал как шелест сухих листьев.

Он улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти насмешливой. Он увидел во мне не просителя, а инструмент.

— Я ценю прямоту, — сказал он. — И силу. У меня есть то, что тебе нужно. А у тебя, возможно, есть то, что нужно мне.

Он предложил сделку: рог «маленького существа разлома» в обмен на одну из его рун. Он говорил о Разломе с интересом коллекционера, который хочет заполучить редкий экспонат. В его голосе не было ни страха, ни благоговения, лишь жажда обладания.

Этот Эрфейр... что-то в нём вызывало у меня глухое отторжение. Не его сила или высокомерие — к этому я привык. А что-то другое. Холодная, всепоглощающая жадность, направленная не на золото или власть, а на саму суть вещей. Он хотел не просто иметь, он хотел владеть.

Но руна была мне нужнее, чем мои предчувствия. Я согласился. Я просто шагнул в сторону, и мир перед его глазами исказился, разрываясь. Перед тем как исчезнуть, я поймал его взгляд. В нём не было удивления. Лишь холодный, расчетливый блеск. Он увидел мою способность и уже прикидывал, как еще сможет её использовать.

Здесь всё было как всегда. Неправильно. Вода, бросающая вызов небу; деревья, растущие из ниоткуда вниз; птицы, похожие на трепещущее жидкое стекло. Это место — насмешка над логикой, над самой жизнью. Чем глубже я спускался в эту бездонную воронку, тем сильнее ощущал его притяжение. Разлом ненавидит личность. Он пытается содрать с тебя воспоминания, эмоции, саму твою суть, чтобы оставить лишь первобытный инстинкт, как у моего тела. Каждый шаг вглубь — это битва за право помнить свое несуществующее имя.

Я прошел мимо стаи крошечных, пушистых созданий. С виду — милые зверьки. Мгновение спустя они, как единый, жужжащий рой, набросились на огромного зверя, в десятки раз больше их, и разорвали его на куски за считанные секунды. На голове одного из них, их вожака, алел искомый рог.

Он увидел меня. Его глаза вспыхнули кроваво-красным светом. А потом он закричал. Это был не звук. Это была волна чистой ненависти, которая ударила по моему разуму, и из ушей пошла чёрная, теневая кровь.

Несмотря на свой милый и миниатюрный вид, они атаковали невероятно быстро, слаженно, как пальцы одной руки, нанося серьёзные повреждения. Даже для меня это было слишком. Чтобы выжить, пришлось заплатить цену. Я позволил части своей материальной формы растаять, превратившись в полупрозрачный вихрь и уходя от самых смертоносных укусов. Бой был коротким и жестоким.

Когда я вернулся в мир живых, сжимая в руке окровавленный рог, он ждал меня. Один. Он смотрел на мои раны, которые уже затягивались черной дымкой, с профессиональным интересом мага, изучающего редкое явление.

— Впечатляет, — произнёс он, принимая рог. — Меньше минуты. Время в Разломе течёт иначе, как и гласят легенды.

Он сдержал слово: отдал мне руну и щедро заплатил за туши.

— Твои услуги могут понадобиться мне в будущем, тень, — сказал он на прощание. — Существо вроде тебя — полезный инструмент.

Я ничего не ответил. Я молча забрал свою плату и растворился в ближайшей тени.

Я получил свою руну, но от этой встречи у меня осталось неприятное послевкусие. Словно я только что пожал руку человеку, который с улыбкой продаст весь мир, чтобы заполучить одну-единственную красивую бабочку. И я почему-то был уверен, что наши пути еще пересекутся. И эта встреча не принесет ничего хорошего.

Интерлюдия 1: Жестокость и Милосердие

Жестокость:

Я — меч, что рубит узел лживых слов,

Чтоб мир очистить от гнилых основ.

Жестокость облачен в искажённый костюм, словно когда-то принадлежавший знатному палачу. Его длинный, разорванный по краям бархатный наряд цвета запёкшейся крови украшен золотыми узорами в виде сломанных звеньев — символов нарушенных клятв.

Перчатки — из тончайшей кожи, но пальцы заканчиваются стальными когтями, способными вспороть любую плоть, как бумагу. Его плащ соткан из лоскутов поверженных врагов, и каждый из них медленно истекает тёмной субстанцией, словно кровь никогда не высыхает.

Лица его не видно — лишь тёмная пустота, на которой изредка проступает жестокая улыбка. Когда он движется, его силуэт расплывается, оставляя после себя мимолётные отражения в лужах крови.

Оружие: Рапира с клинком из чёрной стали. Его клинок наносит урон не плоти, а самой сути противника — его душе, — высасывая жизнь и оставляя жертву высохшей мумией.

Милосердие:

А я — рука, что примет боль и кровь,

Чтоб дать душе покой и новую любовь.

Милосердие облачено в безупречный белый фрак с серебряными пуговицами в виде сжатых рук — символ помощи, которая иногда становится удушающей. Ткань переливается, как шёлк, но при ближайшем рассмотрении оказывается сотканной из тончайших хирургических нитей.

Высокий воротник скрывает шею, но если заглянуть под него, можно увидеть шрамы, повторяющие раны тех, кого оно спасло. На груди — кулон в виде весов, одна чаша которых наполнена слезами, другая — кровью.

Его лицо скрыто под изящной пугающей маской. Вместо улыбки на ней застыли вечные слёзы по осуждённым душам. Перчатки — белоснежные, но под ними — вечно кровоточащие руки, что никогда не оставляют следов.

Оружие: Трость с серебряным набалдашником в форме весов. При ударе она не ломает кости, а забирает боль, погружая жертву в состояние неестественного спокойствия — даже если рана смертельна.

Стиль боя и взаимодействие:

В бою они двигаются как дуэлянты, но их движения настолько молниеносны, что ни один смертный не способен их узреть. Их сила не в грубой мощи, а в абсолютной, нечеловеческой точности. Жестокость атакует стремительными, яростными выпадами, его рапира оставляет после себя кровавые росчерки в воздухе. Милосердие же парирует с холодной, отстранённой грацией, его трость отклоняет удары без звука, словно клинки проваливаются в пустоту.

Они редко появляются порознь. Они — две стороны одной силы. Жестокость идёт впереди, предвещая приговор, а Милосердие следует за ней, смягчая последствия, но никогда не отменяя их полностью. И если Жестокость оставляет после себя кровавые следы, то под ногами Милосердия расцветают призрачные белые цветы, которые тут же увядают, едва он проходит дальше.

Голоса:

Жестокость говорит низким, бархатистым тоном, объявляющим приговор.

Милосердие отвечает шёпотом, который слышен даже сквозь грохот сражения

Отрывок Дневника 9, цена воспоминаний

Две воли бога - сталь и стон,

А против них - лишь тени звон.

— Отрывок дневника

Я стоял в тени древнего дуба, почти слившись с ним. Воздух в поселении Эрфейров был густым от страха. Они чувствовали их приближение. Я тоже. Это было похоже на падение давления перед грозой. Мир затихал, готовясь к удару.

Мой наниматель, грешник с клеймом на груди, заперся в своем доме. Он думал, что стены и наёмник вроде меня смогут отсрочить его приговор. Глупец. От них не спасают стены. И я был здесь не для того, чтобы его спасти. Я был здесь, чтобы исполнить свою часть контракта. Чтобы купить то, что нельзя найти ни в одних руинах.

И вот они пришли.

Они не появились из портала и не спустились с небес. Они просто... проявились. Словно всегда стояли на этой площади, а мир лишь сейчас позволил мне их увидеть. Две фигуры, сотканные из самой сути мироздания. Два лика одного бога. Жестокость и Милосердие.

Моё тело — этот древний, вечно голодный зверь — напряглось. Даже оно, не знающее страха, чувствовало первобытную угрозу.

Первым двинулся Аристократ Крови. Его рапира мелькнула, как язык змеи, оставляя в воздухе кровавый росчерк. Я рванулся в сторону, уходя от удара, который, как я нутром чуял, метил не в плоть, а в мою шаткую душу.

Контракт, — пронеслось в голове. — Продержаться. Просто продержаться.

Я уже видел, как моя теневая форма колеблется от одной близости этого клинка. Воспоминания... крохи воспоминаний, обещанные мне, стоили этой пляски на краю небытия.

Я ринулся вперед, целясь в Аристократа, но путь мне преградил Бледный Благодетель. Его трость с серебряным набалдашником-весами описала изящную дугу. Я не почувствовал удара. Я почувствовал, как моя ярость, мой боевой запал, словно вытягивают из меня, оставляя лишь холодную, звенящую пустоту. Я отшатнулся, рыча от непривычного ощущения бессилия.

— Ты мешаешь правосудию, тень, — бархатистый голос Жестокости прозвучал скорее как констатация факта, чем как угроза.

Я не ответил. Слова были роскошью. Я вновь атаковал, становясь размытым пятном, серией обманных движений. Мне нужно было хотя бы ранить одного, показать, что я не просто препятствие. Доказать ему — тому, кто предложил сделку, — что я стою своей цены.

Но они двигались с нечеловеческой синхронностью. Пока Жестокость теснила меня яростными выпадами, каждый из которых заставлял мою теневую оболочку трепетать и истончаться, Милосердие словно предвидело каждое мое движение. Трость Бледного Благодетеля не ранила. Она делала нечто худшее — она забирала силы, притупляла инстинкты, сеяла апатию в самой моей сущности.

Я сконцентрировал тень в подобие когтей и совершил очередной рывок, целясь в шею Жестокости. Но его плащ из лоскутов взметнулся, и я ощутил не удар, а волну чужой, застарелой агонии. Словно каждый лоскут кричал о своей смерти. Меня отбросило, сознание на миг помутилось от этого хора страданий.

Один из выпадов Аристократа все же достиг цели. Рапира не пронзила — она прошла сквозь моё теневое плечо. Я закричал, хотя звука не было, только агония, разрывающая меня изнутри. Это была не физическая боль. Это было... стирание. Словно часть моей связи с этим материальным миром начала распадаться. Воспоминания, которые я так отчаянно пытался удержать, затуманились, грозя исчезнуть. Нет! Только не это!

Я отпрыгнул, тяжело «дыша» угасающими легкими. Моя форма мерцала, становясь почти прозрачной. Еще один такой удар — и я снова стану бесплотным духом. Мой контракт обратится в прах.

— Твоё упорство достойно лучшего применения, — прошептал Милосердие, и его голос обволакивал меня ледяным спокойствием.

В этом шепоте не было угрозы, лишь констатация неизбежного. Апатия, насланная его тростью, начала разъедать мою решимость изнутри. Зачем? Зачем я здесь?

— Довольно, — низкий рокот Жестокости прервал эту пытку. Аристократ Крови сделал шаг вперед, его рапира дрогнула, готовясь к финальному удару.

Нет. Я стиснул зубы, собирая остатки своей воли. Я не мог сдаться. Я собрал последние частицы своей теневой сущности, уплотняя их. Вокруг моих рук тени сгустились, превращаясь в острые, зазубренные клинки. Если я и паду, то утащу с собой хотя бы частицу их божественной ауры.

Я бросился вперед, игнорируя протестующий вой своей истерзанной формы. Рывок отчаяния. Я нацелился не на Жестокость, чей клинок был слишком смертоносен, а на Милосердие. Если вывести из строя того, кто вытягивает мои силы, возможно, появится шанс.

Но Бледный Благодетель лишь слегка качнулся в сторону, его движения были плавны и предсказуемы, словно он танцевал с самой смертью. Мои клинки прошли в миллиметре от его белого фрака. И в этот момент рапира Жестокости настигла меня.

Удар пришелся в грудь. Мир взорвался калейдоскопом боли, не физической, но гораздо более страшной — агонии самой души. Моя теневая форма зашипела, как вода на раскаленном металле. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, которую я с таким трудом удерживал десятилетиями, начинает рассыпаться. Воспоминания... они угасали.

Я рухнул на колени, тело больше не подчинялось. Подняв голову, я из последних сил сфокусировал взгляд на двух фигурах. Жестокость стоял надо мной, его рапира была чиста, словно и не касалась меня. В темной пустоте его лица не читалось ничего, кроме холодной завершенности.

Милосердие подошло ближе, его маска с застывшими слезами казалась почти сочувствующей.

— Ты сражался храбро, тень, — шепот Бледного Благодетеля был почти ласковым. Он протянул руку в белоснежной перчатке, но не коснулся меня. — Но всему есть предел. Твоя роль здесь окончена.

Я ожидал последнего удара, растворения в небытии. Но ничего не происходило.

— Почему?.. — прохрипел я, слова давались с трудом, отрывая куски от моей тающей сущности.

— Твой наниматель будет судим, — ответила Жестокость, и голос его был лишен каких-либо эмоций. — Ты — лишь инструмент. Сломанный инструмент более не нужен, но и уничтожать его без нужды нет смысла.

Милосердие сделало едва заметный жест тростью. Ледяная апатия, сковывавшая меня, немного отступила, но на ее место пришла всепоглощающая слабость.

Я почувствовал, как остатки моей материальной формы исчезают. Я снова становился тем бесплотным духом, которым был до того, как нашел свою первую руну. Только теперь я был пуст и сломлен, а обещанные Знанием воспоминания казались теперь недостижимой мечтой.

Они развернулись и двинулись к дому, где затаился их истинный объект. Они не оглядывались. Для них я перестал существовать как препятствие.

Я остался один, распростертый на земле, почти невидимый, почти ничто. Контракт был нарушен не по моей вине, но кого это волновало? Я проиграл. И тьма, которая была моим домом, снова начала затягивать меня в свои беззвучные объятия. На этот раз, возможно, навсегда.

Интерлюдия 2: Знание - Бессмертный Архивариус

Знание:

Я — книга, что хранит деянья лет,

И сам себя пишу, стирая белый свет.

Суть:

Воплощение всей информации: прошлого, настоящего и всех возможных вариантов будущего. Оно не столько действует, сколько знает. Его цель — сохранение и накопление знаний, даже самых опасных, ибо любая информация, даже ложная, является фактом своего существования.

Взаимодействие:

Жестокость использует его знания для вынесения безошибочных приговоров.

Милосердие — для понимания глубинных причин страданий.

Хаос презирает его, ведь считает мир безобразным, как и любые знания.

Визуальный образ:

Знание облачено в длинный, истёртый плащ, сотканный из страниц запретных фолиантов; тексты на них беспрестанно меняются, переписывая сами себя, словно история еще не определилась с финалом. Под плащом — строгий камзол с мириадами карманов, из которых выглядывают свитки, ключи и засохшие перья.

Перчатки его сшиты из древних манускриптов, а пальцы заканчиваются острыми иглами из застывших чернил. Ими оно способно вплетать мысли и факты прямо в разум, минуя глаза и уши. Там, где оно проходит, на стенах проявляются забытые письмена, но они рассыпаются в прах, едва кто-то пытается их прочесть.

Оружие: Клинок из чёрного обсидиана, гладкого, как замёрзшая ночь. Он не убивает тело — он стирает память. Любая рана, нанесённая им, заставляет жертву забыть, зачем она сражалась.

Стиль боя:

Знание сражается как дуэлянт-интеллектуал. Его движения точны и неспешны, будто оно заранее знает каждый шаг противника. Оно уклоняется от атак с презрительной лёгкостью, ведь оно уже прочло эту главу истории и знает каждый следующий шаг оппонента. Контратакует оно лишь тогда, когда противник совершает предначертанную ошибку.

Используя свой клинок, оно не отнимает жизнь, а вырезает из сознания жертвы целые концепции: умение владеть оружием, знание родного языка, само понятие «боль». После боя противники остаются живы, но превращаются в чистые листы, не способные вспомнить, кто они и как существовать в этом мире. Если бой затягивается, вокруг Знания начинают материализоваться строки из книг, образуя барьеры из фактов и связывая врагов цепями из парадоксов.

Голос:

Его голос — это диссонирующий хор из голосов всех учёных и мудрецов, когда-либо живших. Но каждое слово звучит так, словно его вырвали из горла, будто знание не желает быть произнесённым вслух.

Отрывок Дневника 8, контракт с Архивариусом

За слово правды, за единый миг,

Я стану ролью из прочтённых книг.

— Отрывок дневника

Мое тело всегда чувствовало руны, голодая и прокладывая к ним дорогу.

Сегодня оно привело меня глубже, чем когда-либо. Вниз, под руины забытого города, где воздух был настолько древним, что казался твердым. Я ожидал найти алтарь или, возможно, гробницу. Но вместо этого я вошел в библиотеку. Идеально сохранившуюся, словно время боялось коснуться этого места. Тысячи свитков и книг смотрели на меня с полок. А в центре, на каменном постаменте, лежала она. Руна. Она светилась мягким, манящим светом. Мой голод взвыл.

Но я замер. Что-то было не так. Моя тень, обычно покорная и безмолвная, зажила своей жизнью. Она перестала повторять мои движения, растекаясь по древним плитам, словно лужа чернил. Я почувствовал холод, который не имел ничего общего с подземельем. Холод, идущий изнутри.

Из моей собственной тени, из моего естества, начала подниматься фигура. Словно тьма обретала плоть. Я видел плащ, сотканный из шепчущих страниц, и бледную маску из полированной кости. Я мгновенно сгустил тень на своих руках в когти, готовясь к битве, которой я не мог понять.

— Интересные фрагменты, — раздался в моей голове хор голосов. — Любовь. Предательство. Огонь. Классический сюжет. Но без начала и конца он не имеет ценности.

Я понял, что оно смотрит не на меня, а в меня, в самые глубины моей сущности.

Существо шагнуло ко мне. Там, где оно ступало, камни покрывались письменами и тут же рассыпались в прах.

— Не трать силы, тень, — произнёс его странный, вырванный из сотен глоток голос. — Я не здесь, чтобы сражаться. Я здесь, чтобы предложить тебе стать соавтором.

Оно указало на руну. Камень послушно вспыхнул и погас. Мой единственный источник света в этом проклятом мире подчинялся ему, как ручной зверёк.

— Ты ищешь осколки, — продолжило существо. — Пытаешься собрать из них свое отражение. Я же могу дать тебе целый, нетронутый фрагмент. Я знаю то имя, что ты шепчешь во тьме, не зная, кому оно принадлежит.

Мое тело дрогнуло. Не от страха. От надежды. Это было опасно. Надежда — это яд для таких, как я.

— Что тебе нужно? — прорычал я.

— Мне нужен актёр, — ответило оно, и в его голосе прозвучал холодный, деловой тон постановщика. — Есть одна история, которая подходит к своей кульминации. История о маге, который слишком много на себя взял. Скоро за ним придут, чтобы опустить занавес. Но финал выглядит слишком пресным. Мне нужен драматический конфликт. Препятствие. Ты должен будешь выйти на сцену и встретить двух моих самых... выразительных критиков. Твоя задача — не победить. Твоя задача — сделать их победу более значимой. Ты должен проиграть. Но проиграть так, чтобы твое сопротивление стало легендой... Сыграй свою роль до конца. Твое поражение станет частью другой, более важной истории. Ты станешь сноской в биографии великого человека.

— Ты хочешь, чтобы я сразился с другими, подобными тебе? Это самоубийство! — вырвалось у меня от осознания всей чудовищности предложения.

— Возможно, — согласилось существо. — Но разве твоё текущее существование — не медленное самоубийство? Поиск рун, вечный голод, угасающие осколки памяти... Я предлагаю тебе не жизнь. Я предлагаю тебе смысл. Встань на их пути. Задержи их. Сыграй свою роль. И в момент твоего поражения, когда твоя связь с этим миром будет тоньше паутины, я вплету в твой разум то, что ты ищешь. Фрагмент твоего прошлого.

Оно протянуло руку, пальцы которой заканчивались острыми иглами, похожими на перья для письма.

— А потом... ты будешь свободен. Решай. Вечность в поисках... или один миг знания, купленный ценой достойного поражения.

Я смотрел на руну, которая больше не светила для меня. Потом на существо, что предлагало мне свет иного рода. Свет памяти.

Я продал свою душу за шанс вспомнить, была ли она у меня вообще.

— Я согласен.

Отрывок Дневника 10, осколки воспоминаний

Чтоб вспомнить свет, мне боги дали ночь,

Где боль смогла отчаянье превозмочь.

— Отрывок дневника

Мир исчезал не со взрывом, а с тихим, равнодушным выдохом.

Сначала пропали звуки: голоса Аспектов, шелест листьев, даже биение моего собственного, чужого сердца. Потом ушли цвета: багровые отсветы костюма Жестокости, холодная белизна Милосердия, испуганные лица Эрфейров в окнах — всё слилось в единый серый туман. Последним меня покинуло ощущение — холод камня под коленями, агония разорванной души, даже слабость.

Я таял.

Это было не похоже на смерть. Смерть — это конец. Это же было возвращение. Возвращение в то состояние, с которого всё началось. Мое тело, с таким трудом поддерживаемое светом рун, распадалось на мириады частиц тьмы, как горсть пепла, брошенная в воду.

Моя последняя ясная мысль была полна горькой иронии: Контракт нарушен... всё зря...

А потом не стало и её.

Я снова был здесь. В вязком, беззвучном океане небытия. Точка разума, лишенная формы, имени и цели. Тюрьма, из которой я однажды уже сбежал, снова захлопнула свои невидимые двери.

Но что-то было иначе. Раньше, в первые десятилетия этого заточения, я боролся. Я считал. Я цеплялся за обрывки мыслей, чтобы доказать себе, что еще существую.

Сейчас борьбы не было.

Я проиграл. Окончательно и бесповоротно. Меня не убили, нет. Со мной поступили хуже: меня сломали, признали ненужным и выбросили обратно в эту первозданную тьму. Эта фраза — «сломанный инструмент» — эхом отдавалась в моей пустоте, лишенная голоса, но полная смысла.

Я не пытался считать. Я не пытался вспоминать. Зачем? Вспоминать что? Свою изнуряющую погоню за рунами? Своё унизительное поражение? Во всём этом больше не было смысла. Было лишь... принятие. Холодное, тяжелое, как надгробный камень.

Я позволил тьме поглотить меня. Пусть. Так даже проще. Больше не будет голода. Больше не будет страха снова стать этим. Теперь я — это. Конец.

Покой.

Впервые за тысячелетия я ощутил нечто, похожее на покой. Тишина. Пустота. Идеальное завершение бессмысленного существования. Я погружался в эту безмятежность, как в холодную, глубокую воду.

И тут я услышал.

Это был не звук. Звука здесь быть не могло. Это было... эхо. Отголосок. Словно кто-то бросил крошечный камешек в гладь моего черного океана. Далекий, едва различимый смех. Детский.

Что за вздор? Предсмертные галлюцинации? Но я не умирал. Я уже был мертв. Или не был рожден. Неважно. Это просто фантом, остаточный импульс распадающегося сознания. Я проигнорировал его, погружаясь глубже во тьму.

Но оно повторилось. На этот раз громче. Чистый, заливистый смех. Он был неуместен здесь, как цветок на поле боя. Он нарушал мою тишину. Он раздражал.

А потом пришло ощущение.

Тепло.

На одно бесконечно долгое мгновение я почувствовал, как что-то теплое коснулось моей нематериальной сущности. Словно луч солнца, которого я не видел тысячи лет, пробился сквозь толщу этого небытия. Это ощущение было настолько чуждым, настолько забытым, что мой разум воспринял его как вспышку боли. Я отпрянул, сжался, пытаясь укрыться в привычном холоде.

Что это? Что за издевательство? Это они? Аспекты? Решили помучить меня перед окончательным забвением?

Но мое сопротивление было бесполезно. Это было все равно что пытаться остановить лавину ладонями. Тепло, смех и запахи, которые я так яростно отталкивал, вдруг хлынули в меня со всех сторон. Тьма вокруг меня взорвалась светом. Не тем холодным светом рун, а теплым, золотистым, живым. Пустота перестала быть пустотой. Она стала зеркалом, на котором разворачивалась чужая... моя жизнь?..

Сначала я увидел руки. Не мои — не тени, не когти из мрака, — а настоящие, человеческие руки. Загрубевшие от работы, в мелких царапинах, но теплые и живые. Эти руки держали маленькую, пухлую ладошку ребёнка, который смешно ковылял рядом по песчаному берегу. Я слышал шум волн. Я чувствовал, как солнце припекает шею. И я слышал смех — свой собственный, настоящий, идущий из груди, а не из горла.

Мир качнулся, и картина сменилась. Костёр. Напротив сидела она. Женщина. Ее волосы цвета пламени плясали в свете огня. Но я смотрел не на них. Я смотрел в ее глаза — карие, теплые, как летний мед. В них отражалось пламя, звезды и моё собственное лицо. Она улыбалась мне, и я почувствовал волну такой сокрушительной, всеобъемлющей нежности, что моя теневая сущность зашипела, как от ожога. Это чувство... оно должно было меня уничтожить. Но почему-то не уничтожило.

И снова всё изменилось. Я стоял на палубе корабля, который качало на волнах. В лицо летели соленые брызги. В руке был меч, тяжелый и настоящий. Вокруг кричали люди. Битва. Но я не чувствовал холодного расчета охотника. Я чувствовал ярость. Азарт. Страх за тех, кто был за моей спиной. Ярость живого человека, защищающего свою жизнь. И именно тогда, в грохоте битвы, я услышал ее голос, звавший меня по имени, что я шептал во тьме десятки лет, не зная, кому оно принадлежит.

Она кричала: «Рив!»

И тьма отступила.

Я — Рив.

Это был я. Тот, кто держал за руку ребёнка. Тот, кто смотрел в карие глаза у костра. Тот, кто сражался на палубе корабля. Это были не галлюцинации. Это было моё прошлое. Фрагмент, который мне обещали.

Имя прозвучало в моей пустоте не как звук, а как удар колокола, который разбудил то, что спало вечность. Я был человеком. У меня была жизнь.

Вспышки прекратились. Я снова был один в беззвучном океане небытия. Но теперь он не был ни пустым, ни тихим. Он был наполнен светом карих глаз, теплом детской ладони и звоном стали. Моя пустота обрела призраков.

И я понял.

Знание не обмануло меня. Контракт не был нарушен.

«В момент твоего поражения, когда твоя связь с этим миром будет тоньше паутины, я вплету в твой разум то, что ты ищешь».

Условие было выполнено с холодной, божественной точностью. Моё поражение было абсолютным. Моя связь с миром разорвалась. И именно в этот миг, в этой точке полного уничтожения, мне вручили мою награду.

Но это не было похоже на победу.

Это не было исцелением. Это была новая, гораздо более изощренная форма пытки. Раньше я был тенью, ищущей свет. Теперь я был тенью, которая помнила, каково это — быть светом. Раньше меня мучил голод тела. Теперь меня терзал голод иного рода — голод по жизни, которой у меня больше никогда не будет.

Боль от рапиры Жестокости была ничем по сравнению с этой новой, тихой агонией. Апатия, которую насылало Милосердие, казалась даром по сравнению с этой ясной, острой тоской. Я вспомнил, кем был, лишь для того, чтобы в полной мере осознать, чем я стал.

Я больше не был просто безымянной тенью. Я был человеком, запертым в теле монстра. Я был воспоминанием, облаченным в саван из мрака.

И что теперь? Снова искать руны, чтобы поддерживать эту мучительную форму? Снова быть «сломанным инструментом», который ждёт, пока его подберут для следующей пьесы?

Нет.

Покой поражения, который я так жаждал несколько мгновений назад, теперь казался мне отвратительным. Смысл, который мне предложило Знание — «стать сноской в биографии великого человека», — теперь казался мне оскорблением.

Моя история не закончилась на той сцене. Я не сноска. Я — Рив.

Что-то во мне изменилось. Та точка разума, что пассивно дрейфовала во тьме, обрела направление. Обрела волю. Воспоминания были не просто наградой. Они были компасом.

Я не знал, как выбраться из этой ментальной тюрьмы. Я не знал, смогу ли я снова обрести плоть. Я не знал, что стало с той женщиной, с тем ребёнком. Я не знал, кто предал меня и превратил в это.

Но я узнаю.

Я собрал всю свою новую, горькую волю в один-единственный импульс. Я больше не буду погружаться. Я буду всплывать.

Я не знал, куда я иду. Но я больше не был безымянной тенью.

Ведомый не голодом, а памятью о солнце, я начал свой путь наверх, обратно в мир живых. Обратно к ним.

Отрывок Дневника 11, жестокое наказание

Забрал чужое, чтоб владеть им вечно,

Но Суд пришёл забрать его беспечность.

— Отрывок дневника

Звуки боя снаружи стихли. Тишина.

Эрфейр медленно отставил бокал с вином, прислушиваясь. Хрусталь тихо звякнул о полированное дерево стола. Значит, тень из Разлома всё же пала. Жаль. Полезный был инструмент, хоть и обошёлся в целое состояние. Впрочем, свою главную задачу он выполнил — выиграл время. Время, чтобы укрепить защиту, чтобы подготовиться...

Он усмехнулся. Пусть приходят. Этот кабинет — его святилище, его крепость. Каждый камень здесь пропитан его волей, каждый узор на полу — часть смертоносного заклинания, способного испепелить небольшой отряд. Они думают, что могут просто войти? Глупцы.

Его взгляд метнулся к креслу у погасшего камина. Там сидела она. Прямая, неподвижная, как фарфоровая кукла. Прекрасная. Пустая. Его. Он заплатил за нее огромную цену, сломал ее волю, стер ее прошлое, чтобы сделать ее идеальной. Другие не понимали. Они видели в ней сломленную волю, а он — произведение искусства, очищенное от всех недостатков: от упрямства, от привязанности к тому ничтожному исследователю. Он не сломал ее, он ее усовершенствовал. Так он говорил себе. Но сейчас, глядя на ее безмятежное, безразличное лицо, он чувствовал не удовлетворение, а лишь ледяной холод, ползущий по спине.

И тут он почувствовал это. Воздух в комнате стал густым и тяжелым, словно из всех углов потянуло могильным склепом. Пламя свечей вытянулось, сделалось неестественно бледным и перестало отбрасывать тени. Артефакты на полках, обычно тихо гудящие силой, замолчали, словно в первобытном ужасе. И клеймо на его груди, выжженное в том кошмарном сне, вспыхнуло не огнём, а ледяной болью, заставив его согнуться.

Дверь его кабинета, вырезанная из тысячелетнего дуба, не была выбита. Она просто начала блекнуть, как старое воспоминание, тая в серую, беззвучную пыль. И в проеме, который теперь казался раной в самой реальности, стояли они. Жестокость и Милосердие.

Они вошли не как воины, а как хозяева, с холодной отстраненностью осматривающие свое имущество.

— Впечатляющая коллекция, маг, — произнёс Жестокость, его бархатистый голос был лишен всякой интонации. Он обвел взглядом полки с артефактами. — Столько силы, украденной у времени.

— Каждая вещь должна однажды вернуться на свое место, — прошептал Милосердие, и пламя свечей затрепетало и погасло, погружая комнату в полумрак, который прорезал лишь тусклый свет рун.

Эрфейр выставил перед собой руки. Воздух затрещал, готовый сорваться в испепеляющую молнию. Это был жест отчаяния, и они оба это знали.

— Ты нарушил равновесие, — продолжил Жестокость, полностью игнорируя его угрозу. — Ты похитил чужую волю, назвав это любовью. Сломал чужую душу, назвав это заботой. Ты спрятал свой эгоизм за маской силы.

— Пришло время платить, — добавил Милосердие.

Взгляд Эрфейра метнулся к ней, к его идеальной, сломанной кукле. Впервые за долгие годы он почувствовал не гордость обладания, а укол чего-то иного. Страха? Сожаления? Она сидела все так же неподвижно, глядя в никуда. Она даже не знала, что они пришли.

— Она моя! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Я сделал ее лучше! Я избавил ее от боли!

Жестокость медленно поднял свою рапиру, но вместо того чтобы направить ее на Эрфейра, он опустил клинок острием в пол. Черная сталь беззвучно вошла в камень, и от точки касания по полу, как паутина, поползли тонкие, темные трещины.

— Ты коллекционер, маг, — продолжил Жестокость. — Ты ценишь вещи, наделенные историей. Что ж, мы дадим тебе возможность по-настоящему оценить твою коллекцию. Каждую ее часть. Одновременно.

В этот момент Милосердие поднял свою трость.

— Ты хотел владеть ее душой, — прошептал он. — Но душа — это не вещь. Это сумма мгновений, чувств, воспоминаний. Мы лишь поможем тебе почувствовать... вес твоего приобретения.

Трещины на полу достигли витрин и постаментов. И началось.

Сначала он услышал их. Не ушами, а прямо в мозгу. Крик воина, погибшего с древним мечом на стене. Плач ребёнка, чьей любимой игрушкой была та музыкальная шкатулка. Предсмертные молитвы жреца, чей священный символ он держал под стеклом. Десятки, сотни голосов, запертых в вещах, вдруг заговорили одновременно, сливаясь в мучительной агонии.

А затем пришли чувства. Не его собственные. Отчаяние раба из старинных кандалов затопило его, заставляя задыхаться. Ярость преданного короля из древнего договора заставила его кровь закипеть. Одиночество затворника, заключенное в простом глиняном кувшине, обрушилось на него ледяной лавиной, замораживая душу.

Он рухнул на колени, хватаясь за голову. Лавина чужих страданий грозила разорвать его сознание. Он пытался бороться, выставить магические щиты, закрыть свой разум, но голоса и эмоции просачивались сквозь любую защиту.

Он уже был на грани безумия, когда Милосердие подошло и мягко коснулось его плеча своей тростью. На мгновение наступило облегчение; щиты окрепли... а затем рухнули, рассыпавшись в пыль. Милосердие не исцелило его. Оно «милосердно» ампутировало саму его способность к сопротивлению. Теперь он был не просто атакован. Он был открыт. Каждая пора его души была обнажена перед этим ураганом чужих страданий.

И тогда Жестокость нанес свой главный удар. Он посмотрел на неподвижную фигуру воительницы.

— А теперь — твой главный экспонат.

Из тела женщины, словно дым, поднялся полупрозрачный, страдающий фантом — ее истинная, подавленная душа. И вся ее боль, все годы унижения, вся ее яростная, неугасающая тоска по возлюбленному — всё это, усиленное магией Аспектов, единым, концентрированным потоком обрушилось на беззащитный разум Эрфейра.

Он увидел ее глазами лицо исследователя, полное любви. Он почувствовал отвращение к самому себе, когда его собственная рука коснулась ее плеча. Он ощутил всю глубину ее ненависти, ее отчаяния, ее непоколебимой верности другому — и всё это стало его собственным переживанием.

Он не закричал. Его тело просто не выдержало. Сознание, личность, сама суть великого мага выгорела, как пергамент в пламени. Его глаза закатились, тело обмякло и тяжело рухнуло на пол, сотрясаясь в последних, слабых конвульсиях. Сердце еще билось, грудь едва заметно вздымалась, но внутри уже не было никого. Лишь абсолютная, выжженная пустота.

Аспекты бесстрастно смотрели на результат своей работы.

— Справедливо, — констатировал Жестокость. — Он хотел коллекционировать души. Теперь его собственная стала коллекцией чужих страданий.

— Он обрёл покой, — добавил Милосердие, и в его голосе не было ни капли иронии.

Фантом души воительницы медленно опустился обратно в её тело. Она осталась сидеть в кресле, все так же неподвижно, но что-то изменилось. В глубине её пустых глаз, словно на дне замёрзшего озера, что-то едва заметно шевельнулось. Лед начал трескаться.

Аспекты, исполнив свой приговор, развернулись и беззвучно растаяли в воздухе, который снова наполнился запахом пыли и старых вещей.

Они оставили после себя тишину, предсмертное тело на полу и трещину в чужой душе, сквозь которую скоро должен был пробиться свет украденных воспоминаний.

Интерлюдия 3: Народ Иргуа

Мы — два пути, что в храм один ведут, Где Хаос и Закон свой суд вершат и ждут.

— Отрывок гимна народа Иргуа

Описание:

Народ, рожденный из благоговейного трепета и ужаса. Иргуа не связаны кровью или общей землей предков, но объединены единой, всепоглощающей верой в Смотрителя. Их общество — уникальный плавильный котел, где собрались существа со всего Харфэйна: люди, Эрфейры-отступники, Вэртэры-рационалисты и даже сами Шэдэры. Каждый из них стал свидетелем прямого проявления божественной воли и отринул свой старый путь.

Их социальная структура отражает двойственную природу их божества. Иргуа разделены на две фракции, Церковь и Культ, каждой из которых правит свой король. Примечательно, что между правителями и их последователями нет вражды за власть; они видят себя двумя сторонами одной медали, двумя путями к познанию одной истины.

Церковь Порядка видит в Смотрителе воплощение абсолютного Баланса. Их вера фанатична, а жизнь подчинена строгим догмам, созданным во избежание малейшего нарушения равновесия. Их наряды строги, а архитектура симметрична, часто с элементами, отсылающими к образу аспекта Жестокости, которого они почитают как справедливого исполнителя божественного закона. Благодаря союзу Вэртэров и Эрфейров, Церковь развивает техномагию — контролируемую, упорядоченную силу. Однако вершиной их практических изысканий стали манускрипты, названные ими Литаниями. Каждая Литания, будь то «Литания Покаяния» или «Литания Защиты», позволяет применить мощное заклятие ценой самого манускрипта, сгорающего в пламени чистой энергии.

Примечание: Они ищут силу в порядке, забывая, что истинный баланс иногда требует и толики хаоса.

Культ Силы поклоняется Смотрителю как воплощению безграничной, всеобъемлющей мощи. Они принимают всех его аспектов как неотъемлемые черты своего бога, стремясь не столько к соблюдению правил, сколько к пониманию и принятию его природы. Их одеяния разнородны и содержат отсылки сразу к нескольким аспектам. При помощи Шэдэров, Культ бесстрашно исследует Разлом, видя в его неконтролируемой энергии лишь отголосок истинного величия Смотрителя. Результатом их опасных экспедиций стали манускрипты, известные как Шепоты Аспектов. Эти свитки содержат в себе пойманные отголоски божественной воли, позволяя высвободить необузданную силу, такую как «Шепот Агонии», но всегда с непредсказуемым риском для самого заклинателя.

Примечание: Они ищут силу в хаосе, рискуя однажды быть поглощенными тем, чему поклоняются.

История появления:

Народ Иргуа был выкован в пламени одного поколения. Его основателями стали те, кто воочию узрел деяния Смотрителя и не смог более жить по старым законам.

Один из их королей, бывший Эрфейр, стал свидетелем божественного правосудия — кары, постигшей могущественного мага. Он был поражен не столько колоссальной мощью Аспектов, сколько их абсолютной точностью: их сила никогда не затрагивала невинных. В этом он увидел высший Закон и Порядок, которым и посвятил свою жизнь, став во главе Церкви.

Второй король, могущественный Шэдэр, годами исследовавший глубины Разлома, однажды столкнулся с проявлением чистого Хаоса, чья сила искажала саму реальность. Но, будучи знатоком Разлома, он увидел в этом не бессмысленное разрушение, а отражение той же божественной мощи, что управляет миром. Осознание того, что даже Разлом — лишь малая часть силы Смотрителя, заставило его преклонить колени перед этим абсолютом. Он стал лидером Культа, ведущим свой народ по пути познания безграничной мощи.

Эти двое, Эрфейр и Шэдэр, Порядок и Хаос, Закон и Сила, встретившись, не увидели друг в друге врагов. Они увидели недостающую половину понимания своего бога и вместе основали Иргуа — народ, объединенный верой в единство противоположностей.

Отрывок Дневника 12, Путь к Иргуа

Погасло солнце, мир окрасив в серый,

Но тлела месть, единственной став верой.

— Отрывок Дневника

Когда повозка исчезла за горизонтом, забрав с собой его солнце, мир для него не погас. Он стал серым. Цвета, звуки, запахи — всё это существовало, но теперь доходило до него как через толщу грязного стекла. Он был опустошен. Не как сосуд, из которого вылили воду, а как сосуд, который разбили, а затем неумело склеили — форма та же, но он больше никогда не сможет ничего удержать.

Осталась лишь одна-единственная вещь, цельная и острая, как осколок обсидиана в его душе: цель. Найти силу. Вернуться. Покарать.

Больше десятка лет он шел по этому серому миру, как призрак. Каждый год оставлял на нем новый шрам — и снаружи, и внутри.

На третий год он выследил тварь, порожденную Разломом, в гнилых болотах на юге. Раньше он бы потратил недели на изучение ее повадок, зарисовывая следы и анализируя состав слизи. Теперь он просто наблюдал три дня, пока не нашел ее слабость: момент после кормежки, когда она становилась медлительной. Он не сражался с ней в ярости. Он расставил ловушки, использовав свои знания инженера, и хладнокровно прикончил чудовище, когда то запуталось в стальных тросах. Он не почувствовал ни триумфа, ни облегчения. Лишь холодное удовлетворение от решенной задачи. Работа была сделана. Он забрал клыки твари, чтобы продать их, и пошел дальше.

На пятый год он оказался в одном из великих городов Вэртэров, своего родного народа. Он смотрел на величественные автоматы, шагающие по улицам, на паровые двигатели, выдыхающие клубы белого пара. Раньше он бы застыл в восхищении, желая разобрать каждый механизм, понять каждую шестеренку. Теперь он видел лишь уязвимости. «Сочленение в колене медленное, — отмечал его разум. — Силовой кабель на спине почти не защищен. Против магии эта гора металла бесполезна». Он смотрел на вершину инженерной мысли своего народа и чувствовал лишь горькое презрение. Все эти механизмы не смогли бы спасти ее.

На седьмой год он нанялся охранять караван, идущий через горы. Вечером у костра к нему подошла маленькая девочка, дочь купца, и протянула ему половину своей лепешки. Ее улыбка была чистой и беззаботной. На мгновение что-то в его выжженной груди шевельнулось — слабое, болезненное эхо тепла. Он посмотрел в ее смеющиеся глаза и вспомнил о доме у озера, о детских сказках про звезды. А потом он почувствовал другое — холодного, безмолвного пассажира внутри себя, сущность из артефакта. Напоминание о том, что он больше никогда не будет прежним. Он молча встал, отошел от костра и сел в темноте, один. Любая привязанность казалась ему предательством по отношению к той боли, что стала его единственным спутником. Он больше не имел права на тепло.

На десятый год, после особенно жестокой схватки с наемниками, он сидел, очищая свой клинок у ручья. В воде он увидел свое отражение. На него смотрел незнакомец. Мужчина лет сорока, с лицом, иссеченным шрамами, и волосами, тронутыми ранней сединой. Но страшнее всего были глаза. Пустые. Холодные. Глаза человека, который слишком долго смотрел в бездну. И в этот момент он осознал всю тщетность своего пути. Десять лет. Он стал сильнее, быстрее, безжалостнее. Но Эрфейр был магом. Его сила была как молот против крепостной стены. Он мог откалывать от нее камни целую вечность, но никогда не разрушит. Ему нужна была другая сила. Сила, способная судить саму магию.

Именно тогда, на самом дне отчаяния, до него начали доходить слухи. Тихий, испуганный шепот о городе фанатиков, построенном на склоне горы. О народе, который поклонялся богу-судье, богу Баланса. О месте, где правосудие было не словом, а действующей, карающей силой. Это была его последняя надежда. Он шел не за мечом. Он шел за смыслом.

Он шел в Иргуа.

Город предстал перед ним внезапно, словно вырезанный из самого тела горы. Он был разделен надвое не стеной, а самой своей сутью. Одна половина — строгая, симметричная, полная острых углов и высоких, шпилеобразных башен из серого камня. Архитектура Порядка, бескомпромиссная и холодная. Другая — хаотичная, асимметричная, с башнями, что изгибались под невозможными углами, и зданиями, построенными из странного, темного материала, похожего на застывшую лаву. Архитектура Силы, дикая и непредсказуемая.

У врат его встретили стражи. Их доспехи были черными, с алыми акцентами, а на шлемах — выгравирован символ весов. В их глазах горел холодный огонь веры.

— Что привело тебя в город Двух Королей, странник? — спросил один из них.

Он не знал, что ответить. У него не было ни имени, ни цели, кроме той, что сжигала его изнутри.

— Я ищу... закон, — прохрипел он, и слова показались ему чужими.

Стражник долго смотрел в его глаза, словно увидел там выжженную пустыню.

— Следуй за мной, — коротко бросил он.

Его привели не в тронный зал, а в строгий, аскетичный кабинет на вершине одной из башен. За столом из черного дерева сидел Эрфейр. Он не был похож на того, другого, тщеславного мага. Этот был старше, хоть и выглядел молодо, а в его глазах не было высокомерия. В них была тихая, тяжелая мудрость человека, который однажды заглянул в бездну и больше никогда не смог отвести взгляд. Это был Король Церкви.

— Мои стражи говорят, ты ищешь закон, — произнес Король-Эрфейр, его голос был спокоен. — Необычная просьба. Большинство ищут спасения или силы.

Исследователь молчал несколько долгих мгновений. Десять лет он почти не говорил о себе. Слова заржавели. Он поднял на Короля свои пустые, холодные глаза.

— Я видел, как маг... казнил душу, — его голос был хриплым, обветренным, словно он не пользовался им годами. Каждое слово давалось с трудом. — Он назвал это милосердием.

Он снова замолчал, собираясь с силами.

— Есть ли... закон для таких? — закончил он.

Это было все, что он смог из себя выдавить. Не история, не монолог. Лишь два обрывка, два ключевых осколка его десятилетней боли.

Король-Эрфейр долго смотрел на него. Он, казалось, видел не только шрамы на лице, но и те, что покрывали душу этого сломленного человека. Он медленно поднялся и подошел к окну.

— Закон есть, — наконец произнес он, и его голос был тихим, но твердым. — Я знаю, о ком ты говоришь. Я был в том поселении в тот день. Я не видел его преступления. Но я видел последствия.

Исследователь не шелохнулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри что-то замерло в ожидании.

— Я видел, как за ним пришли, — продолжил Король. — Я видел, как из воздуха соткались две фигуры, два лика одного бога. Я видел, как тень из Разлома, могущественный наемник, встал на их пути и был смят, как сухой лист. Я видел, как Аспекты вошли в его дом, и слышал тишину, что воцарилась после. А потом я видел, как вынесли его тело. Оно еще дышало, но в нем не было никого. Пустой сосуд.

В этот момент два незнакомца, Эрфейр и потомок Вэртэров, стали единственными людьми в мире, кто знал обе части одной истории: преступление и наказание.

— Значит... он наказан, — безжизненно произнес исследователь. В его душе не было ни радости, ни облегчения. Десять лет ненависти, десять лет подготовки — и все закончилось без него. Его месть была украдена силой, которой он не мог противостоять. Осталась лишь... пустота.

— Он наказан, — подтвердил Король. — Но его преступление стало искрой, из которой родилось пламя нашей веры. Я покинул свой народ в тот день, чтобы подобное никогда не повторилось. Мы здесь, в Иргуа, не прячемся от Смотрителя. Мы служим Его воле. Мы — Его скальпель, который должен вырезать заразу, прежде чем потребуется вмешательство Его самого.

Он внимательно посмотрел на исследователя.

— Твоя боль... твое знание... здесь, в этом городе, они не проклятие. Они — священный текст. Ты не просто странник. Ты — первый свидетель.

Король-Эрфейр положил руку ему на плечо.

— Ты пришел сюда за законом, исследователь. И ты нашел его. Но что ты будешь делать теперь, когда твоя личная месть исполнена силой, что выше тебя?

Исследователь впервые за десять лет задумался не о мести, а о "после". Месть была исполнена. Но правосудие — нет. Она все еще была там, в плену у пустого тела. А он... он все еще был здесь, с этой холодной сущностью внутри. В его жизни больше не было цели. Но, возможно, могла появиться функция.

Он посмотрел на свои руки — руки исследователя, руки, что стали руками убийцы.

— Создавать, — сказал он, и это слово, произнесенное его ржавым голосом, прозвучало как обещание. — Я хочу создавать оружие. Против таких, как он.

Король-Эрфейр кивнул, и в его глазах появилось суровое одобрение.

— Тогда добро пожаловать домой, брат. Ты нашел свою новую кузницу.

Отрывок Дневника 13, путь из тьмы

Не свет руин, не голод страшных лет

Теперь меня ведет угасшей жизни свет.

— Отрывок Дневника

Я — Рив. Имя прозвучало в моей пустоте не как звук, а как удар колокола. Ведомый не голодом, а памятью о солнце, я начал свой путь наверх.

Путь наверх был не похож на подъем. Это было усилие. Чистая, концентрированная воля, направленная против течения безразличной реки небытия. Раньше, когда я был просто безымянной тенью, эта тьма была моим домом, моей естественной средой. Теперь она стала врагом. Она давила, пыталась снова убаюкать, стереть, растворить мое новообретенное имя в своей тишине.

Но у меня был якорь. Каждый раз, когда пустота начинала затягивать, я вызывал их.

Фрагменты, купленные ценой моего поражения.

Теплая, пухлая ладошка ребенка, доверчиво сжимающая мой палец. Карие глаза, отражающие пламя костра и всю вселенную.

Звон стали и соленые брызги на лице.

«Рив!»

Эти образы были моим светом, моим щитом и моим оружием. Я цеплялся за них, словно за уступы на отвесной скале. Я не знал, куда я "всплываю". Я просто знал, что должен.

Прошли циклы, которые могли быть секундами или столетиями. И однажды я почувствовал... зов.

Это не был голос. Это было притяжение. Слабое, едва заметное, как натяжение паутинки. Оно исходило не из тьмы, а откуда-то извне, из мира, который я покинул. Это был не теплый свет воспоминаний. Это был холодный, знакомый голод.

Голод моего бывшего тела. Голод Шэдэра.

Руна.

Я ухватился за это ощущение, как за спасительную веревку. Я сконцентрировал всю свою волю и потянулся к этому слабому сигналу.

Тьма вокруг меня сопротивлялась, шипела, не желая отпускать. Но память о солнце была сильнее.

Мое "возвращение" не было триумфальным. Это было похоже на рождение.

Болезненное, дезориентирующее. Я словно просочился сквозь невидимую мембрану. Океан небытия сменился какофонией ощущений. Холод. Камень под несуществующими ногами. Запах пыли и гниения. И звук. Кап-кап-кап...

Вода, падающая где-то в темноте. Я снова был где-то.

Я попытался "осмотреться", но у меня не было глаз. Я был бесплотным духом, призраком, привязанным к этому месту зовом руны. Я чувствовал ее. Она была рядом, в нескольких шагах. Тусклая, почти иссякшая, зажатая в скелете давно умершего искателя приключений.

Я потянулся к ней. И тут же ощутил другую жажду. Голод тела, которое у меня теперь было, — голод к самой руне. Та самая первобытная, ненасытная потребность, которая когда-то управляла мной.

Нет.

Голос в моей голове был моим собственным.

Голос Рива.

Я остановил этот инстинкт. Я вспомнил первого путника, чью жизнь "оно" высосало вместе с энергией камня. Больше этого не будет. Я не стал поглощать руну. Я осторожно, ментальным усилием, начал впитывать ее энергию. Медленно, по капле. Это было похоже на то, как человек, умирающий от жажды, пьет воду, сдерживая себя, чтобы не захлебнуться.

Тьма вокруг меня начала обретать форму.

Сначала — смутный, колеблющийся силуэт.

Потом он стал плотнее. Я чувствовал, как формируются руки, ноги, торс. Я снова обретал тело. Тело Шэдэра.

Когда руна окончательно погасла, превратившись в бесполезный серый камень, я стоял на ногах. Моя форма была слабой, полупрозрачной, но она была. Я поднял руку — сгусток тьмы с длинными, тонкими пальцами — и посмотрел на нее.

Она все еще не была моей. Но теперь я был ее хозяином, а не рабом.

Я осмотрел пещеру уже не только ментальным взором, но и глазами, которые видели в абсолютной темноте. Скелет, истлевшая одежда, ржавый меч. Обычная история для таких мест.

Я сделал шаг. И еще один. Движения были знакомыми, но теперь я осознавал каждое из них. Это было мое новое оружие. Моя новая тюрьма.

Я знал, что нужно делать. Искать другие руны, чтобы укрепить эту форму. Но теперь это была не бессмысленная гонка за выживанием. Это был сбор ресурсов. Подготовка.

Я коснулся своего лица — гладкой, безликой пустоты.

Рив... У человека с таким именем должно быть лицо.

Я сконцентрировался, вспоминая отражение в карих глазах у костра. Тень на моем лице заколебалась, потекла, собираясь в новые формы. Скулы. Нос. Губы. Это было грубое, несовершенное подобие. Маска из тьмы, которая лишь отдаленно напоминала того, кем я был. Но это было лицо.

Я вышел из пещеры. Ночь встретила меня холодным ветром. Я посмотрел на звезды.

Раньше они были для меня лишь холодными точками света. Теперь я смотрел на них и вспоминал сказки, которые так и не успел рассказать.

Голод тела никуда не делся. Он все так же требовал рун. Но теперь у меня был другой голод, который был сильнее. Голод по ответам.

Я не знал, кто та женщина. Не знал, что стало с тем ребенком. Не знал, кто и за что превратил меня в это существо.

Но я стоял под звездами, впервые за столько лет зная свое имя.

И я был готов перевернуть весь этот проклятый мир, чтобы найти тех, кто заставил меня его забыть.

Моя охота началась. Но теперь я охотился не за светом рун.

Я охотился за своим прошлым.

Отрывок Дневника 14, ученик старого лекаря

Чужая боль во мне звенела, как струна,

Я выпил чашу горя их до дна.

— Отрывок Дневника

Лиам с самого детства был сломан. Так говорила его мать. Другие мальчишки бегали по лесу с деревянными мечами, он же не мог заставить себя ударить даже по стволу дерева. Они охотились на мелких зверьков, он же тайком носил раненым птицам хлебные крошки. В его груди жила странная, болезненная заноза — чужая боль. Он чувствовал ее так же ясно, как свою собственную. Царапина на руке друга отзывалась фантомным жжением на его коже. Кашель старика в соседнем доме заставлял его собственное горло сжиматься.

Из-за этого он был слаб и часто болел. Его считали странным, слишком мягким для этого сурового мира. Единственным, кто нашел применение его странному дару, был старый деревенский лекарь. Он взял Лиама в ученики, сказав, что «руки, которые боятся причинить боль, лучше всего подходят для исцеления».

Так и текла его жизнь. В маленькой, затерянной в предгорьях деревушке, в тени старого лекаря. Он учился перевязывать раны, собирать травы и, самое главное, — быть рядом. Он не мог излечить все болезни, но он мог держать за руку, слушать, делить последние часы с теми, кто уходил. Он не знал, что всю свою жизнь, не ведая о богах и их Аспектах, он неукоснительно следовал одному-единственному правилу, выжженному в его душе, — принципу Милосердия.

А потом пришла Серая Хворь.

Она пришла не с войной, а с торговым караваном. Тихая, незаметная, она просочилась в их деревню, как змея в теплую нору. Сначала был кашель. Потом — лихорадка, которую не сбивали никакие отвары. А затем на коже начинали проступать серые, похожие на лишайник, пятна. Старый лекарь боролся, как мог, но болезнь была сильнее его знаний. Она забрала его первым, тихо, во сне.

И Лиам остался один.

Он стал последним фонарем в угасающей деревне. Он бегал от дома к дому, раздавая последние травы, которые уже не помогали. Он варил похлебку для тех, у кого уже не было сил встать. Он слушал бред умирающих, их страхи, их сожаления. Каждый угасающий вздох отдавался в его груди ледяной пустотой. Он был бессилен. Абсолютно бессилен. Чужая боль, которую он всегда чувствовал, теперь превратилась в оглушающий, непрекращающийся хор агонии, который грозил свести его с ума.

Самой темной была последняя ночь. В живых в деревне остался только он и маленькая Элара, дочь кузнеца. Она лежала на своей кроватке, ее дыхание было слабым и прерывистым, а маленькое тельце горело в огне лихорадки. Серые пятна почти полностью покрыли ее кожу.

Лиам сидел рядом, держа ее крошечную, горячую ручку. Он сделал все, что мог. Больше не было ни трав, ни сил, ни надежды. Он смотрел на нее и чувствовал, как ее угасающая жизнь утекает сквозь его пальцы. И в этот момент что-то в нем сломалось.

Тихое отчаяние, которое он копил неделями, прорвалось наружу. Он опустил голову и зашептал, обращаясь не к богам, которых он не знал, а к самой ночи, к тишине, к смерти, что стояла за его спиной.

— Пожалуйста... — его голос был едва слышен. — Не ее. Возьми меня. Сделай что-нибудь... Просто... облегчи ее страдания. Пожалуйста.

Он не просил о чуде. Он молил о милости.

В этот момент его многолетнее, выстраданное сострадание достигло своего предела. Мир вокруг затих. Шум ветра за окном, треск догорающей свечи, даже его собственное сбивчивое дыхание — все исчезло. Он почувствовал незримое Присутствие. Холодное, древнее, безразличное, как взгляд звезд. Но в этом холоде не было угрозы. Было лишь... внимание. Словно сам мир на мгновение повернул свою огромную, невидимую голову и посмотрел на него.

Его руки, лежащие на лбу девочки, внезапно вспыхнули мягким, теплым, белым светом. Он не обжигал, а, скорее, успокаивал. Лиам вздрогнул, но не отнял их. Он почувствовал, как боль Элары, ее лихорадочный жар, ее страх — все это начало перетекать в него. Не как обычно, фантомным эхом, а настоящим, живым потоком. Он принял это. Он впитал ее страдания в себя, и они стали его собственными. Это было больно, но в этой боли было и облегчение.

Когда свет погас, он почувствовал себя опустошенным, но легким. Лихорадка у девочки спала. Ее дыхание выровнялось. Серые пятна на ее коже не исчезли, но перестали разрастаться. Он не излечил ее. Он забрал худшую часть ее боли. Он получил свой дар.

Элара выжила. Но вся деревня была мертва.

Когда весеннее солнце растопило последние снега, Лиам закончил свою работу. Он похоронил их всех, одного за другим, в общей могиле на холме. Он стоял перед рядами безымянных крестов, и его дар ощущался не как чудо, а как горький упрек. Он пришел слишком поздно.

Он посмотрел на Элару, которая держала его за руку. Она потеряла всех, как и он.

Он понял, что его старая жизнь закончилась. Его деревня была лишь первым, самым жестоким уроком. В мире были тысячи других деревень, тысячи других больных и страждущих. И теперь у него был инструмент, чтобы им помочь.

Он взял за руку единственную выжившую душу своей прошлой жизни и покинул кладбище, которое когда-то было его домом.

Он стал странствующим Целителем. И его путь только начинался.

Отрывок Дневника 15, раненые дезертиры

Я шёл лечить, но встретил лишь клыки,

И понял: свет и боль — навек близки.

— Отрывок Дневника

Вечернее солнце окрашивало предгорья в мягкие, медовые тона. Лиам сидел у костра, осторожно растирая в каменной ступке сушеные листья горной мяты. Рядом Элара, сосредоточенно нахмурив брови, пыталась заточить маленький охотничий нож о плоский речной камень. Звук скрежета металла о камень и тихий стук пестика были единственными звуками, нарушавшими покой этого вечера.

— Не так, — мягко сказал Лиам, не отрываясь от своего занятия. — Ты держишь лезвие под слишком большим углом. Так ты его только затупишь.

Элара недовольно пыхнула, но изменила угол.

— Откуда ты знаешь? Ты же целитель.

— Старый лекарь говорил, что у целителя должны быть острыми и скальпель, и ум, — улыбнулся Лиам. — А еще я просто наблюдаю.

В этом и была его суть. Он наблюдал. Он видел, как меняется цвет листьев перед дождем, как птицы вьют гнезда, как морщинки собираются в уголках глаз смеющегося человека. И он видел боль. Даже ту, которую пытались скрыть.

На следующий день они вошли в узкое горное ущелье. Дорога, петлявшая между отвесными скалами, внезапно исчезла. Свежий обвал, огромная груда камней и вырванных с корнем деревьев, полностью перегородил проход.

— Придется возвращаться, — вздохнула Элара, глядя на почти отвесную стену валунов. — Потеряем целый день.

Лиам уже собирался согласиться, но тут он замер, прислушиваясь.

— Тихо.

Сквозь завывания ветра он уловил это. Тихий, прерывистый стон, доносившийся откуда-то из-под завала.

— Там кто-то есть, — прошептал он.

Он подошел к груде камней, пытаясь определить источник звука. Стон повторился, на этот раз слабее.

— Помогите...

— Держитесь! Мы вас вытащим! — крикнул Лиам и, не раздумывая, принялся за работу.

Он оттаскивал камни поменьше, пытался сдвинуть те, что побольше. Элара, видя его решимость, молча присоединилась, помогая там, где хватало ее детских сил. Это была тяжелая, почти бесполезная работа. Острые края камней рвали кожу на руках, пыль забивалась в легкие. Но каждый раз, когда силы были на исходе, из-под завала доносился стон, и Лиам с новой силой впивался в очередной валун.

Прошло несколько часов. Их руки были в крови, одежда порвана. Но они расчистили небольшой лаз, ведущий в темную расщелину за обвалом. Стон теперь был слышен отчетливо.

— Жди здесь, — сказал Лиам Эларе и полез внутрь.

Расщелина оказалась небольшой пещерой. В тусклом свете, пробивающемся через лаз, он увидел пятерых мужчин. Дезертиры. Один лежал на земле, его нога была раздроблена, почти превратившись в кровавое месиво. Измученный, он еле как держался в сознании. Остальные четверо были ранены, измождены, но живы. Они сгрудились в дальнем углу, глядя на него с враждебностью загнанных в угол волков.

— Кто ты такой? — прорычал один из них, с уродливым шрамом через все лицо. Он с трудом поднял меч, направляя его на Лиама.

— Я целитель, — ответил Лиам, тяжело дыша. — Я слышал стоны. Я пришел помочь.

— Никто не делает ничего бесплатно, — сплюнул шрамолицый. — Какова твоя цена?

— Чтобы вы все остались живы.

Лиам не стал ждать ответа. Он прополз мимо них к тому, кто держался из последних сил. Его состояние было критическим.

— Не трогай его! — крикнул шрамолицый.

Но его голос был слаб. Они все были слишком истощены, чтобы представлять реальную угрозу. Их враждебность была последним, что у них осталось. Их бездействие было не выбором, а отчаянной, вынужденной ставкой на чудо.

Лиам положил руки на раздробленную ногу. Он знал, что просто забрать боль здесь не поможет. Нужно было нечто большее.

Он закрыл глаза и потянулся к страданию.

Его разум затопило. Он почувствовал не просто физическую агонию от раздробленных костей и жар начинающейся инфекции. Он впитал в себя грязь этой боли: липкий ужас обвала, горечь от гибели товарищей, которых завалило насмерть, унижение от собственного бессилия. Он ощутил злобу раненого на весь мир и его животный страх перед медленной, мучительной смертью здесь, в этой каменной могиле.

Этот концентрат отчаяния и ненависти ударил по Лиаму, как таран. Его скрутило, к горлу подступила тошнота. Он стиснул зубы, продолжая вливать в себя чужие страдания. Он видел не рану, а душу, покрытую язвами злобы и страха, и он вычищал эту грязь, принимая ее на себя.

Вокруг воцарилась тишина. Дезертиры застыли, наблюдая за странной, беззвучной сценой. Они видели, как лицо целителя исказилось от боли, как по его вискам потек пот. Видели, как бесчувственный до этого раненый перестал стонать, и его тело расслабилось. А потом они увидели, как из-под раздробленной ноги, из-под рук целителя, начала сочиться густая, черная жидкость, словно его дар выталкивал всю заразу и омертвевшую кровь наружу.

Когда Лиам отнял руки, его трясло. Он был смертельно бледен.

Раненый солдат открыл глаза. В них больше не было лихорадочного блеска. Он с удивлением посмотрел на свою ногу, потом на Лиама.

— Боль... ушла, — прошептал он.

Лиам молча кивнул, не в силах говорить.

Шрамолицый медленно опустил меч. Он смотрел на Лиама с недоверием, которое сменилось чем-то похожим на суеверный ужас. Он никогда не видел, чтобы кто-то добровольно и с такой болью на лице впитывал в себя чужую агонию.

— Кто ты такой? — спросил он, и в его голосе больше не было угрозы.

Лиам с трудом поднялся на ноги.

— Я же сказал. Целитель.

Они помогли ему выбраться из пещеры. Элара, увидев его бледное, измученное лицо, бросилась к нему.

— Ты в порядке?

— Буду, — слабо улыбнулся он.

Дезертиры, один за другим, выбрались наружу, поддерживая своего спасенного товарища. Шрамолицый подошел к Лиаму.

— Мы твои должники, целитель.

Он подошел к своим вещам и достал небольшой, но плотный мешочек с провизией.

— Возьми. Это малость, но...

— Мне не нужна плата, — перебил Лиам.

— Это не плата, — твердо сказал солдат. — Это благодарность. И еще... совет.

Его голос стал более серьезным.

— Вы шли на юг. Не ходи туда. Мы оттуда. Земли прокляты. Целые деревни вымирают от болезни, которая превращает плоть в кристаллы. Мы видели, как один из наших... он плакал кристаллическими слезами. А потом его тело просто... рассыпалось. Твои фокусы там не помогут. Это не просто раны. Это гниль из самого Разлома.

Лиам смотрел на него. Он слышал предупреждение. Но в его голове уже звучал другой голос — голос его Пути. Там, на юге, было страдание. Огромное, непостижимое страдание.

Он кивнул солдату, давая понять, что услышал. Взял мешочек.

— Спасибо. И будьте осторожны.

Дезертиры ушли на север, а Лиам и Элара остались у завала.

— Мы же не пойдем туда, правда, Лиам? — спросила Элара, в ее голосе звучала тревога.

Лиам посмотрел на юг, туда, где за горами скрывался источник этого ужаса. Он чувствовал его зов, как боль в собственном теле.

— Пойдем, — тихо сказал он. — Потому что больше некому.

Он остался верен своему Пути. Но урок был усвоен. Милосердие — это не просто светлый дар. Это тяжелая, грязная и иногда невыносимо болезненная работа. И он был готов ее выполнять.

Отрывок Дневника 16, горькое прощание

Тебе — расти, мне — в темноте гореть,

Таков мой путь, и так велела смерть.

— Отрывок Дневника

Первые месяцы их новой жизни были похожи на длинную, пыльную дорогу. Мир за пределами их родной долины оказался огромным, безразличным и полным тихой, застарелой боли. Лиам видел ее повсюду: в глазах вдов, в пустующих полях, в шрамах на лицах ветеранов забытых войн. Он делал то, что мог.

Его дар, рожденный в огне чумы, оказался прост и незамысловат. Он мог прикоснуться к больному и забрать часть его страданий. Не болезнь — лишь ее симптомы: жар, боль, слабость. Он был не панацеей, а анестезией. Но для людей, у которых не было ничего, даже это было чудом. В обмен на несколько часов покоя для лихорадящего ребёнка или старика с больной спиной, их с Эларой кормили, пускали на ночлег и провожали с тихой благодарностью.

Элара была его тенью. Молчаливая, серьезная девочка, она так и не заплакала по своим родителям.

Вместо этого она превратила свое горе в сосредоточенную заботу. Она следила за их припасами с дотошностью квартирмейстера, чинила их одежду грубыми, но крепкими стежками и всегда, всегда следила за дорогой, пока Лиам был занят своими пациентами.

Иногда он показывал ей травы, объясняя, какая от кашля, а какая — от боли в животе. Она кивала, запоминая всё с пугающей точностью.

Они шли на юг, ведомые не картой, а слухами о бедах и болезнях.

Лиам верил, что его Путь сам приведет его туда, где он нужен. Он еще не знал, насколько жестоким может быть это направление. Предупреждение дезертиров о "кристаллической гнили" постоянно висело у него в мыслях.

Чем дальше они продвигались на юг, тем более зловещими становились земли.

Зеленые леса сменились серыми, костлявыми рощами, где даже ветер боялся шуметь. Птицы умолкли. Однажды они несколько часов шли вдоль реки, вода в которой была мутной и переливалась на солнце маслянистыми разводами. В воздухе висел едва уловимый, тревожный запах запекшейся крови и холодного железа.

Они нашли деревушку почти случайно, скрытую в низине. Но вместо жизни их встретила тишина.

Люди здесь не были мертвы. Они были напуганы. Старики сидели на завалинках, глядя в пустоту. Матери не отпускали детей дальше порога.

Когда Лиам предложил свою помощь, на него посмотрели не с надеждой, а с подозрением.

— Нам не нужен лекарь, — сказал староста, морщинистый, иссохший старик. — От этого нет лекарств.

Он рассказал им о "Стеклянном Лесу", который начинался в паре миль от деревни.

Рассказал, как пару недель назад туда ушел охотник и не вернулся. Как его собака прибежала через день, скуля, и ее лапа была покрыта полупрозрачными кристаллическими иглами.

— Она грызла ее, выла от боли, — шептал старик. — Нам пришлось ее прикончить. А по ночам оттуда доносится вой... не зверя, а чего-то другого. Словно сама земля стонет.

В этот момент к ним подбежал мальчишка, таща за собой большого пса.

— Вот! Опять! — закричал он. — Он снова туда сунулся!

Пес скулил, поджимая лапу.

Между подушечек, как зловещий грибок, пророс маленький, но острый кристалл. Он тускло светился изнутри. Лиам, не раздумывая, опустился на колени. Он положил руку на лапу пса. Животное зарычало, но Лиам не отнял руки. Он закрыл глаза и потянулся к боли.

Она была не похожа на другую. Острая, неорганическая, злая. Словно тысячи крошечных иголок впивались не только в плоть, но и в его разум. Он впитал ее в себя, и его на мгновение затопило ощущением холодного, безразличного голода. Он с трудом подавил дрожь. Кристалл на лапе пса потускнел и рассыпался в серую пыль. Пес удивленно лизнул сначала свою лапу, потом руку Лиама.

Лиам поднялся. Он смотрел в сторону юга, туда, где должен был быть этот проклятый лес. Теперь он знал. Это было то самое место. Проклятие Разлома. Его Путь привел его сюда. И он не мог повернуть назад. Он посмотрел на Элару.

Она стояла рядом, сжимая в руке свой походный мешок.

В ее глазах не было страха. Лишь тихое, серьезное ожидание. Она была готова идти за ним и в этот ад.

И именно в этот момент Лиам понял, что не имеет права ее туда вести.

— Есть ли где-то поблизости безопасное место? — спросил он у старосты. — Место, где могут позаботиться о ребенке?

Старик задумался.

— К западу, в двух днях пути, есть Тихий Приют. Монахи. Они принимают всех, кто ищет крова и знаний. Собирают сирот со всей округи. Учат их ремеслам, грамоте. Говорят, их стены защищены от любого зла.

Два дня спустя они стояли перед высокими, гладкими стенами Приюта. Это было место покоя и порядка. Лиам чувствовал это. Он повернулся к Эларе. Это был самый тяжелый разговор в его жизни.

— Элара, — начал он, опускаясь перед ней на колени. — Дальше я пойду один.

Она смотрела на него, и ее лицо, обычно такое серьезное, нахмурилось.

— Но ты же обещал, что мы будем вместе.

— Я иду туда, где очень опасно. Опаснее, чем Серая Хворь. Я иду сражаться с болезнью, от которой нет лекарств. Я не могу взять тебя с собой.

— Я не боюсь! — в ее голосе звякнула сталь, унаследованная от отца-кузнеца. — Я могу помочь!

— Ты и поможешь, — мягко сказал Лиам. — Ты поможешь мне, если будешь здесь, в безопасности. Я не смогу сражаться, если буду каждую секунду бояться за тебя. Пожалуйста, Элара.

Он увидел, как дрогнул ее подбородок. Она не хотела плакать. Она была слишком сильной для этого.

— Ты вернешься? — тихо спросила она.

— Я обещаю, — сказал он, хотя в его сердце засел ледяной осколок сомнения.

Он снял со своей шеи маленький кожаный мешочек. В нем лежала небольшая книга — его единственный учебник по травам, доставшийся от старого лекаря.

— Это тебе. Учись. Становись сильной. И умной. Живи. За нас обоих. Он вложил книгу в ее руки и крепко обнял. А потом встал, развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он знал, что если оглянется, то не сможет уйти.

Он шел, пока стены Приюта не скрылись за холмами. Впервые за эти месяцы он был один. Абсолютно, сокрушительно один. Элара была его последним якорем, его последним фонарем. Теперь он шел в темноту один на один со своим Путем. И эта темнота была холодной и безразличной.

Отрывок Дневника 17, встреча света и тьмы

Где гаснет руна и кончается тропа,

Сошлись две бездны, чья судьба слепа.

— Отрывок Дневника

Он шел несколько дней, не разбирая дороги, ведомый лишь странным, тянущим ощущением неправильности, которое исходило с юга.

Одиночество было плохим спутником. Оно обостряло чувства, но ослабляло дух. Каждый шорох в лесу казался шагами врага, каждая тень — затаившимся хищником.

Без тихого, сосредоточенного присутствия Элары за спиной мир снова стал враждебным.

Стеклянный Лес начался внезапно. Не было плавного перехода. Вот он шел по обычному, пусть и унылому, лесу, а в следующий миг шагнул в царство тихого кошмара.

Воздух стал холодным и неподвижным. Деревья, земля, даже мох на камнях — всё было покрыто тонкой, полупрозрачной коркой кристаллов, которые тускло светились изнутри нездоровым, зеленоватым светом. Тишина была абсолютной, давящей. Здесь не пели птицы и не шуршали звери.

Лиам шел, и хруст кристаллов под его сапогами был единственным звуком в этом мертвом мире.

Он видел застывшие в кристалле фигуры — белка, пытавшаяся взобраться на ствол; олень, склонивший голову к несуществующей траве. Они не выглядели мертвыми. Они выглядели... остановленными. Словно время для них замерло, заключив в стеклянную тюрьму.

Он нутром чувствовал присутствие Разлома. Это было похоже на низкий, неслышимый гул, который вибрировал в самых костях.

Боль, которую он впитал из лапы пса, снова отозвалась в его разуме — холодная, острая, голодная.

Он шел несколько часов, когда наткнулся на следы битвы. Земля была взрыта, кристаллические деревья разбиты вдребезги. Среди осколков стекла виднелись растерзанные, искаженные тела каких-то тварей. Они были похожи на волков, но их шкура была из того же зловещего кристалла. А повсюду, на земле и на обломках деревьев, темнели пятна. Это была не кровь. Это была черная, маслянистая субстанция, которая на свету слабо дымилась и шипела, испаряясь.

Он присел на корточки, касаясь пальцами этой теневой "крови". Она была холодной, и от нее исходило ощущение невыразимой усталости и боли. Кто бы ни сражался здесь, он был связан с тьмой. И он был ранен. Лиам пошел по следу.

Он не знал, зачем. Инстинкт целителя вел его не к болезни, а к раненому.

След привел его к входу в пещеру, скрытому за завесой кристаллизованных лиан.

Изнутри исходило слабое, пульсирующее свечение. Но это был не холодный свет кристаллов. Это был тусклый, умирающий свет руны.

Лиам осторожно вошел внутрь.

Пещера была небольшой. В центре, на полу, лежала почти погасшая руна. Рядом с ней — несколько растерзанных кристаллических тварей. А между ними, припав к последнему источнику света, находился он.

Это был едва различимый, полупрозрачный, мерцающий силуэт. Сгусток тьмы, который отчаянно пытался удержать человеческую форму. Он был похож на рисунок углем, который размыло дождем.

Сквозь его колеблющееся тело Лиам видел камни на противоположной стене пещеры. Существо было ранено — его теневая форма "кровоточила" той же черной субстанцией, что и снаружи.

Лиам замер.

Все инстинкты кричали ему бежать. Это было порождение Разлома. Порождение тьмы. Враг.

Но его дар, его проклятие, кричал о другом.

Он видел не монстра. Он видел квинтэссенцию страдания. Существо, которое было на грани полного распада, которое цеплялось за последний огонек, чтобы не исчезнуть.

Он медленно, очень медленно, поднял пустые руки.

— Подожди, — его голос прозвучал в тишине пещеры неестественно громко. — Я не причиню вреда. Ты... ты ранен.

Теневой силуэт вздрогнул и поднял голову. У него не было лица, лишь гладкая пустота, но Лиам почувствовал на себе взгляд, полный тысячелетней усталости и недоверия.

— Убирайся, — прошипел голос, похожий на шелест сухих листьев. — Этот свет... мне не нужен.

Тень попыталась подняться, опираясь на руну, но ее форма заколебалась еще сильнее.

— Тебе нужна энергия, — сказал Лиам, делая еще один осторожный шаг. — Ты исчезаешь. Позволь мне...

— Я сказал, убирайся! — Тень выбросила вперед руку, превратившуюся в коготь, но жест был слишком слаб.

В этот момент руна, отдав последнюю искру, окончательно погасла. Пещеру накрыла абсолютная темнота.

Лиам услышал слабый, шипящий вздох, и даже в темноте почувствовал, как силуэт начал таять.

Он больше не думал. Он действовал. Он бросился вперед, на звук, и его руки коснулись чего-то холодного, нематериального, как плотный туман.

Он почувствовал, как его собственное тепло начало утекать, поглощаемое этим холодом. Он не испугался. Он сосредоточился и сделал то, что умел. Он потянулся не к боли, а к самой сущности этого существа, к его угасающей жизненной силе, и влил в нее свою собственную.

Свое сострадание. Свое тепло.

Для Рива это был шок. Всю свою долгую жизнь как Шэдэр он питался лишь холодной, мертвой энергией рун. А сейчас в него хлынуло нечто иное. Живое. Человеческое. Теплое.

Это было похоже на ожог и на возвращение домой одновременно. Его распадающаяся форма вздрогнула и начала стабилизироваться, впитывая эту чуждую, но спасительную энергию.

Лиам отдал много. Слишком много. Когда он почувствовал, что теневая форма перестала таять, он отнял руки. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело дыша. Мир плыл перед глазами. Он отдал часть своих сил, чтобы спасти порождение тьмы. Безумие.

В темноте что-то шевельнулось. Теневой силуэт, теперь более плотный и четкий, медленно поднялся на ноги. Он был все еще слаб, но он был цел. Он смотрел на целителя, рухнувшего на колени. Он не понимал.

— Зачем... ты это сделал? — прохрипел Рив. Его голос был полон искреннего, холодного недоумения.

Лиам поднял голову. В темноте он не видел лица тени, но чувствовал ее взгляд.

— Потому что тебе было больно, — просто ответил он.

И в этой пещере, посреди мертвых кристаллических тварей, в полной темноте, родилась самая странная и невозможная связь.

Уставший от мира монстр, который помнил, что был человеком. И уставший от боли целитель, который еще не знал, что его сострадание может быть страшнее любого проклятия. Они были ранены, одиноки и нужны друг другу. Их мрачное путешествие только что началось.