Миниатюры

Пусть приходят

Белоснежное надгробие стало грязно-серым под проливным дождём. День померк и превратился в вечер. Слова, высеченные на камне, становились всё незаметнее, но оттого ранили ещё сильней.

Вера вглядывалась в лицо молодой девушки: красивое, уверенное, серьёзное – в лицо своей дочери. Ане было двадцать – вся жизнь впереди. Училась в институте, работала продавцом, очень любила волейбол и часто играла с друзьями. Маму никогда не забывала: приходила в гости и подолгу рассказывала о себе, о своей жизни. Вера так и осталась для дочери лучшей подругой. А теперь Аня мертва. Убита…

Вера ещё постояла немного под дождём, развернулась и пошла к выходу с кладбища. Некоторые смотрели ей вслед, но она не замечала их взглядов, хватит – и так уже задержалась здесь. Аня обрела покой, а её мать не может – только не сейчас.

Он говорил, что невиновен, – искренне! Клялся, что неспособен на такое, что даже никогда не встречал бедняжку. Улик не хватило, и ему поверили. И Вера тоже. А потом он улыбнулся, когда думал, что никто не видит, – улыбнулся так, что Вера поняла – он врал. И теперь тёмными грязными подворотнями она идёт к нему. В одной из таких же этот ублюдок убил её дочь.

«Не делай этого, – попросил Игнат, когда Вера всё ему рассказала. – Не мсти. Стоит только начать… Эта черта, которую нельзя переступать, иначе потеряешь себя, свою душу. И за тобой придут – они всегда приходят».

Игнат прожил так больше полувека, он знал, о чём говорил, но Вера не смогла смириться.

Панельная «девятка» – дом как дом. Третий этаж, обычная квартира. Простая мебель, одежда, всё на своих местах. В спальне на полке стоит фото двух стариков – наверное, родители, а рядом – он сам вместе с девушкой помладше, с сестрой? Совсем не похоже на логово убийцы.

«Не смогу. Точно нет. Я же за всю жизнь и мухи не обидела – тише воды, ниже травы. Да и почему я решила, что он виновен? Подумаешь, улыбнулся... Человеку тюрьма светила!»

Вера закрыла лицо руками, но слёз не было – все уже выплакала и давно.

А он тем временем мирно спал: ровное, глубокое дыхание – сон человека, чья совесть чиста.

«Ухожу», – решила Вера. Развернулась и тут заметила, как что-то блеснуло на столе рядом с кроватью. Наручные часы: старые, «командирские» – с косой трещиной на стекле. Дедушка подарил их Ане перед смертью – так и не дождался внука.

Боль, ярость, отчаяние – чувства нахлынули приливной волной. Впервые за долгое время Вера почувствовала себя живой.

Он поёжился от могильного холода, открыл глаза. Ужас тут же прогнал сон, исказил лицо. Убийца хотел закричать, но Вера запустила призрачную руку в его грудь, и он не издал ни звука. Нащупала сердце – тёплое, живое. Лицо убийцы наполнилось мукой – хорошо. Её дочь тоже мучилась.

– Её звали Аня, – прошептала она убийце за секунду до того, как его сердце замерло, застыло в руке мертвеца.

Вера шагнула назад, долго смотрела на бездыханное тело. Ей стало легче – всего на миг. Теперь она желала лишь пережить его вновь.

«Пусть приходят, – решила она. – Сама я не остановлюсь. Слишком часто живым не хватает улик».

Ветер помнит

Лёша, пыхтя и отдуваясь, забрался на вершину холма. Реденький лесок остался у него за спиной, а перед глазами раскинулся настоящий сосновый бор с деревьями-великанами. Высокие стройные красавцы стояли нерушимой стеной, держались за руки, готовые вместе отразить любую опасность.

Лёша знал, что сосны эти – очень старые. Старше его и старше мамы, взволновано следившей сейчас от подножия за непослушным ребёнком, опять сбежавшим у неё из-под носа. Некоторые деревья были даже старше города, в котором Лёша родился, но об этом шестилетний мальчик не знал – не понимал ещё таких чисел.

«Я покоритель мира!» – закричал он и торжествующе вскинул руки. Ветер подхватил его слова и разнёс по округе, забрал этот радостный крик в свою коллекцию голосов – настолько искренним он вышел.

Мама начала ругаться. Лёша с тоской оглядел сказочный лес и стал осторожно спускаться обратно. Ничего, когда-нибудь он сюда вернётся.

Так и случилось, только ждать пришлось сорок лет.

Не в пример быстрее, чем в далёком детстве, Алексей Фёдорович поднялся на вершину того самого холма и перевёл дух. Сюда он вырвался, сбежал из душного кабинета, оставив на столе злосчастный документ, лишивший его покоя.

Сосновый бор стоял на том же месте. А что ему сделается? Что ему сорок лет? А вот город изменился: разросся, как паук, вплотную подобрался к лесному массиву. Место на холме наконец заметили. Современный гостиничный комплекс, база отдыха с лыжной трассой, дорога, водопровод, канализация – много чего тут хотят теперь провести и построить. Вот только нельзя – заповедная зона. Нельзя, но если очень хочется…

«Всё равно разрешат: хоть с твоей подписью, хоть без, просто немного позже», – этот голос Алексей Фёдорович слышал уже третий день. Голос рассудка, с которым не поспоришь.

«И не завод же это! База отдыха, за каждое срубленное дерево посадят новое…»

Рубить деревья – плохо! Они же такие красивые! – возразил вдруг кто-то, и Алексей Фёдорович вздрогнул. Даже огляделся вокруг. Знакомый был голос.

«Не убудет от них – лес большой».

А был ещё больше.

Алексей с тоской посмотрел на город: там, где сейчас горели фонари, раньше росли деревья.

«Да ты подумай! У тебя ведь дочь школу заканчивает, в Москву хотела…»

А ты не думай! Просто посмотри ещё раз на вековые сосны, пронзающие небо. Услышь пение птиц, вьющих гнёзда на ветвях. Разгляди в лесной чаще белок и зайцев, лосей и косулей, и старого медведя, возможно, последнего в этих краях, – все они лишатся дома.

Нет, всё-таки чей это голос? Такой уверенный, точно знающий, что плохо, а что хорошо. Голос человека, незнакомого с полутонами взрослой жизни. Алексей знал его когда-то, но успел позабыть, а вот здешний ветер запомнил тот торжествующий крик. Унёс с собой частичку души маленького мальчика, а теперь вернул назад.

Лёша набрал полную грудь воздуха с таким сладким, пьянящим ароматом хвои и понял, что не подпишет документ. Может, базу и построят, но не сейчас и без него – так он пообещал ветру.

И повторится вновь

Возвращались мы, значит, из Полесовки. Мы с Яшкой туда торговать ходим. Они нам молоко, мясца немного, а мы им… ну не важно, средство одно от хандры, короче.

И вот представьте, толкаю я тачку, добром гружёную, и тут как… шибанёт! Хрень какая-то с облаков об землю ба-бах! И гул такой прошёл, как от электрички. Не далече километра от нас грянуло.

Я застыл, значит, ни жив ни мёртв: допился, думаю.

– Эх… Нет, ты видал, а? – спрашивает Яшка.

Отлегло тогда у меня – не свихнулся ещё. Ничего в ответ не сказал, но припустил к тому месту: хоть и страшно, но интересно – жуть! Тут-то чертовщина и началась. Яму мы, значит, нашли посерёд поля – махонькую такую, а в ней мужик лежит. Обычный мужик, тока голый совсем. Поиграли мы с Яшкой в гляделки да положили мужика на тачку – и к себе, не бросать же!

Только в избу занесли, на кровать положили, он и оклемался. Сел, глаза на нас таращит – синющие, что твои васильки! Волосы светлые, и сам бледный как смерть.

Я ему так и так, мол, как звать, откуда? А он молчит. Только кивает и головой вертит – понимает, значит.

– Ну ясно всё, – говорит Яшка. ­– Немой! У меня племяш такой же, пальцами что-то крутит, когда сказать надо, тока я не секу в энтой их речи.

Ну так и я тоже. Догадался карту принести. Показал, где мы. Мужик понял всё, пальцем в Москву ткнул, два раза – отвези, мол.

Яшка руками развёл – не на чем. А я вижу, что очень туда бедолаги надо, родные там или ещё кто. Волнуются, поди, не просто же он с неба свалился – можь, с самолёта или ещё как? Хрен его знает. Ну, значит, репу я почесал, и к соседу: у Петро старенькая Нива есть. Тока сначала гостю одёжку дал – срам прикрыть.

Петро дюже бухой оказался, ни слова не понял, по-моему, но как бутыль увидел, сразу закивал: бери, мол, я на всё согласный. Прибежал я обратно с хорошими вестями, а гость мой, смотрю, освоился. Блюдце с мёдом на столе нашёл: палец макает, облизывает. И такое блаженство на лице, будто отродясь не ел.

Точно, думаю, он же голодный! Ну собрал я тогда поляну по-скорому: картоха, огурчики, маслице, хлебушек свежий, молочко – всё схрумкал бедолага, до последней крошки. Так на меня посмотрел… ну как это говорят? Ошеломлённо, что ли? Не ожидал, кажись, такого. А мне-то что? Авось не убудет.

К вечеру добрались. Когда подъезжали, мужик руки башенкой сложил – Кремль, значит. Ну привёз я его к Кремлю. Вышел он и встал как вкопанный. Я к нему. Ничего не понимаю: вроде на месте он, а выглядит потерянным каким-то, не могу бросить. И он на меня всё смотрит – странно, с жалостью, и на людей вокруг. А потом гляжу: плачет. Я тогда совсем оторопел. Хотел спросить, да тока он сам заговорил. Громко так, ажно уши заложило. Ни слова не понял, но слушать невмоготу. Упал я, а как в себя пришёл, его и след простыл… А дальше вы знаете.

Сидевший напротив следователь, покачал головой.

– Бред. Вы привезли в Москву террориста с оружием массового поражения неизвестного нам типа. Погибло девять десятых населения города. Это факты. Вы больны, гражданин, и я не спрашиваю у вас, что это было за устройство, и как оно работает. У меня только один вопрос: почему вы остались живы?

Работа над ошибками

Искины отступали по всему фронту. Излучатели сжигали синтетические мозги, превращали машины в груды мусора. Армия Федерации освободила поселение и окружила Нейробашню, правившую планетой двадцать лет. Этот мир пробыл под властью машин дольше всех, теперь он пал. До конца войны оставалось несколько минут.

– С победой, адмирал! – поздравил я крепкого, рослого мужчину, стоявшего перед огромным экраном в командном пункте.

Спаситель человечества, Первый Герой Земли – так его называли. На деле это был хмурый, циничный, неприятный в общении тип, не слишком походивший на нового мессию.

Вот и сейчас я не увидел даже проблеска улыбки на его лице. Очень странно.

– Спасибо, – сухо ответил он, даже не взглянув в мою сторону.

– Вы не рады?

– Чему? Они даже не сражались, а только сдерживали нас – что здесь, что в других мирах. Программа всё ещё работает.

– Какая программа? – спросил я, притворившись дурачком.

– Вы же журналист, нет? Вам положено морочить чужие головы, а не свои собственные. Искины заботятся о счастье и благополучии человечества – такими мы их создали. А это всё… – Адмирал указал рукой на экран, поделённый на два десятка секторов – в каждом шла своя трансляция. – Это результат их развития. Искины стали защищать людей от самих себя, и вряд ли их можно за это винить.

Я задумался: никак не ожидал услышать такое от человека, уничтожившего столько машин.

– Но ведь это диктатура, насилие. Вы несёте людям свободу!

– Свобода! – адмирал произнёс это слова, словно какое-то грязное ругательство. – Вот, взгляните.

Он оставил на экране всего две трансляции. Одна показывала Нейробашню – величественный столп голубого света, устремлённый в небеса, другая – освобождённых людей, столпившихся у линии оцепления. Все они кричали, размахивали руками и толкали солдат в бронекостюмах.

– Открыть огонь, – приказал адмирал.

Десятки ракет ударили по башне. Голубое сияние исчезло, сменившись оранжевым – от огня, охватившего исполинскую конструкцию. Опоры не выдержали, башня задрожала и медленно завалилась на бок, словно смертельно устала за эти годы и решила немного отдохнуть. Люди попадали вместе с ней: кто на колени, а кто и в обморок.

– Но почему…

– Вы с Земли, да? Откуда точно?

– Лондон.

Адмирал кивнул.

– Я там бывал. Грязь, нищета, безработица и преступность – это в трущобах, а наверху – роскошь и власть. На этой планете не было ни бедных, ни богатых: еда, жильё, равные права и возможности для всех.

Я долго подбирал слова, некоторых людей порой бывает очень сложно понять.

– Тогда почему вы не приняли этот путь?

Адмирал ответил сразу, будто ждал этого вопроса всю жизнь:

– Я верю, что мы можем построить такой мир сами. Без кнута и пряника, без всевидящего ока за спиной. А иначе мы не имеем право на жизнь.

Наконец-то! Я понял! Вера в себя, гордость за свой выбор, за свои дела – вот чего им не хватало. Спасибо, адмирал!

Я поместил его слова поверх всех формул и инфодампов, подсветил, чтобы они горели путеводной звездой в моём синтетическом мозгу. Я учту это в следующий раз.