Миниатюры

Четверть

На уцелевшем циферблате здесь всегда четверть неизвестного, сектор неведомого времени, вырезанный скальпелем уцелевшей стрелки. Время концерта – четверть. Окна под потолком пропускают свет в подвал мелкими крошками, но софиты не нужны. Некому слышать нас – не так уж важно. За треснувшим стеклом шепчет дождь, который согласен танцевать на улице, а еще выше недоверчиво склоняется небо.

Мы готовы играть для них.

Кому, как не им, быть гостями? Свидетелями того, как квартет любителей исполнит незатейливую мелодию собственного сочинения. Наконец – с опозданием всего на три десятка лет. Кому, как не им, понять?

Особенно небу, которое тогда растрескалось и бешено стегнуло наотмашь, штрихами горячих плетей раздирая в клочья кожу земли. Железноголовые вояки заставили его, перечеркнув всё, что можно...

Всё.

И когда мы выживали в руинах ставшего незнакомым Парижа, небо могло подумать, что мы забыли. И было право.

Взмахом смычка вступила скрипка – звонко, как хрусталь; ласково. Рене умел играть так, что улыбка и слёзы одновременно появлялись на лице. Он единственный среди нас был с музыкальным образованием. Единственный из нас, кто сберёг свой инструмент в жестокой и молниеносной войне и после нее. Случайная встреча с ним пробудила мою память, хотя и трудно было узнать в морщинистом старике красавца Рене.

Дождавшись своей секунды, моя флейта торопливо подхватила мелодию, безропотно подхватывая вязь с нотных страниц и нанося маслом на холст мелодии. Инструмент я вырезал сам, и сколько деревянных тел-заготовок ушло в морг мусорных урн, пока вышло что-то приличное...

Я играл, закрыв глаза, страшась проснуться и не увидеть друзей.

Вернувшись, внесла несколько тактов скрипка и передала мотив дальше.

Гитара бросила аккорды вслед. Уверенно, будто в сотый раз, будто зная, что всё будет хорошо, будто мы не играли композицию от начала до конца впервые. Будто не репетировали по кускам – то ли боясь, то ли готовясь к священному ритуалу.

Рене знал, где искать Мишеля, а вот Мишель долго искал гитару. Музыкальные инструменты не были первым, что спасали от гнева небес, а то, что осталось от них потом, уже не могло звучать. Однажды он пропал надолго; мы боялись, что навсегда. Но, вернувшись (хромая, как обычно), наш гитарист принес шестиструнную красавицу, и надо было видеть, каким счастьем светились глаза.

Когда недавно он слёг, я боялся, что не увижу его больше – все мы не молоды, и ядерный яд пропитал нас насквозь. Но Мишель был с нами сегодня.

Пауза – все терпеливо ждут, пока Пьер, задыхаясь, откашляется. Когда мы разыскали его, он уже был тяжело болен, и не надеялся дожить до этого дня. И все же сейчас звучит саксофон...

Золотистый щеголь, которого вчетвером искали больше года, стал случайным даром – найдя помещение, мы обнаружили его прямо здесь, под мешками с полусгнившим тряпьем. Звучанием наполняется весь подвал, сплошь, даже ржавые трубы в углу будто бы подыгрывают саксофону – в такт, без скрежета. Казалось, позвякивает в ритме набравшей силу мелодии и шелесту дождя наш талисман – чайный набор на четверых из костного фарфора, ярко расписанный в цвета охры, умбры, ультрамарина и кармина.

Его принес Рене в день первой репетиции, сказав с улыбкой, что мы будем собираться, пока целы пестрые чашки.

«Просто играй свою музыку» – говорили слова, которые никто не пел. «Играй, и небо услышит тебя, и, быть может, станет чуть теплее. Но если и нет – ты играешь свою музыку».

Мы то и дело сбивались, и все же хотелось продолжать и продолжать – вечно.

Небо сквозь пелену воды, сквозь грязное окно смотрело в подвал. И видело, как старик играет на флейте. Потом быстро подхватывает гитару и продолжает мелодию; дует в саксофон. Дольше всего мелодия зависает, пока он неловко, но аккуратно берет в руки скрипку, извлекая из неё то верные, то фальшивые ноты. Один за всех.

Удивительно, что старик, которого зовут Шарль, ухитряется делать это с закрытыми глазами. Будто кукла, которую ведёт опытный кукловод – или сразу несколько.

Но еще удивительнее, что зоркое небо видит падающие от него четыре тени – и все разные. Может быть, это ничего не значит, и тут виноват неверный свет.

Он играет свою музыку. Их музыку.

На подоконнике четыре чашки – одна целая и три склеенных.

По-настоящему

Факелы сжигают воздух, дышать почти нечем. Шорох платья по ворсу ковров.

Я устала. Вежливо кланяясь, лорды скрывают лицемерную улыбку, кислую, как уксус. Искренность барахтается в патоке зависти, покрываясь пленкой лжи, задыхаясь. Кубки, бокалы, звон хрусталя, пьяный смех, едкий дым. Гобелены и охотничьи трофеи на стенах, шут кувыркается на полу. Фейерверк в саду. Струи фонтана.

Пенится праздник в водовороте фальшивых лиц.

Золото жадно блестит, дергая всех, как за ниточки. Его ржавчина съела сердца – хочется громко кричать. Враг на границе, у власти никчемный король. Мокрице не место на троне, но грозен и страшен топор палача. Здесь один только править достоин, играть главную роль.

Я за руку в танце его поведу, трепеща – почему на балу целоваться нельзя? Искры пронзают запястье под сильными пальцами, больно в груди. Пьянящий глоток его запаха – жить бы так, плавно вместе скользя. Близости сладость, жар и озноб; забыть обо всем… но невозможно, ночь впереди!

Антракт.

Зрители расходятся – немного расслабиться, подышать свежим воздухом; охотно обмениваются благосклонными отзывами. Актеры тоже говорят о чем-то. Но не ты.

Пройти с осанкой леди, сесть перед зеркалом. Застыв, впиться взглядом в себя-за-стеклом и молчать.

Ты не замечаешь солнечных бликов. Не желаешь разбить образ, не хочешь уронить ни капли пряного счастья или потерять хоть один оттенок горечи и презрения.

Ожидаемый звонок.

Ночь. То и дело замирая, проскользнуть тенью, призраком на кухню. Дрожь пальцев. Со щелчком сдвигается рубин на перстне, порошок сыпется в котел. Тихий плеск. Жидкость клокочет, ярясь прожилками ряби; успокаивается, вновь ловя отблески очага.

Бездумно ждать.

Предрассветный час. Мрак облегает нас обоих, густой и вязкий, как камедь. Нервно посмотреть из-за угла.

Мертвенная бледность заволокла лица стражей у золоченой двери. Лежат. Неподвижны. Лишь у одного еще отчаянно рвется хрип – немея, затихая. Судороги. Растекается тишина.

Скрип двери, с обнаженным клинком он исчезает внутри.

Головокружение – словно в пище достался анчар. Сердце бьется рывками – скоро отблеск зари! Где же ты, мой любимый, мой бог, мой нечаянный дар? Время, давай же – быстрее секунды дари!

Обжигает кожу нательный крест. Тихо взвизгнув, открывается дверь. Пятна на полу – стекает кровь по его мечу. Хмель победы: терпкий, кипучий – теперь ты король, поверь! Поцелуй над трупами; все будет хорошо, потому что я так хочу!

Антракт.

Вновь ты каменно-неподвижна. Пальцы сжимают какой-то флакон. В горле пересохло, но ты даже не протянешь руку за почти прозрачным, водянистым соком. Что же ты?

Мираж властвует в глазах безраздельно, бьется о запечатанные врата памяти.

Ты не здесь.

Звонок.

Корона на голове – он доволен. Ах, сколько дел!

Свадьба.

Формальности опутывают хуже шелков многочисленных юбок, но игристое одуванчиковое вино счастья придает силы. Золотой ободок стискивает волосы, это ни капли не важно...

Только дождаться завершения нескончаемой, как затяжной дождь, церемонии. Дождаться, и прочь формальности, прочь ритуалы, и шелка юбок тоже прочь! Рвать их с себя – рьяно, неистово.

Мы вдвоем.

Полгода.

Что с тобой? Вскрывая письма с границы – все чаще хмуришься, гневаясь. Почему опускаешь голову, любимый?

Племянник прежнего короля идет войной. К нему примкнули многие лорды... Не это грызет тебя! Наша измена? Неправда, ты не предал сюзерена, ты судьбой предназначен для власти, ты спасаешь страну!.. И молчать о том, что на самом деле мне все равно. Для меня ничего не стоят клятвы, что мешают тебе. Ты прав – потому что это ты. Ты победишь.

Идет войско. Крики на улицах, цокот копыт, блеск оружия, яркие пятна мундиров. Фигура мужа теряется вдали, как ни пытайся найти взглядом.

Тревога тяжелыми каплями ртути скапливается во рту, корнями прорастает сквозь ребра, не давая дышать. Опасения подтачивают душу.

Дурная весть хлещет жарко, как плеть по спине. Пал в бою... не увидеть, не обнять его никогда! Разве важно уже, что сдаются им города?!

Ничего не осталось, кроме как на колени упасть, пусть навершием-змейкой оскалится острый кинжал. Лишь клинок может боль вместе с жизнью украсть. Мне беспамятство, мне забытье – отпылал мой пожар!

Занавес.

Отгремели аплодисменты. Ты не вышла на поклон. Ты никогда не балуешь зрителей в финалах трагедий, порождая слухи.

Тебе все равно. Рукоять не бутафорского кинжала торчит из твоей груди – змейка холодно поблескивает глазами из дымчатого кварца. Настоящая кровь течет по платью, а ты открываешь глаза и, болезненно морщась, выдергиваешь кинжал из сердца.

Не в первый раз.

Твои товарищи стараются не смотреть.

Ты не помнишь, за что тебя наказали бессмертием. Хотя когда прошлое придвигается вплотную, как сейчас – почти догадываешься. Проклинавшие вряд ли думали, что проклятье можно потратить так.

Ты зло смеешься – ты давно хочешь умереть! И живешь на сцене… И умираешь. Каждый раз – по-настоящему.

Дорога в туман

Дежурство всё равно подходит к концу.

Хотел написать, что изрядно надоел пейзаж, который вижу постоянно. Но, пожалуй, нет. То, что перед глазами, раздражает не потому, что прискучило и разложено по полочкам. Наоборот – я пробыл здесь почти сто дней, и за это время ни на шаг не приблизился к пониманию. Да что там... ни на полшага, даже на ладонь.

Да, нам многое неведомо, несмотря на сотни изученных звёздных систем. Но обычно в неизвестное можно вгрызться, как лазерный бур – в недра планеты. Начать делать понятным... Взять образцы, вложить их в гнездо комплексного анализатора, и через некоторое время узнать все, вплоть до приблизительного количества атомов. Сложить очередную мозаику знаний, которая кажется большой, но одним крохотным стёклышком ляжет в огромный витраж Вселенной. Я верю, что мы можем познавать этот узор, ибо мир живет по своим правилам.

Звёзды яркие и горячие, время неумолимо идёт вперёд. Мы не поднимаемся в воздух без летательных аппаратов. Хотя по законам хаотического движения молекул все они, сколько есть в теле, могут устремиться в одну сторону – но этого никогда не происходит. Камень, выпущенный из ладони, падает вниз.

Падает вниз...

Там, слева – вечно длящийся смертный час утра, когда дневной свет рассеивает последние тени, но ещё не в силах пронизать загустевший в каменных складках туман. Там, слева, плавают в воздухе скалы, опутанные хищной зеленью лиан. Там, слева, падают зонды с десятью степенями защиты, и выходят из строя наиточнейшие приборы. Там...

Слева – если сидеть на камне у ручья так, как я сейчас. И смотреть на зелёный ковёр травы, на вцепившиеся живой хваткой корней в камень деревья. На высокий, стройный силуэт станции, что будто всегда была здесь, что повторяет черты найденных неподалёку давно рухнувших зданий. Я не архитектор, не строитель-молекулярщик, и не знаю, как металл становится снаружи белым камнем, как врастают опоры в скалу... Я могу лишь восхищаться базой, которая создана моим народом с помощью тех фрагментов витража Вселенной, какие мы разгадали.

Торжество законов физики и нашего познания. Одно из достижений, хотя межзвёздные корабли ещё сложнее и красивее.

А там, слева...

Нет, я не в силах даже начать понимать. Хотя бы то, каким должен быть первый шаг изучения. Потому меня и мутит от этого пейзажа, и в то же время – тянет к нему... к неразгаданному, к чуду. Влечёт дорога, что идет от руин древней столицы – неподвластная времени, будто вчера выстроенная. Приподнимаясь над пейзажем, она не признаёт себя его частью, пока не вольётся в странные врата, поставленные именно здесь непонятно по какому принципу. За ними она припадает к земле и убегает дальше ровной серой полосой в туман. И – вся или разделившись, нашей оптике даже этого не удалось увидеть – взовьётся ввысь, к странной... Башне? Не знаю, как это сооружение назвать иначе.

Я решил, что пойду к ней, ступив на дорогу в опасную зону, в непознанное. Я нарушу инструкцию. Так делать нельзя, но как иначе? Ничего, скоро прибудет сменщик, а пока станция способна функционировать и сама.

На дороге то и дело появляются жители этой планеты – то по двое-трое, то в одиночку. Проходят через ворота и скоро скрываются в тумане. Видимо, не так уж и опасно... Они идут – значит, что-то знают?! Я пробовал установить контакт... Маскировочная голограмма не подводит, лингвоблоки безупречны, но странники, похоже, не могут сказать, не понимают, куда и зачем идут. Чудо – говорят они. Что это?

Я активирую киберпочтальона – небольшую белую птицу. Она сама перенесёт моё послание в отчёт, присоединившись к информационно-справочной системе базы.

Провожаю взглядом, пока серебристое пятнышко не сливается с мраморной колонной.

***

Зачем ты здесь, чужак? Зачем стоишь передо мной?!

Ах, ты хочешь понять, что здесь такое? Я смеюсь, я, Моргана, смеюсь, и чёрные стены возвращают осколки моего голоса хриплыми раскатами непослушного эха.

Понять!

Когда-то и я жаждала понять. Ещё девчонкой. По мне не скажешь, что это было так давно, что я сама забыла, насколько. Костяшки счётов рассыпаются в прах, стёртые шуршащей спиралью змеи-времени.

Впрочем, женщине простительно не помнить возраст.

Понять!.. Это так по-человечески, а ты человек. Да-да, то, что ты зовёшь голограммой, прозрачно для меня, и я вижу четыре руки, матово-красную чешую и шары-глаза. Я знаю, что ты прилетел издалека – настолько, что назвать расстояние просто не достаёт слов, даже если созвать их из пропыленных веками фолиантов.

И все же ты человек! Потому, что здесь. Потому что ищешь ответы, чтоб убить свои вопросы и на их крови вырастить новые. Ты человек там, внутри, в пропасти самого себя. Люди – крохотные песчинки перед миром, но бездна в нас сравнима глубиной с вечной ночью твоего космоса.

Нашего космоса.

Я бросаю вдогонку смеху слова – здесь происходит сказка. Чудо!

Что? Спрашиваешь, что есть чудо?

Сейчас ты будешь смеяться, чужак. Я, чародейка, творящая волшебство – не знаю, что такое чудо.

Ты не смеешься, ты смотришь на меня удивлённо, а я не ведаю, что сказать тебе, дитя рассудка. Как пронести нетронутым хрупкий цветок смысла, со-мыслия через грубые жернова слов и передать тому, кто всё пытается разобрать на детали? Как?

Я снова смеюсь.

Думаешь, я безумна? Наверное, да – так говорят.

Я могу изрубить твоё тело, рассмотреть куски и снова сложить... Я ведь действительно могу! Но это будет уже мёртвая плоть, не ты... – если не сотворить чудо.

Я могу и это, и многое другое, но бессильна объяснить, расчленить на части, каждую подсчитать, измерить и взвесить. Окровавленный клок препарированной сказки – есть ли что-то бессмысленнее?!

Скалы летают в облаках, солнце вечно хлещет плетьми света сизую мглу, принц всегда находит свою принцессу, герой встречается со своим чудовищем, третий сын оказывается удачливее остальных. У сказки тоже есть законы, есть как, но нет – почему. Это нельзя понять, лишь принять и почувствовать, впитать с глотком воды из священного источника Урд; увидеть в туманах Авалона; услышать в голосах лесных духов; вдохнуть...

Иди, человек издалека.

Возвращайся к себе.

Что? Ты не хочешь? Неодолимая река любопытства несёт тебя, и ты готов остаться в сказке? Ты, чужой для нее, как и прочие пришедшие, и даже более чужой? Зал уже в который раз искажает мой смех.

Что ж, будь по-твоему! Стань в этот круг и повтори ещё раз.

Прекрасно. По правде говоря, я была уверена, что ты не уйдешь.

Встаю с кресла, шлейф моего платья шуршит по полу. Осторожно протянув руку, забираю бутылку зелёного стекла, в которой изумлённо мечется четырёхрукая фигурка. Аккуратно ставлю на полочку.

Теперь я не смеюсь в полный голос, а тихо-тихо рассыпаю крошки хихиканья – тех, кто слышал и ушёл живым, это пугает больше. Может, я безумна, но заполнен уже семьдесят второй сосуд! Превосходная коллекция. Из пришедших извне после пары веков выдержки получаются отличные джинны. Чем длиннее путь человек проделал, тем лучше, так что за этого царь Соломон раскошелится...

Сказки бывают разные, чужак.

Два шага до конца пути

Ветер лёгкой свежестью дышит в лицо. Я зажмуриваюсь – свет после долгого пути по тоннелю слишком ярок, чересчур искрист. Хочется сделать ещё несколько сладких глотков предвкушения – до пряного вкуса победы. Крики чаек прошивают невидимые небеса, а запах соли легонько щекочет ноздри. Касаясь ладонью скалы, осторожно вслепую выбираю место, куда поставить ногу, болезненный трепет слева в груди не даёт покоя.

Чтобы дойти, нужно не иметь сердца или заковать его, заковать в несколько слоёв холодной стали. Чтобы стремиться сюда, нужно, чтобы там, под броней, оно яростно билось в стены тюрьмы. Как безумный узник – головой о камень.

Холодно, руке неожиданно холодно. Мороз набором маленьких игл начинает покалывать пальцы. Подошвы то и дело скользят, наконец решаюсь поднять веки.

Я знаю, что увижу, представлял сотни раз так же ясно, как помню оставшееся позади, как помню лица друзей, быстро буреющую кровь, ироничный оскал смерти. Я знаком с этим местом ближе, чем с сочувствием глупцов, не способных придумать то, во что стоит поверить. Ближе, чем с огнём костра или выстрелом из засады.

Я давно люблю высоко взметнувшиеся стены – бежевые, чуть шероховатые на ощупь. Я бережно выпестовал в себе тёплый приглушенный свет за множеством окон, остроконечную крышу и лестницу, непременно витую лестницу, по которой так легко ступать, которая издали радует взор. Мне не нужно догадываться, что прячется за каменной скорлупой – я сам обставил комнаты, ни разу не побывав здесь. Со спинок мягких кресел уютно свисают смятые пледы, книги в кожаных переплётах развалились на полках шкафов. Медленно тают витые свечи...

Я вижу это. Вижу...

Нет! Надрывное, жгучее – изнутри.

Нет, не должно быть ледяного корсета, стискивающего до потери дыхания грудную клетку стен. Нет обломанных костей лестницы. Нет разрыва кладки, бесполезно обрывающегося в пустоту.

Нет!.. Не существует. Сейчас я поднимусь, и всё будет, как нужно. Это обман, последнее испытание, самый трудный шаг на пути.

Несколько раз чуть не падаю, ставя ноги туда, где должен быть край ступени, а вместо этого упорно чудится, стремясь оказаться реальностью, замёрзший скол.

Вхожу в прихожую, где окажутся старое зеркало и оленьи рога, где прозвучит тихая музыка – сама собой, приветствием от дома – мне. Я знаю её с детства, из негромких песен матери. Я знаю, как должна отворяться дверь: как сердце навстречу сердцу. Здесь ждёт не рукотворный огонь, а пламя жизни существа, которое отвечает вдохом на вдох.

Каждый может пройти путь к личной сказке, к домашнему очагу, порождённому пламенем мечты, к обладающему душой жилищу, если поверит...

А может не пройти – дорога трудна. Я продрался, прорвался, проскользнул.

Все пять чувств кричат, не могу больше не слышать их. Одной стены нет, холод пронизывает до костей, небо зияет дырой в обвалившемся потолке. Полуистлевший, полузанесённый снегом ковёр. Оленьи рога, на которых неровно обломаны почти все отростки. Тишина.

Если б метла зимнего ветра не вымела запахи, наверняка бы почувствовал кисловатый дух плесени. Смотрю в пустую раму зеркала, осколки которого беспомощно рассыпаны по полу, и читаю в ней нацарапанную углём надпись.

Дата.

Имя.

Помню. Ненужная была война, не моя, но я не мог отказаться, тяжек груз старой клятвы. Между мной и тем, кто заставил меня, туманом висела древняя вражда со времён отцов. Он очень хотел, чтобы я остался на полях битв, а я должен был вернуться, чтоб идти к своей цели. Должен был вернуться! Его казнили – иначе бы казнили меня. Был ли он предателем? Не знаю. Я – не был. Не был!

Зачем имя – здесь? Чья рука оставила штрихи?

Лёд. Везде – лёд. Обрывками холодной правды проступает сквозь мои миражи, ложится погребальным саваном.

Вот гостиная, куда дверь должна открываться легким толчком, но в том нет нужды – она валяется на полу. Из проёма ползёт чернота, кажется скопищем теней, некогда слабых и подрагивающих, но переживших свет, что их породил. Свора окрепших, разжиревших теней-крыс шелестит за порогом.

Я ступаю им навстречу и жду, пока привыкнут глаза, надеясь уловить отблеск света хотя бы вдалеке, хоть в одной комнате! Или проснуться, достигнув апофеоза кошмара.

Трупы свечей с обгоревшими фитилями усеивают полки и пол. Раскрытая книга, потревоженная шагами, облачком бумажной пыли опускается на камни. Прогоревшие, обледеневшие доски. Горсти пепла.

На полу мелом – дата. Название города.

В нём пепла было много, гораздо больше. Он горел, подожжённый с разных концов, тяжело хрипел устами умирающих. Нам нужно было победить. Мне – идти дальше, любой ценой. На войне нет подлости и коварства – есть хитрость.

Я нюхаю покрывшуюся гарью ладонь, прижимаю к горсти наметённого снега. Вонь. Копоть. Мороз. Настоящие.

Шаги звучат, как удары, будто я вбиваю в пол тупые гвозди.

Спальня. От большой уютной кровати – одни обломки. Красным по стенам имена. Без дат, да и не нужно дат. Я знал, предвидел, что гибель ждёт большинство боевых товарищей. Знал – и не мог отвратить судьбу. Ничего не мог сделать! И не стал пытаться – просто промолчал, сжал сердце в кулак. Им предстояло встретить неизбежное, мне поддерживать костёр заветного желания. Я должен был дойти.

Кухня. Коридор. Имена спутников на время, которых пожрала дорога вместо меня, имена врагов, которых мог пощадить. Даты.

Я узнаю руку, оставившую знаки. Мой почерк.

Здесь дышал мой вымечтанный, взлелеянный дом – в тепле и покое. Здесь билось его сердце – сперва легко и ровно, когда я нежил грёзы, потом рвано и тяжело – когда, не оглядываясь, переступал через врагов и друзей. Здесь оно останавливалось и замирало, пока вовсе не перестало рвать биением тишину. Здесь холодная сталь, что защищала мечту и прокладывала ей путь, превращалась в холодные объятия зимы.

Темнота. Грязные пятна на полу. Лёд, лёд, лёд на ребрах стен, ключицах стропил, ставших клеткой лестницах. Лёд до самого сердца – не бьющегося.

Это сделал я.

Свет. Комнаты позади. Впереди отвалившая стена – ещё одна. Остывшие внутренности дома выпирают высоко над морем, в тяжёлые тучи, пришпиленные к небу булавками чаек. Осталось два шага скользкого выжидающего камня, два шага до полёта Икара – туда, где тело прорастёт корнями вместо крыльев.

Страшные, как пепел надежд, короткие, как знанье невежд.

Два. Шага.

Покинутые берега

– Звезды-угли,

Борт корабля.

Где-то вдали

Ждет нас земля.

– Что это, сестра?

– Стихи, брат. Просто стихи.

Древний океан лелеет корабль. Мягко мерцает небо над грот-мачтой. Слабо светится море под бортом. Вдали высь и глубь соединяются в непроницаемое ничто. Звенят колокольчики тишины.

– Ты странная.

– Куда мы плывем, брат?

– Скоро узнаешь. Ты уже почти взрослая. Я думал подождать еще, но вижу – не стоит тянуть.

Обретает очертания берег. Чёрные контуры скал проступают вдали. Ясное утро апреля пробивается сквозь утренний туман. В расправленных парусах звенит ветер. Волны катятся к берегу, храня в складках длинные тени. Ликующая толпа ждет. Корабль мягко останавливается у деревянной пристани, сбрасывает трап. Десятка два человек сходят на берег, не оставив никого на борту.

Разбрасываются колкими искрами костры, пляшут вокруг них люди в развевающейся одежде. Иногда присоединяется кто-то из гостей, но в основном они расслабленно смотрят на веселый праздник, смакуя его. На них глядят почтительно, избегая подходить. Лишь какой-то дерзкий мальчишка, выстрогав свистульку, подбегает и протягивает ее девочке в белом платье. Та тепло улыбается. В дымный воздух вплетается соловьиная трель, растворяясь в шуме тростника.

Отплывающих провожает тягучий лунный свет. Облака помогают ему, свивая лучи в кружево, что пятнает палубу и каменный берег.

– Время пришло, сестра.

– Скажи мне, брат.

– Мы просто плывем. Никуда. И помним.

– Что помним?

– Всё. Мы – мост между бывшим и будущим.

Корабль без помощи людей натягивает снасти, выбирает паруса и тихо, без скрипа, ложится на другой галс. Клок света над ним, круг света под ним, темнота смыкается со всех сторон. Курс продолжает меняться, хотя на палубе только двое.

– Как это – мост, брат?

– Земля за нами сейчас оседает. Растворяются дома, незаметно один за другим тают люди. Не вздрогнут, исчезая, скалистые берега. Скованная ими река, напоследок расплескиваясь, сливается с океаном. Ткань бытия зарастает на этом месте. И там – ничего... Только вода.

– Но люди...

– Мы вспомнили. Подумали. Представили. И остров с его жителями явился из вечного океана. Возможно, мы увидим его снова, но кто-то из нас обязательно сохранит его в душе по-другому, подумает иначе. И земля, и люди будут не те и не совсем такие. Время крошит память, а затем собирает из трухи новую мозаику... Молчишь? Да, трудно понять и принять это. Тебе нужно время. Я пойду.

Смолкают шаги. Только белое пятно платья, звон тишины. Бессонное дыхание секунд.

– За что так?!

Зеркалом дней

Ночи в морях

Верю луне,

Прячу свой страх.

Над новым островом растекаются миндальный запах и треск жареных каштанов. Люди с корабля идут среди веселых торговцев. Паренек с вздернутым носом, чем-то похожий на того, со свистулькой, протягивает девочке кулек семечек. Она принимает и отворачивается, скорбно скрывая лицо.

Отплывают днем, и все смотрят туда, где исчезает земля. Ввысь, к облакам и свету, прочертив тремя штрихами небо, стремятся вечно новые мачты, которым не нужен ремонт. Гордо ловят ветер не знавшие иглы паруса.

– А эти люди знают?

– Они не знают. Думают, что существовали всегда. Возникают с прошлым, которого не было. И они не совсем люди. Наша память.

– Почему так, брат? Они же не виноваты.

– Не виноваты. И мы тоже. Так устроен мир. Не нами.

– Кем?!

– Не знаю.

– Но мы же помним что-то? Может, мир был другим?

– Может быть. Но этого уже не ведает никто. Мы живем долго, но поколения меняются. Так есть, и это можно только принять.

– Я не знаю... Это – люди...

Прошлого след

Море хранит.

Памяти бред,

Тают они.

Укрывая землю холодным пухом небес, беснуется метель. Люди, признавшие ее силу, прячутся по обшитым оленьими шкурами шатрам-домам. Все пьют теплый чай из трав, что растут на замерзающем берегу. Одна чашка остывает, источая трепетные струйки пара. Девочка не пьет, только греет руки и кусает губы. Она бледна. Взглядом впивается в темные незнакомые лица – жадно, пристально. Паренек напротив чем-то неуловимо похож на тех двоих, несмотря на смуглый цвет кожи и иной разрез глаз.

Она перебирается к выходу и чуть-чуть отводит полог. Смотрит в узенькую щелочку. Снежинки, гонимые ветром, появляются в поле зрения. Миг пляшут в тонком лучике света и исчезают. Из ниоткуда в никуда. Из прошлого в будущее.

– Вдаль от огней

Тайна манит.

В тени теней

Прячутся сны.

Сумрачный день провожает корабль, что уже оставил между собой и причалом полоску серой воды. Слегка простуженный голос вскриком разрывает воздух.

– Где ты? Покажись? Ведь не может же быть..?

Хрупкая фигурка появляется из-за большого камня, истребив надежду. Высокие мачты и тугие паруса глухи к просьбам повернуть обратно.

– Я останусь здесь и буду помнить. Возвращайтесь!

Корма постепенно сливается со свинцовым морем и стальным небом. По гальке на берегу шуршит скомканный листок с несколькими строчками.

Озеро бед

И тишина.

Облако лет.

Я здесь одна.