Милое создание

Пролог

Уродливый и кривой Уэйстгард наконец-то дождался сезона дождей. Вуаль свежей влаги накрыла ощетинившийся силуэт города, и тот потянулся навстречу, как кот, подставил дыроватое лицо. Существа попрятались в тени, полулюди и люди заперлись в домах. Сотни глаз наблюдали из мрака за тем, как косой ливень стирает с улиц липкий налет грязи, пыли, пепла, машинного масла.

Дождь каждый раз обещал очищение, но для этого недостаточно было снять слой копоти с рухнувшего мира.

Едва последняя капля воды упала на землю, как Уэйстгард заволокло туманом. В молочную мглу суетливо высыпали домовята, невзрачные маленькие чудаки в огромных шляпах. Их тускло святящиеся тела перемигивались, чтобы найти друг друга в тумане, обрывки цепочек на тонких ножках мелодично бренчали. Домовята собирали уличные камешки и складывали из них курганы, скрепляя портновскими нитками; нехитрая постройка привлекала других созданий, похожих на серую мокрицу – лакомство нищих детей и низших тварей. Домовята были так заняты вечерней охотой, что не заметили, как от теней под торговыми лавками отделился черный силуэт. Маленькая девочка по-звериному мягко кралась к оживленной стайке, выглядывая белесыми глазами добычу; туман бережно укрывал чумазое, как вылепленное из сажи, тело в оборванном плаще.

Прыжок!

Домовые бросились врассыпную, посвистывая, как суслики, звеня цепями и наталкиваясь на собственные ловушки – к шороху легких шагов добавился стук падающих камушков. Изможденное тельце жертвы билось в руках девочки, пока она не перекусила тонкую шею. Теряя шляпу, по улице покатилась голова.

Мягкий шар света, похожий на одуванчик, вытек из зияющей раны и повис в воздухе, разгоняя тьму не больше, чем свеча. Девочка осторожно обхватила ее ладошками и склонила голову; капли бурой крови стекали по подбородку, но не попадали на шар, искривляясь в воздухе в миллиметре от сияющей ворсисто поверхности. Девочка страстно желала поиграть с этим шариком, оставить его в своей клетке, чтобы ей не было так одиноко и мрачно, но Восковая Мама ни за что не разрешила бы.

Домовята свистели и пищали где-то в тумане совсем рядом, но как знать – туман крадет звуки и голоса, превращает их в водяную пыль. Девочка обняла искру покрепче и, зажмурившись, качнулась вперед. Хрупкое тело упало плашмя и разбилось, как пепельное изваяние, а из сердца черной зольной тучи вылетел большой ворон. Лавируя меж кривых домов, птица покинула город, держа курс на Пепельную пустошь.

1

– Я говорю, эта рыба не стоит и четверти цены! – взревел беззубый старик.

– Где вы найдете свежую рыбу дешевле, чем в нашей лавке? – устало поинтересовалась торговка, с трудом сохраняя остатки терпения. Тугой узел черных, как смоль, волос растрепался и превратился в лохматый комок. – Окунь за трешку. Какие у него чистые жабры, посмотрите! Яркие плавники! Ясные глаза! Понюхайте – чувствуете? От него пахнет прудовой водой и травой, а не гнилью, как от остальной рыбы на рынке.

– Ты мне зубы не заговаривай, Фенна! – прошипел старик. Оскалив щербатый рот, он склонился к торговке и прищурился. – Я знаю, где твой мальчишка ее выловил. На Глухом озере, да? Никто не ловит там рыбу, дорогуша, – слишком много водянок. Только ведуньи знают, как утихомирить их.

Фенна не отвела взгляд, не смутилась, но что-то дрогнуло в ее лице с тонкими чертами. Она выпрямилась, и в голубых глазах заплясали злые огни, а старик отшатнулся.

– Я все скажу... – начал он.

– Скажи! – теперь уже настала очередь Фенны шипеть, как гадюке. – Скажи, старик. Я знаю, что твоя дочь беременна не от человека – она приходила с мольбой очистить тело травами. Я видела то, что вышло из нее. Ты знаешь, что делают с теми, кто прячет полулюдей или тех, кто заводит связь не со своим видом?

Старик поперхнулся. Взгляд вытаращенных глаз заметался по лавке торговки, ища спасение в блестящих чешуйках рыбы, пока крючковатые руки не схватили толстого леща и швырнули в грязь. Грязный ботинок оставил на его боку грязное тавро.

Издав высокий возмущенный вопль, из-за прилавка Фенны выскочил маленький мальчик и набросился с кулаками на мерзавца:

– Да как вы смеете! Вы…

Ледяной взгляд старика остудил пыл ребенка, пригвоздив его к месту. Фенна обеспокоенно шагнула в сторону сына, чтобы вмешаться, спрятала в своих объятиях от возможного гнева.

– Спрячься, ублюдок, – прошептал старик за ее спиной. – Когда твоя мать будет гореть на костре, ты отправишься вслед за ней.

– Каби, – в унисон ему прошептала мальчику в ухо Фенна, – не позволяй ему вонзить эти слова тебе в сердце.

Каби посмотрел на мать тревожными темными глазами. Спина нерадивого покупателя уже растаяла среди мельтешащих людей на рынке, на мгновение заинтересовавшихся скандалом.

На блестящем, будто посеребренном, боку рыбы в луже темнел след подошвы.

***

Фенна Уитмор действительно была ведуньей, только вопреки распространенному мнению, не вредила урожаю и не травила скот, не разгуливала обнаженной в полнолуние, не портила женщин и не совращала мужчин. Жизнь провинциальной «колдуньи» была гораздо скучнее – узнав когда-то о своих способностях, она то и дело снимала с других заговоры и порчу, вытаскивала болезнь и уныние из чужого тела, как шипы. Выпустив недуг на волю, она обязана была его поглотить – иначе тварь прицепится к кому-то другому: Каби однажды увидел, как мать давилась, вгрызаясь в нечто маленькое, черное и извивающееся в своих ладонях.

Такова была ведьмовская доля. Помогать другим, забирая себе плохое. Этому учил Круг – место, где когда-то Фенну научили уживаться со своими демонами.

В их страшном мире открыться кому-то, помочь, стать ближе приравнивалось к самоубийству. Люди и полулюди с ненавистью бросались друг на друга, ревностно оберегая свой покой, а существа с удовольствием наблюдали за бесконечным противостоянием. Последние только выигрывали – количество мертвецов не иссякало, значит и голодная смерть им не грозила.

– Запомни, Каби, – шептала мама, вешая на шею мальчика амулет от злых намерений. – Друзей не существует. Говорить много опасно. Держись толпы. Старайся не выделяться.

Он кивал и жмурился, когда Фенна касалась его лба губами.

– Ты моя искра, Каби Уитмор.

Искра заменила жителям Уэйстгарда душу, так говорили ведающие, так говорила мать. Искра – единственное, что стоило беречь в этом грязном, промасленном, наполненном опасностями мире. Ее могли видеть лишь существа и полулюди – у них самих души иные, говорящие иным образом, иным образом и существующие.

Украсть искру ничего не стоит.

Каби всегда помогал матери в лавке. Ветхая, но всегда полная странных и необычных, свежих товаров, она вызывала неизменный интерес покупателей и зависть конкурентов. Фенна без конца давала сыну амулеты и подношения, чтобы он обходил существ без опаски, отправляясь за свежими диковинками. Каби бывал и на Глухом озере – водянок было легко задобрить дохлыми крысами и побрякушками, свитыми из соломы и стеклянных бусин. Завороженные блеском существа позволяли мальчику ловить рыбу и даже сами невольно гнали ее к берегам, поднимая шумную борьбу за самые красивые бусы.

Фенна легко сбывала товар, но попадались те, кто грозился выдать и ее, и мальчишку Охотникам – ведающих не любили в Уэйстгарде за их принадлежность к обеим сторонам, и темной, и светлой. Серые оттенки не котировались в исковерканном мире, только определенность, тьма или свет, зло или добро – последнего, впрочем, как и света, в этом царстве грязи и порока было ужасно мало.

– Подай эстрагон, мальчик – проскрипела старуха-покупательница.

Каби шустро протянул в сморщенные руки женщины пучок остро пахнувших трав.

– Одна цена, бабушка.

Старуха улыбнулась – розовая дырка на месте ее носа неприятно растянулась. В ладонь мальчика упала мелкая потемневшая монетка – валюта в Уэйстгарде.

– Спасибо, дорогой.

Фенна потрепала сына по голове, ее лицо было осунувшимся, но довольным. Сегодняшний доход был выше, чем вчерашний на целых пять цен – отличный заработок. Кошелек с деньгами успокаивал Фенну лучше всего, как, впрочем, и любого другого горожанина.

– Сегодня я куплю тебе что-нибудь.

Каби улыбнулся и замечтал. «Что-нибудь» могло быть и леденцом на палочке, и блеклым яблоком, и даже курятиной – хорошо было представить себе целую ножку, золотистую от масла. Мама всегда покупала только тушки: куриные, кроличьи, свиные. Уже готовые куски мяса, разложенные рядами на лавках и сочащиеся кровью, рисковали брать немногие – неизвестно, откуда они взялись, а многие из тварей Пустоши были ядовиты даже после смерти.

– Мне приснился странный кошмар сегодня ночью, – тихо поделился с матерью Каби, складывая в корзины нераспроданный товар. – Маленькая девочка в большой клетке. У нее были крылья, как у птицы, а вокруг клетки ходила...

Красивая женщина, но желтая, будто отлитая из воска. Ее лицо напоминало маску с крошечными губками бантиком и черными глазами. Женщина кружила вокруг заточенной в клетку девочки и проводила длинными суставчатыми пальцами по прутьям, извлекая тоненький звон. Дринь-дринь.

Хочешь спасти ее, Каби?

Все хотят ее спасти.

Каби осекся, покачал головой и слабо улыбнулся.

– Просто сон. Ничего особенного, наверное.

Фенна озадаченно нахмурилась, глядя на него, но Каби старательно укладывал в ряд свертки, пряча глаза. Она знала, что некоторые существа умели проникать в сны – угнездившись на задворках сознания, они воздействовали на мозг исподтишка, становясь все наглея и наглея, пока однажды не завладевали человеком целиком. Паразиты питались жизненными силами, пряча свое настоящее тело где-нибудь в стенах дома или под землей, как куколки чудовищной бабочки. Но крылья… Каби упомянул крылья. Фенна размышляла, крепко держа сына за руку по пути домой.

Некоторые существа могли быть всеми сразу.

– Остерегайся перевертышей, Каби, – задумчиво сказала она, – это самые что ни на есть коварные твари. Они могут прикинуться кем угодно и водят дружбу с темнейшими из существ.

Каби кивал. Не было необходимости говорить вслух глупых фраз вроде: «Да, мамочка» или «конечно, мама, я буду вести себя осторожно». Фенна была спокойна за сына днем, но ночью не могла найти себе места: растрепанная вертелась по спальне, делала знак от дурного глаза на окна, двери и лоб Каби, тряслась, как в ознобе, и боялась каждой тени. Ночью призрак ее мужа был совсем рядом, напоминая о том, что смерть ходит теми же тропами, всегда позади на шаг или два, и Фенна, роняя мелкие беспомощные слезы, боялась за сына, с каждым разом все сильней.

2

Уэйстгард пугал Каби, потому что казался живым. Он был гротескным чудищем, вцепившимся когтями в утес, нависшим над огромной бездонной пропастью. Внизу всегда стоял туман – скорее всего, на дне бежала река, а, может, ветер просто не мог вычерпать белую мглу. Однажды ночью Каби услышал протяжный стон из глубин пропасти – тогда он долго не мог уснуть, борясь с соблазном пойти туда и заглянуть за край, но Фенна вовремя заметила его смятение.

– Каби, никогда не подходи к ущелью близко.

– Почему?

– На самом дне живет Древний – огромное существо, которое манит все живое сойти с края. Рядом с ним столько костей, что не видно земли. Хочешь оказаться там же?

Каби не спрашивал, откуда мама узнала про Древнего и был ли он на самом деле, но низкий протяжный стон, от которого иногда дребезжали стекла, был лучшим ответом. Ему нравилось представлять себе легенду о том, что это огромный Бог, сброшенный когда-то с небес и поселившийся там, жадно шепчущий из непостижимой глубины, чтобы проглотить очередного простака. Может, он сам пробил своим колоссальным телом землю и породил существ и полулюдей.

***

Школы в Уэйстгарде, конечно же, уже давно не было. Ответственность за обучение детей чтению, счету и чистописанию лежала на родителях, от чего они, в свою очередь, отмахивались: у запуганных мрачных людей было слишком много работы. Торговля, строительство, обслуживание машины-паука, охранявшего город, сбор скудного урожая, – все это отнимало кучу времени у обывателей. Именно потому Каби не мог найти себе места среди туповатых или простых детей, которые мыслили только о кусочке пищи или новой пластинке для полумертвого проигрывателя, скакали на одной ножке целый день, стараясь попасть в клеточки, вычерченные кусочком угля. Фенна многому обучила сына: как удить рыбу на пустой крючок и ловить кроликов гибким ивовым прутом, как различать птиц по их песням, как читать старые стихи и лечить простые болезни. И пускай Каби был уверен, что колдовская жилка в нем не проявилась, ему нравились завораживающие ведьмовские учения.

– Твоя мать – потаскуха, – крикнул как-то ему вслед тощий и вечно злой от голода Поппер, посасывая обструганную веточку орешника.

Его могли обзывать по-разному, но, когда оскорбления затрагивали маму, Каби свирепел. Наклонив голову, как бык, он побежал на хулигана и со всей силы ударил по его угловатой челюсти. Поппер скорчился, но драка закончилась так же стремительно, как и началась: большая рука, огрубевшая от работы, схватила Каби за шиворот и встряхнула, как котенка. Из-под сросшихся бровей метали молнии серые глаза.

– Ты чего это делаешь, а? – рявкнул мясник, потрясая мальчишкой в воздухе на потеху другим. – Учиняешь расправу? Я тебе покажу расправу, ублюдок...

И мясник задал ему незабываемую взбучку, отходив тяжелыми сапогами в запекшейся животной крови. Жестокость не осуждалась в Уэйстгарде – она помогала выплеснуть гнев и закрыть глаза на мерзость и грязь вокруг, а значит, была лекарством.

***

Сплевывая кровь и пошатываясь, Каби возвращался домой уже вечером. Он тревожно озирался, боясь наткнуться на какую-нибудь тварь в сумраке; змей из подворотни или же скользящие тени, уни – маленькие вредоносные духи – или просто призраки, опасность могла выползти, вылететь, вывалиться откуда угодно. Каби харкнул под ноги – слюна в желтушном свете фонарей была чёрной от крови. Мальчик со злостью подумал, что о поступке мясника его матери стоило бы узнать, но отмахнулся от этой идеи: наведи Фенна заговор на едва ли не единственного мясника, и все, пузырь лопнет, после такого только казнь. Ведающие в Уэйстгарде вели подпольный образ жизни и полагались на доброту местных, которой в их сердцах было чудовищно мало. Трудно сохранять благожелательность, когда урожаи гниют из-за вечной хмари, а вокруг так грязно, что, того и гляди, снова вспыхнет чума. Каби иногда спрашивал мать о том, зачем она продолжает заниматься этими странными делами, помогать горожанам и даже тем, кто был в Уэйстгарде проездом из незнакомых далеких поселений, но она каждый раз только горько усмехалась:

«В моей жизни лишь два смысла, и каждый я берегу. Ты, мой сын, и знание. Если я потеряю хоть что-то из этого, существование утратит свое значение».

Откуда-то из тени послышался протяжный стон. Каби остановился. Он повернулся, почти уверенный, что наткнулся на бродячую собаку или уни, но никого не увидел. Желтый свет фонарей не дотягивался до черной ниши между домов, откуда доносился тихий хриплый вой. Каби был добрым мальчиком, но не глупым: он понимал, что это могла быть ловушка, подстроенная существом или даже человеком – каннибалы в Уэйстгарде существовали, ими пугали маленьких детей похлеще, чем злыми духами. Сняв с железного крюка фонарь, мальчик поднял его высоко над головой. Мрак пошатнулся и отступил; в его чреве оказалось что-то темнее, чем сама ночь, и оно было живым. Каби поборол страх и осторожно подступил ближе, готовый в любой момент сбежать.

– Эй?

Желтый язык света выхватил блестящую темную шерсть и блеклые глаза – на земле растянулся большой черный волк. Неизвестно, откуда он взялся здесь, в сердце города, но это определенно был зверь из тех, что в былые времена с легкостью закидывали на спину овец и коров и держали в страхе деревни – мама рассказывала Каби об этом. Молочно-белые глаза настороженно таращились на мальчика, следя за каждым движением. Каби опустил взгляд: под косматым телом расползалась зловещая лужа.

– Ты ранен, – прошептал мальчик.

Волк оставался немым, только смотрел на него, будто ждал. Из-за неживых глаз он больше казался духом, чем зверем. Каби опустился рядом с животным и протянул к нему дрожащие руки.

– Не кусайся только, ладно? Я хочу посмотреть, что с тобой…

Пальцы погрузились в сухой пыльный мех, хрупкая шерсть крошилась под ними, как тонкое стекло. Ладони Каби покрылись тонким слоем золы, словно пыльца на крыльях бабочки; волк положил голову на землю и закрыл глаза, целиком отдавшись воле своего спасителя. Каби вытер руки о грязные штаны; ему не хотелось снова касаться странного зверя, но что-то подсказывало, что волк не так прост – должно быть, причиной тому был человеческий осмысленный взгляд, которым он наградил Каби.

Пальцы, загребающие ломкий мех, нащупали что-то твердое. Каби нахмурился и схватился покрепче. Он вытянул неизвестный предмет рывком и зажмурился от пронзительного волчьего визга. То был длинный, больше похожий на серебряную иглу, кинжал. Мгновение Каби изумленно оглядывал оружие, но вдруг лезвие покраснело и обожгло его ладони. Каби выронил находку, дуя на обожженные ладони, а кинжал в одну секунду превратился в лужицу ртути, шаловливо сбегающую с места преступлениями круглыми шариками. Изощренное колдовство, подумал Каби. Таким его мама не пользовалась никогда.

Длинная морда волка с легким шорохом опала, как столбик пепла, длинные лапы остались лежать на земле. Из пепельного изваяния поднялось что-то, очертаниями напоминающее ребенка. Теперь перед Каби стояла босая и очень грязная девочка младше него, в ветхом рваном одеянии, пропитавшимся кровью. Под капюшоном светилось круглое чумазое лицо, а глаза так же как у зверя были затянуты бельмами.

– Я отведу тебя к своей маме, – заметил Каби. – Она самая добрая на свете. Тебя нужно осмотреть.

Девочка дотронулась до раненого бока и недовольно замычала, глядя на него исподлобья. Вздохнув, Каби взял ее за свободную руку и кивнул в сторону своего дома:

- Домой. Мы пойдем домой, и там тебе помогут. Только не упрямься, ладно?

Мрачная немая девочка помедлила, прежде чем с готовностью сжала пальцы поверх его собственных. Две маленькие фигурки заскользили по улице, не чувствуя направленных с неосвещенных окон десятки невидимых взглядов на себе, – как жадных, так и сочувствующих.

3

Фенна побаивалась существо, пришедшее в дом за Каби и теперь мирно лежащее на кушетке лицом вниз; она слышала много легенд о перевертышах и даже встречала одного во время странствий в юности. Тогда был тяжелый бой: противник превращался то в птицу, то в змея, то становился огромным медведем, то лисицей. Фенна одолела его, но сама была так измучена, что даже травы и препараты из походной аптечки не утихомиривали боль долгое время.

Глядя теперь на эту маленькую девочку со странными глазами, ведунья не могла поверить в то, что она зверюга той же породы, что и тот монстр.

– Она выживет? – прошептал Каби из-за спины.

Последние сутки он был сам не свой, даже хотел не ходить в лавку, но Фенна строго запретила: любое отступление от дневного режима могло вызвать подозрения. У соседей длинный язык, но короткий ум. Каби скрепя сердце согласился с этим, но весь день на работе был сильно обеспокоен и рассеян.

– Конечно, – ответила Фенна, оторвав взгляд от девочки. – Рана хоть и глубокая, но затягивается быстро. Ты говоришь, это была игла?

Каби кивнул. Еще на пороге он рассказал матери обо всем: и о волке, и об игле, превратившейся в ртуть. Фенна помрачнела, поняв, о каком клинке идет речь.

– Скорее всего, кинжал был зачарован, – сказала она. – Она не могла превратиться обратно в человека, пока он был в ее теле. Каби, ты забыл, что я говорила тебе о перевертышах? Зачем ты привел ее сюда?

Мальчик опустил голову. Мама не понимала, почему ему было так совестно бросать девочку на улице истекать кровью, в темноте, в опасности. Пускай она была соткана из тьмы, которой никак нельзя показывать путь к свету, Каби просто не мог так поступить.

– Она... казалась беспомощной. И испуганной. Я подумал: а что, если бы на ее месте оказался я?

Лицо Фенны смягчилось. Она вздохнула, погладила сына по волосам, и Каби ласково потянулся к ее руке.

– Ты очень добрый мальчик, – сказала Фенна, – но это был очень глупый поступок. Раз уж она здесь, мы не бросим ее. Принеси-ка мне тысячелистник.

До самого рассвета Фенна порхала над больной, промывая, обрабатывая и обеззараживая раны. Едва бледное, окутанное черными тучами солнце показалось над щербатой линией города, она взглянула на Каби, все это время дремавшем в углу. Наступил новый день, полный забот, от которых нельзя было отступать.

– Каби, вставай.

– М?.. Что? – Каби потянулся на лежаке и потер глаза. – Все хорошо?

– Нам пора идти.

– А как же она?

– Мы не можем взять с собой перевертыша, как и остаться дома. Ей придется побыть одной.

Каби поморщился, но покорно поднялся и принялся переодеваться, с сожалением косясь в сторону безмолвной гостьи, так и не поменявшей положения за целую ночь. Фенна ласково подтолкнула его к выходу. Она пыталась казаться уверенной, но было что-то сумрачное в ее лице этим утром – должно быть, предчувствие надвигающейся беды.

***

На базаре царил ажиотаж. Продажи шли вяло, зато разговорам не было конца – все обсуждали жестокое убийство получеловека-кровопийцы с Черного квартала, чье тело нашли раскинутым и залитым кровью в сточной канаве, уже слегка изглоданное домовыми. Мнения разделились: кто-то искренне радовался тому, что досаждающая простым людям мерзавка сдохла, а иные боялись – те понимали, что с таинственной смертью полукровки в городе начнутся перемены. Это было далеко не первое убийство, и каждое последующее раскаляло смердящий воздух Уэйстгарда со стороны существ и полулюдей. Если волны негодования и страха будут расти, город превратится в перевернувшуюся лодку в океане – останется только прятаться по своим норам, боясь носа высунуть, либо бежать в Пустошь на верную смерть.

И то, и то – самоубийство.

Фенна мрачно прислушалась, расставляя товар по лавке.

– Она держала в узде хотя бы некоторых...

– Охотничьи угодья существ расширятся...

– Теперь вообще хоть на улицу не выходи...

Каби слушал их разговоры и озадаченно косился на мать, но никак не мог поймать ее взгляд. Фенна размышляла. Из головы у нее не шел перевертыш, спящий дома: девочка не просто была атакована, некто вонзил в нее необычный кинжал, чтобы она наверняка оказалась заключена в одном облике. Невозможно поменять облик – нельзя и исцелиться. Возможно, охотник старался ослабить перевертыша, чтобы… чтобы что? Связано ли это как-нибудь с другими нападениями на полулюдей и существ? «Ох, Каби, – горько думала Фенна, – во что ты нас втянул?»

– Подайте плотвички.

– Две цены.

Рыба пахла водой и свежестью. Толсторожие торговки с соседних лавок всегда злобно таращились на товар Фенны – о конкуренции не могло быть и речи, и потому сама она боялась, что однажды придет на рынок и увидит лишь обугленные останки своей лавки. Одна из торговок, с огромным носом и внушительным бюстом, отвисшим до заляпанного кровью фартука, не заботилась о том, чтобы понизить голос, и ее грубый клекот можно было слышать до самого края рынка.

– Наверняка скакнула в койку к главному коммерсанту, я так думаю, – развязно вещала она, глядя на Фенну налитыми кровью глазами. – А он ей подослал лучших поставщиков...

Фенна спрятала блеклую улыбку в тени шляпы. Каби морщился – ему были противны сплетни, порочащие имя матери, но этим женщинам не заткнешь рот, как и не всунешь руку в пасть медведя: откусят и не подавятся. Он прикусил язык и принялся работать еще усерднее, чтобы их лавка стала еще завлекательнее для местных. Увидев, что их разговоры никак не трогают Фенну, торговки скучающе замолчали, изредка перебрасываясь скупыми слухами.

Над крышами домов и лавок раздался протяжный механический рев. Земля содрогнулась, и толпа вдоль торговых рядов начала волноваться:

– Паук!.. Паука выпустили!

– Почему так рано?

Фенна растерянно посмотрела на сына – он был напуган не меньше остальных, хоть его страх и был смутным, потому что Каби никогда не видел это чудовищное порождение инженерии и извращенного понимания безопасности. Паука выпускали по вечерам, и он ходил по улицам, собирая домовых, уни и прочую мелкую шушеру, иногда пропадали и задержавшиеся существа, но только не полулюди и люди. Каби слышал иногда по ночам скрип его коленчатых ног и бульканье масла в чреве; Паук внушал ужас всем – необъяснимо страшная машина даже вне поля зрения казалась опасной.

– Говорят, внутри него клокочет не масло, а кровь.

Мысленному взору Каби предстало страшное зрелище: котел, полный перемолотых тел. Он содрогнулся, и Фенна дотронулась до его плеча, чтобы успокоить.

– Не бойся. Паук не трогает людей.

Говорят, подумал Каби, у машин случаются сбои. Он слышал от стариков, заставших Старый мир, истории о взбесившихся станках на фабрике, слетевших тормозах, вылетающих шестернях. Машины тоже сходят с ума, и тогда остается только молиться всем уцелевшим богам, чтобы не оказаться у них на пути.

***

Фенна продала намного меньше, чем обычно – покупатели с отсутствующим видом смотрели на благоухающие травы, ткани, железные приспособления, мясо и прочие товары, но проходили мимо, они то и дело нервно оглядывались, боясь увидеть над головой нависающий паучий силуэт. Их нельзя было за это винить, и все же к концу дня Фенна была мрачнее тучи. Вдобавок ко всему, в голове засела одна догадка – не было ли убийство получеловека-кровопийцы делом рук перевертыша, ведь кровососы не боялись серебра так, как оборотни. Вполне возможно, что кинжал в боку девочки – следствие самозащиты, а не нападения. Фенна решила не говорить сыну о своих догадках, но она не подозревала, что Каби и сам думал об этом, правда, не так глубоко.

По возвращению они застали дома полный хаос: перевернутой оказалась гора кухонной утвари, старая тахта лежала на боку, как мертвая лошадь. В распахнутые окна с призрачным шепотом впархивал ветер. И все – от простыней и занавесок, посуды и пола, мебели и стен – было испачкано сажей. Маленькие детские ручки оставили на каждом сантиметре поверхности по черному отпечатку, на подоконнике темнели два крошечных следа ступней. Фенна поставила корзины на пол и, прислонив ладонь ко лбу, постаралась вернуть самообладание.

– Так, – изрекла она, глядя куда-то в пространство жилища, – где этот ребенок?

– Я найду! – с готовностью отозвался Каби.

Он не стал признаваться матери о том, что его весь этот беспорядок только позабавил; мальчик заглянул в платяной шкаф и под стол, даже поднял ковер, но перевертыша нигде не оказалось. Нашла беглянку Фенна, о чем свидетельствовала ее громкая ругань: девочка спряталась в старой духовке и теперь сверкала оттуда глазами, как дикая кошка.

– Выходи! – скомандовал Каби.

Девочка зашипела.

– Вот тебе и существо, – Фенна вздохнула. – Что нам с ней делать? Во что она превратила дом!

– Она боится, – виновато ответил Каби и обратился к девочке: – Фью-фью! Как тебя зовут?

Из чрева плиты снова послышалось угрожающее шипение и некая возня. Фенна оттолкнула Каби назад как раз вовремя: из духовки вылетела туча сажи, а вслед за ней выпорхнул черный, как уголь, ворон и, хлопая крыльями, набросился на ведунью, грозя выклевать глаза.

– Перестань! – закричал Каби.

Он схватил птицу за хвост, но перья тут же рассыпались в его пальцах в пепел. Ворон больно клюнул мальчика в лоб, рассекая кожу в кровь. Зло зарычав, Фенна подскочила к плите, сорвала с веревки над ней веночек каких-то пахучих трав и набросила его на шею птице. В ту же секунду произошло нечто странное: ворон сдулся и разорвался, превратившись в пыль, а из грязного облака вывалилась девочка, теперь украшенная травяным ожерельем. Она завертелась волчком, царапая горло и раздирая оковы, но снять никак не удавалось.

– Что это? – поинтересовался Каби, вытирая кровь со лба.

– Фенхель, – пояснила Фенна. Хмуро оглядев себя, она безуспешно встряхнула подолом юбки, но сажу не так-то просто было убрать. – Сдерживает чары, так что девчонка не сможет превратиться без моего разрешения.

Недобрая гостья сидела на полу, сгорбив спину. Ее тощие ручки загребали кучку золы на полу и просеивали сквозь пальцы, как песок, словно она пыталась слепить себе новый облик.

– Кажется, она не умеет говорить, – расстроенно заметил Каби. – И что нам с ней делать?

– Ты же привел ее сюда. Тебе решать.

Девочка посмотрела на них исподлобья и засопела. У Каби было так много вопросов, но он не знал, с чего начать и как обратиться к незнакомому существу. Девочка не была настроена на мирную беседу и скорее пережидала, пока они утратят бдительность, чем действительно успокоилась. Каби провел пальцем по грязному полу – остался черный след. В голову ему пришла идея, и Фенна за спиной согласно хмыкнула, угадав ход мыслей сына.

Каби сел напротив девочки и поднял руки.

– Я тебя буду спрашивать, хорошо? Если да, – он покивал головой и улыбнулся, – рисуй две палочки, – он начертил две вертикальные полосы, а девочка насторожилась. – Если нет, – мальчик покачал головой и нахмурился, – то одну. Ясно?

Девочка не реагировала, глядя на художества Каби. Фенна затаила дыхание, наблюдая за беседой со стороны. У нее от перевертыша по коже бежали мурашки, но Каби общался с той как с обычным ребенком, разве чуть более строптивым.

После непродолжительной паузы, девочка провела пальцем по полу дважды, выводя две полосы. Фенна слабо улыбнулась, а Каби просиял и захлопал в ладоши. Если существо понимало человеческий язык, скорее всего, оно было ближе к полулюдям – ведь те когда-то и сами были полноценными людьми. Страх и настороженность Фенны сменились любопытством, хотя пока еще и довольно напряженным.

– Меня зовут Каби, – по слогам произнес мальчик, показывая на себя пальцем.

Одна палочка. Сложное имя. Каби назвался еще несколько раз, прежде чем девочка нарисовала две черты. Он закивал и задумался, потом обернулся к матери:

– Как она напишет свое имя? Как понять?..

Фенна, поразмыслив, подсказала ему идею. Каби осторожно показал пальцем на девочку, и та удивилась, обернувшись вокруг себя так, что чуть не упала.

– Ты?..

Девочка остолбенела, не понимая, что от нее требуется. Каби взволнованно повторил вопрос несколько раз, указывая на девочку, пока лицо той, наконец, не осветилось неким пониманием, как у дрессированного животного, пытающегося вникнуть в алгоритм команд.

– Рен.

– Тебя зовут Рен? – повторил Каби, твердо ткнув пальцем в сторону девочки.

– Рен. – Она неуверенно нарисовала две полосы. – Рен.

– Хорошо… – Каби задумался и указал большим пальцем себе за плечо: – Откуда Рен?

– Рен далеко, – хрипло ответил перевертыш, с трудом расставляя буквы в словах. – Далеко.

Фенна почувствовала, как засосало под ложечкой. Далеко. Существо извне опаснее тех, что обитают в темных углах города – никто не знает, на что оно способно и чего может захотеть. Каби кивал, слушая нового друга, и задавал какие-то новые вопросы, но Рен устало отвернулась от него и начала рисовать какие-то понятные только ей узоры.

– Оставь ее, она устала, – мягко сказала Фенна. – Лучше помоги мне приготовить ужин.

Каби послушно принялся выполнять свои обычные домашние дела, но мать видела каждый его пристальный взгляд, направленный на спину перевертыша. Существо извне опасно не только помыслами, подумала Фенна, отвлекая сына готовкой. Все его естество – пища для размышлений для маленького мальчика, не готового к большим опасностям.

4

В дождливый и тихий вторник у Фенны с Каби выдался неожиданный выходной: никто не захотел бы под струями грязной воды делать покупки, поэтому и рынок сегодня опустел. Пока Каби возился с перевертышем, Фенна спокойно крутилась по хозяйству: выскоблила печурку и помыла полы, перестирала вручную белье в корыте и сварила ужин. Мысли прыгали в голове, как бусины; ведунья то и дело выглядывала на улицу, насвистывая мотив старой детской песенки.

– Это алфавит…

Рен пялилась на буквы в книжке с отсутствующим видом, явно не осознавая, что это такое. Фенна смотрела на нее время от времени, оценивая внешний вид: девочка не пожелала снять свой засаленный плащ и даже не опускала капюшон, но даже с ним было заметно, что волос у нее на голове не было вовсе, либо они были очень редкими; затянутые бельмами глаза, казалось, не должны были видеть, но какая-то реакция происходила за тонкой серебристой завесой – скорее всего, Рен не была совсем слепой, а это всего лишь ее особенность. Перевертыш неплохо понимал человеческий язык, хоть временами и застывал в недоумении, стараясь разгадать значение услышанного. Это хорошо, думала ведунья, подсыпая в рагу немного соли.

По крайней мере, так можно разговорить ее.

Около трех часов дня Каби задремал; он долго клевал носом, стараясь удержаться в положении сидя, пока заботливые руки матери не подхватили его и не уложили в кровать. Мальчик шумно повернулся, что-то пробормотал и снова погрузился в сон. Рен уселась в углу комнаты, лишившись собеседника, и теперь смотрела на Фенну все так же исподлобья – не враждебно, но и не дружелюбно. Опасливо, как зверек.

– Рен поговорит со мной? – спросила ведьма, надеясь, что голос не дрогнул.

Фенна поманила ее пальцем в кухню, где села на шаткий стул и принялась ждать, пока Рен, крадучись, приближалась к ней. Из-за своего грязного одеяния она казалась похожей на ожившую кучу белья с горящими, как два фонаря, глазами.

Ведунья осторожно рассыпала на столе сероватую муку.

– Рен, – начала она, – слышала о той, что пьет кровь? Она мертва, никто не знает, кто виноват в этом.

Вопрос был сформулирован сложно, но его никак нельзя было упростить сильней. Рен долгое время молчала, качаясь из стороны в сторону, полы плаща на уровне тощих коленей шуршали, как осенние листья. Когда Фенна уже было пожалела о своей затее, она, наконец, вывела пальцем одну черту.

– Рен съела, – хрипло и медленно, с трудом подбирая звуки, сказал перевертыш. – Но не виновата.

– Тебя заставили ее съесть?

Рен посмотрела на испачканный в муке палец и сунула его в рот. Скривилась. Фенна терпеливо ждала – воспитанница Круга умела ждать, как никто другой. Терпение выжигали в воспитанницах наряду с умениями, ведь в их мире превозмогать означало выживать.

– Ма попросила Рен, – ответила Рен. – Попросила идти в место, где много всяких живых. Рен пришла, снова пришла, и ма постоянно просила. Есть и приносить светлые штучки.

– Но зачем? – не подумав, спросила Фенна.

– Ма надо, Рен делает. – Рен неловко пожала плечами. – Рен только так умеет. Но последний живой сделал очень больно своей колючкой, и Рен не могла вернуться к ма. Светлое кто-то унес, ма рассердится. И тогда Рен решила остаться.

Фенна прокручивала в голове скомканные ответы, как киноленту. Какое-то существо, человек или получеловек имеет власть над перевертышем и заставляет красть души. Причем почему-то только у нечистых – людей оно не трогает. За странным и непонятным занятием стоял холодный разум – некто прекрасно понимает, что в случае чего устранят Рен, а не его. Фенна потерла лоб – она вспомнила странные сны Каби, в которых к нему обращалась женщина у клетки. Сидела ли в той самой клетке Рен?..

Воцарилась тишина. Потрескивала кастрюля на плите – капельки воды попадали в огонь. Ведьма катала на языке один-единственный вопрос, довольно глупый, но искренний.

– Рен... добрая или злая?

– Рен не знает такого, – девочка пожала плечами. – Рен просто делает, как скажет ма.

Она отвернулась от Фенны и, вернувшись в угол, свернулась калачиком, лицом к стене. Взгляд ведуньи сверлил ее спину, но перевертыш никак не реагировал и всем своим видом демонстрировал жирную точку в их разговоре. Добрый, злой. Разве можно дать на это ответ? Фенна уставилась в окно на тяжелые тучи. Когда-то давно и она какой-то период времени была злой – крала детей, заставляла их работать на себя и убивать, превращала в домовых и уни, – но сейчас все изменилось. После Дика все изменилось. После Каби все изменилось. А теперь все меняется снова. Говорят, жизнь крутится одновременно с миром, медленно и спокойно, но что-то однажды заставляет ее повернуться против орбиты и лететь по другим неведомым путям. Фенна мучительно переживала этот поворот и даже могла сказать, что была счастлива, пока любимый муж был рядом. После гибели Дика все снова изменилось, а сейчас, когда ее мир только-только встал на рельсы, появилась Рен. Фенна боялась не девчонку, а того, кто стоял за ее спиной, дергал за ниточки, как марионетку.

За окном заворчала гроза.

Нет, все-таки неправильно делить мир на черное и белое. Фенна задумчиво попробовала рагу. От предыдущей жизни осталось месиво, память о котором сохранилась смутно: Фенна родилась в тридцатых годах двадцатого века и еще застала начало разложения Старой истории, когда под землю ушли города. Но лучше всего она помнила жизнь в приюте после смерти родителей. Если бы не Круг, взявший Фенну под крыло в юном возрасте, то место высосало бы из нее все соки, превратило в злобное существо, всю жизнь мечущееся в поисках ответов на вопросы о своем происхождении и силе.

На улице что-то мелькнуло. Фенна затаила дыхание, инстинктивно спрятавшись за занавеской и выглянув из-за нее одним глазом: большая машина балансировала по улицам Уэйстгарда на тощих ногах, выпуская в воздух огромные тучи черного дыма и машинного масла. Фенна ненавидела Паука всей душой и боялась, сама не зная почему. Иррациональный страх перед механической тварью был частью жизни уэйстгардцев.

«Чтоб ты сдох. Чтоб развалился прямо сейчас...»

Она открыла окно, вдохнула холодный влажный воздух и пристально посмотрела на адскую машину вдалеке. Худая рука повисла в воздухе, словно поглаживала силуэт Паука на расстоянии; чудовище остановилось, конвульсивно вздрогнуло. Фенна проникла в него мыслью, ощупывая будто наяву туго закрученные гайки и холодный металл, во рту появился привкус масла. Шуруп в третьем слева колене опасно дрожал. Нащупав его граненый край, Фенна сжала кулак. Она с удовлетворением и легкой усталостью смотрела, как подкосилась хрупкая железная нога, и со страшным скрежетом паук рухнул на улицу, беспомощно заскребая оставшимися конечностями, пытаясь встать, но шаговой алгоритм был нарушен.

Что ж, хотя бы сутки будет тихо. Фенна вздохнула и вернулась к плите. Скоро проснется Каби – пускай же порадуется горячей еде и припрятанной сахарной плитке.

***

Вечером они уселись втроем за обеденный стол, совсем как раньше, только теперь на отцовском стуле, ерзая, сидела Рен. Неловко держа ложку в руку, она застучала ею по пустой тарелке.

– Рен не должна так делать. – Фенна взмахнула рукой. Ложка взмыла в воздух и зависла над головой насупленной девочки. – Нельзя!

– Она же не собака! – возмутился Каби, перехватив ложку и вручив ее обратно Рен. – Держи.

Он показал, как правильно держать столовые приборы, а после, когда мать поставила перед ними тарелки с рагу, – как есть. Рен перемазалась, как младенец, но смиренно принимала советы Каби, дергая ногами под столом. Когда ей вручили ломтик серого липкого хлеба, она надкусила его с краю и недовольно заворчала.

Фенна смотрела на Рен и качала головой. Оранжевая от рагу физиономия Рен светилась от мрачного удовлетворения.

– Каби, зажги-ка свет.

Мальчик с готовностью вскочил из-за стола и щелкнул пожелтевшим от времени переключателем. С треском зажглась электрическая лампочка и замерцала, заливая кухню неровным светом. Рен бросила ложку, и та упала на пол, разметав ошметки рагу; теперь ее вниманием целиком завладел светильник. Худые ладошки сомкнулись вокруг горящей лампы, но не испугались жара. Фенна так долго смотрела на это зрелище, что на сетчатке у нее отпечаталась извилина вольфрамовой нити, а Рен все порхала и порхала вокруг лампы, обходя ее то слева, то справа, то заглядывая под абажур снизу. Ее глаза светились от восторга.

– Смотри-ка, – прошептал Каби. – Ей нравится!

Рен обняла лампу, свет сконцентрировался на плаще, осветил дыры и потертости. В кухне стало темно, а Каби забеспокоился – вдруг Рен могла обжечься?

– Рен! – позвал он. – Оставь. Это опасно.

Девочка отпрыгнула от лампы и недовольно посмотрела на Каби с Фенной, но все же, обласкав светящийся шарик последним взглядом, поплелась прочь с кухни, оставляя на полу серые разводы от босых ног.

– Интересно, почему ее влечет свет? – прошептал Каби, грустно глядя в тарелку с остывающим рагу. – Расстроилась... я сделал что-то не так?

Фенна собрала грязную посуду и убрала объедки, брошенные Рен, в помойное ведро. Она молча обдумывала ответ, который был бы исчерпывающим и не жестким.

– Всех существ влечет свет, – сказала она наконец. – Должно быть, это тоска по тому, чего им не хватает. Их искра... другая.

Каби наморщил лоб, стараясь осознать услышанное, и Фенна ласково взъерошила ему волосы. Существа не умели обижаться, хотя и обладали некоторой злопамятностью – чтобы мстить, а не хранить обиды. Если бы Рен действительно восприняла окрик Каби как выпад в свою сторону, мирный вечер мог бы окончиться трагично.

***

Ночью Рен почувствовала себя плохо: она ерзала на своей подстилке, стараясь игнорировать боли в желудке, но вскоре они превратились в большой воздушный шарик и потянулись к гортани. Рен зажала рот ладонями. Липкая жижа плеснула на подстилку.

– Рен? – сонный Каби выглянул из комнаты. – Что с тобой?

– Что-то с Рен, – простонала она, скорчившись над полом. – Что-то с Рен!

На шум вышла и Фенна. Дождавшись, пока Рен перестанет тошнить, она взяла ее за руку и повела на кухню, где вручила скулившей девочке жестяной таз.

– Вот сюда.

Рен села на пол с тазом и закрыла глаза, чумазое лицо казалось совсем серым. Каби наблюдал за ними с порога комнаты и тревожно переступал с ноги на ногу. Фенна поймала его взгляд и ободряюще улыбнулась.

– Что с ней? – прошептал мальчик, робко входя в кухню.

– Жить будет.

Фенна бросила в чашку венчик каких-то желтых цветов и поставила на огонь чайник. Рен снова вырвало с каким-то птичьим пронзительным вскриком, от которого Каби подскочил и заметался, злясь на свое бессилие. Чтобы хоть как-то принести пользу, он отправился в комнату – затирать следы недуга Рен. Фенна хмурилась, помешивая травы, залитые свежим кипятком; очевидно, человеческая еда не подошла перевертышу. О том, чем ее кормить, ведунья решила пока не думать, хотя кое-какие мысли все-таки были.

Вобрав яркость цветов, терпко пахнувший отвар стал золотистым. Фенна долила в чашку холодной воды и подала Рен:

– Это зверобой. Он успокоит желудок.

Девочка шумно и жадно выпила отвар, капли стекали по ее подбородку; уже через несколько минут лицо у нее стало тем же, что и до рвоты, не человеческим, но и не откровенно больным. Фенна осторожно забрала грязный таз и убрала подальше, погладила по спине Рен, слегка подтолкнув, чтобы она встала:

– Рен нужно поспать. Теперь все будет хорошо.

Ведьма сложила ладони лодочкой у виска и прикрыла глаза. Девочка послушно вернулась в комнату к перестеленному спальному месту, повертелась, как собака, и замерла. Фенна долго смотрела на нее, стоя в проеме комнаты; она знала, что Каби тоже не спал, но больше ее интересовало то, видела ли сны сама Рен. Спала ли она в привычном человеческом понимании или просто впадала в какое-то оцепенение, как некоторые полулюди и существа? Помедлив еще пару минут, Фенна вернулась к своей постели и принялась смотреть в окно, где чернильное небо уже наливалось безмятежной предрассветной синевой.

5

Едва заря пролилась над городом, к длинным теням от домов прибавилась еще одна, узкая и высокая – спрятав лицо в тени широкополой шляпы, Фенна направлялась к единственному фермеру в Уэйстгарде, живущему на отшибе. Вокруг не было ни души, только домовые сновали под ногами и позвякивали кандалами на тощих лодыжках. Ведунья раздраженно пнула одного, и тот ответил сердитым свистом.

Паука не было слышно. Спящий город был тихим и обманчиво спокойным, но стоило лишь пересечь границу, выйти туда, где домики становились ниже и реже, как практически сразу Фенну обдало холодным сухим ветром с Пустошей. Она укуталась в плащ, как большая летучая мышь и свернула с изрезанной старой колеей дороги на север, туда, где виднелся большой амбар с прилепленным к нему, как теленок к корове, домиком. Фенну приятно удивил порядок в саду: ни одной небрежно оставленной лопаты, ни тазов с ведрами, ни граблей. Даже бельевая веревка была пустой, хотя здесь изумляться было нечему – в такой пыли сушить вещи казалось безумной затеей.

Фермер Гаррет работал на грядках; ведунья остановилась поодаль, глядя на то, как он взрывает лопатой высохшую почву, обнажая чернозем. Рядом копошилась домашняя птица: солнечными зайчиками семенили цыплята, возле них переругивались белоснежные куры, худые, но чистые и красивые. Где-то в амбаре тихо заржали кони. Волшебник из страны Кошмаров обернулся, отвлекшись от работы, и коротко кивнул Фенне.

– Доброе утро. – Фенна изящно склонила голову в шляпе.

– Что вас привело сюда в такую рань?

Опершись на лопату, Гаррет смерил гостью тяжелым взглядом. Фенна посмотрела на цыплят: крошечные, похожие на одуванчики – тронь, и на пальцах останется золотистая пыльца. Они разевали клювы, обнажая розовые рты, требовательно пищали вслед курам и друг другу. Фенна уже как-то брала цыплят и коз для жертвоприношений ранее, а сейчас, в принципе, предстояло что-то подобное.

– Сколько за цыплят?

Гаррет задумался и почесал черенком лопаты подбородок. Его брови сошлись над мутными глазами, придавая лицу задумчиво-недоуменное выражение.

– Зависит от того, сколько вы хотите взять.

– Дюжина... на этот раз, – ответила Фенна.

Фермер фыркнул.

– Планируете заходить снова? Домашняя птица – недешевый деликатес. Мне-то только на руку, но вы, видимо, сама не из простых?

Фенна промолчала, вежливо улыбаясь. Одетая в черное женщина в шляпе и плаще, явно подготовленная к дороге и тратам, со спокойным лицом и железной выдержкой слишком явно намекала на свое происхождение. Гаррет, впрочем, едва ли был из тех, кто видел в покупателе отличия, а не кошелек.

– Две цены за десяток, – сказал он, подсчитав взглядом птенцов. – За дюжину возьму две и полушку.

Две цены. Сколько всего можно купить! На дне кошелька болталось всего пять, и Фенна не могла предугадать, как пойдет торговля в следующие дни, чтобы позволить себе большие траты. Видимо, тяжкие мысли отразились на ее лице, потому что Гаррет вдруг поскучнел и принялся ковырять носком ботинка вспаханную землю.

– А коза? – скрепя сердце спросила Фенна.

– Четыре. Но если вам нужно, чтобы я освежевал ее, то пять.

Фенна открыла кошелек и протянула ему две железные монетки и полушку – монетку, вполовину меньше обычной.

– Дюжину. Козу не надо.

Гаррет кивнул и отправился в амбар с корзиной зерна.

– Фиу-фиу! Идите сюда, цыплятки.

Фенна отвернулась, обвела взглядом просторы родной и ненавистной при этом земли: далеко вокруг торчали старые сваи – скелеты разрушенных построек; кое-где можно было увидеть почти нетронутые дома, но заходить туда слишком опасно – в чреве заброшенных жилищ обитали страшные существа, похожие на бледных змей с лицами людей. Они заманивали путников, гипнотизируя или разыгрывая роль попавших в беду кочевников, а после, когда отступать уже некуда, пожирали целиком или, что еще хуже, – консервировали. Фенне доводилось бывать в подобных местах и видеть «консервы» – свисающие с потолка либо прилепленные к стенам коконы с людьми внутри. Кто-то был еще живым и невыносимо страдал, но спасать их Кругом воспрещалось, да и просто бессмысленно. Яд тварей не распадался в организме, а потому даже на воле жертва была обречена на существование в вечной агонии. Фенну передернуло.

За Уэйстгардом тянулась пропасть, за ней Пепельная пустошь – места, где никто не бывал, за исключением совсем отчаянных путешественников. Фенна прищурилась, глядя на мглистый горизонт – где-то там крылись ответы на вопросы о том, кто или что такое Рен.

– Готово, – Гаррет вышел из сарая и протянул мешок. – Ровно дюжина, посчитал. Уже готовые, душить не придется.

Монеты зазвенели в кармане фермера. Они расстались не прощаясь, но Гаррет еще долго смотрел вслед Фенне загадочным, мрачным взглядом.

***

Рен оценила цыплячье мясо, с наслаждением умяв четыре тушки. Фенна не дала Каби наблюдать за ее трапезой и впустила сына в комнату лишь тогда, когда вокруг не осталось ни капельки крови, а сама Рен была наспех умыта.

– Вкусно?

Рен подумала и кивнула:

– Рен поела.

Вкусно, должно быть. Фенна криво улыбнулась. Она могла бы слопать и больше, но нельзя – часто наведываться на ферму за пищей, значит привлекать внимание, да и вряд ли Гаррет смог бы обеспечить их мясом в таком объеме. Фенна подумала было о том, что можно выпускать Рен по ночам на охоту, но тут же отмахнулась от этой мысли – не Паук, так что-либо другое… или кто-либо. Перевертыш был дорожкой из хлебных крошек к их дому и их жизни, нельзя было позволить ей охотиться в черте города.

– Нам пора идти на работу, – сказала Фенна, вырываясь из клубка мыслей. – Все то же самое, Рен остается дома.

– Рен тут, – отозвалась девочка. – Не уйдет.

Покусывая губы, Каби нервно посмотрел на нее, прежде чем начал собираться. Что-то тяжелое было сегодня в воздухе, он это чувствовал каждой клеточкой кожи; словно обещание чего-то темного, туча, нависшая над головой. Наверное, это потому, что Паук молчал всю ночь, и без его мерных шагов было тревожно.

– Мама, а почему Паук не вышел?

Фенна промолчала.

***

Травы на влажном прилавке пускай и казались ярче, но былую свежесть вернуть им было практически невозможно. Фенна наскоро оборвала потемневшие и пожелтевшие стебли и листья, сбрызнула пучки водой, в попытках придать товарный вид. Скоро Каби снова предстояло набирать товар; торговля на рынке была единственным источником заработка для них, ведь за колдовство брать деньги не полагалось – воспитанникам Круга было запрещено просить плату за помощь. За нарушение не надевали кандалов, не бросали в горящую яму и не выжигали тавро на спине – нарушитель отправлял свою душу прямиком к Дьяволу.

– Вы уже слышали?..

Фенна обернулась к соседке по лавке, Симоне. Ее зеленые глаза горели в предвкушении смакования новой сплетни – мерзкий, маслянистый блеск.

– Что я должна была услышать?

Она приготовилась внимать шепоту Симоны про сломанного Паука, но прозвучало совсем другое:

– Сегодня утром нашли мадам Ци, жену мэра, мертвой. Никаких следов на теле, и она выглядит так, будто просто упала – никаких посиневших губ, трупных пятен. Красивая молодая женщина, бледная до желтизны и мертвая! – тараторила торговка, попутно улыбаясь покупателям. – Представляете?! Мэр рвет и мечет, а тут еще и Паук сломан, существа разгулялись. В городе назревает страшная заварушка!

Счастливый вид Симоны никак не вязался с темой ее разговоров. Фенна сжала губы в бескровную полоску. Грядет охота на существ и полулюдей – ведьм, полиморфов, знахарей... Под подозрение падут все, от домовых, что были миролюбивей воробьев, до вирмов – змеев, обитающих в тени канализации и ливневых стоков. Фенна не смогла решить, есть ли ее вина в том, что произошло – ведь, возможно, Паук мог устранить существо, убившее ночью мадам Ци, и тогда мэр этой дыры не спохватился бы.

– Говорят, Паук теперь будет ловить и полулюдей...

Что-то змеилось от слов Симоны, проникало внутрь Фенны и замораживало внутренности – ведунья очень тонко обоняла зло и могла распознать сотни его оттенков. В голосе торговки сквозили злорадство и ненависть. Фенна повернулась, чтобы взглянуть на Симону, но та уже щебетала что-то свое, отвлекшись на другие темы. Супруг обещал привезти ей апельсины – неслыханная роскошь. Муж Симоны был тем самым путешественником, идущим в самые страшные места, и исчезнуть для него на месяц-два было нормой. Симона щедро вознаграждалась за ожидание интересными безделушками, лакомствами и мужниной любовью – последнюю она ценила в меньшей мере, чувства не продать на рынке. Симона шумно радовалась и гадала, сколько денег можно будет выручить, но Фенна не сводила с нее глаз – воспоминание о той льдинке, сверкнувшей во взгляде торговки, не давало ей покоя.

Не обращая внимания на женскую болтовню, Каби тем временем изо всех сил помогал матери; он видел, каких нервов стоила ей забота о перевертыше, и, ощущая вину за собой, старался сделать все, чтобы отработать свой долг. Встряхивая пучками трав, он завлекал покупателей разговорами, работал во всю мощь обаяния, и каждый раз сиял, увидев косой росчерк материнской улыбки в ответ. Бросив быстрый взгляд поверх плеча пожилой покупательницы, Каби внезапно сбился, споткнулся и сшиб корзину с товаром. Фенна метнулась к нему, чтобы помочь, но мальчик не слышал ни ее тихих вопросов, ни причитаний старушки по ту сторону прилавка.

Высокая фигура в бледно-желтом платье, в тон ее жемчужной призрачной коже, завладела вниманием Каби – никто из местных так не одевался, и он не мог даже вспомнить, чтобы когда-либо видел подобные наряды. Изысканная ткань маслянисто блестела, тяжело перетекала из складки в складку, обволакивала хрупкое тело, как кокон; незнакомка держала руки перед собой и тщательно прятала ладони в широких рукавах. Каби поднялся из-за прилавка и вновь посмотрел в переулок, но никого не увидел. Сердце билось, как птица в силке – что-то странное и жуткое было в незнакомой леди.

– Что случилось, сынок? – прошептала Фенна, когда покупательница, получив желаемое, отправилась восвояси.

Каби не мог справиться с тревогой, зуб не попадал на зуб. Призрачная дама, совсем как фарфоровая статуэтка из лавки редкостей, иноземная диковинка – он уже видел ее во сне. Ее и Рен.

– Мама, – зашептал мальчик. – Нам надо домой, мама! Та женщина… я видел женщину, она была в моем сне когда-то! Она держала Рен!

Фенна смотрела на сына растерянно, но уже спустя мгновение в ее глазах появилась решимость – пускай его слова казались горячечным бредом, но она уж точно разбиралась в странных видениях. Они торопливо загрузили сумки. Фенна с мимолетной тоской подумала, что эти травы уже не удастся продать – только высушить над плитой. Каби был бледен, как привидение, глаза лихорадочно блестели. Фенна ободряюще похлопала его по плечу:

– Твое видение может быть только сном, милый. Сны бывают неприятными, но они не выходят за границы твоей головы.

Каби чуть успокоился, но Фенна – нет. Мальчику не обязательно было понимать всю природу снов и кошмаров, он был еще слишком юным, чтобы пытаться поймать их за хвост. Они вместе накрыли лавку куском брезента и двинулись с рынка быстрым шагом, не разговаривая ни с кем по пути. Симона смотрела вслед им долго-долго... и очень внимательно.

6

Дома было спокойно, вопреки опасениям Каби: Рен выводила пальцем, испачканным в саже, рисунки на пожелтевших от старости обоях. Поверх выцветшего узора появлялись кривые квадратные домики, человечки из палочек, неясные завитушки. Маленькая девочка из золы с растопыренными ручками-палочками держалась за фигурку чуть крупнее, обе широко улыбались изогнутой черточкой.

– У тебя была семья? – спросил Каби, подойдя ближе.

– Рен помнит, – ответила Рен, сосредоточенно хмуря брови. – Больно…

Палец обвел домик, маму, девочку и дерево в круг... а потом зачеркнул добрый десяток раз. Она в исступлении царапала чумазыми пальцами рисунок, пока он целиком не оказался под слоем черной сажи. Каби растерянно обернулся к матери, наблюдавшей за всем с порога комнаты.

– Это пожар, – мрачно сказала Фенна. – Ее дом сгорел...

Рен смотрела перед собой пустыми глазами – она не могла ни плакать, ни горевать, все чувства когда-то испарились вместе с самой девочкой. Каби почувствовал, как по коже у него побежали мурашки. Перевертыш внезапно схватила его за руку и прижала к своей впалой груди. Тишина, оторопело подумал Каби. Никакого шевеления.

– Сердце, – прошептал он. – Оно не бьется.

– У нее нет настоящей искры, Каби, только дыхание. Дыхание дарят либо Господь, либо Некроманты. Можно заставить мертвеца ходить и действовать, но по-настоящему жить без искры он не сможет.

– Кто-то похитил ее искру?

– Возможно. Нет в мире существа либо человека без искры.

Рен отстранилась и снова принялась с упорством рисовать нечто высокое и худое. Фенна различила высокую тощую фигурку со скрещенными на груди руками и рядом маленькую, с треугольной головой – капюшон. Из двух черных дырочек-глаз сплошными линиями вытекали дегтярного цвета слезы.

– Пойдем, – тихо сказала Фенна, погладив ее по голове. – Я дам Рен поесть.

Рен с готовностью встала, смазав босой пяткой последний рисунок, и пошлепала на кухню за Фенной. Каби проводил ее взглядом и вернулся к измалеванной стене; здесь девочка изобразила цветы и животных, схематично похожих на кроликов – воспоминания о жизни? Выше всех рисунков и почеркушек растянулась размазанной тучей фраза, написанная на знакомом языке, но с дичайшими ошибками – цитата из сказки, которую Каби читал Рен.

«Ф ТИБЕ ЕЗТЬ ИЗКРА БОЖЕЯ».

Ночью к Фенне пришло видение: темная захламленная комната, полная красивых безделушек – и фарфоровые балерины, и высокие стеклянные кувшины, и латунные фигурки, чего только здесь не было, – кое-где упирающаяся в тяжелые башни книжных шкафов. Каждый предмет здесь был покрыт толстым слоем пыли, но абсолютно невредим, словно в каком-то чудном музее. Фенна разглядела на комоде расписную статуэтку в форме нескольких домиков и прищурилась, стараясь разглядеть выведенную сусальным золотом надпись: «Копенгаген, 1910».

От пыли щекотало в носу и щипало глаза. В полумраке островками света желтели почерневшие от времени торшеры и бра – лампочки жужжали, как мухи, и подмигивали, но главный свет тек откуда-то сверху, словно комната находилась в объятиях полнолуния. Среди кривого театра теней Фенна увидела самую высокую фигуру, облаченную то ли в пальто, то ли в халат. Изящные формы, схожие со скрипкой, и струящиеся ткани облачения выдавали в незнакомке женщину, но от нее исходило тяжелое чувство опасности: ведунья ощущала ее энергетическими разрядами, терпким запахом гнили и специй. Угроза.

За спиной незнакомки стоял добрый десяток клеток, и в каждой кто-то сидел. Маленькие фигурки свернулись клубочками на полу за решеткой; кое-кто мычал, мурлыкал, вскрикивал, некоторые раскачивались на полу, обхватив голову руками, и в каждом из них читалась невыносимая боль. Фигура медленно подняла руку и указала на Фенну, и та попятилась в испуге. Сердце у нее закололо, острая боль отдалась в левую руку, а затем – в ключицу. Под воздействием длинного острого пальца, направленного в сторону ведуньи, что-то взорвалось внутри Фенны, разорвало грудную клетку и разметало осколки ребер.

Взмокшая, изнывающая от духоты, она сидела в собственной постели, прислушиваясь к зову ночи и собственному судорожному дыханию. Сердце все еще ныло, словно в нем засела игла. Откинув дрожащей рукой потные волосы со лба, Фенна перевела дух и снова легла в постель, не сводя воспаленных глаз с потолка.

– Как ты сильна... – еле слышно прошептала она. –Непросто будет справиться.

Фенна готова была поклясться, что знала эту фигуру – что-то до ужаса знакомое было в длинных рукавах, бледных пальцах, застывшем лице. Они могли встретиться когда-то, но так давно, что воспоминания рассыпались в прах. Слишком много ужасающих событий перемолола память Фенны – песок минувших схваток и страшных теней устилал ее путь до сих пор.

Рядом что-то шевельнулось. Рен безмолвно застыла у кровати Фенны, и ведунья, смерив ее взглядом, поманила к себе:

– Рен может лечь рядом, если хочет.

Рен заползла на постель, оставляя на светлом белье черные кляксы, и встряхнулась, обдав Фенну волной жара и пепла. От перевертыша странно пахло – палеными волосами, дегтем и землей.

– Рен не может уснуть, – просипела она. – Не может. Не видит сны. В закрытых глазах всегда темно. Рен только помнит…

Фенна прикоснулась к ее худым плечам; от девочки исходил невыносимый жар – эхо пожара, отгремевшего давным-давно. Рен напряглась, но не отстранилась.

– Ты милое создание, Рен, – сказала Фенна. – И ни капельки не злое.

– Рен не знает такого, – отозвалась Рен, глядя куда-то мимо нее своими жемчужными глазами, – просто делает то, что скажут.

7

Когда Фенна проснулась, Рен рядом не оказалось – как доказательство того, что она вообще приходила ночью, осталась черная от грязи простынь. Фенна села в постели и сонно заморгала, пытаясь понять, что ее разбудило, и тут в окно постучались – четыре раза, по тайной системе. Ведунья распахнула окно и проследила недовольным взглядом, как сбился тонкий коврик под чьими-то шагами.

– Уф, как я устала.

– Урика, ты?

– Посвети на меня, пожалуйста.

Фенна плотно задернула занавеску и подняла ладонь. Яркий свет упал на невидимого гостя: в радужных лучах проявились бледные цвета одежды, костистое лицо, очертания худого тела. Ведунья по имени Урика утомленно потерла бесцветные глаза:

– Вот так. Теперь хоть будешь видеть, откуда говорят, да?

– Чего тебе? – недружелюбно спросила Фенна. – Опять что-то с Кругом? У меня сын, я…

– Круг в порядке, насколько это возможно, – оборвала ее Урика, махнув тонкой дланью. – А вот те, кто состоят в нем – не очень.

– Что?

– Присядь, Фенна. Это нелегкий разговор.

Фенна прошла к двери и заперла ее, потом осторожно опустилась на край кровати и уставилась на старую знакомую. Почему-то от призрачного вида Урики сегодня ей было не по себе, хотя вообще-то это заклятие они отрабатывали когда-то рука об руку.

– В общем, Паука переделали, – нервно начала Урика. – Теперь он ловит не только существ, но и полулюдей.

– Слышала. Ну и?

– На прошлой неделе пропал Боб, на этой – Роза. Вчера я видела Зои, она помахала мне и зашла за угол, а сегодня утром сказали, что она исчезла. Что-то странное творится в городе, об этом заговорили даже люди, а ведь они в меньшей опасности…

Фенна заерзала на кровати, мрачно глядя то на Урику, то на дверь. Снаружи теплилось чье-то присутствие – плотное и раздражающее, как ком в горле. Каби, догадалась она. Мальчик затаился, прислушиваясь к незнакомому голосу.

– Какое-то иное существо заявилось сюда. Я спрашивала Кендру, ну ту, которая драколюд, она сказала, что видела это. Высокая фигура, желтая, как свеча… не похожая ни на кого из местных.

У Фенны побежали мурашки по коже. И она, и Каби видели ее во сне, и сомнений в том, что существо пришло за Рен, не оставалось – в видении оно удерживало девочку в клетке, как птичку. В послежизни существа могли связывать семьи и целые кланы с незнакомцами, так что чудовище могло с легкостью вообразить себя матерью для пепельного перевертыша, разве что в извращенной для человеческого понимания манере. Человеку свойственно любить, существам – подчинять и использовать. Не нужно быть гением, чтобы понять, что все беспорядки в городе припишутся полулюдям и существам. Люди выйдут на улицы с оружием, чтобы вытравить всех ведьм и колдунов, полиморфов и знахарей, существ… Урика согласно кивнула – подслушала мысли Фенны.

– Нам нужно найти тварь и выгнать из города. – Взгляд прозрачных глаз блеснул сталью. – Потому что иначе мы в смертельной опасности – вообще-то, мы вечно на волоске, но сейчас особенно. Нужно что-то делать.

«Вернуть ей Рен», – подумала Фенна и прикусила язык. Ее не покидало жуткое ощущение, что она знала, что это за монстр из воска, но память тасовала сама себя, как шулер – колоду карт. Вспомнить нужное никак не удавалось, но даже если бы получилось, Фенна уже сомневалась, что так просто согласится отдать Рен. Ей было жаль маленькое существо, призванное к жизни чужими руками и лишенное вечного покоя.

Половица за дверью скрипнула. Обе ведуньи вздрогнули. Фенна качнула головой, скрывая болезненную бледность лица упавшими прядями волос.

– Уходи, – прошептала она. – Я свяжусь с тобой, когда что-нибудь придумаю или пойму, кто это. Есть кое-что, над чем мне стоит поразмыслить.

– Думаешь, возможно?.. – засомневалась ведунья.

Фенна усмехнулась, на этот раз без раздражения, а скорее с ностальгией:

– Помнишь вирма в Пустоши?

Когда-то огромный жирный змей поселился неподалеку от Уэйстгарда и пожирал проходящие торговые вереницы, обрекая город на голод. Тогда к Кругу еще относились по-человечески: прежний мэр вызвал Катарджину – Умелую Ведунью – на переговоры. В качестве награды – деньги и привилегии. Фенна, голодная и еще юная, очертя голову бросилась в бой, и, ожидаемо, Вирм пал. Битва была нелегкой, тогда погибло несколько замечательных ведающих, но их жертва в итоге не была напрасной. Тело мерзкой твари расчленили и оставшимися с ушедшей эпохи машинами, зарумянившимися от ржавчины, вывезли в пропасть. Фенна помнила хруст, с которым вниз падали огромные куски мяса, пахнущие кошачьей мочой. Если уж вирма удалось победить, то в чем проблема с восковой дамочкой?

Урика поморщилась.

– И не хочу вспоминать. Надеюсь, эта гадость доставит нам меньше хлопот… хотя, если честно, народу погибло уже больше, чем тогда.

Окно вновь открылось, впуская запахи кислого теста, машинного масла, металла и помоев. Фенна подождала, пока стихнут шорохи, и торопливо закрыла окно за гостьей, поправив занавески. Дверь за ее спиной скрипнула.

– Мама, мы будем есть?

– Иду, сынок.

Каби подозрительно смотрел на нее, сведя брови над переносицей. Чуть поодаль мялась с ноги на ногу Рен. На ней Фенна задержала задумчивый взгляд; обычно безучастное лицо перевертыша сегодня выглядело встревоженным.

Тыквенная каша пришлась по душе Каби, но у Фенны не было аппетита – под ритмичный стук ложки по тарелке со стороны, она рисовала пальцем на столе невидимые узоры и размышляла о своем. Рен завтракала в комнате – в поедании задушенных цыплят не было никакой эстетики. Каби чувствовал, что с матерью что-то не так, но не мог ни приободрить ее, ни задать интересующие вопросы – голос из комнаты был незнаком ему, и мальчик ломал голову над тем, выдать ли ему себя или сделать вид, что ничего не произошло.

– Надо сегодня продать эстрагон, – задумчиво протянула Фенна. – Травы вянут.

– Хорошо, – отозвался Каби.

– Дикие яблоки уже стали невкусными...

– Из них можно сварить джем, – энергично сказал Каби, убирая тарелку в мойку.

Фенна засмеялась, но невесело. Отец Каби очень любил джем, особенно апельсиновый; он ел его на завтрак, обед и ужин, намазывал как на булку, так и на кусок курицы. Когда его не стало, Фенна через несколько дней наткнулась на начатую банку джема в шкафу и проплакала весь день. Каби тогда был слишком маленьким, чтобы понять.

– Нам пора на работу, – сказала Фенна, накрывая блюдцем нетронутую кашу. – Собирайся, сын. Сегодня нужно особенно постараться.

Услышав суету сборов, Рен выбежала из комнаты и бросилась на шею Каби, перепачкав его в золе. Фенна неодобрительно сморщилась, но мальчик погладил девочку по спине и участливо посмотрел в ее лицо.

– Ну-у, Рен... я скоро вернусь. Эх, теперь переодеваться…

– Накинь куртку, – посоветовала Фенна. – Времени у нас нет.

– Рен одна, – пробормотала Рен, заламывая руки. – Не хочет одна.

– Ты же уже оставалась одна, и тогда все было хорошо, – ободряюще сказала Фенна. – Не переживай, дорогая, мы вернемся быстрее, чем обычно.

Рен замотала головой и опустилась на пол у входной двери. Что-то беспокоило ее в это утро, и Фенна чувствовала это – тревога перевертыша резонировала во всем жилище, наполняла и ведунью зловещим глухим звоном, как пустой колокол.

Проворачивая ключ в замке, она услышала тихое бормотание:

– Спрятаться, Рен прячется. Рен больше нет.

В лавке Фенна почувствовала себя совсем не в своей тарелке, несмотря на лихорадочную суету Каби. Вновь оборвав увядшие стебли у трав и спрятав почерневшие бочки у яблок, она случайно бросила взгляд на торговый ряд напротив. Что-то показалось неправильным, и ведунья даже не сразу поняла, что. Лавка Роткроуз оказалась пуста.

– А где Энья? – спросила она у Симоны.

Торговка пожала плечами и хмуро посмотрела на жутко пустое место, где раньше лежала рыба. Ее лицо выражало мрачную догадку, но слова говорили об обратном:

– Не знаю. Странно как-то.

Фенну охватил озноб. Она вспомнила слова Урики: «На прошлой неделе пропал Боб, на этой – Роза. Вчера я видела Зои, она помахала мне и зашла за угол, а сегодня утром сказали, что она, возможно, мертва...» Энья частенько потирала в кармане деревянный идол и ходила по темноте за город, и удивительно было, что ее никто до сих пор не уничтожил. Неужели Паук все-таки добрался до ведуньи? Фенна никогда не заговаривала с Эньей напрямую и не интересовалась ее силами, но что-то всегда смутно чувствовалось в ней, неправильное, пугающее и неестественное, как человек, говорящий задом наперед.

«В его котле кипит не масло, а кровь. Теперь этот миф обретает силу».

Если хочешь жить в обществе, сделай вид, что ничего не происходит – Фенна помнила этот принцип, поэтому отвела взгляд от брошенной лавки Эньи и вернулась к своим делам.

– Испачкался, парень? – поинтересовался покупатель, ткнув пальцем в сторону Каби. Мальчик вопросительно вскинул брови и покраснел. Его руки взлетели к вороту курточки, из-под которой явственно виднелись следы сажи.

– Я... таскаю уголь, – промямлил он.

– Хорошее дело, – согласился покупатель, неприятно улыбаясь. – В наше время любая работа на вес золота.

– Что вас интересует, любезный? – Фенна вышла вперед, заслонив собою сына.

Незнакомец устремил все свое внимание на молодую женщину с холодными беспокойными глазами. Его губы дрогнули.

– Батат, пожалуйста.

Пока Фенна собирала для него овощи, покупатель таращился все с той же странной улыбкой, скользя по ее профилю липким взглядом. Все, что могла сделать Фенна – это сжать зубы и терпеть, но Каби позади нее закипал от каждого сального смешка в сторону матери.

– Еще?

– Томаты. Уж больно они у вас хороши…

Каби украдкой стиснул в ладони треснутый, начинающий перезревать помидор и подался чуть левее, глядя волком на наглого покупателя. Фенна как раз клала последний пучок бледной спаржи, когда мужчина вдруг выбросил вперед руку и схватил ее за запястье. Пальцы сомкнулись, как железные клещи, и Фенна вскрикнула – не столько от боли, сколько от неожиданности.

– Иди-ка сюда!

– Немедленно отпустите!

Симона растерянно уставилась на них, не донеся до клиента сдачу, люди вокруг застыли, почуяв конфликт, как акулы – кровь в воде. В городе темных, необразованных и глупых людей жестокость была единственным развлечением. Каби выскочил из-за прилавка и, дождавшись, пока уродливое шишковатое лицо мужчины повернулось к нему, вложил всю силу в бросок. Помидор расплылся по носу и щекам негодяя, оставив смачный красный след, сок струился по его подбородку и губам, изогнувшимся в ненавидящей гримасе. «Мой храбрый, глупый мальчик», – испуганно подумала Фенна, глядя на сына, который уже осознал всю тяжесть своего поступка и теперь стремительно бледнел, но не отводил от незнакомца своих одичавших от злости глаз.

– Маленькая тварь! – руки покупателя вцепились в шею мальчика и встряхнули – так сильно, что хрупкие позвонки захрустели, как птичьи косточки.

– Отпусти его! – закричала Фенна.

В порыве гнева она оттолкнулась от прилавка и обрушила ряды овощей: теперь их топтали перепуганные покупатели и торговцы. Кто-то поскользнулся на раздавленной капусте и рухнул, сметая лавку Эньи и погребая себя под ее досками. Началась паника.

– Ты думаешь, уже вырос, сынишка? – просипел мужчина, сверля Каби тяжелым взглядом. – Готов защищать маму? Так вот послушай меня, дурак, – ты еще сопля зеленая. Не смей впредь пакостить взрослым, тварь...

Его рука взлетела над головой Каби, но остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. Мальчик, зажмурившийся в ожидании удара, несмело приоткрыл глаза и увидел Фенну: ее скрюченные пальцы удерживали невидимые цепи, сковавшие мышцы мужчины сильнее стали, а лицо исказилось от напряжения. Мерзавец дернулся, пытаясь вырваться из захвата, но магические оковы держали крепко и причиняли сильную боль. Мгновение лицо мужчины было багровым от злости, но почти сразу же посерело от страха. Толпа зевак заволновалась, волны шепота и вскриков понесли одни и те же слова:

– Ведьма!

– Фенна Уитмор? Не может быть!

Дрожа от ненависти и боли, ведунья разжала кулаки – с израненных опрометчивыми чарами пальцев капала кровь, и от ее вида Каби испугался еще сильнее. Освободившись от колдовской силы, мужчина попятился и, спотыкаясь, скрылся в толпе, ставшей однородным месивом ненависти и темной радости – предвкушения расправы над недочеловеком. Люди превратились в шипящий клубок змей и сжимали кольцо вокруг Фенны и ее сына все крепче и крепче.

– Ведьма... – неслось со всех сторон.

Фенна обняла дрожащего от ужаса Каби и обвела людей цепким взглядом. Симона замерла за прилавком, как гончая, почуявшая зверя; ее глаза вспыхнули мстительным удовольствием, словно все мечты торговки воплотились в явь.

– Мама... – прошептал Каби. – Что с нами будет?

– Тише.

– Ма...

– Замолчи.

Фенна лихорадочно размышляла. Она слишком долго подавляла свою силу, и тот огонь, что когда-то бурлил в ней, как раскаленная лава, давно превратился в горсть тлеющих углей. На что способна толпа? Самосуд развяжет им руки, и с Фенной разделаются быстрее, чем Паук успеет шевельнуть хотя бы одним своим коленцем. Но страшнее всего была участь Каби – стоило только ей представить, как беспомощный маленький мальчик исчезает под натиском обезумевших людей, как ненависть затопила жилы расплавленным металлом.

Пусть только тронут моего сына, думала Фенна, обводя горящими глазами перекошенные лица вокруг. Кровь больше не капала с ее рук, но ржавые отметины на коже казались зловещим предзнаменованием.

Толпа вдруг остановилась, заволновалась, грязные стекла в окнах угрожающе зазвенели в такт вздрагивающей земле. Нечто огромное шло к базару, торопилось, высекало искры железными ногами. Восемь ног. Россыпь блестящих стеклянных глаз. Раздутое пузо с заклепками. Фенна подняла глаза вверх, чтобы увидеть механическую громадину, зависшую над безмолвной площадью. Паук выдал последнюю скрежещущую канонаду и затих.

– Каби, – прошептала Фенна.

– Что?

– Беги.

8

Они летели над улицами, как две большие птицы – только за спинами вместо крыльев развевались подол платья и распахнутая куртка. Каби чувствовал привкус крови в горле, легкие готовы были взорваться. Позади вздрагивала земля под грузными шагами, крошились бетонные плиты – Паук шагал следом за ведуньей и ее отпрыском, мечущимися по лабиринту проулков, как мыши.

– Беги, Каби, не оборачивайся!

На нос мальчику упала дождевая капля. Он слышал, как клокочет раскаленное нутро механизма, перемалывающего одну и ту же массу из чужих тел раз за разом, бесконечно, превращая чужую кровь в свою собственную. Не может такой монстр работать на одном только масле, пускай улицы и залиты им – только пожирая живых можно было стать великим. Спрятаться от прожорливого колосса было негде.

– Сворачивай в Черный квартал!

– А ты?..

– Делай, что я говорю! – взвизгнула Фенна, задыхаясь от бега.

Каби нырнул в узкий проулок меж домов и принялся быстро-быстро протискиваться, пачкаясь в зловонной слизи и мхе. Вывалившись на соседнюю улочку, он закашлялся и, сбиваясь с ног, помчался дальше, прижимаясь к стенам. Мимо проплывали магазины, из дверей которых выглядывали черные ведуньи и полиморфы с искаженными лицами – все провожали подозрительными взглядами мальчика, но, услышав лязг паучьих шагов, поспешно прятались в недрах помещений. Они были в безопасности, пока не высовывались наружу, не распространяли свой запах по улицам, где поджидало чудовище.

Возле свалки Каби позволил себе остановиться и перевести дух. Дождь усилился, грязная одежда промокла и мерзко липла к телу. Тяжелые шаги доносились теперь откуда-то издалека – Фенна увела Паука, спасая жизнь сыну. Каби сел прямо на землю и, обхватив колени руками, спрятал лицо. Ему было страшно, но мама не раз выбиралась из передряг, и теперь выберется – сомнений не было.

– Эй, ты! – раздался скрипучий голос откуда-то сбоку.

Из окна высунулась голова старухи с длинными седыми волосами, спутанными и переплетенными в причудливые косы. Ее вытаращенные глаза без век выглядели жутко и смотрели бессмысленно перед собой. Каби вжался в стену, а старуха потянула носом воздух, как огромная уродливая собака. Коротко оглядевшись по сторонам, она поманила мальчика скрюченным пальцем.

– Иди, не бойся, – просипела старуха. – Я тебя не трону, сын полулюдки.

Мальчик заколебался. Мама наверняка будет искать его, если только... Нет, нельзя думать об этом! Рука старухи все еще висела в воздухе, призывно качая пальцем, и Каби решился. Дернув на себя медную ручку двери, судя по хлопьям краски на ней – когда-то голубой, и вошел в дом. Дверь с протяжным стоном затворилась за спиной.

Внутри было бесконечно грязно. Засаленный зеленый ковер усеивали окурки сигар и сигарилл, какие-то фантики и бумажки, волосы и прочий мусор, книги лежали тут и там, желтые страницы повело от влаги и времени. Каби сморщил нос от кислого запаха нечистого белья. Старуха выплыла навстречу гостю, и он сразу понял, почему та жила в черном квартале: тревожа подол, нервно ходил туда-сюда хвост рептилии. Заметив взгляд, старуха крякнула:

– Полиморф, – и отправилась на кухню.

Каби так и остался стоять в коридоре, переминаясь с ноги на ногу. Старуха чем-то гремела и стучала, как паровой котел. Раздался знакомый звук – чайник плюхнулся на плиту, весело перезваниваясь, высыпалось печенье в блюдо. Хозяйка выглянула из кухни и свела кустистые брови над переносицей:

– Долго собираешься там торчать?

Каби несмело засеменил в кухню; здесь было жарко и пахло прогорклым маслом, чайник мирно побулькивал, а старуха шарила в кладовке, что-то ища. На столе появилась пыльная банка, на которой сквозь грязь и потертости виднелась надпись: «Джем».

– Это должно быть съедобно, – задумчиво протянула она. – У меня нет зерна, хлеба и овощей, но привечать гостя без чашки чая – плохая примета. Голодный гость навлечет беду на твой дом. Садись, мальчик. Ешь.

Каби опустился на стул и только сейчас почувствовал, как устал; мышцы ныли, ноги тряслись в коленях, слабость в руках не давала как следует обхватить чашку. Он покрутил перед глазами печенинку из вазочки – из плотного теста цвета карамели торчали прозрачные крылышки.

– С осами, – пояснила старуха.

Каби вежливо отказался.

Она поставила перед собой миску с сушеными кузнечиками и, взяв одного за длинную лапку, уставилась в его сетчатые глаза. Тонкие, изъеденные возрастом губы скорбно поджались. Каби размышлял, стоило ли попробовать древний джем, когда хозяйка вдруг медленно изрекла:

– От тебя несет чарами, мальчик.

– Моя мама ве... ведунья.

– Ясно. У тебя особенный запах.

Ее глаза были странными – выпученные до кровавых ободков вокруг пожелтевших белков, выцветшие от старости. Каби очень бы хотел спрятаться от этого всепроникающего взгляда, но не мог. Хозяйка захрустела осиным печеньем; временами она кряхтела и ковырялась кривым пальцем в раззявленной пасти – в нёбо и в язык втыкались острые жала. Каби подметил про себя, что во рту у нее три ряда мелких зубов, стертых от старости, но все еще жутких.

– Сейчас не понять, чего вокруг творится, – сказала старуха. – Люди убивают существ, существа убивают людей. Кто-то извне убивает всех. Полулюди страдают со всех сторон, как ни глянь, у нас нет своих, все чужие. Этот мир когда-то был великим – я помню огни города, мальчик, они были прекрасны, а теперь, глядя в окно поздно ночью, можно увидеть только чужие глаза. Чудовища тоже боятся, – она глубокомысленно вздохнула, – и страх этот немного иной, чем у людей. Твой отец, он кем был?

Вопросы об отце не особенно трогали Каби ­– он его почти не помнил, – но сердце почему-то екнуло.

– Я не знаю. Мама говорила, вроде бы человек, но…

– Ага. – Старуха сумрачно смотрела на него слепыми глазами, видя глубже, чем кто бы то ни было. – Что-то есть в тебе, помимо чар. Я не знаю этот запах.

Замолчав, полиморф заглянул в чашку и поморщился. Когтистый палец юркнул туда и вытащил какое-то насекомое с фиолетовым панцирем. Каби решительно отодвинул банку с джемом; ему было тревожно и страшно, но почему-то присутствие старухи успокаивало – как найти знакомого человека в чужой стране. Должно быть, в нем заговорили ведьмовские корни. Тьма чувствует тьму.

– Мне надо домой, – тихо сказал он. – Мама... понимаете...

– Паук, – кивнула старуха. – Я слышала, как он идет. Не переживай, мальчик, этим вечером все изменится. Почти все чужаки покинули город.

Каби похолодел. Хозяйка поднялась и убрала со стола чашки – теперь они соседствовали в грязной раковине рядом с обглоданными костями, судя по размеру, человеческими.

– Тебе пора, – безапелляционно заявила она, глядя в раковину.

Каби и не думал отрицать очевидное.

На улице было ужасно темно, дождь стеной заливал притихший город. Укутавшись в сырую куртку, Каби шел (как ему казалось) в сторону дома; он вдруг вспомнил, как вот так же возвращался поздно вечером, избитый мясником, да и множество раз до этого. Он уже видел этот город спящим, и никогда Фенна не отговаривала его от знакомства с ночными улицами, потому что каждый раз вешала ему под одежду незаметные талисманы. Отвод глаз, чужих рук, внимания… Каби всегда был под ее защитой, а теперь боялся каждой тени и ощущал себя беспомощным и одиноким. Ноги сами ступали в нужном направлении, огибая нефтяно-черные лужи, блестевшие в свете редких фонарей. Даже домовые спрятались – откуда-то призраками доносились позвякивания их оков.

Бредя по небольшой площади, Каби услышал натужный скрежет и почувствовал, как от ужаса у него зашевелились волосы на голове; он юркнул за старую телефонную будку и подслеповато вгляделся во мрак, где высилось нечто округлое и плотное. В струях дождя по улице плелся, спотыкаясь, огромный Паук; сейчас его поступь была еще тяжелее, шаги сбивались и бессмысленно путались. Одна из длинных железных ног подломилась, и Паук рухнул, ломая камни на мостовой огромным брюхом. По улице ручьями потекла зловонная жижа.

Выждав несколько мучительных страшных мгновений, полных тишины, Каби осмелел и осторожно вышел из укрытия. Длинные, похожие на пики ноги, укрепленные болтами, судорожно дернулись, выкидывая коленца в механической агонии, и замерли, теперь уже насовсем. Клокотание в чреве Паука смолкло, из щелей под изломанными заклепками хлынул пар. Каби досчитал до десяти, но чудовище не шевельнулось. Жижа подступила к ногам, и он осторожно потрогал ее рукой. В темноте не было видно цвета – липкая на ощупь, пахнущая металлом.

Перешагнув через неведомую дрянь, служившую топливом Пауку, Каби брезгливо вытер руки о штаны и помчался домой, чувствуя, как хотя бы один источник страха покинул его навсегда.

Дома было тепло и тихо, меланхолично капала вода с сорванного крана, тикали часы. Каби ворвался внутрь и вихрем пролетел по спальне и своей комнате, вошел в кухню и застыл – Фенны нигде не было. Рен испуганно выглянула из укрытия и, подойдя к нему, подергала за рукав.

– Они забрали ее жизнь, – мрачно сказал мальчик. – Мамы больше нет…

Он не почувствовал слез, пока те не упали с ресниц, как хрустальные бусины. Рен заглянула в лицо Каби, замотала головой:

– Мама.

– Да, моя мама, – ответил Каби, вытерев глаза рукавом. – Она…

– Восковая мама.

Она смотрела серьезно, не сводя остановившегося взгляда с Каби, и только теперь он заметил, что что-то не так. Рен дрожала с головы до ног, и пепел сыпался с нее на пол, устилая все вокруг тонким слоем. Каби схватил ее за плечи:

– Кто такая Восковая мама? Кто это?

Рен вырвалась из его тисков и шмыгнула в комнату. На светлых обоях она принялась что-то выводить пальцем, быстро-быстро, будто от этого зависела ее собственная жизнь. Каби проследовал за ней и теперь хмуро наблюдал, скрестив руки на груди. Постепенно перед ним развернулась страшная картина, истолковать которую двусмысленно было бы невозможно. На рисунках Рен высокая женщина в странном платье держала в клетке женщину, подозрительно напоминающую Фенну.

– Мама Рен. – Рен повернулась к нему и печально закивала. – Мама взяла маму Каби себе.

9

Они собирались быстро; Каби, задыхаясь от волнения, схватил свою путевую сумку и побросал туда все, что могло понадобиться: перочинный ножик и зажигалку, коробок спичек, бинты и какую-то странную мамину вещь состолешницы – стеклянный шарик, абсолютно гладкий снаружи и полый внутри. Каби сжал его в ладони – поверхность холодила кожу. Рен поскуливала позади, ей было очень страшно – из-под капюшона с чумазого лица светились вытаращенные глаза. Каби коротко вздохнул, приводя в порядок мысли и чувства.

– Рен, ты знаешь, куда идти?

Она замолчала и прижала капюшон к голове. Каби схватил ее за тонкое запястье, но тут же ослабил хватку: перевертыш боялся. Ей было страшно возвращаться к Восковой Маме, потому что одному лишь Богу известно, как чудовище обращалось с малышкой. «Наверное, она боится темноты», – бегло подумал Каби и обратился к ней более ласково:

– Пожалуйста, помоги мне. Там моя мама.

Рен остановилась и внимательно посмотрела в глаза Каби; что-то мелькнуло в ее взгляде, отличавшееся от виденного им ранее – сострадание. Каби потер лицо, стараясь прогнать противное ощущение накатывающих слез. Рен взяла его за руку и слегка пожала ее.

– Должны бежать, – сказала она. – Быстро.

И они побежали сквозь глухую ночь, навстречу рассвету, за пределы города, все дальше и дальше. Степной ветер подвывал и дергал за одежды, хлопал, будто ладошками, полами плаща Рен. Каби едва поспевал за перевертышем, сердце у него было не на месте. «Когда-нибудь я выберусь отсюда, – пылко размышлял он, – вместе с мамой, далеко-далеко. Мы сядем на поезд, что на Последнем вокзале, и поедем... И там будут голубые горы, светлое, чистое небо, яркое солнце – все то, что нам нужно, чтобы жить счастливо».

Рен раздраженно мотнула головой и остановилась. Что-то мешало ей. Ну конечно – мама повесила на перевертыша фенхель от магии. Каби сунул руку в сумку и подозвал Рен:

– Иди сюда... нет, стой! Не дергайся...

Увидев перочинный нож в руке Каби, она разволновалась, вжалась в плащ и спрятала тонкую шею, боясь, видимо, что мальчик перережет ей глотку в два счета. Каби развел руками.

– Я не обижу тебя! Мне просто нужно это снять, хорошо?

Рен застыла, вслушиваясь в нотки голоса друга и пытаясь понять, есть ли в нем угроза.

– Не обидь, – наконец согласилась она, мелкими шажками подходя ближе. – Только помоги.

Коротко вдохнув, Рен подставила горло, а Каби аккуратно перерезал сухие стебли. Терпко запахло сеном и старой травой, укроп полетел в пыль на дороге, а Рен потерла шею, привыкая к свободе.

– Ну? – спросил ее Каби.

Издав резкий радостный вскрик, Рен рухнула ничком на землю и исчезла в черной пыли и золе, поднявшейся вокруг ее разбитого тела. Каби испуганно отшатнулся, но увидел, как из пепла поднимается, неловко переступая хрупкими ногами, вороная кобылка со спутанной гривой. С копыт перевертыша сыпались искры, из ноздрей выходил седой дым. Заржав, она приблизилась к Каби, глядя на него огромными белыми глазами; мальчик осторожно погладил лошадь по бархатистой шкуре на шее. Ладонь окрасилась в черный цвет, будто он подержал в руке обугленное полено. Каби оглядел лошадь – ни седла, ни стремян. Поняв немой вопрос, Рен повернула к нему голову и схватилась квадратными зубами за пояс штанов мальчика. Она помогла ему забросить одну ногу на лоснящийся бок, а вторую Каби самостоятельно подтянул. Дрожа, он выпрямился на лошади и выдохнул:

– В жизни не ездил верхом!

Рен фыркнула.

Сначала бег давался ей тяжело тяжело, но через некоторое время шаг выровнялся – Рен приноровилась к лошадиному ходу и поняла, как правильно переставлять ноги, чтобы двигаться быстрее. Каби на мгновение обернулся, чтобы увидеть, как исчезает в пыльном тумане его город, объятый маслянистыми испарениями и смрадом.

Мимо проплывали рыжеватые холмы; они были низкими, покатыми, грузными и не походили на величественные снежные вершины гор, нарисованные в книжках с картинками. Каби старался покрепче ухватиться за гриву Рен, но волос обламывался и крошился во вспотевшей ладони. От напряжения спина задеревенела, как и ноги, вздрагивающие от мощного хода лошадиных боков. Так они миновали степь, и вышли в скудную лесополосу, похожую больше на нагромождение картонных декораций за сценой. Здесь Рен перешла на рысь и шла все медленнее, пока, наконец, не остановилась.

– Дальше не поедешь? – поинтересовался Каби.

Лошадка всхрапнула. Мальчик вздохнул и аккуратно сполз с ее спины, вытирая о куртку испачканные руки. Пока он отряхивался и осматривался, лошадка рассыпалась, высвобождая привычное девичье тельце в плаще.

Вокруг было обманчиво тихо: в густом сумраке переливались какие-то искры во мхах и лишайниках, перешептывались сухие ветви, скребущие друг друга под натиском ветра. Отовсюду доносился странный звон; Каби не сразу понял, что он исходил от разноцветных искр, пробегающих по резным зарослям мха. Не поверив своим глазам, он опустился на колени, чтобы взглянуть поближе: то были самые крошечные в мире светляки, размером с хлебную крошку. Они беспокойно перепрыгивали и переползали со стебелька на стебелек, повисали на нераскрытых коробочках со спорами – и те освещались тоже теплым, мерцающим светом.

– Волшебство, – прошептал Каби.

В этих лесах прежде он не был, и потому, совершенно очарованный мягким сиянием, позабыл обо всем на свете. Рен, безмолвно наблюдающая со стороны, осторожно протянула руку к мшистому холмику; полчища светляков-крошек переползли на ее ладонь и пальцы и заискрились. Девочка испуганно взвизгнула.

– Они же совсем маленькие! – засмеялся Каби, успокаивая ее. – Они тебя не обидят. Смотри!

Он прикоснулся указательным пальцем к ее руке, переманивая на себя часть светящегося народца. Они ползали по ладоням, окрашивали кожу в разные цвета, освещали два круглых детских лица, и на малую долю секунды в мертвых, затянутых белой пленкой глазах затеплился некий огонек. Каби показалось, что за инеем бельма все еще жива зелень, свежая, как весенняя трава. «Так вот какой ты была, Рен, – подумал мальчик, растроганно улыбнувшись. – Какой ты была в жизни».

От созерцания волшебных светляков их оторвал дикий рев откуда-то из чащобы – воздух завибрировал вокруг них, и насекомые попадали в траву, гася тельца и прячась под листьями. Колдовские искры исчезли, лес потух и снова напоминал картонную пародию на творение природы. Рен потянула Каби за руку, тыча пальцем в сторону толстого дерева, изъязвленного сучками. Подтягивая друг друга, они забрались на толстую ветвь и затихли, выглядывая сквозь сеть запутанной высохшей кроны. Что-то массивное шло через лес: трещала мертвая земля, придавленная грузным телом, вспархивало потревоженное воронье тут и там, мелкие существа и животные бежали прочь от чудовища, шурша травами и кустарником. Рен была тише воды, бледные глаза лезли из орбит от страха и метались туда-сюда, обшаривая темное небо и верхушки деревьев. Каби вглядывался в сумрак, но никак не мог увидеть великана; в тщетных попытках он чуть сместился влево, и глазам его наконец открылся облик хозяина здешних мест.

Жирное, покрытое колючей черной шерстью, тело продиралось сквозь лес, жадно принюхиваясь к детским следам во мху. Мощные лапы, увенчанные когтями, как у ленивца, скребли землю, взрывали кочки. Зверь остановился на миг, всхрапнул и посмотрел наверх – в точности туда, где прятались Каби и Рен. Каби показалось, что ничего в жизни еще он так не боялся, ни одна рожа в темном переулке не была страшнее этого существа: вытянутая, как у крокодила, морда истекала слюной и щерилась сотней острых зубов, огромные глаза, горящие зелеными отсветами, были холодными и неподвижными. Ухмылка оскаленной пасти в сочетании с застывшим мертвым взглядом были больше похожи на рисунок умалишенного, чем на что-то реальное.

Зверь поднялся на задние лапы, когти просвистели совсем рядом с лицом Каби, но тот даже не успел испугаться. Рен дернула его за руку и подпрыгнула, ловко подтягиваясь на ветвях повыше. Каби был тяжелее невесомого перевертыша, поэтому полз тяжело, обламывая сучья – щепки сыпались на морду хищника, приводя его в бешенство.

– Каби! – взвизгнула Рен, когда он чуть не сорвался.

Лапа монстра чиркнула Каби по голени, и горячая кровь хлынула в штанину. В ботинке противно захлюпало, но мальчик, невзирая на боль, в последний раз подтянулся на дрожащих руках и устроился рядом с Рен.

– Каби нужен! – испуганно зачирикала она, тормоша его за плечо. – Каби!

Поборов жуткую слабость, Каби взглянул вниз. Дерево сотряс жуткий удар – зверь пытался свалить дуб, врезаясь в него, как таран, своим мясистым боком. Отчаявшись, Рен схватила Каби и поставила на ноги с такой силой, что ткань его куртки затрещала. Дрожащие от страха пальцы перевертыша указали на соседнее дерево.

– Туда!

– Нет! – заявил Каби. – Я не...

– Туда!

– ...допрыгну!

Рен взлетела, как птица, и внутри у Каби что-то грузно ухнуло, проваливаясь в бездну под ногами. Дуб, на котором они прятались, с протяжным стоном повалился, придавливая хлипкие сосны вокруг. Зверь яростно взревел, наклоняя голову, чтобы таранить следующее дерево. Черноствольное укрытие застонало под натиском чудища.

– Рен! – не своим голосом заорал Каби, когда и второе укрытие начало раскачиваться все сильнее.

– Да!

Мучительно выдохнув, Рен обняла Каби и перепорхнула на следующее дерево, но едва их ноги коснулись поверхности, как сработал эффект домино: здесь лес был мертвым слишком давно, чтобы выдержать удары существа, и поэтому после первого же толчка выгоревшие изнутри стволы начали падать друг на друга и рушиться, разваливаться на части. В воздух взвилась туча пыли, из-за нее трудно было понять, с какой стороны готовился к нападению хищник.

Испугавшись внезапного хаоса, Рен прыгнула наобум, увлекая за собой Каби. Вместо спасительного убежища их тела встретили лишь пустоту – следующего дерева не оказалось, лес вокруг поредел. Объятые чёрной пылью дети рухнули в овражек и покатились по серому мху, ранясь о камни и корни. Глаза Рен сверкнули белыми искрами, тонкий вскрик разрезал какофонию грохота и шуршания; сильнейший удар о пень вышиб воздух из легких Каби, и он провалился во тьму.

10

Сознание возвращалось к Фенне толчками, словно она всплывала со дна реки; сморгнув тени в глазах, ведунья выпрямилась и поморщилась: все тело задеревенело от ужасного холода и жесткого пола. Где-то свистел ветер, ледяной сквозняк стлался по прогнившим деревянным доскам, в которых давно уже не было тепла. Фенна вскинула руку, чтобы убрать волосы с лица и остановилась – тонкая цепочка тянулась от запястья и уходила во мглу, в которой мрачными стражами темнели стройные прутья решетки. Будто неумолимость будущего, они строго сжимали в своем капкане пленницу.

– Каби! – шепотом позвала Фенна, обернувшись через плечо. – Каби, где ты?

Она попыталась восстановить последние события в памяти, и месиво образов постепенно восставало во мраке клетки: пробитый бак с топливом Паука брызжет черной, перекипевшей кровью нелюдей; пыльная мостовая под ногами; высокая фигура в проулке – Фенна окликнула ее и остановилась, почувствовав мощную волну угрозы. Мелово-бледное лицо, неживое и неподвижное, аккуратно вылепленный бутон губ, раскосые глаза с острыми уголками – в остановившихся зрачках светились две колючие искорки, как у кошки. Фигура протянула руку к ведунье, а Фенне показалось, что ноги ее оторвались от земли под воздействием чужеродной силы – вкрадчивый голос, текучий и одновременно вязкий, затек в вены, как яд.

«Я чувствую тебя. Я помню твой запах…»

Фенну передернуло, и смутные воспоминания о прошлом лопнули, как перетянутая струна. «Попусту бередить былое нет смысла, – напряженно подумала Фенна, разглядывая тенистое окружение. – Но раз что-то зашевелилось там, в глубине, значит, мы и правда однажды виделись». Откуда-то сверху лился мягкий свет – пушистые шары золотистого, серебристого и бледно-голубого цвета плавно плыли из одного угла комнаты в другой, приоткрывая завесу темноты. Из мрака выныривали край картины, чучело летучей мыши, похожее на комок грязи, китайский фарфор. Комната, узницей которой стала Фенна, была похожа не то на свалку, не то на грандиозный музей редкостей – никому не нужных, но оттого не менее красивых. Где-то среди груды хлама явно затерялись или разбились флаконы духов: со всех сторон крались аромапризраки нероли, уда, жасмина, ладана и другие, одним только Богам известные запахи, богатые и тяжелые. Обилие деталей гипнотизировало; завороженная отблеском в стеклянной вазе, Фенна сонно подумала о том, что хотела бы обладать по меньшей мере десятком вещиц из коллекции Леди из воска, Мамы Рен. «Восковая Мама», – хмыкнула Фенна.

Словно почуяв в ее мыслях призыв, в комнату вплыла Восковая Мама: она шла мягко, спрятав кисти рук в широких манжетах рукавов. Не скрипнула ни одна половица под скользящей походкой призрака; тонкий изящный профиль казался маской, до того был недвижимым. Фенна невольно вжала голову в плечи, но фигура даже не взглянула на нее. Она вскинула руки, и Фенне показалось, что из рукавов удивительного платья-халата брызнул огонь: дюжина мерцающих шаров поднялась к потолку и рассеялась там, мельтеша, как светлячки, среди своих более старших и менее подвижных собратьев. Еще мгновение Восковая Мама созерцала плоды своих трудов, после чего подошла к клетке и замерла, сверля взглядом пленницу. Откуда-то из груди существа доносилась нежная, тоскливая, но все же пугающая песня без слов. Фенна затаила дыхание; она молилась всем ведьмачьим богам, чтобы Восковая Мама ушла по своим делам и не трогала ее, не смотрела, не входила в клетку. Шла бы куда-нибудь дальше, мучила бы других – клеток в комнате было много. Фенна на всякий случай прошептала заговор от дурного глаза и сложила руки на коленях.

Однако Восковую Маму не впечатлило ни заклятие, ни явный враждебный настрой заключенной; еще мгновение она разглядывала Фенну, но потом отвернулась и поплыла к старой расписной тумбе неподалеку. Послышалось чирканье спички, в темноте вспыхнул сиротливый огонек лампадки. Мама осторожно привернула вентиль, сделав пламя спокойнее, тише; снова вспыхнула спичка – и снова зажглась лампа, уже другая. Мало-помалу комната освещалась, темень лениво подбирала хвосты. Мама перестала петь и снова посмотрела вверх, на плавающие во мраке шары – некоторые из сгустков света были бледнее других. Мама медленно подошла к подножию горы вещей и о чем-то задумалась, разглядывая свою коллекцию. Фенна думала лишь о том, когда она вновь уйдет, но от поведения существа по коже у нее побежали мурашки: подобравшись, Мама принялась карабкаться наверх по куче, наступая на фарфор и круша мелочи, раскачивая опасно загруженные мусором шкафы. Она напоминала медведя, ползущего по стволу дерева, такая же опасная и неотвратимая, утратившая всю грацию экзотической танцовщицы и вернувшаяся в свою истинную ипостась.

Схватив наконец один из шаров под потолком, Мама спрыгнула вниз. Полы ее платья затрепетали, как крылья, обвивая тонкокостную фигуру; Мама прижалась к шару лицом, нежно, как к младенцу. Восковое лицо плавилось: внешний край безукоризненной брови пополз к уголку глаза, опуская его вниз, крохотные губки искривились от жара. Но не успела Мама растаять, как шар лопнул, как мыльный пузырь. Фенна молчала, обдумывая увиденное. Пару минут Мама так и стояла, недвижимая, устремив лицо вдаль, словно смотрела в спину уходящему человеку, с застывшими в пустоте руками. И в тот момент, когда Фенна расслабилась, раздался оглушительный грохот – взорвался стеклянный кувшин, запущенный Мамой в клетку. Ведунью осыпало градом острых осколков, и, пряча лицо, она злобно закричала:

– Прекрати! Оставь меня в покое!

Мама вцепилась хрупкими пальцами в прутья; что-то надломилось в ее образе, за изящной красотой оказалось сгорбленное чудище, в идеально подведенных глазах тлело безумие. И даже платье существа словно ожило и металось, как потревоженный зверь, заплетаясь вокруг ног хозяйки, вползая в клетку… Собравшись с силами, Фенна указала рукой на Маму и дернула глубинные струны, вызывая чары.

– Изыди!

Объятая расписным шелком, Мама исчезла во мраке. На границе видимости продолжали всхлипывать невидимые пленники – возможно, кого-то из них все же ранили осколки. «Надо выбираться отсюда, – подумала, содрогаясь, Фенна. – Нужно бежать, пока она не прикончила меня. И все-таки... что такого в этих шарах?»

Она прищурилась, глядя к подвешенным под потолком светлякам. Ответ пришел сам собой.

– Искры... – выдохнула Фенна. – Искры! Она ворует души!

Мерцающие искры под потолком напоминали целое созвездие. Под сердцем у ведьмы угнездился пульсирующий страх – кем бы ни была эта тварь, она обладала катастрофической мощью.

И Каби, единственный сын Фенны, все еще был в опасности.

11

Каби закашлялся, жадно хватая ртом воздух. Лёгкие горели, огромные тучи пыли висели в воздухе плотной завесой, из-за чего увидеть что-либо казалось невозможным. Он приподнялся, скривившись от резкой боли в ноге, и обвел притихший мертвый лес взглядом.

– Рен?

Царила глубокая тишина, даже ветер, тревоживший верхушки уцелевших крон, улегся. Чудовище, охотившееся на них, тоже куда-то сгинуло. Каби попытался встать, но громко застонал – рана от звериных когтей дала о себе знать. Мальчик опустился на высохшую лесную подстилку и, сложив руки рупором, снова позвал:

– Рен!

Нет ответа.

Каби собрался уже выходить наугад из запылённого оврага, как среди пыльного тумана взгляд выцепил что-то маленькое и черное. Рен лежала на спине поодаль, раскинув руки и ноги, как брошенная ребёнком кукла; голова ее была повёрнута под таким углом, что даже не смысливший в травмах Каби понял, что шея сломана. Подставив ладонь к лицу перевертыша, он застыл, но дыхания Рен не почувствовал.

Умерла… снова.

Каби испуганно отшатнулся. В голове мелькнула абсурдная мысль: так мама пугала его в детстве, когда он забирался куда-то высоко. Сломаешь свою глупую шею. Рен лазила по деревьям и сломалась, как хрупкая статуэтка, и он теперь разделит ее сущность, потому что не знает ни дороги вперёд, ни назад. Скорбно вздохнув, Каби взвалил легкое, как пушинка, тело Рен на спину, выпрямился и зашагал, тяжело припадая на раненую ногу, по серой унылой чаще. Безвольно болтающиеся ноги девочки ритмично стучали по его пояснице.

Он шёл достаточно долго, пока день снова не начал клониться к закату, но вокруг были все те же опостылевшие деревья и пепельный мох; Каби понял, что ходит по кругу, когда увидел цепочку маленьких следов – одна нога глубже другой погружалась в почву. На мгновение, полное отчаяния, Каби захотелось просто лечь и смотреть в небо, но разум влепил оплеуху – надо возвращаться. Если идти по следам, он, возможно, сможет вернуться.

Обратно Каби вышел только к ночи. Он и не подозревал, насколько страшно бывает в лесу после заката: вместо вездесущих звуков города – копошения крыс, металлического стона Паука, стука ставен и бормотания случайных прохожих – мертвая тишина. Каби пару раз подносил руки к глазам, чтобы понять, что не оглох и не ослеп, настолько темно и безмолвно было вокруг. Пару раз ему мерещились неведомые твари, похожие на людей, но с длинными хвостами и светящимися, как фонари, глазами: они тихо перескакивали с кроны на крону, преследуя раненого мальчика и его мертвую подругу, и хотя не приближались ни на шаг, у Каби возникало неприятное ощущение, что они просто выжидают удобный момент. «Мама бы знала, кто это, – подумал он, косясь на россыпь блестящих глаз во мраке. – Она все знает».

О том, что он вернулся в правильное место, Каби понял по силуэтам поваленных деревьев и ужасному запаху – тяжелая мускусная вонь зверя все еще не рассеялась. На подходах раненая нога начала сдавать, и потому Каби споткнулся и растянулся на земле, вскрикнув от боли. Рен перелетела через него, как тряпичная кукла, и рухнула неподалеку. Из ее груди внезапно раздался глухой стон. Каби замер, вглядываясь в нее.

– Рен? – шепотом позвал он.

Рен зашевелилась и медленно потянулась, щелкнули встающие на места позвонки. Она встряхнулась, разметав вокруг искры и пепел, и уселась во мху, сонно моргая глазами – сейчас от них исходило странное молочно-белое сияние. Рен склонила голову вправо и влево, разминая застывшие мышцы. Дыхание, нервно трепещущее у неё на губах, выровнялось. Каби вздохнул с облегчением.

– О, Рен! Я так рад, что ты жива!

– Рен еще тут, – хрипло ответила она и, поморщившись, прикоснулась к горлу. – Пока тут. Рен не может уйти.

Видеть ее невредимой было странно, но Каби был счастлив развеять свое одиночество. Почуяв, что слабое звено вновь обрело защитника, существа на деревьях скрылись во мгле; Рен проводила их долгим тяжелым взглядом, а потом, склонив голову набок, посмотрела на Каби:

– Каби идет?

– А куда нам дальше? Я не знаю, а ты...

– Где кончаются деревья, – Рен задумчиво проследила за кронами, словно искала дорогу. – Рен и Каби надо туда.

– Хорошо! Но… мы можем пойти на рассвете? – Каби замялся. – В лесу уже темно… И мне показалось, что за нами кто-то крался.

Рен забавно фыркнула и встряхнулась, как кошка. В оскале маленьких острых зубов было что-то забавное, но вместе с тем и страшное.

– Не тронут. Они еда, не Рен и Каби. Они.

Успокоившись, Каби поднял голову и уставился в звездную ночь. Небо тянулось над ними ленивой речной водой, сыпало блестками метеоров – такое же великолепное и огромное, как с картинок в маминых книжках, только глубже. Рен схватила мальчика за руку и потянула в чащу, невзирая на его отчаянную хромоту; Каби едва поспевал за ней, поругивая за нетерпеливость, но мысль о том, что мама находится у чудовища в лапах, остудила его пыл. «И вправду, надо торопиться, – подумал он, – пока ещё не слишком поздно».

Они остановились на привал лишь тогда, когда на небе забрезжила слабая полоска рассвета, а деревья поредели и превратились из чащи в редкие посадки. Каби в изнеможении рухнул на землю. От усталости тело сводило судорогой, отчаянно хотелось лечь в высохший мох, окунуть лицо в ломкий ковер бледно-голубого и бурого цветов – оттенки покойников.

– Спать, – шептала Рен, пока Каби уже уплывал по волнам сновидений, забыв про раны и ноющие мышцы.

Ему снилась мама. Вернее, те времена, когда он был совсем маленький – она делала леденцы из сахара, желтые, как солнышки. В серой будничности города они словно источали свет и были вкуснее всего на свете. Каби вспомнил их сладость, липкие пальцы и легкий привкус горелого на языке; мама смеялась и отказывалась, говоря, что такое не ест, но он знал наверняка, что это невинная ложь. Почему-то все мамы перестают любить сладкое после рождения детей.

Каби никогда не считал, что их с мамой одиночество – что-то особое, они прекрасно обходились вдвоем. И все-таки было что-то в ее глазах – отметина тоски? Мужчина из смутных видений был больше похожим на тень на стене, без лица и черт, но то лишь для Каби – мама скучала по нему и, возможно, даже носила в себе зародыш вины за нечто случившееся давным-давно. Сон стал мрачнее, солнышки погасли. Каби проснулся, убегая прочь от заполоняющих дрему теней, но они настигли его в реальности.

Рен сидела рядом, разглядывая степь за древесными стволами. Бросив на Каби быстрый взгляд, она соскочила на ноги и стала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, пока тот приходил в себя и готовился к дальнему пути.

– Пахнет плохо, – сказала Рен, показав на грязную штанину Каби. – Нехорошо.

– Меня ранила та зверюга в чаще, – отозвался Каби, оторвав от рубашки клочок ткани и перевязав ногу выше раны. – Надеюсь, когти не были ядовитыми. Но это ладно, протяну до тех пор, пока не найдем маму – она точно что-нибудь сможет сделать. А мы ее найдем – ты же нас к своей этой хозяйке ведешь?

– К Маме, – поправила его Рен. – К Маме.

Каби почувствовал укол вины. Разумеется, в том чудовище Рен видела лишь маму и защитницу, но ни в коем случае не свою владелицу. Однако заострять на этом внимание было лишним.

Они вместе миновали лес и вышли на просторы ветреной степи, где пыль мгновенно запорошила глаза и набилась в нос. Закрыв нижнюю часть лица воротом куртки, Каби с трудом видел дорогу перед собой; то тут, то там из сыпучей земли выныривали плоские, как блюдца, создания, похожие на смесь жука с мышью, росли странные кривые кустарники и колючки. Воздух здесь словно слоился, то становясь горячим и шершавым, то внезапно охлаждаясь и принося с собой запахи прелой картошки и дождя. Каби поднял голову и слезящимися глазами уставился вдаль: в отдалении земля раздавалась, там зияла гигантская пропасть, края которой не было видно. «Видимо, разлом петляет, как река, – подумал Каби, мучительно проглатывая пыль в горле. – Готов поклясться, что это то же самое ущелье, что и возле нашего города, а значит, трещина длиннее, чем мы думали».

Возле обрыва ветер терялся и будто бы проваливался вниз, в жуткую пустоту, полную танцующего тумана. Рен подошла ближе Каби – так близко, что кончики пальцев на ее ногах выходили за пределы безопасной и упоительно твёрдой земли. Она указала на далекий край земли и повернулась к Каби.

– А ты не можешь превратиться в дракона или огромного орла? – с надеждой спросил он, тоскливо глядя на отвесные скалы.

Рен посмотрела на Каби, как на умалишенного, и медленно перевела оттопыренный палец на что-то, напоминающее темную нитку. Край ее терялся в тумане – Каби в голову пришла неприятная и абсурдная мысль о том, что кто-то растянул гигантскую кишку с того берега пропасти на этот, но правда оказалась страшнее, чем вымысел.

– Это мост? – догадался он. – И мы... пойдем по нему, да?

– Одна дорога, – отозвалась Рен, опуская руку. – Каби не умеет летать. Только вниз, – добавила она с неприятным смешком.

«Обхохочешься», – мысленно ответил ей Каби, мрачный из-за предстоящего приключения.

Веревочный мост был таким старым, что кое-где канатные перила истлели, а доски рассохлись и покрылись глубокими трещинами. Сложно было понять, когда и кто построил его, а главное – для чего; Пустошь, лежавшая за разломом, была местом еще более опасным, чем здешние дебри. Фенна никогда не посылала Каби так далеко и уж тем более не просила его пересекать пропасть, но сейчас было не время для раздумий. Заметив его смятение, Рен шагнула на первые доски моста и засеменила по ним, перепархивая щели, как галчонок. Каби с замиранием сердца следил, пока ее хрупкая фигурка не застыла на грани видимости. Густой туман облизывал силуэт, призрачное движение воздуха колыхало полы грязного плаща. Каби не хотел показаться трусом, да и внутри него все поджималось от страха за маму. Нога в старом ботинке ступила на доску, басовито заскрипевшую под весом; Каби в панике схватился за хлипкие перила и быстро сделал еще десять шагов, удаляясь от земли. Мост плавно раскачивался влево и вправо, похожий больше на позвоночник какого-то животного. Рен дождалась, пока расстояние между ними сократится, и запрыгала дальше, легко, как будто скакала по «классикам», а не по ненадежной древней опоре. Каби украдкой вытер со лба испарину.

Сколько минут или часов они шагали, сказать наверняка было невозможно – реальность сузилась до полоски моста, Рен и его собственных рук, разведенных, как на распятии, пришпиленных страхом к перилам. От напряжения лопатки сводило, острая боль била током в поясницу, но то был пустяк по сравнению с вечной мглой под их ногами; туман завораживал и казался пушистым, но промокшая из-за него одежда неприятно липла к телу, и Каби продрог до костей. На головокружительной глубине молочная дымка мягко темнела – иногда казалось, что кто-то шевелится там, переворачивается во сне. Кто бы это ни был, Каби очень бы не хотелось его разбудить.

А мост тянулся и тянулся.

Спустя несколько вечностей что-то произошло: «барашки» тумана вздрогнули, мост завибрировал, словно улавливал чей-то низкий рев, не слышимый человеческому уху. Рен остановилась, ее плечи напряженно поднялись, а босая нога зависла над следующей доской. Каби прислушался, не смея даже сделать вдох. Что-то колоссальное ворочалось внизу – краем зрения мальчик увидел нечто немыслимо огромное, разрезавшее туман и тут же исчезнувшее. Волоски на его шее встали дыбом.

– Рен? – позвал он.

– Тс-с, – прошипела Рен.

Еще несколько минут они притворялись истуканами, пока девочка не «отмерла» и зашагала дальше. Каби перевел дух и бросил вниз напуганный взгляд, но в пропасти все снова стихло.

– Что это было? – прошипел он, нагнав Рен.

– Большо-о-е, – отозвалась полувосхищенным-полуиспуганным голосом она.

«Большое»... Легенды о Древнем чудище на дне впадины не врали. Интересно, покажется ли оно? Попробует ли схватить? Наверное, это все равно, что таракан для кита. Они такие крошечные, а фрагмент тела, мелькнувший внизу, явно принадлежал немыслимому титану. Каби не мог даже мысленно охватить его размеры.

Увлеченный размышлениями, он не заметил, как встал на доску, через которую Рен опасливо перескочила; рассохшееся дерево хрустнуло и провалилось вниз, увлекая за собой Каби. Почувствовав пугающую пустоту под ногами, он закричал не своим голосом, но Рен успела схватить его за запястье и теперь удерживала, вцепившись свободной рукой в опору.

– Не отпускай меня! – взвизгнул Каби, бросив случайный взгляд вниз. От величественной пустоты его замутило, голова стала легкой.

– Гр… омко! Молчать! – с трудом прошипела Рен.

– Вытащи меня! – взмолился Каби, цепляясь за маленькую горячую руку.

– Каби надо молчать!

– Помоги мне!

– Ка...

Рен перестала тянуть, пальцы дрогнула, будто были готовы разжаться, и Каби вцепился крепче, оцарапав неживую плоть. Белые глаза таращились из орбит, глядя на что-то в тумане. Каби медленно посмотрел под ноги и пожалел о своем решении.

Из млечного тумана на них смотрело огромное, как три городские площади, лицо.