Миньки

Боги и яблоки

На приборной панели не было места для нового амулета. Мадс попробовал отодвинуть обезьянку Арриго, но та тревожно забила в тарелки и он отошел. Вся верхняя плашка, предназначенная для предметов культа, была заполнена еще до того как он вывел корабль в космос - символами земных богов. На новых кораблях их просто делают предустановленными, так удобнее. А дальше каждый заполняет тем пантеоном, который ему нужен.

Если ты водишь сраный грузовик от Меркурия до Марса, то тебе что нужно-то еще? Марсианская змея, ее привыкли вешать над головой, венерианский песок - засыпь между Буддой и Ганешей, оба будут счастливы, меркурианское двойственное солнце - лепится в виде полупрозрачной наклейки прямо на экран да десяток мелких тварюшек-покровителей околосолнечной зоны космоса, которые отлично распихиваются под рамой экрана.

И все! Все! Свободен! Можешь придумывать новую религию, например!

Мадс на всякий случай перекрестился на Макаронного монстра, плюнул в Кроко и прижал пальцы к сердцу. Кажется, все равно не угадал.

Хотя после того, что ему устроила Лава с Луриавы, не найдя своего символа, гнев любого земного божества казался не более чем щекоткой. Вероятностной флюктуацией. Ошибкой прогноза.

Лаву он потом купил на Маленьком Китае, размером с кресло. Она так и стоит позади его капитанского ложемента и обнимает своими щупальцами. Если неаккуратно встать, Лава поцелует тебя в темечко. Он надеялся, что это хороший знак.

Но проблема оставалась - статуэтка смеющегося паука, покровителя системы Темнолесья не влезала ни-ку-да. Вся рама экрана была в иконках, весь потолок - в веревочках, свисавших опасными лианами над головой, все горизонтальные поверхности в статуэтках, все вертикальные в липучках. Последним был рыжий полосатый котик с Модены - он так удачно пристроился на руках у Девочки с Земли, богини Третьей планеты, как будто там и жил. Судя по тому, что уже месяц с той поры Мадсу не попалась ни одна просроченная виза, придумал он хорошо, обоим богам понравилось.

Паучок у него в руке время от времени хихикал, а лапки его разъезжались - на них были роликовые коньки. Фигурка смешная, а бог - не очень. Говорят, отступникам он насылает вечный зуд в спине, в том самом месте, куда не дотянуться самому. Капитану-одиночке с таким проклятием - смерть в поясе астероидов.

Семафор уже просигналил, открывая врата в систему, а Мадс так и сидел с пауком в руке. Сунул его пока в карман формы, надеясь, что живущая там Каркуша потерпит немного и повел корабль к порталу.

Если это дельце выгорит, ему больше не придется мотаться по всей обитаемой вселенной и превращать свою рубку в обиталище свихнувшегося хордера. Наймет два транспортника, сам осядет на теплой Иллиде - вот ее богиня, развратно оседлала рычаг переключения двигателей. А себе купит корабль от корпорации "Алма" - там 4D-проектор выставляет на панель набор местных богов автоматически, отслеживая твое местоположение. Неудивительно, что богатые богатеют.

Уже близкий портал вдруг вспыхнул алым.

Нет!

Мадс схватился за карман с пауком, но тот уже был пуст. Алый луч прямо на глазах слизнул все наклейки с экрана, растворил фигурки на панели, распылил свисающие амулеты.

Он раньше только слышал о терактах атеистов, но боги берегли. А теперь... Беречь больше некому. Мадс летел в темноту системы Эль, свободный от всех обязательств.

Чтобы цветы дольше стояли...

Алый шелк платья томно лизал ее смуглые бедра, когда она шла к кровати. Разрез юбки раскрывался и поднимался так высоко, что от бесконечности ее ног начиналось головокружение. Платье осыпалось на ковер, когда Макс обнял ее за талию, притягивая к себе...

- Доброго утра, - Настя чмокнула Макса и вскочила. - Что тебе снилось?

Макс припомнил алый туман сна и буркнул: 'Ничего'.

- Ой, смотри... - Настя подняла с пола опавшие лепестки красных тюльпанов, что он приволок ей вчера в честь 8 Марта.

- Не расстраивайся, я тебе еще куплю, - он обнял ее за плечи и поцеловал в затылок.

Белокурые кудряшки пружинками подпрыгивали в такт движениям. Макс стискивал бедра смешливой девицы, комкая легкое белое платье, сминая его. Он опрокинул блондинку на спину, застонал, входя еще глубже, и наконец отбросил изорванное платье, с наслаждением прижимаясь к белизне голой коже.

Утром Макс осторожно повернул голову, ожидая увидеть на соседней подушке ворох кудрей, но там было пусто. А вот Настя задумчиво перебирала рваные лепестки белых гвоздик, которые он купил взамен тюльпанов:

- Знаешь, а ведь говорят - чем дольше цветы стоят, тем больше тебя любит даритель...

- Месяц будут стоять! Год! Не обижай меня, бери! - говорливый торговец цветами всучил Максу роскошные лиловые розы на длинных стеблях.

Туго спеленутые бутоны, бархатные на ощупь, действительно обещали раскрыться еще не скоро и простоять несколько дней железно. Розы темно-фиолетовым облаком величественно возвышались на столе и подавляли своей аристократичностью.

Так же подавляла своим утонченным величием и та, что пришла к нему во сне.

Длинное лиловое платье из бархата тяжелыми складками спадало с плеч, витой золотой

пояс обхватывал тонкую талию. Она поставила ногу в золотистой туфельке Максу на грудь и слегка надавила, так что острый тонкий каблук почти проткнул кожу. Макс часто задышал и почувствовал, как накатывает волна жара, в которой теряется разум...

Утром Настя молча и остервенело собирала свои вещи. Макс заткнулся после двух попыток прояснить

ситуацию: один раз сказал 'дура, что ли?', другой раз - 'истеричка!'

На столе стояла высокая ваза, в которой торчали абсолютно высохшие розы, со свернувшимися, как будто сгоревшими, лепестками.

* * *

Принцесса Цветов Ан'Асти, скинув надоевшее человеческое обличье, рыдала в тот вечер на груди у матери:

- Все человеческие самцы - животные!

Та гладила дочь по волосам и обещала непременно всыпать трем ее сестрам - за провокации.

Макс устроился на оптовый цветочный склад. Но сны ему больше не снились.

Эльфийский мир

Я знал, что добром это не кончится.

Еще когда первый ребенок родился не на Земле.

Нет, раньше.

Еще когда в момент рождения начали устанавливать кибпланты.

Раньше.

Когда все кони стали наперечет, и никому не запутаешь гриву.

Или нет.

Когда молоко перестало киснуть. Вот тогда я понял, что добром это не кончится.

Обойдемся без молока, думали мы. Заплетем луговые травы вместо грив, думали мы.

Без детей стало худо. Но мы спрятали последних подменышей в Холмах, и они почти перестали расти. И сейчас, спустя пять столетий все еще неуклюже топали ножками по мраморным залам.

Мы могли себе позволить ждать. Мы бы дождались, пока технологический змей пожрал сам себя, выплюнув людей обратно в каменный век.

Они улетали все дальше, рождались на Земле все реже, заменяли пластиковыми куклами рабов, нянек, любовников, солдат, себя.

И однажды Земля перестала быть им родиной. Земля стала ресурсом.

Сначала культурным, потом историческим, а потом - полезным ресурсом. Комком редких металлов и веществ.

Не то, чтобы она была совсем им больше не нужна. 
Она была больше не нужна целиком.

Сегодня тепло. Я не люблю зимние месяцы, когда даже на юге Англии лишь самоотверженный плющ оплетает голые ветви деревьев, изображая листву. Но когда приходит весна, желтые, белые, синие цветы рвутся из согретой земли так неистово, так безоглядно, и щедро делятся своей силой даже со стариком вроде меня, что кажется - я снова молод.

Хороший день для обмена. Самый плохой день для народа Ши.

Я иду впереди, не оглядываясь, но слышу даже за журчанием реки лепет малышей, которых несут старухи, древние мои партнерши по танцам в лунном свете.

И мне навстречу без страха, не зная, сколько крови пролилось на этой поляне, выступают три женщины и двое мужчин. Последние.

Совсем последние живые люди человечества. Из всех трехсот миллиардов.

У наших подменышей будет два отца и три матери - и триста миллиардов пластиковых нянек.

А мы будем здесь - растить своих детей. На Земле, которая останется только нам - тем, кто никогда ее не предаст.

Когда зажгли свет

Серпень только улыбнулся. Отражение позади него тоже улыбнулось. Зато отражение сбоку покачало головой, закатывая глаза. Серпень его утомил. Но нельзя же было перестать быть его боковым отражением. Зато когда Серпень умрет, его повысят до заднего отражение Амелии, он уже договорился.

Серпень умирал. Когда в него выстрелил тот пиздюк со шрамом через поллица, ему уже оставалось дня два или три. Недолго остается жить тому, кто выпил метилового спирта, кого накормили стронцием и чью печень аккуратно вырезали во сне. В сердце тоже что-то барахлило, но возможно это было его собственное.

Нервно это - умирать.

Парня с пистолетом и шрамом он просто усыпил до весны. Он спал и видел снежных мух, крокусы и мокрые черные кострища на огромном заснеженном поле, над которым проходили нотные линейки проводов высоковольтки. Весной он проснется и станет совсем другим - вынет свой левый глаз и увидит правду.

Серпень к тому времени будет много месяцев мертв. Марта его не дождется. Она всегда ждала его на пороге лета, но в этот раз им не лететь к холодным фьордам, не спать в палатке на каменном берегу, не зажигать фонарь в ночи, притворяясь маяком для рыбацких лодок.

Его тошнило от хэппи-эндов. А может, это была уже лучевая болезнь. Но тогда он не смог бы улыбаться и смотреть в глаза своей смерти. Та уже постукивала костяшками по стеклу песочных часов, а Серпень все кривил улыбку и кривил. Ему хотелось, чтобы боковое отражение научилось улыбаться. Он обещал ему карьеру и забегался, замотался. Забыл рассказать, что без улыбки никак. Еще один камень на душе, а ему уже было достаточно.

Алый воздушный шар ждал. Пять камней в плетеных сетках висели вдоль борта - беременность Амелии, тот снег в самом начале, айсвайн, разлитый прямо поверх заката, поздравление для мамы с новым годом и открытка с медвежонком для Аси. Ася молча посмотрела на нее и ушла, так ничего и не сказав. Надо было брать с лисьими следами.

Серое, красное, рыжее, черное покрывала ложились поверх скрюченных в судорогах ног. Становилось теплее, кроты рыли ходы прямо под снегом, Серпень умирал. Он не успевал досмотреть второй сезон, он так и не узнает, как ей удалось выжить и почему Риса хранила тот цветок. Это ничего, он ведь будет мертв, но было немного, совсем чуть-чуть обидно, как заниматься сексом с самой лучшей девушкой в мире, пока заканчивается классный фильм.

Кто-то включил свет в коридоре. Золотые лепестки отсветов выпорхнули из окна и легли на бесцветные в темноте ягоды рябины. Она успела вернуться. Успела. Можно умирать.

Любимый город

Я люблю завтракать в Барселоне. Солнце является сюда уже причесанным и с почищенными зубами. Улыбается вовсю, щекочет, пока я жду свой бутерброд у входа на Бокерию, ныряет в открытую бутылку фанты в руках загорелого промоутера. Я улыбаюсь и беру бутылку, солнце улыбается, люди улыбаются, весь мир улыбается.

Я люблю работать в Лондоне. Мой серый худик, серебристый ноутбук, голубоватый отсвет окон офисов, темно-голубое небо, холодный воздух, стальные стойки, черный кэб, вдох - и встречи со всеми, кто мне нужен, тихий треск клавиш, облачко пара изо рта.

Я люблю жениться на Крите. Голубое небо, белое платье, голубое море, белые стены, флаг белое-голубое-белое-голубое, ослепительное солнце, вино, немного потанцевать и долго идти вдоль виноградников в наступающей темноте.

Я люблю убивать в Роттердаме. Сначала быстрым шагом по тихим улицам, где звенит солнечный свет, падая на кровлю с высоты, потом перебежать площадь, уворачиваясь от тех, кто любит здесь радоваться, один мимолетный жест - и затеряться среди изломанных линий, контрастных цветов, света и звука.

Я люблю ужинать в Бангкоке. Чтобы огонь и пар, чтобы вода и огни, чтобы кожа о кожу, чтобы перец и алкоголь. А над головой бесконечно черное небо, дыра, уводящая в космос, и в эту дыру улетают разговоры, дым, запахи, искры, мысли.

Я люблю умирать в Венеции. Из-за каждого угла за мной подглядывает чумной доктор, зеленая вода каналов пахнет лилиями, тысячи мертвецов тянут руки с Сан-Микеле. Темнеет, на могилах зажигаются теплые огоньки, плачущие ангелы отнимают руки от лица и смотрят мне в глаза.

И тогда я возвращаюсь в Питер. Бесплотным призраком глотаю дымный туман, острые шпили нанизывают меня, огни протыкают меня, крышка черного неба спускается все ниже. Я становлюсь плотнее, снег застревает внутри, воздух не держит. Приземляюсь ногами в рыхлый асфальт под фонарем, падаю на колено, и черные фигуры вокруг бросаются поднимать меня, отряхивать, желать хорошего вечера. Я благодарю, закидываю рюкзак на плечо и живу, живу.

ГУП Мосгортранс

- Не смотри туда, они не любят взглядов.

Даша вздрогнула, но не обернулась. Она знала, что увидит офисную крысу, влюбленных, школьника - обычных пассажиров метро по утрам. Больше ничего.

Она опустила глаза, когда поезд метро пролетел мимо. В прошлый раз слишком хорошо было видно, что в кабине не машинист.

Теперь главное - не касаться вагона снаружи. И не держаться за поручень. И не прислоняться к дверям. Кто-то однажды сделал поезду татуировку "Не прислоняться", Даша оценила подвиг, но это не помогло. Не верят.

"Если вы упали на путь - лягте лицом вниз в лоток между рельсами головой к поезду и старайтесь не шевелиться".

Даша всегда вяло любопытствовала, зачем нужен этот лоток, и однажды увидела. Светловолосая провинциалка - белые брючки, розовая помада, распахнутые глаза - не удержалась на высоченных каблуках, оступилась и упала на рельсы. В первый момент ее больше ужаснули пятна креозота на коленях. Пока она пыталась стереть их ладошками, на платформе кричали: "Давай руку! Давай! Иди сюда!"

И только увидев фары поезда, она поняла, что сейчас будет. Выбираться было поздно.

"Ложись в середину!" - кричали ей.

Она упала обратно на колени, потом на живот, в ужасе закричала, и в этот распахнутый розовый ротик ворвалась закрученная спиралью склизкая толстая елда электропоезда. По всей его длине прошла ребристая волна, встопорщивая вагоны, раздался омерзительный визг-вой, фары закатились под самую крышу. Поезд подался обратно и снова надвинулся, елозя мокрым, в какой-то смазке членом в горле блондиночки. Спиральный хрен разбухал, начинал вращаться, разгоняясь все сильнее и сильнее, пока в стороны не полетели ошметки плоти, а тело девушки не обмякло. "Дура, голову подняла!" - кричали на платформе. В этот момент поезд снова весь передернулся, расслабил двери и осел, выпустив излишки пара и опалесцирующую жидкость.

Даша больше никогда не подходила близко к краю. Плакаты с призывом ложиться между рельсами она срывала и уже получила за это три штрафа.

- Садитесь, девушка! - парень лучился довольством. Сейчас телефон попросит. Даша замотала головой. Она однажды уже ощутила, как упругость вагонного дивана подается вниз... не хотелось знать, что дальше.

Если стоять посередине вагона, расставив ноги пошире, можно не прикасаться к нему. Совсем. Если слушать подсказки, которые шепчут на ухо, можно избежать ошибок.

Тук-тук-тук... Что может так размеренно стучать по крыше поезда на полном ходу? Даша знала. Она закрыла глаза, когда свет мигнул, открыла - и увидела свободное сиденье. Секунду назад там читала журнал изысканная пожилая дама в соломенной шляпке. Гурман... Поезд сыто зашипел и пошел намного медленнее. Так и на работу можно опоздать!

Кто бегает вверх по эскалатору? Даша, которая опаздывает. До офиса двадцать минут пешком, семь на троллейбусе, а до начала рабочего дня - пятнадцать.

- Давай сюда! Опоздание - минус премия! - дизайнер Лиля махнула ей, запрыгивая в троллейбус. Рогатая тварь захлопнула воняющую гнилью пасть и отползла от остановки. На ее место тут же запрыгнула острозубая маршрутка, вываливая на ходу синий язык.

Даша вздохнула - до конференции меньше месяца, а нового дизайнера еще придется поискать.

"Почему ты не ездишь на троллейбусе, если так боишься метро?" - спрашивала вчера эта Лиля. Пришлось что-то мямлить про другой конец Москвы и пробки. А потом возвращаться дворами, потому что вечер был теплым, и многие пошли до метро пешком, поэтому голодные твари выхватывали прохожих прямо с тротуара. Метро хоть сытое. Даша любит метро.

Капля воды

- Демиург нашего мира родился у обычной женщины. В этот миг появилась Вселенная, прошлое и будущее, время и пространство. Все, что происходит с ним, влияет на наш мир. Одна капля воды, пролитая им, наполняет океаны. Его вздох вызывает тайфун в Азии. От его настроения зависит существование Вселенной.

Человек в зеленом балахоне склонил голову и отошел вглубь сцены. К залу вышел бодрый юноша в костюме, похожий на менеджера по продажам:

- Коллективная медитация состоится в этот четверг. Стоимость участия 2000 рублей, запись у меня. Не упустите шанс изменить судьбу мира!

На улице было промозгло. Дождь то утихал, но начинался вновь, ветер вырывал зонт из рук, не давая укрыться от непогоды.

- Вить, думаешь, этот гуру правда демиург нашего мира? - Ася отчаялась бороться с

зонтом и сложила его.

- Они в этом уверены. И сейчас у демиурга осенний сплин, потому что на медитацию записалось всего десять человек, - ее муж открыл дверь и пропустил Асю вперед.

- Что на ужин?

- Сейчас картошку почищу, - Ася со вздохом выключила компьютер и отправилась на кухню.

- Ась, что там на кухне капает? - крикнул муж из комнаты.

- Кран подтекает, - раздраженно отозвалась Ася.

- Заверни получше.

- Я уже завернула!

- Поверни еще раз. Помни - одна капля из крана демиурга может наполнить целый океан!

Ася злобно дернула вентиль и тот неожиданно провернулся слишком легко, оставшись у нее в руках. Из крана фонтаном ударила ледяная вода, превращаясь в вино, рванула в потолок, смыла побелку, в швейцарской деревне с гор сошла лавина; по стенам из горшка с геранью поползли лозы, послышался крик "Эван, эван, эвоэ!" и волосы вакханок разметал ветер; Ася шарахнулась от струи воды, опрокидывая корзину с яблоками, заскакавшими по полу кухни, проваливаясь сквозь разрывы в тучах, яблочным градом осыпая обнаженных Адама и Еву, потерявших плод познания среди гор антоновки; вопль кота, которому она наступила на хвост, трубным гласом раздался над маленьким островом в южном полушарии и семь женщин родили совершенно одинаковых девочек с фиолетовыми глазами, ставших пророчицами; люстра качнулась, потеряв одну из подвесок, и комета сошла с орбиты, врезавшись в холодную планету, на которой начинала зарождаться цивилизация, которая уже никогда не покорит Вселенную.

- Вить! Звони в диспетчерскую! - Ася обрывала наглые лозы, лезущие ей под юбку и только надеялась, что океан не начнет заполняться каплями воды прямо тут, в Южном Чертаново.

Демиург нашего мира и диспетчер инженерной службы ?70 по городу Москва Вера Андреевна положила трубку и, подумав, махнула рукой сантехнику Диме:

- В пятом авария, хватит в телек пялиться, иди уже.

Лозы сворачивались колечками и засыхали. Мир возвращался в нормальное состояние.

Лилии

- Привет, мам. Вот, я тебе лилии принес. Я помню, ты их любишь. А мне кажется, что они пахнут смертью. Хотя здесь все пахнет смертью. Я знаю, раньше я тебе редко дарил цветы - на восьмое марта и на день рожденья, и все. А сейчас вот таскаю по два раза в неделю. И ты так смотришь, что я чувствую себя виноватым, хотя знаю, что все сделал правильно. Помнишь, мам, ты же сама меня учила про слезинку ребенка? Что никакое всеобщее счастье не может быть построено на чьем-то страдании? Что я не так сделал?

- Привет, мам. Я скучаю по тебе. По нашим разговорам. По нашим приключениям. По тому, как ты меня обнимала. Вчера мне снилась зима, когда мне было десять лет. Помнишь? Мы нашли ледяную горку в лесу и катались до темноты. А потом шли домой, мечтали о горячем чае, а ты все смеялась и требовала пообещать, что я не стану глупым подростком, который стесняется родителей и глупым взрослым, который скрывает о них свою жизнь, и даже в мои двадцать пять мы найдем горку и покатаемся с нее. Сегодня мне двадцать пять, мама. Но мы не покатаемся.

- Привет, мам. Я сегодня без цветов, прости. Сегодня на всей Земле не найти цветов. Их все отдали Алексу. Он стал "пациентом ноль" для Вируса Рода v4. Он сам, добровольно отдал свою жизнь, чтобы род очередного штамма свернулся. Все, кто заразился v4, уже выздоровели. Зато больных v3 стало уже больше миллиарда... Никто больше не ищет "пациента ноль" для v3. Теперь приоритетная задача у нас - найти вакцину от всех версий сразу, даже будущих. Не волнуйся, мама, я ее найду. Все будет хорошо. Я все исправлю. Ты ведь веришь мне?

- Здравствуй, мама. Сегодня был хороший день. Самый лучший, мама. Сегодня я синтезировал вакцину. Если бы не Алекс, у меня бы ничего не вышло. Так что снова его очередь получать все цветы Земли. Если бы капитан Шелт не погиб, когда начиналась эпидемия v1, мы бы поняли, в чем дело, намного быстрее. И мы бы сейчас с тобой разговаривали и катались с горок. Но тогда мы облегченно вздохнули и беспечно забыли про эту странную болезнь. Пока она не вернулась. Если бы Энни не впала в панику, поняв, что она "пациент ноль" для v2, мы бы начали исследования намного раньше. Мы ведь уже знали, что Вирус Рода чем дальше от изначального носителя, тем смертоноснее. И что если изначальный умрет, свернутся и все порожденные им цепочки заражения. Но она не просто покончила с собой, она прыгнула с этой чертовой скалы и тело так и не нашли. Зато все заболевшие выздоровели так же быстро, как и в первый раз, вирус ушел, не оставив следа в их крови. Но Алексу пришлось умереть, потому что человечество не выдержало бы еще и v4 в дополнение к v3.

- Здравствуй, мама. Мам? Мам? Ладно, давай помолчим, как всегда. Знаешь, мам, уже год не было ни одного заболевшего. Я точно знаю - я весь этот год шатался по всему миру, проверял каждый сомнительный случай. Я забирался в самые грязные трущобы и прислушивался к покашливанию наследников британского престола. Я лично проверял каждый случай высокой температуры, пока не валился с ног после недель недосыпания. Последний человек, умерший от Вируса Рода - индийская женщина по имени Аная Пиллаи. Завтра на всех новостных сайтах будет один заголовок: 1982763772. Столько людей погибло от v3. И больше ни один не умрет. Больше не умрет, мама.

- Здравствуй, мама. Знаешь, они хотят учредить новое звание Спаситель Человечества и вручить его мне. Ты ведь гордишься мной? Ты должна гордиться, тебе всегда нужны были мои грамоты и медали. Я буду первым, кто получит это звание. И самым молодым. Думаю, я еще долго буду самым молодым лауреатом, если не всегда. Сколько бы раз они ни вручили это звание, мало у кого получится спасти мир до двадцати пяти лет. У меня получилось. Я ведь никому не расскажу, что у меня был маленький секрет - живой 'пациент ноль' для v3. Любой дурак бы смог с двумя 'пациентами ноль' от разных версий. Я - дурак. Но я буду улыбаться и кланяться, и скромно отказываться от самых высоких наград и больших премий. Я ведь не только самый талантливый ученый в мире, но и самый скромный. Так пишут в новостях.

- Здравствуй, мама. Я ненадолго. Они наконец вычислили, откуда брались все Вирусы Рода. Тот самый кратер. Теперь все, кто там побывал, под наблюдением. Там поставили четыре стелы - 'пациентам ноль' для каждой из версий. Там у тебя такой же взгляд, как и здесь.

- Здравствуй, мама. Вот твои лилии. Пусть здесь пахнет смертью. Знаешь, мама, в последнее время я часто думаю, что если бы я тогда тебя убил, сейчас ты точно так же смотрела бы на меня. Только с портрета на могиле, как на той стеле. Молча. С упреком. Но я смог бы себя убедить, что ты меня простила. И скоро ты начала бы смотреть с нежностью. И 1982763772 человека были бы живы. А сейчас тебя все равно, что нет. Ты никогда не выйдешь из этой комнаты, потому что тогда все узнают, что я все это время знал, где "пациент ноль" для v3. И ты никогда не заговоришь со мной - за три года я это понял. Лучше бы я тебя убил, мама.

Места для инвалидов

"Уступайте места инвалидам, лицам с детьми и живым людям". 


Лиза бесилась. Десять сантиметров шпильки - сокращение ахиллова сухожилия и мышц голени, бурсит, неврома Мортона, метатарзалгия - и это только нога! Спросите Лизу, она еще расскажет про позвоночник и мигрени... В конце концов, живые могут и постоять. Инвалиды едут руку или ногу пришивать, дети устают быстро, а эти что? Какое у них оправдание? Страшно умирать?

Да бросьте, всем страшно. Почти как сдавать экзамен по матану или удалять зуб. И менее страшно, чем аппендицит или выступать в суде. Лиза лучше бы опять умерла, чем вернулась в Кузьминский районный суд.

Она переступила с ноги на ногу. Ахиллово сухожилие сократилось еще немножко. Бурсит бурчал, но пока тихо. Мигрень мигнула аурой.

Живой парень, сидящий перед ней поднял глаза на тяжелый вздох. На груди значок "Нужен О2" с белым облаком на голубом, глаза синие-синие, взгляд наглый, до ее глаз так и не дошел, запутался в вырезе платья.

- Уступить?

- Нет уж, сиди! Вдруг война, а ты уставший! - фыркнула Лиза и отвернулась.

Войну обещали сегодня к вечеру, но уже с утра где-то погромыхивало и пахло валокордином. Лиза старалась держаться людей с голубыми значками и воздушных карманов. Однажды война застала ее в беговом тоннеле - три километра туда, пять обратно, воздуха нет, живых нет, а тут сирены, мигалки и запах этот ползет. Она даже успела увидеть первые разряды и приготовилась к худшему - то ли рассыпаться в прах, то ли воскреснуть, то ли родиться заново, когда наконец прибыли два автозака с живыми в скафандрах.

Дальше она не смотрела. Это был опыт примерно равный полутора аппендицитам.

Лиза перенесла вес на левую ногу, правую вынула из туфли и поболтала в воздухе. Так болело меньше. Позвоночник неприятно намекнул, что неврома невромой, а он тоже начеку. Пришлось встать ровно. 
Парень глазел уже внаглую.

- Что, помада размазалась? - нервно спросила Лиза.

- Карма сползла, - отозвался парень.

- Я христианка, - буркнула Лиза и огляделась. Но отойти было некуда, поезд к вечеру быстро заполнялся.

- Ну и зря, - улыбнулся парень и встал. Лиза хотела снова съязвить про войну и вдруг ахнула. Сверху вниз было не видно, а теперь снизу вверх она его узнала.

- Всем стоять на месте, это реинкарнация!!! - заорал синеглазый парень, и значок с О2 на груди полыхнул ослепительно-белым светом. - Руки от груди убрали быстро! Будете умницами, никто не пострадает! Нам нужна рождаемость в средней полосе, все получат семью в городе-миллионнике и высшее образование!

Вокруг все визжали, молились и проклинали, а Лиза смотрела на бесконечно быстро заливающий все свет и думала - хоть бы мальчиком, хоть бы мальчиком, так эти чертовы туфли надоели.

Убийца

Они всегда говорят, что это сложно. Нажать кнопку. Потянуть спусковой крючок. Всадить клинок в теплое, живое, тугое. Даже не глядя в глаза, говорят, что тяжело. Даже стоя в тысяче километров от умирающего. Даже не зная, умрет ли он в итоге.

Говорят, в профессиональных армиях этому учат специально. Тренируют, натаскивают, промывают мозги. И все равно на поле боя солдаты могут только зажмуриться и стрелять, а не хладнокровно выцеливать врага.

Говорят, первый раз можешь обосраться. Буквально, в штаны. Упасть в обморок. Получить инсульт, гипертонический криз или сердечный приступ. Это если сможешь.

А потом месяцами и годами тебе будет сниться. Он или она. Серые, голубые, карие глаза. Веснушки на щеках, прыщ на виске, волосок в ноздре. Будешь плакать и никогда не сможешь забыть.

Говорят, даже после аборта такое бывает, что уж думать про живых сложившихся людей, которые смотрят на тебя и ждут. Или просто смотрят. Или у них дома котик некормленный.

Говорят, что если все преодолеешь и перестанешь просыпаться с криком, сумеешь повторить, и еще, и еще, и еще, твоя душа станет иной. Не совсем человеческой. С каждым разом ты будешь все больше становиться монстром. Чудовищем.

Говорят, это самое сложное в жизни - сначала нажать кнопку, а потом не нажать.

Несмотря на то, что человечество только и делает, что уничтожает само себя, те его части, что конкретно и зримо взяли и уничтожили другие отдельные части - отличаются и уже не совсем человечество.

Много что говорят.

Мне бы сейчас разрядить атмосферу шуткой.

Да вот же она: на заборе тоже "хуй" написано, а там дрова лежат.

Нет, плохая шутка.

Надо бы получше. Что-нибудь фантастическое и абсурдное.

Ладно, не мое это.

Когда я первый раз собирался убить человека, я все это знал. У меня в руке был нож, я помнил, как сложно сворачивать шею индюку и тяжело резать мышцы индюшачьей грудки. Но меня беспокоило не это - как-нибудь справлюсь. Меня беспокоили страшные сны, моральные терзания и потеря человеческого облика.

- Дайте пистолет, что ли, - попросил я.

Глупо, конечно. Именно за этим тебя ловит банда отмороженных ублюдков и заставляет убить своего друга, чтобы остаться в живых самому. Только чтобы вручить тебе пистолет и подождать, пока ты пристрелишь самого главного.

Но они дали.

Я немножко опозорился, попросив снять с предохранителя. Не ебу я, где он там. Я больше холодное оружие люблю. Причем платонически.

Но сняли и даже спусковой крючок показали. И уточнили, что вверх ствол дергает, когда стреляешь. По-моему, за меня даже Сашка стал болеть, хотя пуля была ему.

А может там не пуля? Холостой, может?

Будет обидно обосраться буквально в штаны из-за холостого.

Но я все равно вытянул руку - я помню, двумя неправильно, где-то кто-то писал. И выстрелил Сашке в лицо. С трех метров, конечно, попал.

Я даже не заметил, как они ушли и труп утащили. Прислушивался к ощущениям, Раскольников новых дней.

Нормально все было. Нормально. И не снился мне никто.

Я потом, ну, понятно, где, еще много в кого стрелял. Мне даже давали дезертиров казнить. Называли чудовищем.

Но ничего не менялось. Все как в первый раз - пусто. Просто нажимаешь так плавненько и стараешься компенсировать отдачу. Ну или прижимаешь приклад посильнее. Или вообще ничего, если кнопка. Ничего.

Перекати-поле

Ирина прабабка пекла земелах по воскресеньям. В доме густо пахло корицей, так что и на подъезд оставалось. С первого этажа приходил одноногий Василий, со второго Маринка с Вадиком, соседи высылали дебиловатого сыночка в одних трусах. Всем прабабка выдавала хрустящее печенье с коричной корочкой, завернув в вощеную бумагу. Все шли обратно - на первый, на второй, через площадку к себе, торжественно неся его впереди себя, словно свечи из храма.

Митина бабущка родилась в селе Перово. Ее дом стоял у маленького пруда, и когда мать впервые вышла с ней на руках погулять, она чуть туда не свалилась. Долго крякали потревоженные криком младеницы утки, а лягушки вернулись только на будущий год. Между двумя войнами отец ее перестроил дом, сделал его выше, добавил чердак, который снаружи выглядел крошечным, а внутри можно было стоять во весь рост. Мужа она привела в этот дом. И сама жила там после того, как его убили. Когда Москва подползла к самому краю пруда, дом случайно сгорел. На его месте поставили бараки для работниц завода и телефонной станции. Бабка выбрала станцию и жить в угловой комнате, на стенах которой зимой вырастал иней, а летом плесень. Комиссия посмотрела на это и выделила лучшей работнице станции одну из новеньких квартир в пятиэтажке, построенной на месте того барака. Нынче бабушка редко спускается с четвертого этажа. Только летом выходит и сидит у подъезда на лавочке, смотрит на неизбывную лужу во дворе, поселившуюся на месте прудика с утками. Скоро реновация. Пятиэтажку снесут и бабушка уже попросила квартиру на двадцатом этаже. В доме, который построят на том же месте.

Олег не застал дедушку в живых, но его сестра умерла только в прошлом году. Ей было больше сотни. Перед смертью никого не узнавала, требовала принести белое кисейное платье, а то у нее свидание. И только раз полушепотом в темноте в час между волком и собакой, рассказала дежурившему у ее постели Олегу, что в подполе в кадушках с капустой спрятано серебряное кольцо с овальным сапфиром, колье с розовыми топазами и птицей, держащей в клюве рубиновое яблоко и брошка с россыпью бриллиантов. Как ни умоляла она Олега отправиться туда и забрать фамильные ценности их польской родни, он наотрез отказывался, ссылаясь на незнание адреса.

Отец Игоря приехал в Москву из Ростова-на-Дону. Все, что знал - как вскрывать замки и варить пельмени. Два раза попадался, оба раза ангел крылом отвел, с той поры пользовался только вторым умением. Устроился дворником, получил служебную квартиру и нашел там в тайнике ювелирные инструменты и метр золотой проволоки. Продавать не рискнул, с таким-то прошлым, и от скуки, вечерами, пока копил на телевизор, гнул ее по-всякому, вытягивал, плавил. Вместо телевизора купил еще и серебра, и горного хрусталя через бывших друзей по дешевке. Но первой его колечко увидела будущая Игорева мама. Подруги до самой свадьбы обижались, что она скрывает от них престижную работу жениха, называет его дворником. А как увидели кулон, который он жене за первенца подарил, больше не сомневались. Игорю, жаль, в наследство только квартира да инструменты достались, а талант нет.

Моя бабушка Катя ушла от родителей, едва стукнуло шестнадцать. И больше никогда их не видела.

Мой дедушка Коля сам поджег дом, до которого не добрался пожар, устроенный отступающими немцами. Документы сгорели.

Моя другая бабушка Тамара помнит себя только с тринадцати, как в детдом попала.

Мой другой дедушка Слава служил в НКВД. Перед рождением папы он сменил фамилию и имя, и отчество тоже.

Мой папа никогда меня не видел.

Моя мама отправила меня в институт, вышла замуж и улетела в другую страну.

У меня нет семейных рецептов, фамильных драгоценностей, коричневых фотографий на картонках. Мои запахи детства - гороховый суп в детском саду и какао в школе. Я не знаю, в кого у меня длинные пальцы и абсолютный слух. Мои корни обрублены, первая же буря сломает меня.

В моих домах ломается техника и перегорают лампы. Мои работы кончают с собой банкротством. Мои возлюбленные умирают или меняют ориентацию.

Я перекати-поле. Первый в роду.

Приехала и осталась

Когда вышла из самолета, вдохнула местный воздух, не хотелось выдыхать. Показалось, что он пахнет всем, что давно оплакано - фиолетовыми духами в золотой коробке, каменным углем плохой очистки, нагретой на солнце кошачьей шерстью, мамой в тот раз, когда она приехала в лагерь, белоснежным чистым постельным бельем и подушкой, когда с нее встал кто-то слишком сильно любимый и ушел навсегда.

С сожалением выдохнула, вдохнула снова - и опять все это почувствовала. И потом еще раз. Запах не кончался и не кончался, пока наконец не поняла, что так здесь пахнет воздух, можно не бояться упустить аромат. И дышать. В кои-то веки полной грудью, как через месяц после того как бросила курить. Правда в тот день пришлось учиться дышать вполголоса обратно, вокруг слишком много всего воняло.

Потом все-таки подняла уроненный рюкзак и пошла дальше, в здание аэропорта. Шла и чувствовала, будто возвращается домой. Никогда не была раньше в этой стране, в этом городе, в этом аэропорте, а все равно знала, где стоят автоматы с кофе, на каком этаже туалет и угадывала даже цвет плитки в следующем зале.

Поэтому когда увидела его - совершенно не удивилась. А он удивился. Но не так - кто вы такая и почему подошли и обнимаете меня, а так, будто она обещала прилететь еще год назад, и вот он каждый день приезжает в этот чертов аэропорт, такси дорого, приходится на автобусе, и тут наконец вот она, наконец-то, почему не раньше?

Даже "привет" не стали друг другу говорить. Он подхватил ее чемодан, она отдала ему второй кофе и вместе пошли к стоянке такси. В машине она заколебалась всего на секунду. Подумала "что происходит?", но не успела подумать "кто он такой?", поэтому промолчала, когда он называл адрес, хотя и сама его отлично знала. Даже шепотом и тенью проговорила следом.

- Что? - он обернулся, прижал ее ладонь к своему боку.

- Соскучилась, - улыбнулась она. Он кивнул - конечно, он сам скучает по дому, даже когда ночует у мамы, всего раз в несколько месяцев, но там его старая детская, узкая кровать, крикливые постеры, не регулируется батарея, поэтому все время душно, по утрам приходит будить старый эрдель, полуслепой и капризный, мама готовит блинчики, совершенно забывая, что ему нельзя глютен, и кофе, хотя у него высокое давление.

А дома уютно и хорошо - вместе выбирали этот дурацкий красный холодильник, красили стены в прихожей в тот самый оттенок серого с бежевым, похожий на старый венецианский мрамор, до миллиметра вымеряли, где должна стоять кровать, чтобы ему кондиционер дул, а ей нет.

Так вот почему он все время спал только на одной половине кровати. Он сам не понял, зачем с утра поехал в аэропорт. Вроде бы за guilty pleasure - шоколадным тортом из Коста Кофе, но тогда почему его принесло в зал международных прилетов? Он скоро узнал, почему. И зачем он покупал две бутылки молока, хотя приходилось в конце недели одну выбрасывать. И к кому торопился со всех вечеринок в баре после работы, хотя бродил потом до полуночи по освещенному дому и думал, во дурак, мог бы Алису проводить, например.

И кошек не заводил тоже из-за этого, хотя любил их до смерти и часами смотрел ролики на ютубе. Но теперь все складывалось одно к одному - и молоко, и ее аллергия на кошек, и лишняя карта к счету, и фиалка на подоконнике, складывалось и тихо щелкало, сливаясь с прежней жизнью, с половиной ее. И когда раздавался щелчок, уже не было видно зазора и никто бы не догадался, что он был, что когда-то он уклонялся от не переключенного душа, который оказывался переключенным, удивлялся, что не горит свет, когда зимой возвращался с работы, передавал маме привет и потерянно молчал на вопрос "от кого?" и никогда не съедал последнюю конфету в коробке.

В ящике стола

В верхнем ящике стола, где патроны и бинокль, Ада хранила письма от Сэя. Она перевязывала их зеленой лентой. Рядом лежали письма от дедушки - бледно-лиловая. И от папы - алая. Поэтому Сэй считался женихом Ады. Но она знала, что в Восточном городе Сэя ждет сероглазая девочка с солнечными локонами. Он говорил о ней нежно, как никогда не обращался к Аде. Ада была для него отдушиной - сестрой, братом, лучшим другом, вторым "я". Хотя ей часто казалось, что больше всего она - его дневник. Иногда он будто бы забывал, что кто-то живой будет читать его письмо, и рисовал там чертежи крыльев, записывал химические формулы и обрывки стихов. Потом спохватывался и писал: вот видишь, дорогая Ада, как скучны мои дни в этих краях.

Ада видела. Даже без активации письма Сэя прожигали дыры в конвертах, расплавляли кислотой почтовый ящик, тихонько нашептывали странные сны всему дому, пока Ада не убирала их в верхний ящик стола, утомленная ночами, проведенными в борьбе с северной анакондой.

Сэй всегда был силен, еще в школе учителя советовали никогда не учить его магии, чтобы не раззадоривать, не усиливать способности. "Он дитя других веков" - говорили они и хмурились. Кому в наше время нужны сильные маги? Самые ответственные из сильных работают в горячем цеху ржавого завода, самые старые - на атомной станции, самые талантливые - лежат в негашеной извести самой дальней аллеи городского кладбища. Сэя туда однажды отвели - чтобы знал, чтобы помнил и больше никогда не просил почитать "Букварь мага". Но он, конечно, нашел и прочитал.

С тех пор и появлялись в почтовом ящике Ады письма, которые добирались рано или поздно до ящика стола с патронами. Винного цвета шелк обволакивал стенки ящика, впитывал в себя все лишнее - и из патронов, и из писем, и даже из дневника Ады, который она хранила там же.

Мама с бабушкой уже пятнадцать лет не догадывались, что она тоже умеет. Вот это все - замораживать слова у сердца, проклинать ядовитой кровью предавших друзей, растить ребенка вне тела, если его отец слишком далеко.

В зеленой колыбели. В оранжерее ботанического сада для самых опасных и редких лиан. Для самых скучных из опасных и редких лиан, которые не выставишь за стеклом и решетками на радость посетителям. Ее, Адины, лианы не разевали маленькие розовые пасти, не потели перламутровым ядом, не корчились от слишком пристальных взглядов. Они были настолько скучными, насколько это возможно. Но очень, очень верными. Они никогда бы не причинили вреда маленькой салатового цвета капусте, куда однажды Ада принесла в горсти сгусток крови, вышедший из нее после трех суток рыданий.

Она не говорила никаких заклинаний - Сэй запретил учить. Она выучила только одно - имитацию пустоты. И применяла его каждый раз, когда приходили подружки бабушки из круга. Они никак не могли смириться, что Ада родилась не ведьмой.

Ада родилась ведьмой, но хотела стать магом.

Мальчиков надо было учить магии, чтобы слабые способности заполыхали во всю мощь. Девочек надо было учить магии, чтобы они никогда не разорвали цепи контроля. Всех ведьм учили управлять силой с детства. Если бы не Сэй, Ада тоже пропала бы.

И не вырастила бы за восемь месяцев и двенадцать дней в бледной от порученной ей ответственности капусте маленького мальчика. Сначала он был сгустком крови, потом ухом, потом ящеркой, потом пупсиком из магазина, а потом стал обретать черты Сэя, только крошечные, будто шарж, нарисованный цирковым художником.

Ядовитые лианы так переволновались от порученной им ответственности, что некоторые слили весь яд, накопленный за жизнь, и Аде пришлось хлопотать за них в администрации. Все-таки в оранжерее водились довольно неприятные насекомые, беззащитное растение они бы изгрызли вмиг.

Когда малыш родился, раздвинув листья капусты, и испустив жуткий вопль, мало похожий на плач ребенка, Ада была на стажировке. Два дня у нее было неспокойно на сердце. Она звонила бабушке и маме, но те отвечали, что дома все в порядке, даже старый спаниель Джой бодрее обычного. И письмо от Сэя пришло, так что и с ним все хорошо. Ада никак не могла понять, почему трепещет сердце, пока не вернулась и не застала малыша в добром здравии и уже рожденным. Он смеялся и гулил. И держал в кулачках две новенькие, недавно пересаженные лианы сорта Душитель. Видать, они пытались выполнить свое предназначение, но маленький Геракл даже не дождался помощи от старших товарищей и сам вырвал предательниц из горшка.

Ада села на край бассейна с кровавыми водорослями и расплакалась. То ли от счастья, то ли от облегчения, то ли от тоски по Сэю и зависти к сероглазой его любви в Восточном городе.

Ада не писала ему писем никогда. Так они условились. Сэй сказал, что будет слишком волноваться за нее, если письмо задержится в пути или ей наскучит так часто бегать на почту. Но Ада знала, что ему просто было неинтересно слушать про маму и бабушку и больно - про жизнь города, откуда его изгнали.

Но в ту неделю, первую после рождения Геракла, она почти написала одно. Там были три строчки: "У меня все хорошо. Это мальчик. Не возвращайся". А потом второе: "У меня все хорошо. Назвала Гераклом. Он тебя догонит". Но, подумав, порвала их на части. Она не знала, как заставить его не вернуться и не разнести к черту весь этот маленький лживый городок, где мужчинам запрещают магию и уничтожают их дар, а женщин приставляют к магическому хозяйству и уничтожают их дар.

Но еще больше она боялась, что он вернется по-настоящему. Придет спокойный, с посохом и в сером плаще, улыбнется синими глазами, возьмет Геракла на руки, обнимет Аду и отведет к старосте, чтобы сказать, что берет эту женщину в жены.

Где-то там останутся слезы в серых глазах, огонь, проступавший даже сквозь письма, драконы, певшие ему на языках будущего, и огромный нескончаемый мир. Где-то тут Ада приложит к груди младенца и с первыми каплями молока поймет, что пойдет ради него на все. Даже на жизнь с Сэем.

"Ружье обязательно должно выстрелить", - твердила она себе, открывая и закрывая ящик стола. Патроны прятали внутри грохот и вспышку, бинокль спал безмятежно, ленты на письмах бледнели от ужаса.

Геракла растила Liana Arctica, пока суетливая капуста заполошно хлопала листьями и волновалась, почему Ада приходит всего раз в день.

Маме пришло письмо, и нераспечатанным отправилось в пачку под алой, уже почти розовой лентой.

Бабушка научилась печь заварные пирожные, а ведьмы из круга стали через раз забывать накидывать на Аду сеть судьбы.

Все шло своим чередом, хоть и топталось на месте, пока Ада думала.

Пока однажды утром в город не приехала небесно-голубая карета. Занавеси в ней были белые, как и лошади, что тащили ее по улицам. Колеса и упряжь - золотые, того легкого оттенка бледного золота, что удается только королевским ювелирам. А униформа на кучере - белая с золотом. И небесно-голубые глаза впридачу.

Из кареты вышла - Ада поправила себя - выпорхнула сероглазая девочка с золотыми волосами в брючном костюме в тонкую полоску. Вслед за ней, тяжело ступая, вышел Сэй, располневший, полысевший и усталый. В нем уже совсем не было магии, ни единой крошки, словно он истратил ее всю, как некогда король Артур, спасая королевство от набега и разделяя на всех живущих свой дар - смертельный врагам, целебный - друзьям, пламенный - потомкам.

Ада ушла сразу же. Ей не хотелось узнать конец этой истории, ни на секундочку. Она забрала Геракла и капусту и Liana Arctica, хоть та и засохла потом при переходе через пустыню, и патроны, и бинокль, и свой дневник. А письма оставила. Мама потом еще долго выкладывала из почтового ящика по две штуки - одно под алую ленту, другое под зеленую. Ни одно не распечатывала.

Овца

Катенька была овцой.

Не известным всем животным, а таким человеком, перед которым в советские времена в очереди всегда кончался зеленый горошек, а потом, когда он отходил, вдруг обнаруживалась еще одна коробка. Или, если брать времена наши, у которого всегда не пробивается товар по акции с огромной скидкой. Ну не пробивается, девушка, что я могу сделать? Будете остальное брать?

Катенька кивала и брала остальное. А у других все пробивалось. И горошек находился. А если не пробивалось, то редко, и они потом так скандалили, что им давали скидочную карточку.

Катенька никогда не скандалила. Она кивала, робко улыбалась, снимала очки, протирала их краем футболки, а сама пока смотрела на кассиршу бледно-голубыми овечьими глазками и щурилась от близорукости. Потом покорно кивала, надевала очки обратно и уходила.

Катенька так привыкла, что ее всегда называют овцой, что даже стала коллекционировать овечек. Маленьких из глины и пушистых, набитых шариками. В год овцы она купила себе много-много свечек-овец. И дизайнерскую овцу из сандала весом в три килограмма. Потратила все сбережения. Потому что овца и не могла отказать художнику, который заметил ее интерес на выставке в ЦДХ и стал заворачивать огромную пахнущую сандалом деревянную овцу, потому что она была чем-то похожа на Катеньку. Прямо так ей и сказал.

На самом деле художник сам был той еще овцой, но тут почуял сестру по стаду, которая была еще слабее него и возликовал. На катенькины сбережения он потом полгода доширак ел, пока вырезал из сандала дракона. Но драконы не покупают трехкилограммовых драконов на выставке в ЦДХ, так что его вместе с драконом и похоронили. Но нескоро еще, лет через двадцать. Он еще успел прославиться.

А вот Катенька была эталонной овцой и прославиться ей не светило. Она дольше обычного тогда протирала свои очки и смотрела на художника. Но художник сам был близорук, хоть и не носил очков, поэтому взгляда ее не поймал. Вот так Катеньке не везло. У другого может даже совесть проснулась бы.

Однажды Катенька даже вышла замуж. Жених был строен, высок и имел роскошную белоснежную шевелюру. После свадьбы Катенька узнала, что он красится. Но ее подружки успели завистливо пошипеть, что вот овце-то повезло.

Они прожили вместе полгода, а потом белокурый муж отсудил у Катеньки квартиру. Потому что доказал, что вложил в ее улучшение денег больше, чем она сама стоила. А Катенька и на суде была овцой. Очки она накануне умудрилась разбить, поэтому моргала своими овечьими глазами непонимающе и растерянно, так что даже подкупленный судья чуть не пожалел ее. Но у судьи были дети, а у катенькиного мужа – одна очень интересная диктофонная запись. Напоследок бывший муж прошипел Катеньке: «Так всю жизнь и проживешь овцой!», и ушел, а она долго смотрела близорукими глазами в его стройную спину.

А потом поехала к маме в деревню. На вокзале купила новые очки. Мама долго гладила Катеньку по голове и что-то напевала. А черная кошка Муська легла ей на ноги и сонно урчала.

Потом Катеньке позвонил ее начальник и сказал, что она уволена. Катенька вздохнула, налила себе еще чаю и предложила:

- Мам, давай завтра за черникой сходим?

Мама только покачала головой. Она привыкла, что у нее дочь – овца. Такое вот проклятие.

В понедельник Катенька вернулась в город, заехала на работу за своими вещами, но начальник их уже выкинул.

«А вы думаете, Катерина, я буду заботиться о всяком хламе?»

Катенька терла и терла мокрые от дождя стекла краем вязаной кофты, но только размазывала по ним грязь. Под конец она все-таки посмотрела на начальника и вспомнила, как была в него влюблена.

И ушла в свою маленькую съемную комнату, одну из двенадцати в огромной коммуналке, в доме с деревянными перекрытиями, который только чудом и разгильдяйством не был еще стерт с безупречной карты города. Там она включила электрический чайник, высыпала в миску купленную на станции малину и залила ее молоком.

Она вспоминала, как у продавщицы, «забывшей» о коробке зеленого горошка прямо, когда к ней подошла маленькая девочка с мятой трехрублевкой, на следующий день на лбу вскочил огромный прыщ. Мужчина, которому она нравилась, не обратил бы на прыщ внимания и все равно женился бы на ней, но она постеснялась идти на свидание. А потом он встретил другую.

И как у кассирши, которая прибрала зимние ботиночки с роскошной скидкой, подвернулась на льду нога в этих ботиночках, и она потом два месяца лежала в гипсе, до весны.

И художника вспомнила. Как он потом полгода ничего не мог продать, а через пять лет умер, хоть и знаменитым.

И мужа блондина-афериста. Она знала, что больше с ним не увидится. Просто будет передавать ему привет каждый раз, как электричка будет проезжать по мосту над рекой по пути в деревню.

А судья что, о судье нечего и думать. О нем другие подумают, они уже купили серную кислоту через Авито.

Вот о начальнике она думала дольше всех. Все еще была немного влюблена. Поэтому странная ему досталась доля – до конца своих дней вспоминать овцу-Катеньку и с каждым годом все сильнее влюбляться.

А Катенька доела свою малину с молоком и пошла к соседке по квартире, тоже ведьме, советоваться - если есть много черники, близорукость пройдет, но будет ли ее взгляд обладать прежней силой? А то неудобно каждый раз очки снимать.

метаморфозы снов

Она вечная моя игра, вечная любовь, вечная потеря. Когда мы начали этот танец, когда ладонь властно сжала упругую грудь, а та брызнула ароматным соком спелой груши, оставляя на пальцах сладкую мягкость, на языке терпкий вкус, в душе - сожаление, азарт, жажду?

Еще до начала времен, до точки, из которой все разлетелось с безумной скоростью, до точки, в которой мы были вдвоем, я в тебе, ты во мне, сплетенные так близко, так невыносимо тесно, так горячо, как никогда прежде и никогда потом, потому что не было никакого "потом" и "прежде". И с тех пор я лечу за ней - Леда, лебедь, золотой дождь, змея, птица, бык, муж твой, Алкмена! Как ты выгибаешься мне-не мне навстречу! А когда я соблазнял тебя в райском саду, ты так не льнула, ты отворачивалась, пряталась, говорила «Я не такая!» Но он не я - перед ним можно и раскрыться, и скрестить тонкие лодыжки на поясе, и вскрикнуть, царапая спину… И распахнуть непонимающие глаза, в которых не осталось ни единой той божественной золотой искры. Черт, ты опять ускользнула, плутовка, оставляя меня оправдываться перед этой верной женой, ну да, Третья улица Строителей, и ключ подошел, и стенка точно такая же, а где у нас муж? А кто у нас муж? Волшебник? Я тоже. Неважно - дети зато будут загляденье, ну, я пошел.

Зайка моя, я твой тазик, как тебя хорошо видно с твоей зимней этой шерсткой на темной весенней проталине, теперь от меня не убежишь. Слышала «как кролики»? Я придумал! Слышала «мультиоргазм»? Тоже я изобрел! А что там насчет сквирта… уйди, животное! Уйдите, товарищ зайчиха, не по ваше подхвостье я тут серенады пою - кстати, о серенадах, метаморфозах, ослиных ушах, бобовых стеблях, утренних цветах, изливающих сладкий нектар прямо на твою грудь, пока ты спишь, ммммм… Тягучим языком он обвивается вокруг темного соска, заставляет его твердеть, а тебя - желать, чтобы кто-нибудь слизнул его, и пальцы твои скользят все ниже и ниже… Хватают то, что уже почти в тебе... Ай! Шею отпусти! Отпусти шею, у меня кроме нее и нет больше ничего, сладкая моя, я был так близок!

Кем ты будешь в следующий раз, на каком поле мы продолжим непрерывную нашу игру: поймал - овладел? Вот темный переулок и отчаянный крик, рассыпаются яблоки из корзины, и вонзаются друг в друга взгляды, проникая дальше, чем мой огненный меч проникал в тебя в райском саду. Только пристроился - а она уже не кобылица, а коряга в топком болоте. Добрел до коряги - уже первая женщина в космосе, и как тебе это сладкое томление при взгляде на меня настолько издалека? Закроешь глаза - тьма под веками войдет в тебя - упустил, нагнал, завалил, задрал юбки, и змеи зашипели из прически. Самая опасная из сестер Медуз - главное, повернуться к ней нужным местом - снова не дала, зато как теперь стоит! Будто каменный!

Лесом я был густым и дятлом всех задолбавшим; горной рекой, текущей по узкой пещере подземной; жалом, что плоть пронзает, и плотью, пронзаемой жалом...

Воистину это было, сладкая моя!

Моя рука на твоем горле в самой гуще сражения, твои губы на моем животе в серале турецкого хана, золото, что льется в горло - как боль перетекает в восторг! И густой черный дым, выходящий демонами из твоего лона, пока ты бьешься среди причудливых рун, привязанная за руки и за ноги.

«Еще!» - шепчешь ты, когда я падаю звезда за звездой с августовского неба. «Глубже...» - стонешь ты, когда я тону - сапфиром в сапфировой воде, опускаясь на вечно ледяное дно океана. «Быстрее!» - и раскалывается атом, освобождая такую мощь, что все слепнут, глохнут, умирают, любовь моя, пока твой оргазм разносит их на куски. Горячая твоя кожа покрывается капельками пота, на секунду или две ты даешь мне передышку, губы твои приоткрыты, я льну к ним всего на миг, чтобы сделать одно последнее движение и взорваться сверхновой, но снова ударяюсь чреслами о что-то чуждое, раскалывающееся на острые грани наноматерии, сверхпроводимой, сверхпрочной, сверхлегкой, сверхчувствительной, и кукла, так похожая на тебя, заученно стонет, принимая мое бесполезное семя - не о том я мечтаю...

Мечтаю о другом - о сплетенных пальцах, о мысли быстрее света, и свете быстрее мысли, о горячем дожде в неизведанных лесах, о новом вкусе, новом запахе, новом воздухе, которым ты будешь поить меня из своих губ - о том, что ты сама вернешься, обернешься, оседлаешь и жарко вскрикнешь, раздирая в кровь - какого бы цвета та кровь ни была - мою кожу, мой мех, мои перья, мои псевдоподии и тентакли, что уже заполнили тебя целиком. Когда остановится бегущая вселенная, подождет, подумает - и снова устремится сама к себе, свернется клубком как персиковая кошка у тебя на коленях, сощурится на огонь, что гладит ее по шерсти, и никогда больше, никогда, никто, ничто не отнимет тебя у меня. Не упадет с пальца золотое кольцо, утонув в черной воде, не закроют рыжие волосы бледное лицо, не явится тот любовник, что слаще меня, и не заберет тебя себе навсегда.

Останови бег вселенной, любовь моя, дай мне войти в последний раз в золотые врата, внутри которых останавливается время, не превращайся ни в ветер, ни в сломанный карандаш в руках впервые посмотревшей в глаза своему учителю семиклассницы, ни в последний лист на осеннем дереве, напоминая мне о том, что я одинок - ты вечна. И недостижима, пока существует любовь.